Правильно говорят: хоть до бесконечности применяй артиллерию, авиацию, громи врага, но его территория не будет окончательно отбита и занята, пока на неё не ступит нога пехотинца, в том числе морского пехотинца, ибо морская пехота – один из самых универсальных родов войск, ведь морпехи могут десантироваться не только с моря, что им предписано по определению, но и с реки, с воздуха и воевать не только на море, но и на суше, что и показала сегодня специальная военная операция. Главные герои очерков отдали жизнь за Родину, за Русский мир, за наши исконные ценности, которыми поступиться не только нельзя, но и невозможно, за жён, детей и родителей, за спокойную мирную жизнь на земле. Они ушли на небеса с ясным осознанием своей роли в этой битве с мировым злом, с пониманием целей и задач спецоперации, принимая для себя возможность погибнуть, но не отступить от личного выбора пойти и побеждать. И они победили.
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
© Смышляев А.А., 2025
© ООО «Издательство „Вече“», 2025
Правильно говорят: хоть до бесконечности применяй артиллерию, авиацию, громи врага, но его территория не будет окончательно отбита и занята, пока на неё не ступит нога пехотинца, в том числе морского пехотинца, ибо морская пехота – один из самых универсальных родов войск, ведь морпехи могут десантироваться не только с моря, что им предписано по определению, но и с реки, с воздуха и воевать не только на море, но и на суше, что и показала сегодня специальная военная операция. В российском военном флоте несколько бригад морской пехоты, и их подразделения принимают участие в СВО. Воюет и 40-я отдельная гвардейская Краснодарско-Харбинская дважды Краснознамённая бригада морской пехоты, дислоцирующаяся на Камчатке. О ней и её героических парнях и пойдёт речь в этой книге. Главные герои очерков отдали жизнь за Родину, за Русский мир, за наши исконные ценности, которыми поступиться не только нельзя, но и невозможно, за жён, детей и родителей, за спокойную мирную жизнь на земле. Они ушли на Небеса с ясным осознанием своей роли в этой битве с мировым злом, с пониманием целей и задач спецоперации, принимая для себя возможность погибнуть, но не отступить от личного выбора идти и побеждать. И они победили. Их личная победа навсегда осталась с ними. Доделать эту работу предстоит другим, которым теперь необходимо не только воевать так же доблестно и бесстрашно, но и помнить предшественников, своих погибших боевых товарищей, помнить и всеми доступными способами хранить и увековечивать их память.
Будем, ребята, помнить! Будем прославлять Героев! Будем петь о них песни, рассказывать стихи и читать книги об их подвигах.
40-я отдельная гвардейская Краснодарско-Харбинская дважды Краснознамённая бригада морской пехоты Тихоокеанского флота поистине легендарная и ведёт свою родословную от 22-й Николаевской пехотной дивизии Василия Ивановича Чапаева, которую он сформировал лично из добровольцев и партизан. Чапаев командовал дивизией недолго – до ноября того же 1918 г., после чего начал формировать другую – 25-ю стрелковую дивизию, а 22-я, уже не пехотная, а стрелковая, продолжала воевать в Поволжье и на Урале под командованием сначала Анатолия Антоновича Дементьева, затем Александра Васильевича Сапожкова, а с октября 1919 г. – Сергея Парменовича Захарова. В годы Гражданской войны и сразу после неё в дивизии сменилось много командиров (С.М. Гагаев, Р.Л. Ицковский, Б.В. Майстрах, И.Ф. Шарсков, И.П. Белов, М.М. Ольшанский, Е.И. Кофтюх и др.), но неизменным оставалось одно: дивизия воевала доблестно и гордо именовалась Чапаевской.
География у дивизии богатая: Урал, Краснодар, Дальний Восток, бои на озере Хасан, освобождение от японцев северного Китая, Хабаровск. В 1946 г. дивизия передислоцирована на Камчатку. Номер у неё оставался прежним, чапаевским – 22-я стрелковая, но к нему добавилось наименование Краснодарско-Харбинская Краснознамённая, затем – дважды Краснознамённая.
В Великой Отечественной войне дивизия непосредственного боевого участия не принимала, так как ещё в июне 1937 г. была передислоцирована из Краснодара на Дальний Восток, в Приморскую группу войск, и в 1938 г. громила японцев у озера Хасан.
С началом Великой Отечественной войны 22-я стрелковая прикрывала дальневосточные рубежи Советского Союза от возможного японского вторжения. Одновременно на её базе готовили бойцов и командиров для действующей армии на западе. За период с 1941 по 1943 г. дивизия отправила на западный фронт более 6 тысяч обученных солдат и офицеров.
8 августа 1945 г. началась война с Японией, и 22-я в первую же ночь на 9 августа перешла границу, участвуя в Маньчжурской наступательной операции в составе Приморской группы войск. Главным направлением её удара были города Мулин, Муданьцзян и Харбин в северо-восточном Китае.
Как вспоминал участник тех событий, житель Камчатки, майор медицинской службы в отставке, ветеран войны Пётр Яковлевич Яковлев, в первую ночь наступления разразился обложной проливной дождь. «Я был старшим фельдшером 460-го самоходного артиллерийского дивизиона Чапаевской дивизии. Под проливным дождём, то и дело вытаскивая забуксовавшие тяжёлые самоходки СУ-152 и танки соседнего танкового полка, мы шли на Мулин. Пехота, конечно, отстала. Но японцы не ожидали нашего натиска, да ещё в такую погоду, поэтому наши танкисты и самоходчики сокрушили их с ходу, и вечером того же 9 августа наши войска вошли в Мулин, а к утру частично подошла пехота, и мы полностью освободили город. При этом захватили аэродром с самолётами. 11 августа, дождавшись остальную пехоту, пошли дальше. Главной целью чапаевцев был крупный город Харбин».
18 августа в Харбине высадился советский речной десант из моряков Амурской флотилии. В то время подавляющее число харбинцев были русскими из эмигрантов, они ещё на подступах советских войск к городу организовали боевые группы и уничтожали японцев, помогая нашим десантникам. Главные ударные силы нескольких советских дивизий, в том числе и 22-й Чапаевской, подошли позже, 19 августа. Каково же было удивление старых русских харбинцев, когда они увидели на советских офицерах золотые погоны. «Русские пожилые люди, жители Харбина, подходили к нашим офицерам, трогали их погоны, звёздочки, удивлялись и плакали», – рассказывал Пётр Яковлевич Яковлев.
Харбин достался нашим войскам немалой кровью. Отдельные группы японцев, особенно смертники, сопротивлялись отчаянно. Сегодня в самом центре Харбина, в черте городского парка, находится советское воинское кладбище. Оно огорожено высокой металлической оградой. Могил много, есть и братские. В центре высится монумент с кратким пояснением на русском и китайском: «Кладбище советских воинов». Надписи на надгробиях хорошо сохранились. Среди захороненных воинов много и чапаевцев.
Рассказывают, что после окончательного взятия Харбина, уже в первых числах сентября, в город прибыл маршал Р.Я. Малиновский и долго стоял над могилой белого генерала Владимира Оскаровича Каппеля, похороненного у стен православного храма. Это вдохновило многих харбинцев, когда-то служивших в белой армии, прийти на парад советских войск, который был дан в честь освобождения города, с царскими орденами на груди. «И никто их не трогал, – делился воспоминаниями Пётр Яковлевич Яковлев. – Наоборот, теперь уже мы окликали их и разглядывали старые русские награды. Отдельные русские казаки пришли даже в своей старой казачьей форме. Были и царские офицеры в погонах. Много пришло священников. Общее ликование было сильным».
После разгрома Японии части 22-й, теперь уже Краснодарско-Харбинской Краснознамённой стрелковой дивизии были отправлены сначала в Хабаровск, а затем, в 1946 г., на Камчатку, где разместились как в самом городе Петропавловске-Камчатском, так и на его окраинах. Вместе со своим самоходно-танковым полком прибыл в Петропавловск и Пётр Яковлевич Яковлев, где дослужился до майора медицинской службы и ушёл на заслуженный отдых. Умер П.Я. Яковлев в 2010 г.
22-я стрелковая дивизия (в/ч 10103) находилась в составе 25-го армейского корпуса Дальневосточного военного округа. Почётным красноармейцем её мотострелкового полка (городского) является В.И. Ленин. За ним были закреплены кровать и тумбочка в одной из рот, а на вечерней поверке первым выкликали его.
Кроме мотострелкового полка в дивизию входили танковый полк (в/ч 61761), расквартированный в пригородном посёлке Чапаевка, который и назван в честь этого Чапаевского полка, и мотострелковый полк в другом пригородном посёлке – Долиновка.
В 1957 г. 22-я стрелковая дивизия стала мотострелковой дивизией в составе того же 25-го армейского корпуса. В июне 2002 г. дивизия переформирована в 40-ю отдельную мотострелковую бригаду и переподчинена Тихоокеанскому флоту.
В августе 2007 г. мотострелковая бригада была переформирована в 40-ю отдельную Краснодарско-Харбинскую дважды Краснознамённую бригаду морской пехоты. Она продолжает дислоцироваться в Петропавловске-Камчатском.
Благодаря героизму, отваге и мужеству, проявленным такими воинами, как старший лейтенант морской пехоты Алексей Сергеевич Лымарев, отдавший жизнь за Родину и посмертно награждённый орденом Мужества, его 40-я отдельная Краснодарско-Харбинская дважды Краснознамённая бригада морской пехоты Тихоокеанского флота получила 20 июля 2023 г. почётное звание «гвардейская». Короткая, но яркая жизнь Алексея Лымарева является примером любви к Отечеству, готовности защитить Родину в любое время, когда это понадобится, но до этого достойно подготовить себя к служению, стать настоящим Гражданином и Воином Российской державы.
В феврале 2022 г. старший лейтенант 40-й отдельной Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады морской пехоты Алексей Сергеевич Лымарев вышел из отпуска. Как раз в это время подразделения бригады отправлялись на учебный полигон. Алексей находился там безвылазно, домой приезжал редко и всякий раз успокаивал жену Юлию: «Прости, но надо…» Она неизменно отвечала: «Раз надо – значит, надо». И терпеливо ждала, когда закончатся полевые занятия и муж снова по вечерам станет возвращаться со службы домой. Позже появилась догадка: к чему-то же они там готовились, возможно, на тот момент уже что-то знали…
Сами военнослужащие едва ли что-то знали, а вот их высшее командование – наверняка. 24 февраля 2022 г. началась специальная военная операция в Донбассе и Новороссии. И тогда уже в открытую жёны морских пехотинцев стали гадать: отправят их мужей туда или нет? Вроде бы сухопутная операция, зачем там морпехи?
Но их отправили. Это надёжные парни, хорошо подготовленные бойцы, и в военной операции, да ещё и специальной, без них, конечно же, не обойтись.
«Он уже знал, что будет командировка, – рассказывает Юлия Лымарева. – Говорил мне, что пока улетают во Владивосток, а там – как командование распорядится. Но разговоры-то уже ходили, знакомых из их бригады много, слухи просачивались. Да и собирался Алексей не просто во Владивосток, а более основательно. Хотя и собираться-то ему особо некогда было, несколько дней, предшествующих его отъезду, получились у нас сумбурными. Дело в том, что мы снимали квартиру, и хозяева попросили съехать, так как сами в нее заселялись. Я забеспокоилась: как я без Лёши одна перееду? Решили искать другую квартиру и переезжать вместе, пока он дома. Найти удалось быстро, 8 марта мы перевезли вещи, а 9 марта он подбивал списки своего подразделения, готовился к командировке.
Рано утром 10 марта мы, как обычно, вместе вышли из дома. Лёша поцеловал меня и сына Андрея. Как-то буднично всё получилось, привычно, он всегда так уходил на службу. Я поехала отвозить сына в детский садик, затем – на работу, а муж – к себе в часть. И в этот же день они улетели во Владивосток».
Невольно восхитишься выдержкой и мудростью офицерской жены! Молодая женщина, только что окончившая медицинский институт, приехавшая с мужем из Рязани к месту его службы на Камчатке, родившая сына, которому в это время не было и трёх лет, вынужденная скитаться с семьёй по съёмным квартирам, внешне легко и просто отпускает мужа-офицера в неизвестность, возможно – на войну, и остаётся одна с маленьким ребёнком. Правда, в селе Коряки, далеко за городом, живут родители мужа, но здесь-то, в городе, она одна. Какие-то они особенные, эти жёны офицеров, вообще кадровых военных! Есть в них что-то непонятное обычным людям. Они такие же герои, как их мужья. Ведь ни слезинки, никаких бабьих «ахов-охов»: надо – значит, надо! Это как девиз, как пароль таких женщин. В разговорах о муже Юлия часто будет повторять эти слова, ставшие, похоже, привычными для неё, она их даже не замечает: «Надо – значит, надо».
И мама Алексея Лымарева, Надежда Валентиновна, держится строго, крепится, когда рассказывает, что последний раз видела сына 8 марта 2022 г., когда он привёз в село к родителям жену и сынишку, чтобы отпраздновать Женский день. Это был счастливый, хотя и несколько тревожный вечер, ведь сын должен был улетать в командировку, и неизвестно было куда и зачем.
«Он прямо не говорил, что улетает, отделывался словами „возможно“ и „может быть, и нас когда-то отправят“, – вспоминает Надежда Валентиновна, – но я понимала, что он улетает, это решено. По его поведению понимала, по его особенному отношению в тот вечер к Юле, сыну Андрюше, ко мне, отцу, сестре. Сказала прямо: „Ты едешь в Донбасс, сынок“. Он удивился: „Мы не знаем, а ты откуда знаешь?“ И всё стало понятно».
Командир роты десантно-высадочных средств старший лейтенант Алексей Сергеевич Лымарев улетел со своими бойцами во Владивосток 10 марта 2022 г. Улетала туда не только его рота, но и роты морской пехоты и артдивизион.
«Встретив Алексея уже во Владивостоке, куда мы прилетели из Петропавловска-Камчатского, я удивился, – рассказывал командир гаубичного дивизиона 40-й бригады подполковник Белый. – Спросил его: зачем здесь отдельная инженерная рота десантно-высадочных средств? Он ответил, что тоже удивлён, но в шутливой форме, как это он всегда умел, добавил: „Родина сказала: надо! Комсомол ответил: есть!“ Тогда мы решили, что если нас куда и отправят, то наверняка брать с моря Одессу, иначе зачем прибыла с нами инженерно-десантная рота Лымарева. Ещё на Камчатке нам говорили, что летим в Приморье и на полигоне в Бамбурово будем отрабатывать боевое слаживание перед командировкой на Украину. Но куда на Украину, никто не знал. Мы ещё шутили: пока мы слаживаемся, пока доедем до места, война закончится. Но через два дня после нашего прибытия во Владивосток командиров собрал начальник штаба, он же в то время исполнял обязанности командира 40-й бригады, подполковник Дон и на полном серьёзе объявил, что с завтрашнего дня отбываем на полигон в Бамбурово и тренируемся. Тут же он поставил задачу двум командирам рот батальона морской пехоты выделить людей, которые должны срочно отбыть на полигон ставить и оборудовать палатки. Время им – сутки, после чего туда заезжают остальные».
Несколько дней камчатские морские пехотинцы находились в Приморье, на полигоне своих коллег из 155-й бригады. Здесь они серьёзно готовились к боевым действиям, но до конца не были уверены, что их всё-таки отправят в Донбасс, где уже шли бои с укронацистами. А если отправят, то не знали, когда и куда именно. Время шло, они оставались в Приморье. Алексей позвонил жене Юлии и пригласил её на выходные дни во Владивосток. «Бери билет, прилетай сюда! – радостно звенел его голос. – Увидимся, проведём выходные вместе». Но, зная военных, их непредсказуемость, Юлия ответила, что заранее покупать билет не станет, а купит в день вылета. Вечером того же дня Алексей позвонил снова: «Билет не покупай, нас отправляют. Всё решилось только что…»
Продолжает рассказывать артиллерист подполковник Белый:
«Собрал нас и.о. начальника штаба бригады подполковник Шмель, начал говорить о формировании батальона для отправки в зону СВО. Мы удивились: у нас вроде всё сформировано. Он пояснил, что это годилось для службы в мирное время, теперь пришли другие штаты, формировать будем снова. Опыт у командования уже был: ещё в феврале на СВО уехали подразделения 155-й бригады, почему мы и занимали их частично опустевшие казармы, а с ними и некоторые наши парни уехали. Уже пошли известия о погибших. С учётом всего этого и решено было провести у нас некоторые изменения. Сидели кумекали. У меня одну батарею раскидывают, добавляют реактивную батарею. Убрали взвод управления начальника артиллерии. На охранение артиллерии решили выделить людей из инженерной роты Лымарева. Я ему говорю: „Лёха, какое из твоих пацанов охранение? Если уж так случилось, то выдели самых нормальных“. Он разводит руками: „У меня каждый на счету, приказано оставаться в полном составе, своя работа будет. Кого выделять?“ Тогда мы снова вспомнили про Одессу: коли уж роту десантно-высадочных средств держат, значит, придётся десантироваться с моря. И не знали, серьёзно к этому отнестись или нет.
Выделить мне людей Лымареву всё же пришлось. Он успокоил меня: „Найду нормальных пацанов, у меня плохих нет“.
Подполковник Дон отсутствовал, находился у командующего Тихоокеанским флотом, задачу нам оттуда поставили по телефону: роты батальона морской пехоты в полном составе, а также гаубичный дивизион, те, кто прибыл уже во Владивосток с Камчатки, собираться!
Утром построение. Приехал заместитель командующего флотом. Тут мы окончательно поняли: едем на войну.
Провели строевой смотр, после которого здесь же, прямо на плацу, стали нас переодевать, выдавать то, чего в амуниции не хватало. Выдавали тут же новые костюмы „Ратник“, новое оружие – автоматы АК-12, средства бронезащиты, артиллеристам – дальномеры, буссоли.
На следующий день дополучали вещи те, кому чего-то не хватило или оказались другие размеры. Затем всех отпустили в город для личных закупок».
«Кто-то в эти дни дурака валял, ожидая отъезда, а наш командир роты старший лейтенант Лымарев проводил с нами занятия, – рассказывает гвардии сержант контрактной службы Якорь. – Нам по штату не положен пулемёт, а тут выдали ПКМ-7,62, и командир стал обучать нас работе с ним. Вышли во двор, поставили пулемёт, Лымарев стал рассказывать и показывать, из чего он состоит, как собрать и разобрать, зарядить и разрядить. Мы по очереди проделывали эти операции. Потом он перешёл на тактику стрельбы. Вокруг начал собираться народ из бригады. На Камчатке наша рота десантно-высадочных средств располагалась отдельно, не на территории бригады, а на берегу залива, поэтому большинство морпехов Лымарева не знали, спрашивали у нас: „Кто такой? Откуда так хорошо знает и пулемёт, и тактику боя?“ Мы, конечно, с гордостью отвечали, что наш командир – выпускник спецфакультета Рязанского воздушно-десантного командного училища, реальный офицер, до этого командовал водолазным взводом, знаток всего на свете. Народ смотрел, тоже учился, всем стало интересно, к тому же понимали, что это наверняка пригодится в боевых условиях. Вдруг отминусуется пулемётный расчёт, и что тогда?
Как только опять выдалось свободное время, командир вывел нас на занятия по оказанию медицинской помощи. Снова вокруг собрался народ, смотрели, слушали. Для конкретики Лымарев попросил командира медицинской роты рассказать нам о ранениях, их характеристиках, затем перешли к учебной практике – уколам, перевязкам, перетягиваниям конечностей жгутом и прочему. Очень полезно. Народ откровенно был благодарен нашему командиру за эти уроки. Расходились нехотя.
После занятий Лымарев отпустил нас в город. Перед этим объяснил и даже дал список, что необходимо купить по медицинской части, чтобы у каждого это было. Причём список конкретный, расширенный: если не то, тогда это, и самое главное – жгуты. В те февральско-мартовские дни 2022 г. во Владивостоке военнослужащие скупили все жгуты в аптеках, начали искать их уже по военным магазинам, дефицит был страшный. Обезболивающие средства – это кто как хочет, потому что в штатных аптечках есть промедол. Командир объяснил нам, что у каждого должно быть две аптечки: одна для себя и другая – групповая для оказания помощи товарищу или тебе же, если своя потерялась либо недоступна, ты, раненный, на ней лежишь. Каждая аптечка должна висеть в определённом, доступном месте, на поясе, чтобы любой рукой мог её достать и расстегнуть ты сам, а групповую – другие.
Лично я купил всё по рекомендации командира, да и сам многое знал и понимал, потому что служу с 2005 г., считаюсь уже опытным старослужащим».
За день до отъезда из Владивостока личный состав бригады повезли на встречу с командующим Тихоокеанским флотом адмиралом Саакянцем. Подполковник Белый: «Во-первых, командующий всех спросил, кто не готов ехать. Сказал, что увольнять в таких случаях никого не станет, дело-то добровольное, у каждого есть свои какие-то причины, нерешённые проблемы. Пара человек поднялись по нерешённым проблемам, причем сразу же их и решили. То ли с квартирами были проблемы, то ли ещё что-то, но когда после беседы мы доехали до части, где размещались, уже начались звонки с Камчатки: нам уже квартиру дали, нам уже то-то и то-то решили, сделали. Командующий флотом быстро всё решил, народ только головами мотал от удивления».
Добавляет гвардии сержант контрактной службы Рама из роты Алексея Лымарева:
«Разговор с командующим ясной картины не дал: куда конкретно едем. Понятно, военная тайна. В феврале на Украину зашли подразделения 155-й бригады, наши ребята с 40-й тоже вместе с ними частично заходили, и уже на тот момент пошла информация, что пацаны начали погибать. Конечно, мы ещё не знали, не понимали, что нас там ожидает, каждый в голове крутил свои домыслы, не более того. Мы прибыли во Владивосток чисто своим подразделением – ротой десантно-высадочных средств – и более других не понимали, что мы „в степях Украины“ будем делать с нашей плавающей техникой, хлопали глазами и говорили друг другу, что мы-то уж точно там не нужны. Конечно, это моё мнение. Возможно, кто-то и понимал. Но мы приехали без своей техники, без оружия. Во Владивостоке получили АКМ-12, и то нам сказали, что автоматы поедут отдельно и догонят нас уже на месте. Действительно, мы их получили уже там.
С нами не было штурмовых подразделений, которые незадолго до этого улетели в командировку в Сирию, были только подразделения морской пехоты».
И вот наступил день убытия на СВО. Морпехов построили, провели поверку. Все с вещами и оружием, в полной экипировке. Вскоре подошли автобусы, повезли на аэродром, где уже ожидали военно-транспортные самолёты.
Алексей Лымарев позвонил жене на Камчатку, сообщил, что вылетает в командировку. Но куда – не сказал. Через несколько дней позвонил опять, коротко рассказал, что долетели нормально, что находятся в казармах, отдыхают, потому что долго ехали на поезде. И добавил, что передаст ей свой телефон и документы, здесь они ему не понадобятся.
«Вскоре мне передали его телефон и документы, – рассказывает Юлия Лымарева. – Недели две его точно на связи не было, потом с какого-то номера позвонил, говорил буквально две минуты: жив-здоров, всё хорошо, не волнуйся. Ни где, ни какая обстановка – ничего не сказал. Потом месяц-полтора он вот так и звонил – быстро, коротко. А затем с какого-то номера в телеграм-канале начал писать, но очень редко: может быть, раз в две недели. Никогда не рассказывал, где он, больше информации я узнавала от женщин, у которых мужья находились там же. А сам он ничего не рассказывал и ни на что не жаловался – это его характер. А я понимала: значит, так надо, иначе он бы рассказал».
Сначала камчатские морпехи прилетели в Миллерово. С удивлением смотрели на «Панцири»[2], стоящие по краям взлётного поля. Пахнуло тревогой и войной. Спрашивали: «Неужели сюда долетает?» Местные военные отвечали, что долетает: вчера, например, отрабатывали, но все неприятельские ракеты сбили.
Автобусами поехали на железную дорогу, где камчатцев ожидал эшелон. Разместились, тронулись. Утром 17 марта прибыли в город Стаханов, это уже Луганская Народная Республика.
«Ещё когда садились в эшелон, нам говорили, что мы не воевать едем, мы пока не готовы воевать, нам необходимо пройти слаживание, – рассказывает подполковник Белый. – Что скрывать, не все согласились ехать на СВО, тогда это было исключительно на добровольных началах, поэтому отказывались и матросы, и сержанты контрактной службы, и некоторые офицеры не захотели ехать, у них были на это свои причины, потому и занялись мы ещё во Владивостоке переформированием своих подразделений. Наши собратья, морпехи из 155-й бригады Тихоокеанского флота, уже воевали и после выполнения ряда специальных задач уехали восстанавливаться в Ялту, и мы вроде как должны были присоединиться к ним и пополнить их ряды, но в Стаханове нас встретил представитель 6-го отдельного гвардейского казачьего полка имени Матвея Платова, позывной его, к сожалению, забыл, подполковник, наш земляк из города Елизова, выпускник Рязанского воздушно-десантного училища, он через какое-то небольшое время получил звание полковника, и объявил, что мы входим в оперативное подчинение этому казачьему полку. Казаками командовал полковник с позывным „Полтинник“, Герой ЛНР, полк состоял из добровольцев, шефство над ними держали воздушные десантники, поэтому казаки носили голубые тельняшки и береты, а если надевали свои кубанки, то тельняшки всё равно не снимали. Про 6-й казачий полк снят фильм „Ополченочка“, в нём действия происходят в 2014 г., когда только-только всё здесь, в Стаханове и Первомайске, начиналось, и в фильме показаны казармы, в которые привезли и разместили нас. Рядом стоит памятник их первому командиру Павлу Дрёмову, против него была совершена диверсия, в фильме об этом есть.
По городу ехали, смотрели, удивлялись: мирная жизнь, на улицах люди, автомобили, магазины работают. Военных практически не видно. И нам сразу сказали, что в город выходить нельзя. Как нельзя? А позвонить? Казаки привезли нам местные, луганские сим-карты, но разговор по времени строго лимитирован, не более тридцати секунд. Я жене позвонил, только и успел сказать, что доехал до места, но где – не скажу, жив-здоров, всё нормально, как связь отрубилась, лимит закончился.
На следующий день вечером нас, командный состав, повезли в Яму, в штаб. Стемнело быстро. Выгрузились, идём, все напряжены, потому что ещё не знаем, куда нас ведут, к кому, о чём будет разговор. Проходим через какие-то кущи, заходим в подвал. Если кто видел и помнит чеченские хроники, там генерал Рохлин проводит совещание, сидят за большим столом, курят, свет тусклый, так и здесь, очень было похоже. Совещание проводил генерал-майор Баркас, позывной как у нашего Лёши Баркаса, здесь же полковники, майоры, капитаны, курят, вполголоса разговаривают. Видим и парней из ЧВК „Вагнер“, их тоже много. Наконец началось совещание, а правильнее назвать его встречей с нами, вновь прибывшими. Генерал Баркас обстоятельно донёс до собравшихся информацию о текущих делах, сделал несколько распоряжений и устных приказов. Камчатцам предстояло принять участие в освобождение города Попасная. Меня как командира гаубичного самоходно-артиллерийского дивизиона спросили, что мне нужно для выполнения поставленной задачи. Отвечаю: орудия и боеприпасы, мы же приехали даже без стрелкового оружия. Второе: охранение, потому что артиллерия сама себя охранять не может. Напомнил про Лымарева, про то, что он должен выделить мне на охрану часть своих парней».
«Мы с Лёхой Баркасом с неделю ждали, когда нам дадут технику, – вспоминает командир танковой роты гвардии капитан Сталь. – Я ждал танки, Алексей – свои ПТС-2[3]. Наконец пришёл эшелон, мы поехали его разгружать. Лёхины ПТС задействовать, конечно, негде, поэтому их спрятали в бункеры, а один его взвод под командованием старшего лейтенанта Рязань направили на охрану артиллерии в Первомайск».
Далее продолжает рассказывать подполковник Белый: «Мне привезли Д-30[4] и „Грады“, к ним – боеприпасы. „Грады“ на бензиновых автомобилях „Урал“, а Д-30 новые, пришлось их чистить, расконсервировать. Пока мы этим занимались и ждали снаряды, наша пехота сутки работала без артиллерии, поэтому мы спешили как могли. 21 марта выдвинулись на позиции».
К этому времени город Попасная был частично освобождён от укронацистов силами милиции ДНР, казаками 6-го полка и подразделениями 150-й ростовской дивизии российских вооружённых сил. Теперь подключились два отряда ЧВК – 1-й и 10-й под командованием Героев России Терека и Ратибора, а также морская пехота с Камчатки.
Непросто человеку сразу втянуться в войну, начать понимать её, ориентироваться в боевой обстановке. Первые дни у прибывших морских пехотинцев были сумбурными, суетливыми, и, к сожалению, с потерями. Но ответственность командиров за своих подчинённых и боевое братство военнослужащих начали проявляться сразу же, как только загрохотали первые для морпехов взрывы и застрекотали автоматы и пулемёты.
«Мы первый выстрел сделали – перелёт, – рассказывает командир гаубичного артиллерийского дивизиона подполковник Белый. – И тут же пролетела ответка, снаряд упал неподалёку. Меня по рации успокаивают: „Это не по тебе“. Ладно, делаем второй выстрел. Тишина. После нашего третьего выстрела снаряд противника ложится прямо перед нами. Я сообщаю, что у меня вилка, я сваливаю. И только это проговорил, как накрыло батарею. Я – командир дивизиона, батарея – не моё рабочее место, но я понимал, что мы все только начинаем обстреливаться, все мои пацаны на реальной войне впервые, поэтому я находился возле них. Началась паника. Я кричу командиру батареи:
– Уводи людей! Бегите фронтом вдоль речки, в кучу не сбивайтесь!
Они побежали, а я стою, раздумываю. У нас был выкопан окоп глубиной по грудь, я смотрю на него и думаю: прыгнуть или тоже бежать? Решил бежать, бросился со всех ног, и в тот же момент ухнуло прямым попаданием прямо в окоп. Я уцелел, а вот двоим парням из охранения не повезло. Они, увидев разрывы, наоборот, побежали к огневой позиции. И возле окопа, в который я не стал прыгать, их накрыло. Командир взвода Рязань передаёт, что оба парня – двести, но через несколько секунд поправляется:
– Пакленков – двести, Кленин – триста, дышит, но осколок в голове.
Я говорю водителю:
– Иди заводи машину.
Тот отвечает:
– Не, я боюсь туда идти, опять прилёты начнутся.
– Иди! Я видел, что у одной машины колёса подлетели, но какие-то должны уцелеть. Заводи любую, надо раненого пацана срочно увозить.
Побежал, завёл, подъехал. Загрузили Кленина. И погибшего Пакленкова тоже. Ещё один был трёхсотый, но лёгкий, пустячный, сел со мной в кабину. С раненым едет наш санинструктор прапорщик Славик. Он роста небольшого, но шустрый и хороший санинструктор. Едем. Вроде бы вот она, скорая помощь. Встали. Я вышел, спрашиваю пацанов:
– Здесь скорая?
Они мотают головой:
– Нет, надо проехать метров четыреста.
А водитель со Славиком раненого уже на землю спускают.
– Загружай обратно!
Бедный низкорослый Славик до кузова почти не достаёт, никак обратно загрузить Кленина у них не получается. И я тут же соображаю, что ведь могут уронить, а у парня в голове осколок. Кричу:
– Отбой! Так понесём!
Положили парня на носилки, водитель со Славиком сзади взялись, я – спереди, и бегом. Легкораненый – за нами. Занесли, передали врачам. Я вышел, упал, лежу. Слава Богу, успели!
Но вскоре выходит врач, спрашивает:
– Ваш трёхсотый с осколком в голове?
– Мой.
– Парень не жилец, девяносто девять процентов, что вот-вот станет двухсотым.
Я взмолился:
– Сделайте что-нибудь, по-человечески прошу, ведь молодой ещё!
Врач закурил, смотрит мне в глаза:
– Думаете, у нас другие раненые старые? Тоже молодёжь, да не все выживают…
Докурил, затоптал окурок, говорит:
– Ладно, командир, будем спасать твоего пацана. Я как раз одну штуку придумал…
Мы уехали. Вечером мне ребята говорят, что всё-таки умер Кленин. Звоню медикам, отвечают:
– Нет, живой, отправили в Ростов.
Через какое-то время звонят из Ростова: умер. Да как же так, вроде же спасли, обошлось! Перезваниваю сам, отвечают:
– Кто вам сказал, что умер? Перепутали с кем-то. Жив ваш Кленин!
Таким образом дважды хоронили сержанта Кленина. А он живёт и даже продолжает служить, награждён орденом Мужества. Крестник мой, мы виделись, обнимались. Я сказал ему, что теперь долго жить будет».
Вот так солдатское братство, ответственность командиров за своих бойцов спасают людей! Ответственность, забота о подчинённых – эта черта была присуща и старшему лейтенанту Алексею Лымареву – Баркасу. Он, узнав, что у Рязани случились потери, бросил всё и уехал к нему на огневые позиции. «Мы без него на следующий день пригнали ПТС, загнали в укрытие и ждали дальнейших команд, – рассказывает гвардии сержант Рама. – Через день Баркас вернулся и приказал нам собираться. Всех забрал туда, в Первомайск. Он понимал, куда идём, но, какие бы задачи ни были, у него всегда на первом месте была забота о личном составе. На тот момент у нас пацаны в основном были молодые, и он, я думаю, забрал нас всех в охранение, чтобы подольше их сохранить».
С командованием Баркас согласовал своё решение пойти всем личным составом роты на охранение артиллерии, потому что его инженерно-десантная рота всё ещё оставалась не у дел по своей штатной работе.
«Командование знало Алексея как адекватного и решительного офицера, он быстро схватывал, поэтому именно его с подчинёнными отправили на охрану артиллерийских батарей, – говорит гвардии капитан Сталь. – Алексей грамотно организовал службу прикрытия. В его задачу входило никого не допускать на огневые позиции – ни посторонних военных, ни тем более гражданских. Ему в подчинение передали зенитно-ракетное отделение, которое наблюдало за небом».
Подполковник Белый: «Ночью Алексей выставлял секреты наблюдателей, чтобы артиллеристы могли отдыхать, а днём работать. По опыту предыдущего обстрела, когда случились первые потери, он объяснил и своим пацанам, и моим расчётам, что в случае обстрела огневой позиции не надо от неё бежать, нужно, наоборот, определить места укрытия и сразу прятаться там. Наука приходила быстро, война не давала нам времени на раздумья и раскачку, всё быстро решалось. И как раз к месту оказались такие грамотные офицеры, как Баркас. Вот что значит факультет спецназа Рязанского воздушно-десантного, который он окончил».
Артиллерия находилась в шахтёрском посёлке Первомайском под Попасной, все жили там. Устроились в разбитой электроподстанции. Вынесли оттуда ненужное оборудование, навели порядок, поставили кровати. На Луганщину пришла весна, поэтому не мёрзли.
Подполковник Белый разделил роту Баркаса на три группы: самого Баркаса – к Куре, это командир второй батареи, командира взвода Рязань – к Каме, это первая батарея, командира взвода Алдара – на реактивную батарею к Енисею.
«Вызвали меня в Яму, в штаб, – рассказывает подполковник Белый. – Приехал священник, проводит молебны в подразделениях. Он бывший десантник, воевал в Чечне. Повёз я его сначала на Каму. Спрашиваю парней: кто хочет участвовать в службе? Встали все: и христиане, и мусульмане. Батюшка провёл молебен, благословил ребят, причастил. Затем надо было ехать к Куре, я спрашиваю по связи:
– Кура, к приезду батюшки готов?
– Готов.
Батюшку в машину сажаем, и тут Кура звонит:
– Батюшку пока не вези, у меня работа началась, цели пошли.
Тогда поехали к Енисею, там молебен батюшка провёл. На позицию Куры так и не попали. Ближе к вечеру я поехал в Стаханов помыться, и тут получаю сообщение от Куры:
– Попали под обстрел, двухсотых нет, но один триста.
Я сразу туда. Говорим с Курой: вот надо же, на этой позиции до сих пор тихо было, ни одного снаряда не легло, а стоило батюшке не приехать, и сразу прилетело.
До первых чисел апреля Баркас с нами работал, а потом ему поставили другую задачу. Дело в том, что получил ранение командир 2-й роты морской пехоты старший лейтенант Артём Крапивин, и Алексею Лымареву предложили заменить его».
Гвардии сержант Рама уточняет, так как это было при нём:
«Баркасу приказали прибыть в штаб. Это уже апрель. Он уехал. Когда вернулся, объявил, что назначен командиром штурмовой группы в роту морской пехоты и берёт с собой меня, Якоря и Зарю. Наши молодые подняли бучу: как так, приехали вместе, вы уходите, а мы? Их не отпускали, но они начали доставать начальство. А был уговор, что мы заходим в Попасную временно до приезда из Сирии десантно-штурмового батальона, и Баркас назначен командиром группы, т. е. в составе небольшого количества людей. Но наши молодые так насели на командование, что те решили нами доукомплектовать роту морской пехоты и её командиром назначить старшего лейтенанта Баркаса. В итоге так и произошло. Наш молодняк трижды кричал: „Ура! Идём с Баркасом!“»
Итак, старший лейтенант Алексей Лымарев, позывной «Баркас», принял командование ротой морской пехоты.
Благодаря рассказам сослуживцев мы можем восстановить боевой путь нашего героя и его подразделения. Это в то время командир гаубичного артиллерийского дивизиона подполковник Белый, командир роты десантно-высадочных средств старший лейтенант Рязань, командир разведывательного взвода старший лейтенант Барс, командир танковой роты капитан Сталь, командир роты морской пехоты майор Коршун, главные корабельные старшины Тесак и Хна, старшина Казбек, заместитель командира взвода сержант Рама, командиры отделений сержанты Заря и Якорь, санинструктор роты сержант Док, сержант Акелла, младший сержант Шайба, огнемётчик младший лейтенант (тогда старший сержант) Ваха, старший матрос Аяс, матрос Лис. Теперь они все гвардейцы.
Практически в один голос они утверждают, что Алексей Сергеевич Лымарев был не только хорошо подготовленным офицером касательно военной тактики, оказания первой медицинской помощи, даже в знании иностранных языков, но и – бери выше – специалистом высокого класса в военном деле вообще. Это, по их мнению, был самый лучший командир, которому подчинённые доверяли на сто процентов, за которым шли. А он не прятался за их спины, чувствуя свою командирскую ответственность за жизни бойцов. Про таких говорят: «С ним в разведку я бы пошёл!»
Итак, весь личный состав роты десантно-высадочных средств выдвинулся на Камазах из Стаханова в Попасную. В Первомайске их пересадили на два МТ-ЛБ.
«Наказали, чтобы держались крепко, останавливаться нельзя, ехать будем на большой скорости: если кто-то упадёт, самостоятельно догонять придётся, – рассказывает гвардии сержант Якорь. – Это сложно, держаться не за что, так и мчались.
Остановились на окраине Попасной в крайних домах. Тут уже Баркасу объявили, что он назначен не командиром штурмовой группы, а командиром роты морской пехоты. Здесь мы встретились с ребятами из этой роты, которые воюют уже больше трёх недель, с 19 марта. В основном это была молодёжь, с одного призыва с нашими молодыми, штатные контрактники. Но в их глазах, в их движениях и разговорах чувствовалась уже полная уверенность, не хуже, чем у любого старослужащего. Они обстрелялись, насмотрелись, поэтому знали цену войне, и они уже нас должны были учить воевать. Из этих молодых помню Акеллу и Кирпича (его чаще называли по кличке – Паштет), они входили в группу огневой поддержки. Несколько парней из нашего десантно-инженерного батальона раньше пришли в состав этой роты, мы их хорошо знали, у них общий позывной „Сова“ – это эвакуационная группа. Вообще, им огромное спасибо за их нужную и нелёгкую работу. Одному из них было тогда 45 лет, худенький и низкорослый, другой – маленький молодой тувинец Давид, и ещё один, мой земляк, который был уже дважды легко ранен в ногу и оба раза сбегал из госпиталя, прихрамывал, поэтому его определили в группу эвакуации, их командир Сова, и мы их всех называли Совой. И вот они, маленькие, после ранений, выносили под обстрелами раненых и погибших, таскали тяжёлых мужиков, да ещё и грузили на МТ-ЛБ, отвозили в тыл, а потом возвращались к нам, нагрузившись боекомплектом, едой для нас, водой. Поэтому и говорю им спасибо.
Были в роте и пацаны с разведки, которых определили временно в морскую пехоту, это Майдан, Тимоха, Турист, Ряба.
Как только мы влились в роту, пацаны сразу оживились, пошли разговоры, шутки-прибаутки. Лишь иногда они бросали сердитые реплики о том, что надоела тягомотина, продвижения вперёд почти нет и теперь, с пополнением, надо рвануть и зачистить, наконец, Попасную».
Сержант Рама служил с Баркасом ещё в мирной жизни в инженерно-водолазном взводе, затем в роте десантно-высадочных средств, вместе они прибыли и на СВО, прекрасно знали друг друга и дружили. Рама тоже рассказывает:
«Мы приехали в Попасную, нас встретили, и тут выяснилось, что Лёха назначен не командиром штурмовой группы, а командиром всей 2-й роты. Поворот, конечно, неожиданный, но Баркаса такой поворот врасплох не застал, это сразу стало ясно по его уверенности. Уж не знаю, за какие достоинства, но командиром штурмовой группы вместо себя он назначил меня. Я об этом никогда с ним не разговаривал, но, думаю, ему нужен был человек, которому он полностью доверяет. Конечно, поначалу он меня жёстко контролировал, присматривался, потому что я на тот момент, пока сам непосредственно не нанюхался пороху, сам не увидел во всей „красе“ войну, не понимал вообще, что происходит. Конечно, идёт стрелкотня, по нам стреляют, минометами бьют, но конкретной, определённой боевой обстановки я не видел, не ощущал, не мог в ней по-командирски разобраться. Поначалу я не был готов грамотно работать и вести за собой людей. Спасало то, что в моей штурмовой группе находились опытные и дерзкие парни Якорь, Заря и сам Баркас. Поначалу, конечно, мы все мало что понимали, только Баркас въезжал быстро благодаря хорошей базе после своего Рязанского военного училища, он и с союзниками быстро нашёл общий язык, а союзниками нашими были парни из ЧВК „Вагнер“ и ополченцы ДНР. Мы работали вместе с 1-м отрядом ЧВК, так называемой „Копейкой“.
Глядя на разрушенный город Попасную, ребята сравнивали его со Сталинградом времён Великой Отечественной войны. Бои за него были тяжёлыми, противник цеплялся за каждый дом. Попасная и Рубежное – два города, которые дались нашим войскам большим количеством раненых и немалым числом погибших».
Город Попасная был одним из ключевых узлов обороны на луганском направлении. Он находится фактически на стыке республик ЛНР и ДНР. Это такой выступ, который позволяет украинской стороне вести постоянные обстрелы многострадального города Первомайского в ЛНР и совершать вылазки на восточном направлении. За восемь лет киевский режим создал здесь достаточно мощный укрепрайон. Кроме того, обученные специалистами НАТО украинские войска использовали для ведения боевых действий гражданские кварталы и жилые дома, в которых оборудовали огневые точки. «В укрепрайонах действительно очень мощные бетонные укрепления, – сообщал военкор. – Это создаёт дополнительные трудности. Такие укрытия позволяют противнику выдерживать обстрелы артиллерии и даже удары авиации. Зарывшись в землю, используя средства наблюдения, они продолжают оказывать сопротивление. Но оно всё равно будет сломлено, безусловно. Сколько верёвочке ни виться, никакие укрепрайоны и бетонные стены им не помогут». В самом конце апреля – начале мая было серьёзное продвижение российских сил в центре города, в жилой застройке шли бои за отдельные улицы и дома, которые переходили из рук в руки по несколько раз в течение суток. Россияне старались действовать избирательно, потому что в Попасной оставались мирные жители. Именно эта избирательность, как и в Мариуполе, объясняет медленное освобождение города.
Выкуривали националистов из Попасной тихоокеанские морские пехотинцы, подразделения ЛНР, а также бойцы ЧВК «Вагнер». Именно в бою за Попасную был тяжело ранен и лишился ног, а впоследствии умер от ран теперь уже известный русский поэт из Приморья, бесстрашный боец, вагнеровец, воевавший с 2014 г. ещё добровольцем, Юрий Волк.
Рассказывает старшина десантно-штурмовой роты с позывным «Казбек»:
«В апреле 2022 г., после очередной череды событий, Баркас принял под командование 2-ю роту морской пехоты Камчатского соединения в самые тяжелые времена при штурме города Попасная Луганской Народной Республики, который националисты превратили в мощнейший укрепрайон.
Для личного состава стало в радость узнать, что в роту пришёл молодой офицер – выпускник Рязанского воздушно-десантного училища. Командир сразу расположил к себе людей. О нём пошла добрая молва и по другим подразделениям нашей бригады. Мало у кого так хорошо и успешно получалось, как у Алексея».
Старший лейтенант Баркас, как свидетельствуют его парни, быстро понял и освоился в текущей обстановке. Помимо людей, которые ему достались и которых он привёл с собой в роту, он подбирал себе и других. Сегодня, вспоминая Баркаса, парни говорят, что он хорошо разбирался в людях, сразу видел, кто на что горазд. Подходящим под его мерки предлагал переходить к нему в роту. Так у него появились, например, бывший водитель Лис и младший сержант из роты связи Шайба. Вспоминает Шайба:
«Я знаком с Баркасом ещё с мирной службы, вместе были на учениях. И тут он как-то пришёл к нам, мы увиделись, он предложил идти к нему, потому что набирал себе людей, которым доверял, взял и меня. Это было ближе к концу апреля. Когда-то я, находясь в роте связи, добровольно напросился в Хабаровск в школу снайперов, закончил её. И теперь попросился у Баркаса в снайперы. Как раз в его роте погиб снайпер, это ещё до него, и освободилась винтовка СВД, я её взял. Я сильно не выделялся, просто воевал, делал то, что приказывал Баркас. Вскоре понял, что работа снайпера не для меня, попросился в обычные стрелки. Командир согласился».
Рассказывает Лис: «В середине апреля нас посетил замполит батальона, сказал, что в роту морской пехоты требуется семь добровольцев. Командир нарвал бумажки, начали тянуть. А мы с пацаном, позывной „Седьмой“, он до этого уже четыре раза был легко ранен, пошли сами, жребий даже не тянули».
«Наша рота постоянно находилась в авангарде нашего батальона, – рассказывает командир отделения роты морской пехоты гвардии сержант Якорь. – Кладя перед собой мины из АГС-17, мы наступали, после чего передавали занятые позиции другим и шли дальше. Рота быстро двигалась вперёд. Многие морские пехотинцы хотели попасть под командование нашего командира старшего лейтенанта Баркаса, просились взять их не просто в нашу роту, а именно в штурмовую группу. Таких ребят командир зачислял в резерв.
Перед выполнением каждой задачи командир, зачастую в одиночку, лично осматривал местность, делал пометки на карте, а вечером долго сидел и крепко думал, проигрывая ситуацию, затем собирал нас, командиров взводов и отделений, объяснял задачу, мы ещё раз все вместе проговаривали обстановку, распределяли действия, и тогда же решали, кого из новых резервных бойцов можно вводить в штурмовые группы.
Когда собирались для получения задачи, командир практически всегда был уже с готовым решением. Мы видели перед собой энергичного, инициативного офицера, в любую минуту готового к действию, хотя знали, что он после тяжёлого дня – уставший, грязный и даже голодный. Первым нашим вопросом к нему обычно был: „Куда?“ Баркас неизменно отвечал: „Приказа победить фашизм никто не отменял“. Конечно, это означало: вперёд! Затем он ставил задачу, и мы обменивались мнениями. Его слова о победе над фашизмом встряхивали нас, убирали усталость, они не просто лишний раз напоминали, а ещё и ещё раз объясняли весь смысл нашего нахождения здесь, смысл спецоперации вообще. Никакого политрука нам после таких слов не требовалось.
Баркас определял, кто сегодня идёт с ним, а кто остаётся в тылу. А тыл тогда для нас находился в каких-нибудь двухстах – трёхстах метрах от передка, где мы уже относительно спокойно передвигались. Да, могло что-то прилететь, но в этом уже ты сам виноват, потому что не уберёгся, прозевал „птичку“, которых у хохлов становилось всё больше и больше, а у нас ещё практически не было, мы к ним только-только начинали привыкать. То есть тыл был защищён лишь от стрелкотни, от пули, от остального – нет. Но спускаешься в подвал, и там уже тыл надёжней, можешь спокойно отдыхать или спать».
Как утверждает гвардии сержант Рама, чаще других с Баркасом ходил на задачи именно он, порой они ходили только вдвоём.
«И если группой шли, то мы с Баркасом передвигались рядышком, – говорит Рама. – Все растягивались метров на семь – десять друг от друга, а я буквально „прилипал“ к спине командира, который всегда шёл первым. Он ругался:
– Не подходи так близко, начнут сечь, нас обоих посекут, вместе ляжем.
Я огрызался:
– А кто твою задницу прикроет? И кто её потом будет доставать, если что?
Я на тот момент уже стал что-то соображать, уже в тактике командира разобрался, привычки его понял. Мы с ним могли зайти куда угодно и отработать. Он заходил, за ним я. Потом я закреплялся, он откатывался, если видел, что всё нормально. Затем я откатывался. Так, прикрывая друг друга, мы и ходили.
Чаще всего я его „братаном“ называл. И он меня так же: либо „Рама“, либо „братан“. Я иногда обращался к нему „командир“ – если рядом находились пацаны из других групп либо кто-то из старших командиров, но тогда уж старался величать: „Алексей Сергеич“. Если едем в машине вдвоём, то „братан“, „братан“, а если на работе при других, то я его – „командир“ или „Алексей Сергеевич“. И он уже видел, что в мою голову уже кое-какая военная наука вошла, стал больше мне доверять.
Однажды мы пошли на задачу вместе с ребятами из ЧВК. Их штурмовая группа из четырёх человек вышла на разбитую улицу, чтобы перебежать через неё и войти в ближайший дом. Мы и остальные чевэкашники прикрывали их огнём. С нами было несколько человек из нашей огневой группы. И вот штурмовики вагнеров рванули вперёд и тут же попали под плотный обстрел. Смотрим: лежат – или раненые, или погибли. Но один из них неожиданно поднялся и, шатаясь, медленно пошёл к нам. Мы кричим, чтобы ложился, но он продолжает идти в полный рост. Потом выяснилось, что пацана ещё и контузило, и он шёл, ничего не соображая. Мы с Баркасом прыгнули к нему, за нами – двое парней из ЧВК. Уложили на землю раненого и отползли вместе с ним за какие-то гаражи, спрятались там в небольшом закутке между гаражами. Вагнера доползли до своих, убедились, что они убиты, вернулись к нам. Сидим думаем, как выбираться. Наши огневики тоже не могут нам помочь – обстрел сильный и непрекращающийся. И откатиться им тоже не дают. Командир говорит:
– Берём раненого пацана и бегом выскакиваем. Должны проскочить!
Парни-чевэкашники отказываются уходить:
– Нам своих двухсотых надо забрать, они их на открытом месте в фарш превратят.
Тогда и я Баркасу говорю, чтобы он забирал парня и выпрыгивал с ним один:
– И пацана спасёшь, и наших парней выведешь. А я вагнеров прикрою, когда они за своими двухсотыми пойдут. Да и мало ли что: вдруг противник сюда попрёт, что они вдвоём сделают? Не дело их оставлять.
– Разумно! – согласился Баркас. – Но ты тут давай без фанатизма. Если с тобой что-то случится, вернусь и добью. Я в любом случае вернусь, братан! С Богом!
Они вместе с парнем благополучно выскочили к нашим. И только пересекли улицу, как мины стали падать просто роем. Мы в своём закутке сжались, сидим. Укры поняли, где мы спрятались, стали крошить гаражи из ДШК калибра 12,7. Выйти стало просто нереально. Не знаю, почему они нас из миномёта не накрыли – хоть в этом нам повезло.
Командир вернулся минут через пятнадцать. Пацанов наших он вывел. Пулемёт противника продолжал стрелять, но уже короткими, отпугивающими очередями. Я хорошо помню, что тогда у нас с Баркасом адреналин стал зашкаливать, мы словили кураж, хотелось тут же бежать вперёд и бить, бить сволоту из автоматов. Но командир быстро взял себя в руки, открыл в телефоне карту города, высмотрел, откуда конкретно бьёт пулемёт, и навёл туда АГС. Огневики отработали, и всё стихло. Я тогда позавидовал командиру, что он это умеет, а я нет, и позже стал учиться работать с картой, чтобы наводить и корректировать огонь.
Подошли пацаны из нашей роты. С ними были и вагнера. Они вытащили своих погибших. После этого стали у меня спрашивать, кивая на Баркаса:
– Это кто у вас такой?
– Наш командир.
– Откуда он?
– После Рязанского воздушно-десантного, причём спецфакультет.
– Тогда понятно. Крутой парень! И голова у него работает».
Примерно о таком же разговоре с ребятами из ЧВК «Вагнер» рассказывает и сержант Якорь:
«Меня спросили, кто, откуда у нас такой командир. Я объяснил. Они были в шоке от его умения воевать и дерзости поступков, доходящих до героизма.
В один из дней мы и они увидели пожилую женщину, которая не могла быстро передвигаться и вышла на открытое пространство. Куда она шла, непонятно. Командир сильно рисковал, приказал нам наблюдать и в случае чего прикрывать, а сам пошёл к женщине. Вывел её к нашему дому, который мы только что зачистили, и передал для дальнейшей эвакуации. Мог бы послать кого-то из нас, но пошёл сам».
Парни из «Вагнера» хвалили тогда и Раму, что не бросил их, остался и находился под обстрелами с ними, пока не пришёл Баркас, а затем и подмога.
«У них в ЧВК народ, конечно, разный был, – делится впечатлениями от вагнеровцев гвардии сержант Рама. – И стар и млад. В основном они давят противника, просто давят, давят и давят. У них потери, но они всё равно давят. Там люди понимают, куда и зачем пришли. Они знают, чем рискуют, что им за это будет, и знают, что им за это не будет. У них позывные какие-то завуалированные, не поймешь, а то и вовсе нет ни имени, ни позывного. Спрашиваешь, как называть-то тебя, а он отвечает: „Зови Музыкантом“. И смеётся. Мне сильно нравилась их чёткая работа. Они кто по восемь, кто по десять лет в „Вагнере“, прошли разные точки. Парень был один, так он на тот момент был ранен шестой или восьмой раз – точно не помню. Воюет в Донбассе, был в Сирии, в Африке, здесь они уже воевали где-то два месяца, считай, с самого начала. Он здесь уже трижды был легко ранен и контужен. И очень грамотный человек, на любые темы мог поговорить. Как-то мы вместе на задаче были, и он меня обучал. По нам стреляют, а я не понимаю откуда – не наблюдаю ни противника, ни сигнатуру. Он мне говорит:
– Присмотрись, присмотрись. Начнут оттуда бить, отвечай, но одиночными, не увлекайся.
И я увидел сигнатуру, отработал туда. Не знаю, что там произошло, но стрельба прекратилась. Минут через десять опять началась. Говорю:
– По ходу, у меня не получилось…
– Получилось. Просто другой подошёл. Бей опять туда же.
И так четыре раза. Музыкант мне говорит:
– Видимо, точка у них удачная, а головы пустые, явно не русские парни там сидят, они бы сообразили, а тупые галушечники.
Вагнера нас многому в Попасной научили, с ними мы прошли начальную школу войны, особенно в городской застройке. Позже они нас уже стали хвалить, говорили, что с морпехами 40-й можно и хочется работать. А Баркасом просто восхищались. Нам было приятно, что нашего командира выделяют не кто-нибудь, а именно вагнера».
«Баркас – один из тех офицеров, которых я глубоко уважаю, – признаётся младший сержант Шайба. – На войне человек быстро показывается, сразу понятно, кто он есть на самом деле. Были случаи, когда в мирной службе человека не считали настоящим мужиком, военным, относились с издёвками, возможно даже гнобили, а на фронте он неожиданно для всех показал себя и мужиком, и честным, справедливым человеком, и настоящим бойцом. А те, кто его гнобил, наоборот, струсили и ушли, запятисотились[5]. Там сразу проявляется сущность человека. А Баркаса я глубоко уважаю, это мужик конкретный, за каждого своего бойца тельняшку рвал, в штабе ругался, матерился, если задача казалась ему губительной для личного состава, стоял на своём. В глаза говорил начальникам: „Если я своих пацанов потеряю, вы их мне замените?“ И ему удавалось убеждать командование, у него были веские аргументы, а не просто халям-балям: мы туда не пойдём, потому что туда просто не пойдём».
Вспоминает стрелок из роты Баркаса матрос Лис:
«Я только пришёл тогда в роту. Отправились на задачу, вышли на городской перекрёсток перед школой и Киевской улицей в Попасной, заняли позицию. Я сижу в доме, держу свой сектор. Окна выбиты, в стенах дыры от снарядов. Слышу, снаружи, позади дома, кусты затрещали. Поворачиваюсь и вижу, что ко мне бежит плотный такой мужик в бронежилете, в шлеме, с автоматом. Споткнулся, чертыхнулся. Подбегает, ложится рядом. Закуривает, протягивает мне пачку сигарет „Парламент“:
– Закуривай, жена прислала. Покури нормальных.
Лежим курим. Я не знаю, кто это такой, спрашиваю. Он отвечает:
– Я старший лейтенант Баркас, ваш командир роты.
Ого, вот так знакомство! Он, оказывается, бегал, проверял позиции. Только докурили, как со стороны школы по нам начал работать танк. Нас там чуть не положило. Немного стихло, Баркас побежал к другим пацанам.
В это время он как раз взялся перегруппировывать личный состав роты, набирал и новичков, поэтому я пришёл из связи, где служил водителем. В штурмовую группу я не попал, рано мне ещё было, там ребята обстрелянные – Рама, Майдан, Якорь, другие. Баркас отчаянный был, с ним мы не боялись идти на задачи, он нас поднимал на раз-два. Надо, ходили на прорыв. Он был грамотным офицером, у него школа хорошая, он выпускник Рязанского десантного. Это нам помогало. Были, конечно, некоторые нюансы, но их проясняли на месте, и работать с Баркасом мы не боялись. „Приказа победить фашизм никто не отменял“ – его излюбленная фраза, она означала, что предстоит важная, но и опасная задача.
Со мной во взводе были Паштет и Вал. Позже пришёл Бугор. Он муж моей родной сестры, после его гибели мы сына его воспитываем, меня эта история их гибели вместе с Баркасом до сих пор не отпускает. Ромка Бугор из 1-й роты к нам пришёл с несколькими другими пацанами. Они привыкли к своему командиру, поэтому Баркаса не сразу восприняли. Ромка говорил:
– Какой-то он не такой, активный больно, крутой.
Я отвечал, что Баркас – нормальный мужик:
– Ты с ним походишь, поймёшь.
Они пару штурмов с Баркасом сделали и убедились, что я прав. Ромка тогда большой палец выставлял:
– Командир что надо! Умелый и справедливый офицер!
Притёрлись, поняли друг друга, и работали уже дружным коллективом».
Танкист капитан Сталь часто виделся с Баркасом, когда тот командовал ротой прикрытия артиллерии в Первомайске. Теперь они встретились в Попасной.
«Он сообщил, что теперь командир роты, – рассказывает Сталь. – Мы с ним если не виделись, то по связи слышались регулярно, почти ежедневно. Туда, где он находился, я выезжал на танке, всякий раз убеждался, что Лёхе несладко, если не сказать хуже. Обычно решения принимались утром: кто куда стреляет, куда идёт, мы взаимодействовали. Например, в 10 часов утра танкисты отстрелялись по такому-то дому, и сразу пошли штурмовики. Получается, я отрабатываю, потом идёт Лёха со своими пацанами. Лично пересекались, конечно, не так часто, но мы друг друга слышали, знали, как кто работает, где работает. Над нами в основном стоял заместитель командира бригады или сам комбриг. Комбриг решает все проблемы части, поэтому не может постоянно вникать в каждый бой, для этого есть зам комбрига, он постоянно находился на передовой и знал каждую ситуацию, всю обстановку, принимал решение, как и что лучше сделать. Работал штаб, специалисты.
Танков у нас было два: мой экипаж и Модного. Если один ломался, то второй выезжал в одиночестве. С утра планировали работу: куда пойдём, какой дом будем брать. Сначала была артподготовка, затем мы выезжали на танке на прямую наводку. Подъезжали к дому метров на сто – двести или на пятьсот. Неважно, какое расстояние, самое главное, чтобы это была прямая видимость. Если стоит дом и я вижу его из-за бугра хоть за километр, я могу спокойно в него стрелять. Приходилось подъезжать и ближе, если объекта не видно, и тогда стреляли, грубо говоря, в упор.
После артиллерии и танков шла пехота. С ними бок о бок работали парни ЧВК „Вагнер“. Наш командир и их командир сидели вместе, принимали решения совместно. Мы многому научились у них, потому что наша боевая подготовка в мирное время – это одно, а они воевали, и это совсем другое. Там был один вагнеровец, у него четыре ордена Мужества, он всю жизнь воевал. Сколько он себя помнит во взрослой жизни, говорит, всегда воевал. Они нас научили пользоваться радиостанциями, которых у нас не было никогда, „Моторолами“. Они шифруются, их тяжело взломать. Научили нас тактике наступления, говорили, что не надо торопиться, необходимо продумывать каждый шаг, хорошо обрабатывать противника артиллерией, танками, миномётами, а потом только идти людям. Мы действительно ничего не умели именно в войне, и они обучали нас, мы ходили вместе с ними, выполняли общую задачу на едином с ними фронте. Например, командир их отряда подходил ко мне, мы одно время встречались, каждое утро планировали, и он говорил:
– Надо помочь моим ребятам разобрать вон тот дом, чтобы мои туда зашли. Но аккуратненько разобрать, чтобы не лопнул, потому что он находится на хорошей высоте, чтобы потом нам служил, наблюдатели могли летать, работать по дачному сектору.
И мы старались, разбирали аккуратно.
В ЧВК были парни от 19 до 60 лет. Каждый выполнял свою работу. Штурмовые подразделения – помоложе, а обеспечение – там повзрослей народ. Но бывало, что и пятидесятилетние ходили на штурм, говорили, что уже жить без этого не могут. Никого мы по именам не знали, только по позывным, да и то не всех. Я и своих зачастую по фамилиям не знаю, привыкли к позывным. Не знаем, кто он, откуда он. И когда, не дай Бог, погибнет, удивляешься и казнишься: а ведь так и не поговорили, а он почти земляк был!
С „Вагнером“ мы хорошо в Попасной сработались. Потом нас разлучили, мы после Попасной пошли в одну сторону, они – в другую. Потом нам давали в поддержку местную милицию, прокуратуру – тактическое формирование, их объединили, и мы вместе с ними работали. Конечно, это уже не ЧВК, это другой уровень. Там у нас уже была и другая тактика, потому что тактики боя в городе, в селе, в лесу – совсем разные. В городе и посёлке немножко легче, чем в лесу, но это на мой взгляд. Возможно, кто-то считает иначе».
«Ротами морской пехоты командовали три офицера, мы их в шутку называли „Три кота“, как в известном детском мультике, в котором три кота друг за другом ходят, вечно что-нибудь придумывают, из всяких ситуаций доблестно выходят, – рассказывает подполковник Белый. – Это старшие лейтенанты Шершень, Баркас и Кедр, и с ними четвёртый – начальник штаба батальона Юпитер. Хорошие ребята. Сейчас Шершень и Кедр – Герои России. Баркас рано погиб, тоже носил бы сегодня „Золотую Звезду“, в этом ни у кого в 40-й бригаде сомнения нет. Военнослужащие бригады даже выходили с предложением назвать улицу в Петропавловске-Камчатском, по адресу которой находится бригада, именем Алексея Лымарева. Думаю, со временем так и будет». Возможно, справедливость восторжествует, и Баркасу всё же присвоят Героя – или России, или ЛНР. Уж он-то для ЛНР, для СВО, для страны сделал в Попасной, Камышевахе, Викторовке и Врубовке столько героического!..
Вот ещё одна история взаимодействия морпехов 40-й бригады со штурмовиками ЧВК «Вагнер». В конце апреля продвижение российских подразделений, ополченцев ЛНР и бойцов ЧВК в Попасной ускорилось. Но противник продолжал сопротивляться. Во время очередной зачистки города группа вагнеровцев оторвалась от морской пехоты и связь с ними пропала. Вскоре эта группа попала под мощный артиллерийский обстрел, было много двухсотых. На выручку выдвинулись штурмовые группы роты Баркаса.
«Сутки никто не знал, что с вагнерами, – рассказывает санинструктор сержант Док. – Тогда я впервые пошёл на задачу вместе с Баркасом. Уже под вечер мы в составе небольшой штурмовой группы вместе с вагнерами смогли пройти до пропавшего отряда. Противник, похоже, отошёл, во всяком случае, в его стороне тихо было. Оказалось, что вагнеровцы, их пятеро, все погибли, кроме одного парня. Он сутки лежал с перебитыми ногами. Я оказал ему первую помощь, и мы приступили к эвакуации».
Гвардии сержант Якорь: «Раненый в ноги парень смог оказать себе помощь и собрать в одно место своих погибших товарищей. Нам нужно было их эвакуировать. А нас всего ничего. Сначала вынесли раненого, затем вернулись за двухсотыми».
Матрос Лис: «Баркас со своими пацанами ушёл к погибшим, а нас, огневую группу, посадил на прикрытие. Просидели мы до захода солнца. Тишина, наших нет. Я своему замкомвзвода Кургану говорю:
– Чего сидим, Курган? Выходи на Баркаса, может, им помощь нужна? Нелёгкое дело вытаскивать погибших, тем более тащить до точки эвакуации полтора километра.
И мы пошли. Смотрим, идут наши, Баркас с ними. Тащат двухсотых. Грязные, замученные. Мы их тут же сменили. Баркас упал на разбитые в хлам кирпичи, отдышался, говорит:
– Лис, пацаны, спасибо, что догадались! Я вам этого никогда не забуду. На Камчатку вернёмся, поляну накрою».
Морпехи, воевавшие рядом с Баркасом, много рассказывают о том, что он никогда своих не бросал – ни живых, ни раненых, ни погибших, ни мирных жителей.
«Чтобы Баркас допустил какое-либо промедление, когда дело касается помощи, ни-ни! – говорит младший сержант Шайба. – И нас берёг. Однажды мы с Узбеком отпросились у него сходить в какой-нибудь разбитый магазин или дом, найти чего-нибудь похавать, свои запасы закончились, да и вода тоже. Пошли, долго искали, не заметили, как столкнулись с укропами. Танк стоит и с десяток укропов. Смотрим друг на друга, гадаем, чьи это люди. Поняли, что не наши, развернулись и драпанули с Узбеком. Бежим что есть мочи, через какие-то заборы перепрыгиваем, какие-то курицы из-под ног вылетают, орут, крыльями хлопают. Я по связи Баркасу кричу:
– Укропы нас преследуют! Танк с ними был!
Баркас отвечает:
– Раз так, то заманивайте их на нас, мы огнём встретим!
Я понял, что теперь мы с Узбеком стали приманкой, бежим дальше. То и дело оглядываюсь, вижу, что укры тоже бегут, в азарт вошли, стреляют. А мы и отстреливаться не можем, силы оставляют. Узбек уже задыхается, я его тяну, в плен не хочется попадать. Добежали, упали, поползли. Наши встретили укропов огнём, всех положили. Баркас к нам подходит. Мы стоим, понурые оба. Хрясь! Мне Баркас кулаком по шлему. Хорошо, не стал бить в морду, пожалел. А кулак у него тяжёлый, рабочий! Я не устоял, присел от удара. Хрясь! Узбеку. Тот вообще разложился. Баркас злой, кричит:
– Вы что, дурни! Зачем к украм попёрлись! Я вас куда отпустил? А если бы что-то?.. Больше ни шагу от меня! Понятно?
Киваю: понятно. Обиды на него не было, он прав, надо было внимательно смотреть, куда идём. А мы шли, болтали, как по мирному Бродвею прогуливались».
В свою очередь Док рассказывает ещё одну историю, когда Баркас гуманно отнёсся к мужику, который был то ли мирным, то ли переодетым вэсэушником:
«Баркас с тремя бойцами, и я с ними, чтобы оказывать, если потребуется, медицинскую помощь, отступили на два-три шага[6], закрепились в очередном доме и остались на ночь. Стали осматривать дом. В подвале оказался какой-то мужчина. До этого его обнаружили вагнера, предлагали мужчине выйти, но он отказался. Они бросили в подвал гранату и ушли. Как выяснилось, граната ему вреда не причинила. Мы там нашли военную форму ВСУ, поэтому предположили, что мужчина мог быть одним из них. Баркас предложил ему выйти, но тот отказался. Тогда Баркас достал пистолет и выстрелил в потолок.
– Выходи, говорю!
Тот опять отказался.
– Не выйдешь, кину гранату! Выходи!
И тогда он вышел. Одет в гражданское. Видно, что контуженный от гранаты вагнеров. Мы мужика связали, и ребята из группы огневой поддержки повели его в тыл для допроса. А мы отправились на ночлег.
После того дня, даже двое суток, у нас провели перегруппировку».
К последним дням апреля 2022 г. группировка войск, освобождавшая Попасную, вышла к железнодорожной линии. За ней располагались девятиэтажное и пятиэтажное здания и рынок, далее – частный сектор.
2-я рота под командованием старшего лейтенанта Алексея Сергеевича Лымарева, позывной «Баркас», выдвинулась в сторону временного штаба группы ЧВК «Вагнер», расположенного в депо города Попасная, войдя во взаимодействие с ЧВК и народным ополчением ЛНР. Перед этим Баркас провёл полную проверку боеспособности всех групп реагирования, состоящих из штурмовых, поддерживающих и эвакуационных групп.
В течение дня 2-я рота провела разведку боем в составе двух штурмовых групп во главе с командиром вдоль железнодорожного полотна с успешным продвижением на 200 метров во взаимодействии с народным ополчением, заняв опорный пункт противника, не понеся потерь в личном составе. Баркас организовал ночные и дневные огневые точки роты против возможного контрнаступления противника.
Ранним утром при огневой поддержке гранатомёта АГС-17, корректируемой Баркасом, рота продолжила продвижение вдоль железнодорожного полотна, выйдя на рубежи городских многоэтажек. В течение дня во взаимодействии с ЧВК рота продвинулась на 300 метров, заняв ряд заводских помещений, выгодных для штурмовых действий.
В ночь на 25 апреля Баркас грамотно организовал план штурма административного здания ж/д вокзала в составе своей роты. За сутки боевых потерь и ранений среди личного состава не было.
После артиллерийской подготовки две штурмовые группы под командованием Баркаса под огнём артиллерии, корректируемым наблюдателем вооружённых сил Украины (ВСУ), выдвинулись через железнодорожное полотно к административному зданию ж/д вокзала. Штурмовые группы продвинулись с минимальным сопротивлением противника, заняв здание и обнаружив в подвале гражданских в количестве 28 человек, в том числе стариков и детей. В этот же день Баркас провёл эвакуацию гражданских из зоны боевых действий, используя грамотную оборонительную линию. За сутки было занято здание ж/д вокзала, впоследствии ставшее временным штабом подразделений 40-й отдельной бригады морской пехоты. За день продвижение роты составило 600 метров по частному сектору города Попасная.
Подробности боевой работы в описанные выше дни рассказывает гвардии сержант Рама:
«Мы своей штурмовой группой во главе с Баркасом в подвале депо обнаружили мирных жителей. Толпа разноликая, кто есть кто – непонятно. Женщины кричат, ребёнок был, он плачет. Кипиш, паника. И мы на взводе, потому что до конца не понимаем, что это за люди, есть ли среди них переодетые враги. Осторожничаем. А они лезут обниматься.
К нам присоединились наши пацаны из разведки, они на тот момент в штурмах ходили. Разведчики по одной стороне работали, мы по другой, то есть всегда во взаимодействии были. Стали мы людей успокаивать. Наконец кипиш закончился. Баркас скомандовал, чтобы людей выводили до определённой точки, а там их встретят специалисты.
Мирных увели, и мы продолжили свою работу».
Об этом же добавляет Лис:
«Мы через железную дорогу должны были перепрыгнуть, там станция, до неё метров двести открытого пространства. Если пойдём и у противника будет грамотный агээсник, то положит всех. Но прилетела задача: ночуем, а утром – разведка и затем начинаем через железку перепрыгивать. Помню, Баркас нам говорит:
– Пацаны, я на разведку сам пойду, и если меня двухсотит или трёхсотит, то не вздумайте лезть доставать.
Я ответил:
– Командир, если будешь двести, то ладно, но если триста, не обессудь, полезем и вытащим по-любому.
Он опять:
– Ну и сами ляжете.
Конечно, разговор был эмоциональным, но и мы, и он понимали, что никто никого не бросит, во всяком случае в нашем коллективе.
На следующее утро я занял позицию, которую указал командир, держу свой сектор. Гранатомётчик Акелла отработал по двухэтажному зданию, стоящему на той стороне недалеко от железной дороги, снайпер старший лейтенант Медведев был наготове, наблюдал. Баркас перескочил через железку, по рации позвал своих штурмовиков, они тоже перепрыгнули. За ними по очереди, сторожась, пошли мы, заняли это двухэтажное здание. ВСУ опомнились, открыли по зданию огонь. А в это время наши обнаружили в подвале мирных жителей. Когда их успокоили и вывели, мы остались в этом доме, устроились в подвале, где до этого люди жили, ходили на работу к школе.
Однажды Баркас поставил задачу поджечь один из домов, в котором разведка обнаружила нациков, они отличались от солдат ВСУ, ходили в чёрном. Паштет туда два выстрела из РПГ сделал, зажёг, но там, как выяснилось, нациков уже не было, к этому времени вэсэушники начали постепенно оставлять Попасную, понимая, что нас им не сдержать».
Продолжает гвардии сержант Рама:
«Нам, штурмовой группе, нужно было смотреть, что впереди, чтобы заводить группы огневой поддержки и обеспечения. Единственная проблема у нас была – девятиэтажка. С неё всё простреливалось. Наша арта в неё била, в ней дыры уже сквозные, но всё равно могли там находиться пулемётчики и снайперы. Слава Богу, наши переживания не подтвердились и в этой высотке работы для нас не нашлось. Мы вернулись в подвал депо, где до этого обнаружили мирных, и там устроились на ночь. Рано утром мы с Баркасом заскочили в другие дома. На месте мы долго не стояли, постоянно двигались и давили. Баркас в такие моменты ловил кураж, входил в азарт. Начальство знало об этом и пользовалось. Баркас докладывает:
– Дотянулся, держу! Готов шагнуть дальше.
Ему по рации тут же кричат:
– Лёха, братан, ты красавчик! Давай, делай!
Его это вдохновляло, придавало сил. А у нас другого выхода не было, мы шли за командиром, хотя зачастую усталость валила с ног. Но он на азарте шёл вперёд, и ведь в нас тоже просыпался кураж. Но иногда я и командир группы огневой поддержки Боцман говорили командиру:
– Лёха, а не заигрываемся мы? Сам говоришь: надо без фанатизма.
Он отвечал:
– Куй железо, пока горячо! Дорого время. Упустим, враг одумается, сгруппируется. Время сейчас на нас играет!
– Я понимаю, но, когда мы доиграемся, наше с тобой время остановится.
Однажды мы с ним об этом серьёзно поговорили, даже по-мужски всплакнули, влажные глаза вытирали. Конечно, были на нерве после пережитого горячего азарта. Мы же знали только одно: вперёд, вперёд, вперёд! Не обнулиться, не выпить, не в юбку уткнуться, чтобы любимая женщина по голове погладила. Конечно, пить – не вариант, голова трезвая нужна, по пьяни можно такого натворить с нашей-то нервной усталостью. Курили, правда, одну за другой. Да ещё и всякую гадость. Хорошо, Баркасу то из дому хороших сигарет подбросят, то друг его артиллерист Белый угостит. А Лёха уже с нами делился».
Насчёт угощений сигаретами и всяческими сладостями рассказывал и сам командир гаубичного артиллерийского дивизиона подполковник Белый:
«Конечно, угощал парней. У меня возможностей больше. С сигаретами поначалу трудно было, в магазинах покупали, но там сигареты плохие, иногда в гуманитарке курево приходило. А я уже лет десять курю только „Парламент“, поэтому, когда у меня командир роты подвоза боеприпасов стал ездить в Россию, он уже знал, что мне обязательно нужно привезти несколько упаковок „Парламента“. И у меня всегда с собой эти российские сигареты. Пацаны ко мне совещаться приходят – Баркас, Шершень, Кедр, я их угощал. Кедр не курил, а Баркас и Шершень – с удовольствием: о-о, „Парламент“! Поэтому я, когда на могиле у Лёхи Баркаса бываю, всегда пачку „Парламента“ ему оставляю. Пусть ТАМ насладится.
И вот они приходят, мы обговариваем задачи и курим. Перед уходом я им по пачке даю.
А в Стаханове делали очень хорошую выпечку, в том числе пирожное. У меня водитель, чеченец Исмаил, он меня туда возил, и я всегда просил его купить для меня пирожные и тортики. Парни приходят, а у меня всегда сладкое. И наше совещание начиналось так: сначала покурить, о пустяках поболтать, затем начинаем лакомиться сладким, запивая кока-колой. Тут и совещание проводим. Я старался, чтобы атмосфера была спокойной, доброжелательной, чтобы парни отдыхали. У артиллеристов ситуация напряжённая, а у штурмовиков ещё тяжелее, я же это понимал, видел их работу, взаимодействовал с ними.
Баркас говорил:
– Я много пирожного не буду, я худею.
Он постоянно ходил в противоосколочном костюме, а он толстый, тёплый. Весна заканчивалась, жарища стояла. Я ему:
– Лёха, как тебе не жарко в этом?
– Жарко, – отвечает, – но я худею.
Почти каждый день мы встречались, общались. И сейчас перед глазами наши совещания стоят».
Бои за Попасную подходили к концу, противника оттеснили на окраины города. Но и внутри городских застроек то и дело вспыхивали очаги вражеского сопротивления. Упомянутую выше девятиэтажку всё же пришлось штурмовать, но не морской пехоте, а бойцам ЧВК. Эти штурмы показаны в фильме «Лучшие в аду». А рота старшего лейтенанта Алексея Лымарева, Баркаса, зачищала объект с кодовым названием «Матуа». Это небольшой по площади треугольник из городских зданий, среди которых была трёхэтажка. В подвале этого дома морпехи опять нашли мирных жителей, вывели и эвакуировали их.
Выстроена линия обороны в ожидании дополнительных сил 1-й и 3-й рот батальона морской пехоты. Были проведены разведки боем. Не имея существенных продвижений, мы отбили ответные контратаки ВСУ без потерь личного состава 2-й роты.
При взаимодействии с ЧВК «Вагнер», Баркас с помощью квадрокоптера обнаружил опорные пункты противника, скорректировал огонь артиллерии, которая нанесла огневое поражение противнику. При прибытии 1-й и 3-й рот морской пехоты наша рота начала основное продвижение на центральном направлении частного сектора, занимая с локальными боями дома.
Баркас силами своей роты в ходе успешных штурмовых действий провёл эвакуацию гражданских людей из зоны боёв под огнём артиллерии противника. За это время продвижение составило 1 км без откатов с мест захваченных точек.
Штурмовые группы выдвинулись на зачистку коттеджных домов в сторону городской психиатрической больницы. В ходе боёв были захвачены трофейное оружие и координаты места дислокации артиллерии противника. Понеся большие потери, военнослужащие ВСУ были вынуждены отступить из города Попасная.
Высокие командирские навыки старшего лейтенанта Лымарева и его образцовое взаимодействие с другими подразделениями дало преимущество 2-й роте морской пехоты при вытеснении противника из города Попасная. При этом 2-я рота не понесла потерь с начала и до конца операции в Попасной.
«Мы всегда шли впереди, – говорит гвардии сержант Якорь. – Когда уже почти забрали „Матуа“ и начали мечтать, что сейчас там отдохнём, а там в некоторых квартирах видели кровати, диваны, голова кружилась от усталости, липкая пыль вместе с потом стекала по спине и рукам, нужен был передых, но нам постоянно говорили: „Вперед, вперёд!“, не дали задержаться, и мы пошли дальше, а в „Матуа“ зашли другие наши роты, расположились там на отдых.
В нашей роте вторая штурмовая группа состояла из разведчиков, они временно воевали вместе с нами, это Майдан, Ряба, другие. Майдана мы называли Квадрокоптер – кличку такую ему дали. У нас до этого не было беспилотников, а тут появился Майдан, и постоянно „летал“, фотографировал. Баркас схватился за это дело, понял его важность. Он говорит Майдану, куда слетать, тот фоток наделает, и мы бежим в контору депо, это тот двухэтажный дом, откуда мы первых мирных вывели, там на втором этаже Баркас себе „кабинет“ обустроил, мы ему стол нашли, ещё что-то из мебели и телевизор. Подключаем камеру квадрокоптера к телевизору и смотрим фотки. Всё как на ладони! Даже из штаба офицеры стали к Баркасу приходить, смотреть, выводы делать, задачи обсуждать. Мы говорили Алексею: „Командир, они ходят, ходят, видят, что у тебя видик, ноутбук, камера, решат, что отсюда можно и по телевизору войсками управлять, и выгонят тебя из твоего „кабинета“, сами устроятся“. Он, конечно, посмеивался:
– Всё равно нам скоро из Попасной уходить, к концу здесь дело идёт.
И правда, вскоре объявили, что Попасная полностью наша. Чевэкашники девятиэтажку взяли, мы окраины подчистили. Утром 9 мая орём:
– День Победы! День Победы!
Действительно, двойной праздник в Попасной был. Мы в это время находились в каком-то особняке на самой окраине города. Неплохой особнячок, относительно сохранившийся. Думали с пацанами: в нём бы заночевать. Предыдущую ночь ночевали в каком-то ритуальном зале, там венки, кресты, морозильные камеры для покойников, поэтому так себе спали, а тут целый коттедж. Попросили Баркаса, чтобы в нём нас оставил. Он дал добро.
Не знаю, кому он принадлежал, этот коттедж, но по убранству комнат было видно, что хозяева придерживались крайних националистических взглядов. Но при этом в шкафу летней кухни я нашёл военный китель времён Великой Отечественной войны. Пыльный, зачуханный, но с наградами. Видимо, их деду принадлежал. Я остолбенел. Держу китель, разглядываю и думаю: вот сволочи, родного деда предали. Хорошо, если он не дожил до этих времён. Удивительно, что и советские награды сохранились, видимо, рука всё же не поднялась. А возможно, просто забыли про этот дедов китель.
Уставший, я пошёл в одну из комнат, нашёл чистую кровать. Во дворе хорошенько помылся холодной водой из колодца, надел чистое, упал в постель и уснул крепким сном. Командир отбыл в штаб, старшим оставил Майдана, никто не тревожил, мы тогда хорошо выспались».
Ротам морской пехоты дали несколько дней отдыха, а затем отправили в Стаханов на перегруппировку. В это время, а именно 14 мая 2022 г., туда прибыли из Сирии и парни из десантно-штурмового батальона 40-й бригады.
Рассказывает командир разведроты гвардии капитан, тогда старший лейтенант Барс, который также прибыл из Сирии:
«До обеда 14 мая мы ждали Баркаса с его штурмовой ротой, в ней находились ребята разведчики, которые двигались в Попасной вместе с Баркасом. В обед мы встретились, рады были друг друга видеть, обнялись по-братски. Тогда же мы договорились с ним о том, что своих разведчиков я у него забираю. Баркас не возражал, отдал моих людей, сказал, что ему есть кем их заменить. И добавил:
– Тебе тоже надо опытных людей, потому что ты приехал с пацанами, которые здесь ещё не были. А эти с нормальным опытом, пусть натаскивают твоих.
В последующем эти люди были моей палочкой-выручалочкой. А через день-два нам поставили задачу на выдвижение в Викторовку».
О переформировании роты рассказывает гвардии сержант Рама: «Нам добавили людей. Только в нашей штурмовой группе стало, если правильно помню, 16 человек. Кто-то знал меня, знал Баркаса, они и до этого состояли в нашей роте, но были связистами, а сейчас командир перевёл их в штурмовую группу. Были другие пацаны, которые воевали в 1-й или 3-й роте, но штатно числились у нас, Баркас их забрал, потому что они там ходили в штурмовиках. Один из них Лёха Поляков, позывной „Река-54“. Это взрослый мужик, знающий себе цену, вспыльчивый, правда, но конфликтов с ним никогда не было, он знал, с кем можно пылить. Я – командир группы, но он старше меня, и я всегда с ним советовался, да и с другими опытными пацанами советовался».
В группе Рамы теперь находились, кроме самого командира роты Баркаса, сержанты Якорь, Анатолий Заря, Алексей Поляков – Река-54, Роман Горлов – Бугор. Группой огневой поддержки продолжал командовать сержант Боцман.
Город Попасная дался российским армейским подразделениям и группе ЧВК «Вагнер» непросто, украинцы сопротивлялись отчаянно.
Попасная был одним из ключевых узлов обороны на луганском направлении. Он находится фактически на стыке республик ЛНР и ДНР. Это такой выступ, который позволяет украинской стороне вести постоянные обстрелы многострадального города Первомайского в ЛНР и совершать вылазки на восточном направлении. За восемь лет киевский режим создал здесь достаточно мощный укрепрайон. Кроме того, обученные специалистами НАТО украинские войска использовали для ведения боевых действий гражданские кварталы и жилые дома, в которых оборудовали огневые точки.
После переформирования в Стаханове роту старшего лейтенанта Алексея Лымарева отправили сначала в Первомайск в баню, там дали ещё время на отдых, после чего поступила команда выдвигаться на Викторовку через Александрополье.
Баркасу поступила команда выдвигаться с ротой через Александрополье на Викторовку. Он собрал свой личный состав, провёл инструктаж. По свидетельству прикомандированного из Владивостока главного корабельного старшины с позывным «Хна», Баркас объявил, что их повезут несколько МТ-ЛБ, и добавил:
– Нас подвезут как можно ближе к Александрополью, затем спешимся и километров пять пройдём ножками, так что готовьтесь, на себе всё осмотрите, пойдём на мягких лапах, осторожно, парами, парами, глядишь, и ползком придётся потихонечку продвигаться.
«Он всегда говорил: „Парами, парами, осторожно, на мягких лапах, чтобы ни-ни…“ – рассказывает Хна. – Поехали с ветерком на мотолыгах, но вскоре спешились, пошли. Осторожно вошли в Александрополье, засели в каком-то огромном гараже, рассредоточившись по углам и окнам. Перекусили, кто что нашёл, кто что с собой брал, немножко посидели, и поступил приказ от Баркаса: вперёд! Идём дальше. У нас самая главная цель – Викторовка. В Александрополье уже было тихо, другие подразделения постарались, поэтому мы, не задерживаясь, пошли в Камышеваху, чтобы, пройдя её и, если потребуется, зачистив, выходить к Викторовке.
В Камышевахе нас встретили разведчики из нашей бригады. О чём говорили они с Баркасом, не знаю, но он повёл нас дальше по крайней улице деревни. Шли парами в шахматном порядке, вышли из деревни и направились теперь уже на Викторовку, она слева от Камышевахи».
Теперь слово разведчику гвардии старшему лейтенанту Барсу, именно с ним разговаривал Баркас в Камышевахе: «В Викторовку мы заходили со своей разведгруппой первые, Баркас вместе со своими ребятами нас прикрывал, т. е. мы зашли до определённого момента, они осуществляли огневое прикрытие. Наша задача была зайти в населённый пункт, закрепиться там и обеспечить заход Баркаса с пацанами. Всё, мы зашли туда, доложили, что закрепились, начали досматривать первые дома, досмотрели и ждали уже Баркаса с людьми».
Гвардии сержант Рама, командир отделения: «За один день мы два посёлка прошли – Александрополье и Камышеваху. И всё это ногами, в полной амуниции и с БК. Поту пролили много. Перед Викторовкой была лесополка, а с правой стороны, откуда мы заходили, с восточной стороны, была деревня Камышеваха, уже наша, там оборудовали огневые точки, чтобы просекать эту лесополку, по которой мы должны были идти. В Викторовку уже группа разведки зашла и стала заводить пехоту, т. е. начали заходить мы. А народу много заходило, Баркас взял с собой на первый заход 16 человек, это очень много».
Рассказывает Хна:
«Командир перед открытым полем проинструктировал нас:
– Так же делимся на пары и идём к открытке, за ней – лесополоса, надо бежать туда.
Только мы подошли к открытому полю, как из лесополосы по соседству начался шквальный пулемётный огонь укров. Они простреливали всё поле. Опять инструктаж Баркаса:
– Первая пара побежала, пригнувшись, как можно быстрее, не останавливаясь. Упал – не лежишь, быстро встал и дальше бежишь. Лежать нельзя, в удобную мишень превратишься.
Я оказался в паре с Валентинычем Поляковым – Река-54. Не помню, кто перед нами бежал, кажется, Тесак. Бежали, как Баркас наказывал: „Как только видите, что пара забежала в лесополку, сразу же следующая пара трогается“. Скажу, я бежал не дыша, так быстро, как никогда не бегал. Это я первый раз бежал под шквальным огнём. Конечно, нас огневики прикрывали, тоже долбали в хохлацкую сторону, но это противника не унимало. Признаюсь, ощущения незабываемые, адреналин только что из носа не капал. За мной бежал Щука, мой корефан. Не помню, кто с ним в паре был. Мы с Рекой продвинулись, упали, встали, и в это время огонь противника стал просто бешеным, к тому же он стал обкладывать нас из РПГ. Укры поняли, куда мы заскакиваем и где начнём собираться. Но мы добежали. Щуке небольшой осколок попал в мякоть ноги, Док пинцетом тут же вытащил его, крови почти не было. Замыкающим бежал Рама».
К сказанному добавляет гвардии сержант Рама: «Когда первая пара убежала, на тот момент уже сидели наши пацаны на прикрытии с пулемётом, долбили по той точке, откуда по нам стреляли, чтобы мы могли втянуться. Втянулись. После этого мы с Баркасом разделились. Он пошёл первым, кого-то с собой взял, я не помню; мне приказал, чтобы я шёл крайним, заводил крайнюю группу».
С Баркасом пошли Тесак, Река-54, Хна, Тираж и Щука. Тесак вспоминает: «Ещё одно поле пришлось перебегать, метров триста, затем уже по лесополке пошли. Когда дошли до Викторовки, закрепились, ополченцы, встретив нас, из деревни вышли, и мы в этой деревне остались одни, там домов 15 осталось, а нас 6 человек на всю деревню, потому что разведка свои задачи выполняла – выводила ополченцев. Нам надо было дочищать Викторовку, потому что в дальней её стороне ещё сидели укропы».
Добавляет Хна:
«Когда мы тронулись вшестером, Баркас даёт команду: „Бегом, бегом, бегом по этой лесополосе, останавливаться нельзя, потому что сейчас артой будут накрывать“.
Бежим. Я был в хвосте. У меня рюкзачок маленький, я ему высоко лямки подтянул, у меня там ещё БК, набито под завязку, бегу и вдруг понимаю, что мне легко стало, чего-то не хватает. Поворачиваюсь, а у меня нет рюкзака. Я, получается, зацепился за ветку, он мало того что слетел, он ещё и раскрылся, всё из него разлетелось. Так обидно стало: только получил футболки новые, а самое главное, там был телефон. Это доли секунды, и я понимаю: если кто-то найдёт – наши ли, враги, – там какая-то всё равно информация. И я падаю, начинаю ползти, рюкзак хватаю, самое основное в рюкзак сую. Догоняет Рама: „Ты чего, ну-ка бегом, быстро!“ Я взмолился: „Я вас догоню!“ Телефон нашёл, это самое главное. И когда мы до Викторовки уже дошли, всё, там уже были элэнэровцы, разведчики наши, но они сразу же пошли дальше по своим задачам. Баркас сказал:
– Быстро, где что находим, подвалы – все в подвалы.
Меня Баркас отчитал:
– Запомни, больше никогда так не поступай, у нас не прогулка была, останавливаться нельзя».
А перед этим, как только передовая группа Баркаса ушла, сержант Рама пошёл следом с остальными и тоже уткнулся в открытое поле перед Викторовкой. Баркас со своей передовой группой только что здесь перебежал, после чего огонь противника усилился. Усилился и дождь, который до этого только накрапывал, поле мокрое, скользкое.
«Я сначала опешил, потом говорю сам себе: я не побегу, я что, дурак, сейчас пять минут будут перезаряжаться, я как раз перебегу в этот момент, – рассказывает Рама. – А мне Баркас в трубку орёт: „Братан, надо бежать!“ А он уже в лесополке и даже дальше шагнул по лесополке, т. е. на одном месте не вариант был стоять. И мы начинаем бежать. Забежали в небольшой овраг, чуток передохнули и – дальше. Подбегаем к лесополке, а ноги уже колом встали. Бежать метров триста, для бега это многовато. А я к тому же с двумя стволами был. Добежали, упали, а там только кустики маленькие, деревьев практически нет. Противник сразу начал долбать из АГС. А пацаны сидят. Они устали, молодёжь, после Попасной нам дали пополнение из Сирии, они в штурмах ещё не были. Я понимаю, что надо всем отсюда вытягиваться, а пацаны не встают. Стали ругаться, конечно, орали друг на друга, я сильно орал. Пацаны мне говорят: „Баркас сказал сидеть, ждать с интервалами“. Я им говорю: „Какие интервалы, надо валить отсюда, там уже дальше разберётесь со своими интервалами“.
Баркас уже в посёлке был, в рацию меня слышал, говорит: „Братан, только, пожалуйста, тише, заведи мне группу сюда, потом делай с ними что хочешь, только заведи их сюда“».
Про этот момент «пробежки» до лесополки через открытое поле вспоминает и гвардии младший лейтенант, тогда ещё старший сержант огнемётчик Ваха. Правда, он говорит, что бежали не парами, а тройками и даже пятёрками, ведь народу было много:
«Ополченцев хохлы выпустили, так себе постреливали, а на нас отыгрались, ведь ополченцы выходили, а мы заходили. Первая тройка побежала, они начали стрелять. Парни упали, поползли. Потом мы пять человек попытались бежать. Сначала наши отработали с ПГС три коротких выстрела по пять патронов в сторону противника, откуда стреляли. И ещё два пулемётчика у нас тоже прострелы делали. Я с четырьмя огнемётами „Шмель“ крайний бежал. Первые пацаны начали падать, ползти, пули прямо-таки свистели. Я бегу и понимаю, что если упаду, то с четырьмя огнемётами не проползу, а бросить-то жалко. Пацаны ползут, а я тупо бегу, обогнал пацанов, добежал. По нам давай миномёт работать. Мы по посадке продвигались, когда нас встретил Баркас.
Остановились ночевать в первом доме Викторовки, Баркас во втором доме. Ночью охрану выставляли, а сами в подвале находились. Когда ползли, промокли в траве под дождём, а ночи ещё холодные были, мёрзли».
Продолжает гвардии сержант Рама: «Всё, мы зашли. Я себе пошёл искать укрытие, точку обстрела, потом мы прошли вместе с командиром по улице, там только две улицы, одна криво идёт, другая примерно на север, частные домишки, старая, глухая деревня. Мы закрутились в делах, я со своими в одном секторе остался, пацаны, кто с Баркасом, ушли на другую сторону».
Рассказывает прикомандированный к Баркасу главный корабельный старшина Тесак: «Мы, кто вместе с Баркасом, в подвале заняли место, дежурили. Я в дом зашёл, искал одеяло, в подвале холодно, но ничего не нашёл, кроме осеннего женского пальто старого образца, но тёплое. Взял его укрываться. Ночью проснулся, и Баркас просыпается, говорит: „Дай что-нибудь накрыться“. Я ему отдал это пальто. Только он им накрылся, смотрю, уже заснул, всё. И так мы ночь с ним коротали, передавали друг другу это пальто: согрелся – передал. Простое осеннее пальто».
Утром поступила задача очистить Викторовку от противника. Баркас разделил парней на штурмовые группы, каждой выделил сектор, и началась боевая операция. В этот же день вошла в деревню ещё рота морских пехотинцев старшего лейтенанта Кедра. Вскоре Викторовка была полностью зачищена. Наступила недолгая тишина.
«Они три друга были, три офицера: Баркас, Рязань и Кедр, – рассказывает Тесак. – Я наблюдал, как они друг к другу относятся. Это ребята, которые и друг друга не подведут, и в бою за спины не прячутся, и к солдату по-человечески относятся. Баркас мне по радиостанции: „Тесак, в гости идём, ставь чайничек и чего-нибудь покушать“. Готовили мы сами, на порции не делили, всем хватало. Приходят втроём, почаевали, покурили. Затем мы выходим, а они, офицеры, садятся мозговать. Дня три, наверное, мы в тишине в Викторовке прожили».
В боях за Попасную командир роты старший лейтенант морской пехоты Алексей Лымарев – Баркас проявил себя как грамотный, умелый, бесстрашный офицер, умеющий и рисковать, и находить умное, правильное решение для победного выхода из любой ситуации. Подчинённые шли за ним с полной уверенностью, что всё получится и все останутся живыми. И они оставались живыми: в Попасной в роте Баркаса не было потерь. Морпехи уважали и любили своего командира.
Ярко проявил себя он, как свидетельствуют все информаторы автора, и при взятии опорника противника с условным индексом Б-1.
После Попасной, затем Александрополья, Камышевахи и Викторовки две роты морских пехотинцев – Кедра и Баркаса – подошли к хорошо укреплённому опорному пункту противника Б-1. Подтягивалась сюда и рота морпехов под командованием старшего лейтенанта Шершня. Укрепрайон был построен ещё немецкими фашистами, а их украинские последыши восстановили его, дополнительно укрепили и засели в его бункерах и дотах накрепко, считая свои позиции неприступными.
Сверху система траншей и бункеров укрепрайона выглядит как свастика. Наверняка фашисты в 1943-м, а укронацисты в 2022-м считали, что этот символ, святой для них, обязательно защитит их и остановит русских. Но не остановил ни тогда, ни сейчас.
Ближайший бункер укрепа Б-1 находился на виду из деревни Викторовка, где уже обосновались морские пехотинцы-тихоокеанцы. Бункер стоял на небольшой возвышенности, зловеще поглядывая на ближние дома Викторовки своими бойницами.
«Наши ребята стали кошмарить украинцев на бункерах, – рассказывает санинструктор гвардии сержант Док. – Старшему лейтенанту Медведеву, позывной „55-й“, иногда его называли Медведь, он снайпер, принесли его крупнокалиберную винтовку, а накануне нашей роте выделили пулемёт ДШК, у него пули такого же калибра. Баркас, чтобы не выдать позицию 55-го, применил такую тактику: он сначала выстрелил из ДШК в сторону бункера из трёх патронов, и одновременно с ним снайпер 55-й пустил свою пулю. Сначала так их кошмарили, потом стали использовать нашего противотанкиста с позывным Авача, который готовил ракету и прицеливал на бункер. Пулемёт работает, и тут Авача пускает свою ракету, попал он точно в маленькое окошко-бойницу в бункере – он снайпер своего дела. Его подавали на орден Мужества – не знаю, получил, не получил.
После этих кошмариков Баркас и Авача договорились, что они по радиосвязи разыграют спектакль для украинцев: слышат ли они нас. Авача отстрелялся, и Баркас у него по связи спрашивает: „Авача, ракеты ещё остались?“ Авача отвечает: „Нет, братан, всё, закончились“. Баркас: „Я ж тебе сказал оставить хотя бы 2–3 ракеты, мало ли что“. Авача: „Извини, братан, не рассчитал немножко, увлёкся“. Задача игры состояла в том, что, если украинцы прослушивают, значит, выгонят свой танк. Но в итоге танк не появился, и непонятно, получилась игра или нет.
После кошмариков нам сообщили из штаба, что слышали разговор украинцев по рации, в котором они просили прислать подмогу, их, мол, атакуют, они не выдержат. Их командование им ответило: „Успокойтесь, держитесь до вечера, ночью русские не воюют“. Мы действительно ночью активные действия не вели, просто ставили посты.
Точно не помню, но до этого две попытки штурма бункеров делали наши роты, но не получалось, потому что в самом посёлке кто-то украинцам докладывал, что мы идём в атаку. Как выяснилось, там был старичок, причём докладывал не по рации, а у себя в доме из избушки, в печку что-то подкладывал, чтобы шёл густой чёрный дым, это был сигнал: русские идут. Старика этого вычислили, прессовали, и следующая попытка была уже удачная».
Перед главным штурмом Б-1 старший лейтенант Баркас попробовал выкурить противника из бункера с помощью огнемёта «Шмель». Огнемётчик Ваха вспоминает: «Из нашего дома был виден главный бункер Б-1, а мы с Баркасом прошли левее, там самый левый бункер, до него ближе всего было, где-то 1100 метров. Выстрелил я из огнемёта, но снаряд не долетел. До конца задрал „Шмеля“, всё равно не долетает и падает».
Готовясь к очередному штурму опорника Б-1, Баркас отобрал в свою группу только сержантов. «Штурмовая группа – исключительно сержанты, – говорит гвардии сержант контрактной службы с большим стажем Якорь. – Нас обучать не надо, рассказывать ничего не надо, мы всё сами делаем. Матросы – только в огневой группе. Поэтому штурмовая группа понимала всё с полуслова. Алексей Поляков – старший сержант, замкомвзвода, Рома Горлов – сержант, командир отделения, я – сержант, командир отделения, Рама – сержант, командир отделения, огнемётчик Ваха – старший сержант, Акелла – сержант, Данис Валиев – Вал – младший сержант. Мне кажется, из-за этого нашему командиру Алексею Лымареву было легко нами управлять».
Как позже оказалось, первый бетонный бункер, который был виден из деревни Викторовки, противник оставил, превратив его в приманку. 26 мая морпехи подошли к нему по старому заросшему окопу, сунулись было из окопа к бункеру, но тут же из лесополосы, что напротив, заработал вражеский пулемёт.
«Тогда мы начали с другой стороны заходить, – рассказывает гвардии сержант Рама. – Там другие штурмовые группы наших пацанов находились, но и их отсекал этот же пулемёт. Один пулемёт просекал большой сектор и не давал нам поднять головы. Хотели было уже плюнуть на этот бункер, брать другие, взять вообще весь опорник в полукольцо и задавить. Мы и пулемётами, и автоматами, но в опорнике тишина, хохлы даже не отстреливаются, выжидают, и только пулемётчик ихний хлещет откуда-то из лесополки.
Тогда Баркас отправил меня и старшего лейтенанта Рязань прямо забегать по окопам к украм лоб в лоб, что мы и сделали, но выскочили из окопа и побежали поверху. Мы же смелые, обстрелянные, рисковые воины, дурные. Я не знаю, как нас там не зацепило. Грубо говоря, нас ждали. Мы нырнули обратно в окоп, вернулись к Баркасу. Когда бежали, я точно увидел место, откуда поливал укроповский пулемёт.
– Покажешь! – говорит Баркас. – Ваху сюда!
Пришёл Ваха с огнемётами».
«Мы в траншее сидели. Парни выжидали, когда я выбью пулемётчика и они пойдут на штурм, – рассказывает Ваха. – Меня прикрывал наш пулемёт. Стрелять нужно было на расстояние 50 метров по блиндажу, оттуда, как показал Рама, работал вражеский пулемёт. Как он тройкой выстрелил, я вспышки увидел, первый выстрел сделал и вторым добил. Чувствовалось, что у хохлов наступил шок после огнемёта, и сразу – тишина. Говорят, что пулемётчик всё-таки остался живым и убежал, но ребята из роты Кедра его поймали».
Далее морские пехотинцы применили тактику отвлекающих боёв, по близлежащим высотам зашли противнику во фланг и смелым натиском овладели всем укрепрайоном. Бой был скоротечным. Рота Баркаса сначала продвигалась по окопам, уничтожая живую силу врага, затем выбивала остатки укропов из блиндажей. Зачастую блиндажи уже пустовали – противник бежал, оставляя позиции и своих убитых.
29 мая 2022 г. телеканал НТВ показал репортаж из взятого морской пехотой укрепрайона. Сопровождал съемочную группу и рассказывал о только что завершённом штурме как раз Баркас – командир роты старший лейтенант Алексей Лымарев.
Репортаж начинается с поездки журналистов на броне БМП к месту прошедших боёв. Корреспондент рассказывает под шум двигателя и встречного ветра:
– Морская пехота в Донбассе играет роль первопроходцев, когда разведчики и штурмовики открывают дорогу остальным подразделениям Российской армии и армии Луганской Народной Республики здесь, на лисичанском направлении. За каждого нашего морпеха киевский Генштаб уже назначил премию почти в тысячу американских долларов. Это информация от украинских пленных, которых за прошедшую неделю было много. Пробит путь в сторону города Попасная. Вот улица освобождённого Александрополья. А это уже взятая недавно Викторовка и, наконец, – важнейший укрепрайон на высоте. Это лабиринт глубоких бункеров с глубокими траншеями.
Здесь все очень капитально, да? – спрашивает корреспондент у Баркаса при входе в очередной бункер. И показывает телезрителям: – Бетон, железо. Ещё один бетон. Брали с отвлекающим манёвром, как когда-то в 43-м, штурмом.
Старший лейтенант Баркас, в балаклаве до самых глаз, серьёзный и собранный, с автоматом в руках, продолжает разговор:
– Запрыгнули к противнику в окопы…
– Прямо в окопы запрыгнули?
– Да, подходили по высотам. Это старая линия так называемой немецкой колонны, здесь шли бои в 1942–1943 гг., и эти все окопы, все опорные пункты нацисты воскресили.
Корреспондент продолжает репортаж:
– Вот фото взятого укрепа с беспилотника. Частично скрытый за деревьями нацистский символ изрядно потрепала наша артиллерия, но очертания свастики понятны. Украинские нацформирования не просто капитально окопались на высотах, они сохранили саму идеологию подразделений вермахта. Восемь взятых в плен неонацистов теперь клянутся, что не при делах, часть обитателей бетонного укрепа сбежала в ближайшие леса, но большинство не добежало, многие военнослужащие ВСУ были уничтожены на позициях. Им предлагали сдаться, но они решили по-другому.
Из репортажа становится понятно, что против камчатских морских пехотинцев воевали бойцы 24-й Львовской бригады[7]. Сколько отваги, натиска понадобилось нашим парням при взятии этого укрепрайона! Но они взяли его и, отдохнув три дня здесь же, в блиндажах и бункерах, пошли на Врубовку – к стратегически важному для снабжения ВСУ транспортному узлу.
О взятии опорника рассказывал и разведчик гвардии старший лейтенант Барс: «Наша группа заходила наверх на опорник, заводила группы, а Баркас со своими парнями запрыгивал на опорник, считай, в лоб, т. е. взяли хитростью, отвлекли во фланги, то есть сделали вид, что будем заходить фланговым движением, а в это время, укропы не ожидали, Баркас со своими людьми запрыгнул в окопы напрямую, и начали штурмовать опорник. Противник не ожидал этого, был вообще обескуражен таким наглым ходом. Парни во главе с Лёхой взяли этот опорник без особого труда, без потерь, грамотно всё Лёха сделал, расставив людей, руководя их действиями. По большинству если взять, то Баркас был один из тех ротных, кто запрыгивал на этот опорник напрямую, потому что Шершень с Кедром руководили этими действиями со стороны. Т. е. я был наверху этого опорника, так сказать, с правого фланга, Баркас запрыгивал снизу влобовую, поэтому его парни там грамотно действовали, захватили опорник, точки огневые, которые он должен был захватить, а люди Шершня заходили со мной сверху с моими парнями. В дальнейшем закрепились на этом опорнике, распределили, кто где будет находиться, чьи подразделения где занимают позиции и т. д.».
Баркас со своей ротой уходил через деревню и железную дорогу в лесополку, где соседняя рота нарвалась на засаду и потеряла одного бойца, также было несколько раненых.
«Мы затянулись, вошли во взаимодействие с союзниками – тоже ребята пехота, разведка, но не наши, – рассказывает гвардии сержант Рама. – Зашли в ту лесополку, там всё зачистили, сутки в ней пробыли, вернулись обратно по тому же маршруту и втянулись в левую сторону от Врубовского леса. Втянулись и закрепились уже потемну. На следующее утро пошли зачищать лес, чтобы могло спокойно работать наше обеспечение. Ходили тогда Баркас, я, Река-54, Бугор, Трофим, Паштет, Вал. Олейников Пашка – Паштет, или Кирпич, конечно, был самый дерзкий, молодой, он вообще ничего не боялся. Примерно таким же были Вал и Трофим. Они в огневой поддержке числились, и я не особо с ними контактировал, постоянно был впереди либо где-то рядом, но знал характер этих ребят. Их три молодых пацана было. Я их еще с Попасной помню, они дерзкие вообще, ничего не боялись.
Пулемётчик Большой тоже в группе огневой поддержки был. Старший матрос Аяс тоже в огневой поддержке. Но они начали ходить в штурмовой группе, как раз Баркас добавил их всех в штурма, тогда много было народу: ещё и Заяц, Тираж, Акелла, Ваха, Якорь. Тираж уехал потом; Зайца, по-моему, затрёхсотило, но это позже».
Здесь группа Баркаса попала под миномётный и пулемётный огонь противника, да так, что головы невозможно было поднять. Хорошо, что успели окопаться. Баркас вышел на артиллеристов и просил огня.
О той критической ситуации рассказывает командир артдивизиона подполковник Белый: «Их прижали конкретно, и Лёха нас крыл отборным матом. А работать я не мог, он с людьми был в непосредственной близости с противником, и я не мог работать, танкист Сталь тоже не мог работать – они могли погибнуть от наших же осколков. Мы сидели, пытались по максимуму приблизиться, отработать, „Мавик“[8] поднимали – работали со Жнецом. Ну никак не можем им помочь. Тогда они откатились. Баркас по связи: „Я возвращаюсь“. Там километра 3 до опорника. Сталь сразу: „Я поехал в Попасную, сейчас Баркас придёт и будет раздавать нам“. Я ему: „Ну, давай, бросаешь меня под танк“. Ничего, Лёха вернулся, поговорили. Он: „Я всё понимаю. На эмоциях, конечно, было“. Я ему: „Ну и ты нас пойми, мы не можем вами рисковать. Наводчик всего ошибётся вполделения, а полделения – это 15 метров на эту дальность. Этого хватит. Полделения прицела – 15 метров недолёт“. Все живыми у него вернулись, и даже трёхсотых не было, а это главное».
Лесной массив в районе Врубовки, куда зашли штурмовики после взятия опорника Б-1, большой и густой, в трёх метрах уже никого и ничего не увидишь. К тому же лес пересекает глубокий заросший овраг. В такой обстановке трудно воевать, всегда можно напороться на противника, и тогда боестолкновение неизбежно пройдёт, что называется, нос к носу, и неизвестно, чья возьмёт.
Рота Баркаса получила задачу войти во Врубовский лес, дойти до оперативной точки № 14, окопаться и ждать дальнейшей команды.
«Лес густой, новая трава ноги забивает, автомат цепляется, дёргается, – вспоминает гвардии сержант Рама. – Я уже устал, весь на нерве, постоянно фыркал. Лёха мне: „А чего ты? Ты ж мне говорил, что в разведку уйдёшь, привыкай ногами ходить“. Он это говорил, и дальше я уже спокойно шёл.
И всё, вскоре мы нарвались на вражескую точку. Их не видно, сидят где-то в низине, а мы наверху. И другая наша группа наверху. И мы с двух точек не можем их увидеть. Даже примерно. Как к ним подойти, не сообразим. Предложили им сдаться, покричали, минут 15 покурили, полежали. Покидали туда из АГС – Баркас корректировал. Ещё покурили. И минут через десять их АГС по нам начал долбить. Мы откатились по-тихой. В этот момент коробка шла к ним на эвакуацию, наши пацаны увидели, как она по дороге прошла. На нас ребята-разведчики по рации вышли, говорят: „Там к вам пехота едет на бэхе“. Мы как раз немного откатились и в сторону ушли. А они начали в это время с тридцатки бронебойно-зажигательными долбить. Наши докладывают, что коробка вернулась, увезла с собой двух раненых, а приехало то ли шесть, то ли восемь укров, и мы думали, что они сейчас пойдут искать нас. Мы состыковались с другой группой, с разведки были пацаны четыре человека, они по лесу тоже наматывали. С ними скооперировались, потому что где-то встречать надо, цеплять, отрабатывать, чтобы самим не попасться. В итоге мы вернулись туда, где группа огневой поддержки сидела, начали окапываться, потому что непонятно, что будет дальше, а укрытие всё равно какое-то должно быть. Начали окапываться, Баркас в этот момент с группой разведки ушёл проверить тропу, вернулся и говорит: „Вам 10–15 минут, собирай группу, мы уходим, будем по-другому действовать“.
Собрались, пошли. От точки отошли по лесу метров 500–600, и ту точку начали „Градами“ закидывать. Не знаю, у командира иногда были такие предчувствия, он прямо чувствовал, когда надо уйти. Я не могу это объяснить, но было не раз.
Мы вернулись на эти же опорники, там командный пункт уже расположился. А когда АГС по нам лупил, одного мальчишку немного зацепило, а меня глухануло. Около меня упало, я в этот момент в овраге находился. И я злой, на взводе. А мы там как: днём набегаешься, мокрый весь, а ночью холодно, и переодеться не во что, ничего нету с собой – ни спальников, ни одеяла. Короче, я простыл. Командир говорит: „Нас пока вывели, мы где-то два-три дня будем здесь, выезжай в Стаханов, не знаю, делай там что хочешь, у тебя три дня, через три дня я жду тебя здесь. Пролечись, закройся в комнате, пропейся, чтобы сюда приехал с нормальной головой, мне надо, чтоб ты был со мной“. Короче, он меня отпустил.
Его ещё до этого подначивали офицеры: „Зачем ты, Лёха, идёшь первым, зачем ты ходишь с группой? С тобой что случится, кто будет командовать людьми?“ Он отвечал: „Да, а если мои пацаны попадут там в передрягу? Вот я сейчас Раму отпущу с группой – и они у меня пропадут где-нибудь, я куда к ним лететь должен? Это вы можете своими из подвалов командовать, а я должен всё своими глазами видеть. Я не могу отдавать приказы, когда не знаю обстановки“. Поэтому он всегда ходил первым. Два раза за всё время, сколько мы с ним отработали, шёл я первым. В тот момент он по связи входил во взаимодействие с союзниками, а второй раз что-то по карте смотрел, а нужно было двигаться, стоять нельзя, и я вперёд пошёл. Это всего пару раз было.
А ещё про его храп расскажу. Если ты вперёд Алексея не уснул, то можешь забыть про сон, он храпел очень жёстко. На меня ругался, что я ночью кашляю: „Надо тихо сидеть: если спалят, нам будет хана“. А сам храпел. А я уже привык ко всему: стрелкотня, прилетает что-то – мне до фени, я буду спать, но к его храпу привыкнуть не смог. Во-первых, вымотаешься, весь день в постоянном движении, надо просто сесть и закемарить где-нибудь. Фишку отстоишь, потом спальником или чем-нибудь с головой накроешься, и неважно, что там происходит, снаружи. Но если Баркас спит, то… И Рязань такой же, они вдвоём. Когда группа Рязани к нам подошла, закрепилась, я говорю: „Вот предстоит ночка, вся лесополка будет слышать“.
И вот я уехал в Стаханов – и больше, увы, живого Баркаса, Лёшу Лымарева, любимого командира, уже не увидел, дальше он воевал без меня и погиб без меня…»
«В лесные вылазки, когда штурмовая группа уходила вперёд, отрываясь от своих, мы старались брать с собой побольше боекомплекта и поменьше остального, – рассказывает гвардии сержант Якорь. – Из еды – банку тушёнки или кусок горбуши, но воду каждый брал по своему усмотрению, потому что постоянно ходили, да ещё и по жаре. А ведь на тебе много чего: амуниция, броник, шлем, автомат… Например, в Попасной я взвесился в полном облачении с боекомплектом – 116 кг, а вес тела у меня 72. Вот и побегай. Сильно страдает молодёжь, не умеющая правильно потреблять воду. Пить надо меньше и реже, она ослабляет. А на ночь восполнить её нехватку. Например, мой знакомый разведчик Тимоха бегал без воды по нескольку суток, и ничего.
В лесу нам здорово досаждала укроповская бэха. Она появлялась словно ниоткуда, работала пушкой и опять скрывалась. Мы пытались выследить её, это на некоторое время стало нашей основной задачей. Вскоре нашли точку эвакуации укров, куда к ним подходит эта бэха, забирает людей, подвозит БК и уезжает. Нашли, вычислили, приготовили засаду, но в это время получили сообщение, что командир соседней роты Шершень попал в окружение, ведёт бой с превосходящими силами противника, может не выдержать, надо выручать. Баркас оставил в засаде сержантов Акеллу и Вала, огнемётчика Ваху и матроса Олейникова, а мы, остальные, срочно выдвинулись на выручку Шершня».
Сам гвардии капитан Шершень (тогда он был ещё старшим лейтенантом), когда ему вручали в Кремле Звезду Героя России, рассказывал журналистам о той ситуации следующее:
«Подразделение под моим командованием действовало в передовом отряде, выдвинулось в район лесополосы, заняло район, начало подготовку к дальнейшим действиям для выполнения поставленной задачи. Подразделений много находилось в этом районе, соседи справа, слева, большое скопление замаскированной техники.
В район проникла диверсионно-разведывательная группа противника, она вскрыла стоянку техники, расположение войск и пыталась отойти обратно к своим, чтобы передать все эти данные, всё, что они вскрыли. Но при отходе они сначала нарвались на двух командиров штурмовых групп моих, которые получили ранения, завязали с ними бой и в дальнейшем вышли прямо на мой КМП, на котором я находился вместе с командиром соседнего подразделения, с офицером. Вот мы вдвоём завязали с ними бой, чтобы сковать действия, не дать им отойти, и буквально до последнего магазина мы вели бой и ждали прибытия штурмовой группы. После прибытия штурмовой группы начали подтягиваться ещё часть сил, и мы стали уже сообща сковывать действия ДРГ противника.
Сейчас чувство гордости прежде всего за свой личный состав, за тех командиров штурмовых групп, которые со мной были сначала и до конца там…»
Шёл на выручку товарищам и командир роты старший лейтенант Алексей Лымарев – Баркас – со своими ребятами. Не в его правилах было оставлять боевых друзей в смертельной опасности.
«Бежали по жаре 2,5 километра, – рассказывает об этом гвардии сержант Якорь. – Запалились. Баркас подбадривает, торопит: „Пацаны, надо успеть! Там наших намертво зажали“. Бежим. Прибегаем, а там уже целое войско собралось, Шершень с офицерами обнимается. Мы могли бы и не прибегать, но разве в такой ситуации нашего Баркаса удержишь! Он, даже не раздумывая, бросил всё и побежал.
Тут приходит сообщение от наших пацанов, что бэха вышла на точку эвакуации, можно стрелять. Я доложил об этом командиру. Он говорит: „Отставить открывать огонь, пусть не палятся. И она в ответ не будет стрелять по ним“».
«У нас и птурщик был, и Паштет с гранатомётом, но Баркас не разрешил открывать огонь, – вспоминает этот случай огнемётчик Ваха. – Сказал, что лучше не надо, вдруг что, а к нам ни поддержка, никто не подойдёт, а вокруг хохлы».
«Я задавался вопросом: почему командир не разрешил подбить бэху? – продолжает Якорь. – Потом понял: он боялся за пацанов, ведь там даже старшего не было, он посчитал, что мы быстро: туда и обратно. Даже если бы они подбили бэху, то личный состав хохлов частично остался бы, а наших всего четыре человека было. То есть он боялся за них и сказал, чтобы они себя не обозначили. Типа всё равно мы её вычислим ещё раз».
И вычислили, вышли на эту бэху. Опять устроили засаду в точке эвакуации противника. Но не вышло – выстрел матроса Павла Олейникова оказался неудачным. Бронемашина очень быстро шла, и граната пролетела за кормой. Бэха скрылась за пригорком и слышно было, как она там ездила, видимо, собирала своих.
– Ладно, – сказал Баркас, – попробуем взять её по-другому.
Он послал сержанта Романа Горлова на дорогу, где должна была проехать эта бэха. Тот переполз поле и на дороге поставил противотанковую мину. Но БМП так и не наехала на мину, ушла. В тот раз этим украм повезло, но не повезло их наблюдателям, которых морпехи вскоре обнаружили. Одного уничтожил Борода, второй скрылся, зато задачу свою он не выполнил.
Ещё об одном подвиге Алексея Лымарева по спасению боевых соратников рассказывает командир взвода морской пехоты 40-й отдельной бригады, позывной Адвокат:
«Помню один случай, где мне вновь повстречался Алексей Сергеевич Лымарев. Это было в Попасненском районе, населённый пункт Викторовка, в укрепрайонах ВСУ. В тот момент, когда наши подразделения взяли господствующие высоты и заняли доты противника, нашу группу нацисты зажали в лесополосе. Казалось, всё, парней не спасти, там была ловушка. Мы не знали, что делать, как поступить. И мы попросили помощи у роты морской пехоты под командованием Лымарева. Самым первым появился сам Алексей Сергеевич. Он быстро, даже можно сказать, молниеносно оценил обстановку и принял решение. Попросил много дымовых шашек и скомандовал, чтобы после того, как начнется задымление, ребятам начать отход, а нам – прикрывать парней.
Мы сделали так, как сказал Алексей Сергеевич, и ребят спасли! Это был настоящий подвиг, который мы запомним навсегда!»
Вспоминает связист, главный корабельный старшина, прикомандированный к морпехам, позывной Хна:
«Нас вывезли на МТ-ЛБ в лес перед Врубовкой, в тот проклятый лес. Привезли на ноль[9]. Самый страшный лес, такого дальше уже не было. По крайней мере, я так думаю. Слева от нас действовала рота Кедра, мы посередине, и справа – рота Шершня. Мы потихоньку, на мягких лапах, как инструктировал нас Баркас, стеной шли по лесу, производили зачистку. И когда уже с нуля полностью вошли вглубь леса, по рации поступила информация, что в лес высадились около 80 человек ДРГ: „Имейте в виду, что они идут к вам“. Это Баркасу сообщили. У него с собой три рации: „Моторола“, „Бауфенг“ и „Турбоскай“. Он всегда по „Бауфенгу“ передавал информацию, я слушал, как связист: „Останавливаемся, группируемся, распределяем огневые точки, готовимся, будет бой“ и т. д. И на этот раз было понятно из сообщения, что впереди укропы. Как оказалось, это диверсионно-разведывательная группа, но их человек восемь было. Мы шли прямо, они просочились между нами и ротой Кедра, дошли то ли до нуля, то ли близ нуля, там возле МТ-ЛБ сидел ополченец ЛНР, механик-водитель, подвёз боеприпасы, сидел курил. Они зашли к нему со спины, благо что не убили, но взяли в плен.
Баркас понял, что противник проскользнул к нам в тыл, развернул группу, дал команду группе Тесака тоже развернуться, и мы пошли за этой ДРГ. Догнали и завязали бой. Двоих задвухсотили, кто-то убежал, скрылся в лесу, и одного ранил в ногу Баркас».
Продолжает гвардии сержант Док: «Мы выдвинулись до точки, она была недалеко, заняли её, окопались. На этой точке были вроде бы овраги, но, похоже, очень старые окопы времён ВОВ. Когда я выкапывал укрытие, мне попадались мелкие человеческие косточки и даже один позвонок. Стал его откладывать, но тут подошёл Баркас и говорит:
– Док, лучше положи, не беспокой мёртвых.
Мы расположились в этой точке. В этот же день на парней, которые были с краю, напоролись украинцы, была короткая перестрелка, после чего украинцы отступили, но наша позиция уже была выдана. По нам весь день стреляли с „Градов“, но, слава Богу, стреляли мимо.
На следующий день пошла разведгруппа вперёд и напоролась на украинцев, у которых был в плену ополченец ЛНР. Одного украинца убили, одного ранили и освободили ополченца. Раненого украинца повели на позицию Баркаса, Баркас стал его допрашивать, я стал оказывать помощь. Повязка была у него наложена, видимо, свои наложили, я её снял, рану обработал и опять перевязал. Ополченец, которого освободили, оказался из одной деревни с пленным. Соседи. Почти по Шолохову: один за красных, другой за белых. Ополченца Баркас к своим отправил».
Ребята сняли на телефон видео с этим пленным украинцем, когда рану ему обрабатывает Док.
Рассказывает Хна: «Бедняга и плакал, и что только ни говорил: „Я с Киева, меня мобилизовали, схватили, всю семью перережут“. Он боялся. Баркас у него забрал телефон и приказал вести его на ноль».
Тесак:
«Баркас одного ранил, второго пацаны завалили. Начали раненого обыскивать, я шмонал его, у меня видео есть, но Баркас там не попал на видео. И Баркас говорит:
– Давай носилки, понесём его, чтобы нашим отдать.
Несём его. Я носилки об одно дерево, потом о другое. Он взмолился:
– Не, я лучше сам пойду.
Мы вчетвером несли. Бросили, он сам дальше шёл, хромал, но шёл».
О том же продолжает Хна:
«Баркас приказал положить пленного на носилки и отнести на точку, это метров сто. Тесак его пробивал, обыскивал. Мы кладём пленного на мягкие носилки, а там лес, кусты, мы его тащим. Тесак психанул:
– Бросим эту падаль!
Промедолом его в ногу – бах – и говорит:
– А теперь бегом перед нами!
Конечно, тот не побежал, но пошёл. Легче ему стало.
Когда довели пленного до места и вернулись, Баркас говорит:
– Смотрите, какой у нас красивый, хороший украинец.
Они разблокировали его телефон и увидели, что это настоящий нацист, который нам просто в ухо втирал, что обычный военнослужащий. Свастика, флаги со свастиками. И военные полицейские, когда его уже в тылу раздевали, на нём свастику нашли, нам сообщили для интереса. Это не обычная армия, нет. У них вот такие нацики всем и всеми рулят, остальные прислуживают по-хохлацки, у них менталитет такой – прислужники, жополизы или боятся. Недаром Тесак психовал, он сразу понял, что за тип нам в руки попал. Были бы они один на один, мог бы и прирезать гада. И не только Тесак. Но Баркас не позволил обижать пленного, тем более добивать: информация всё равно необходима, да и не можем мы уподобляться хохлам, которые издеваются над нашими пленными, а то и сразу убивают».
Тогда же в руки морпехов попала радиостанция украинцев. «Баркас хотел передать её начальству в штаб, потом решил оставить себе, – говорит гвардии сержант Якорь. – Я её взял, стал слушать переговоры противника, хотя не всё, конечно, разбирал по-украински. Противник понял, что мы их группу перебили, и передаёт: „Кто жив остался должен одиночный выстрел сделать“. Чук! Выстрел был только один. А до этого они сказали своим уходить, потому что это место сейчас будут закидывать „Градами“. Я командиру об этом доложил. Он: „Как ты это понял?“ Я говорю: „Командир, тут хочешь не хочешь догадаешься, что они приказывают дёру дать и что это место будет „Градами“ обстреливаться“. Он понял меня и роту отвёл. Мы ушли дальше вниз. А на том месте начались разрывы, но нас там уже не было».
Двое суток провела группа Баркаса на новой точке во Врубовском лесу. Каждый вырыл себе окопчик, в том числе командир, хотя отсиживаться и ночевать предпочитал в овраге.
В последнюю ночь на этой точке пошёл дождь.
«Я просидел до утра без сна, ещё и ковриком накрылся, – рассказывает Хна. – Курить нельзя, спички зажигать нельзя, поэтому на ощупь достал дождевик, он в грязи, но пришлось надеть. Когда стало светать, оглянулся на Баркаса, он метрах в трёх от меня лежал, а он спит прямо в воде. И ничего, спит. Окликнул его:
– Командир, ты хоть маленько сдвинься в сторону, дождь идёт, ты мокрый, в луже лежишь.
– Да? – Он приподнялся, увидел под собой лужу, отодвинулся.
Давай мы с ним тихонечко смеяться.
И опять приказ: идём вперёд. Баркас, как обычно, собирает старших групп, они садятся кучкой, думают, рассуждают, как выполнить поступившую задачу, кого куда расставить. Он всегда советовался с младшими командирами, разговаривал с ними. И себе всегда место оставлял впереди группы, позади нас никогда не ходил. Недаром все подтверждают, что только один Баркас из трёх ротных всегда шёл впереди. Другие ходили позади и командовали со стороны. Оно вообще-то так и положено, но не для нашего командира. Он даже ругался: „Вы вперёд меня не вздумайте шагнуть, никогда чтоб такого не было“. Все это знали. А он всё видел, понимал, куда наступить, куда повернуть. Самый важный его подвиг в том, что он ценил наши жизни, благодаря этому в нашей роте многие остались живыми. Да, были пятисотые, которые отказывались, но он больше всех из трёх командиров сохранил жизней. Единицы мы потеряли, да и то только тогда, когда погиб и сам Баркас, до этого потерь вообще не было, только трёхсотые. Да и погиб Баркас лишь потому, что бой принял на себя. Мы всегда были на шаг впереди каждой роты, он никогда ничего не боялся, и мы ничего не боялись, понимая, что вот он, командир, реально за ним иди – и ничего не случится. Взять хотя бы меня, я не боевой военный, вообще не боевой, я связист, просто ходил со штурмовой группой, но я учился, смотрел на Баркаса, смотрел на парней, на того же Тесака, как они себя ведут, как и что делают, как пригибаются, когда наступают – куда смотрят. И я смело шёл за ними – опытными и надёжными».
После двух ночей, проведённых на одном месте в овраге, где роту застал дождь, Баркасу поступила команда двигаться дальше к окраине леса перед деревней Врубовкой. Это было раннее утро 4 июня.
День выдался тяжёлым, но стал памятным для всех информаторов автора этого очерка, потому что в этот день погибли Баркас и четверо его подчинённых, многие были ранены. Это повлияло на восприятие той трагической ситуации, каждый из её участников помнит её по-своему, поэтому объективно описать последний день жизни и гибель старшего лейтенанта Алексея Сергеевича Лымарева и его товарищей сложно. Придётся опираться на версию каждого, кто рассказывал об этом дне, возможно, что-то сложится правдивое, объективное, цельное.
Итак, начнём. Рассказывает связист, главный корабельный старшина Хна: «Мы потихонечку, осторожно шли вперёд каждый в своей группе, их было три: штурмовая группа самого Баркаса и две группы огневой поддержки – капитана с позывным Фосфор и главного корабельного старшины Тесака. Шли в сторону Врубовки. Долго шли, медленно, раза два останавливались, пятиминутку на отдых делали, чтобы полежать, попить воды, покурить. И снова шли. Дошли до нашей нулевой точки. Здесь сошлись. Одно из страшных, что здесь было, это артобстрел минометный и „Градами“. Баркас приказал быстро окапываться как можно глубже. И мы окапывались, все копали, и сам командир копал, не помню, с кем он был, кажется, с сержантом Тиражом. И тут подошла рота из Ростовской добровольческой стрелковой бригады. Их прислали нам на помощь. Лично мне, да и многим нашим, в том числе Тесаку, как одному из самых опытных, он Чечню прошёл, ребята не понравились. Они долго копошились, особо не окапывались, так, влёгкую ямки выкопали. Баркас переговорил с командиром этой роты, затем собрал своих командиров групп и поставил задачу. Он со своими штурмовиками уходил в район леса, что напротив заброшенной фермы перед Врубовкой, а огневики должны были идти сзади поодаль, чтобы в случае чего поддержать Баркаса огнём. Меня командир оставил здесь, на нуле, чтобы я мог связаться с группой эвакуации и с ротами Кедра и Шершня, чтобы, по крайней мере, у него был человек, который оставался на точке и слушал эфир».
Гвардии младший лейтенант Ваха, тогда – сержант, огнемётчик: «4 июня мы от точки ночлега должны были прямо поутру начинать двигаться. Мы – это группа Баркаса, и с нами ещё снайпер старший лейтенант Медведев ночевал. Куда потом ушёл, не знаю, у него свои дела. Группа огневой поддержки находилась где-то правее, сзади, точно не знаю, где они находились. У них старшим был капитан Фосфор.
Почему-то выход затянулся, и мы выдвинулись только часов в 9 утра. Шли тихонечко, осторожно, на мягких лапах. Дошли мы до этих ферм, но из леса не выходили. Здесь мы ещё часа два просидели, непонятно чего выжидали. И нас просто срисовали, такую толпу в лесу несложно срисовать. Но, срисовав нас, хохлы убежали, оставив нам тушёнку, печенье „Роше“, воду, мы там поели, подкрепились. И всё это закончилось часа в 2–3 дня».
Гвардии сержант Док: «Я шёл в группе Фосфора. Дошли до указанной нам точки, группы соединились. Там свежие украинские окопы. Причём в окопах лежат вода, продовольствие, спальные мешки. Впечатление такое, что эти окопы украинцы только накануне бросили. Баркас доложил начальству, что такая-то ситуация. Нам сказали, чтобы ждали дальнейших распоряжений. Мы примерно до часа посидели на позициях, и вот поступила команда собираться и выдвигаться дальше до конца леса. Мы двигаемся вперёд уже своей группой с Фосфором».
Гвардии сержант Акелла, из его записей:
«4 июня. Настало утро. Баркас собрал командиров и ещё раз сделал маленькое собрание (совещание). Убрали следы ночлега, все личные вещи, рейдовые рюкзаки и спальники – всё в одном месте. На охране остался Палыч.
Баркас вышел на связь с командиром батальона Юпитером, и мы двинулись вперёд через овраг».
Шли они цепочкой на некотором удалении друг от друга. Вот штурмовая группа Алексея Лымарева по порядку в этой цепочке:
1. Бугор (сержант Роман Горлов) – шёл первым;
2. Река-54 (старший сержант Алексей Поляков);
3. Баркас (старший лейтенант Алексей Лымарев);
4. Якорь, сержант;
5. Большой, пулемётчик;
6. Аяс, старший матрос, стрелок;
7. Заяц (Трофим), матрос, стрелок;
8. Вал (младший сержант Данис Валиев);
9. Кирпич, или Паштет (матрос Павел Олейников);
10. Акелла, сержант;
11. Ваха, старший сержант, огнемётчик;
12. Тираж, сержант, на тот момент помощник огнемётчика.
Далее – вновь гвардии сержант Акелла, из его записей:
«Фосфор, Монгол, пулемётчик Комар, Радик, Док заходили справа от нашей группы, шли за высоткой, мы их не видели, но были постоянно на связи. Ещё правее шли Тесак, Щука, Беркут.
Шли мы по оврагу вниз. Ушли чуть в низину, потом заново поднялись, где проходила лесная грунтовая дорога. Сделали привал, т. к. впереди овраг делился на три оврага. Примерно через полчаса двинулись дальше, пошли левее всех оврагов, ближе к дороге, но на дорогу не выходили. Весь путь был по лесу. Шли, шли и уткнулись в опорник».
Док: «Командование сообщило, что к нам с севера идут союзники, просто у них связи нет, это нам и усложняло всю ситуацию. Поэтому эта ситуация и возникла».
Гвардии сержант Якорь, он шёл сразу за Баркасом: «Наша группа с самим Баркасом прошла метров 300, когда внезапно совсем близко, метрах в 15, мы услышали голоса».
Главный корабельный старшина Тесак, командир группы огневого прикрытия: «Мы разделились на три части. Фосфор шёл слева, Баркас посередине, я справа. Мы почти дошли до конца леса, осталось до конца леса метров 150. Баркас передает по рации: „Кольцо 22“, что гражданская в лесу. Я ему отвечаю: „Какая, на фиг, гражданская, война идёт“. И всё, больше я его не слышал».
Док: «И тут от Баркаса по связи поступает команда готовиться к бою. Он услышал какое-то движение и женский голос».
Гвардии старший матрос Аяс: «Когда ещё шли цепочкой и Баркас нас жестом остановил, он по рации сказал: „Баба, баба“. Но я лично женского голоса не слышал».
Гвардии сержант Акелла:
«Баркас жестом дал команду остановиться. Разошлись фронтом, заняли оборону. Мы с Аясом слева метрах в десяти от Баркаса. Но я подошёл к командиру ближе и на ухо спрашиваю: „Что такое?“ Женщину я не слышал, лично я не слышал. И тут же с той стороны крик: „Мы свои! Хотите, выйдите на связь, чтобы убедиться, что мы свои!“
Баркас вышел на связь с Юпитером, чтобы уточнить, есть ли наши в этом квадрате. Ответ был отрицательным.
Бугра в этот момент я не видел, т. к. он был дозорным, шёл самым первым. Он стоял впереди от Реки-54. Я – за Рекой, чуть позади. Справа от меня Баркас был, слева – Аяс. Справа от Баркаса, чуть позади – Кирпич и Вал.
Когда я потихоньку к Баркасу подошёл и спросил, что случилось, он мне указал рукой влево и сказал: „Что-то не то, оборону занимайте. Иди к дороге, заходи слева, сейчас будем окружать. Они попытаются тянуть время“».
Аяс: «После того как Баркас сказал „Баба, баба“, минуты не прошло, сразу из кустов крик: „Стой, кто идёт?“ Баркас кричит: „Пять! Пять“. Они, видимо, спросили, из какого мы подразделения, вот Баркас и крикнул наугад „Пять“. Тогда уже непонятки начались, мы ж не знали, что у них пароль „Паляниця“. Ещё он говорил: „Свои, свои“. Ещё две минуты прошло, и сразу начали стрелять друг в друга. Мне Баркаса не видно в это время было. Постреляли, вроде успокоились. Ещё минут пять прошло, Баркас кричит: „Окружайте этих гадов!“»
Гвардии младший лейтенант Ваха: «Я двигался в конце группы, слышу, Баркас с кем-то разговаривает. Потом он говорит примерно так: „Осторожно, здесь гражданские“. Там баба была и мужик, а мужик с автоматом был. Я этого мужика и бабу не видел, говорят, то ли бабка, не знаю, то ли молодая женщина, сам не видел, сказать не могу. Но я слышал, как они разговаривают. Баркаса слышал и их. Тот говорит: „Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь!“ И тут началась перестрелка. Хохлы первыми начали. Там Рома Горлов стоял и Лёха Поляков, они как стояли в полный рост, так и получили пули практически в упор. Я их тела увидел, пацаны просто лежали, просто неожиданно их застрелили, и они так свалились, Полякову в глаз попало. Они вот так бесформенно свалились, сразу без сознания упали. Баркас стоял рядом с ними, но, где он стоял, я не видел, я его только слышал, он потом кричал по рации: „Давайте сюда медика, у меня двое тяжёлых“. Баркас, видимо, ещё не понял, что они погибли».
Хна, он уже находился в группе Тесака:
«Произошло это всё быстро. Послышалась стрельба. Я в окопе сидел, когда началась стрелковая пальба. В нашу сторону полетели, по-моему, мины. Они нас обкладывали жёстко.
Я в окопе сижу и слышу по „Бауфенгу“, как Баркас тихо говорит: „Фосфор, Фосфор, к нам быстрее, подтягивай, подтягивай группу“. И я так понял, что Фосфор заблудился. Как далеко он был, не могу сказать. Шли они, как я понял, правее Баркаса. У Фосфора до восьми человек, у Тесака столько же. Там Щука был, 22-й, других не помню. Он ещё правее Баркаса шёл. Они пошли правее, чтоб в случае чего с тыла к противнику подойти. Тем более когда начали по эфиру говорить, что стоят впереди гражданские якобы».
Аяс:
«Сразу первых положили Валентиныча Полякова и Рому Бугра. Командир кричит: „Окружайте этих гадов!“ Мы с Акеллой влево отошли. Я впереди Акеллы шёл, начинаем сдвигаться. И тут опять стрелкотня по нам.
Смотрю, Валентиныч лежит, голова в крови – в голову попало. Где-то в трёх метрах от него, правее, Бугор лежит. Ещё правее стоит Баркас. Он именно стоял и стрелял».
Гвардии старший сержант Рязань, командир взвода из роты Кедра: «Я выходил по связи на Реку-54 – Алексея Полякова, чтобы убедиться, что с Баркасом и его ребятами всё в порядке, но вместо Реки мне ответил Тираж, что Река-54 – двести. Тиража сейчас уволили, хотя человек очень отважный, уволили как отказника. А Река-54 не сразу умер, лежал захлёбывался. Услышав всё это, я взял с собой самых моих доверенных сержантов Рахата и Лукума и моментально выдвинулся туда. Мы просто бежали нашей маленькой группой из трёх человек. Ориентиром для меня был автоматный выстрел одного из сержантов, он нас и довёл. Там был очень сложный рельеф, глубокие овраги, подъёмы. Мы тем не менее туда пришли, увидели такой как бы спуск – и деляночка. Я попытался выйти по связи на Баркаса, никто не ответил».
Акелла:
«Валентиныч ближе был. Он упал, я за ногу начал его вытаскивать. Баркас говорит: „Оставь, видишь, он уже двести. Была команда окружать!“ Глянули на лежащего неподалёку Рому. Видимо, Баркасу он показался раненым, и он дал команду Аясу оттащить Рому. Тот начинает оттаскивать, а я ему помогать. И в это время я вижу, как впереди человек перебегает от дерева в нашу левую сторону. Баркасу кричу: „Нас слева обходят, человек перебежал!“ Баркас Аясу: „Бросай, иди на левый фланг!“ И сам подбегает ко мне, чтобы прикрыть мой манёвр влево. Стреляя из автомата, кричит, что правый фланг у нас просел и Большой почему-то молчит. „Иди к дороге, держи!“ – скомандовал он мне.
Аяс один продолжал оттаскивать Бугра. Баркас прикрывал теперь его, стреляя в сторону опорника.
Как только я встал с колена, тут раздался взрыв. То ли от РПГ, то ли от гранаты. Меня аж подбросило. Я ударился об дерево и упал.
Тут раздался ещё взрыв. Полетели крупные осколки, ветки попадали. Не знаю, сколько пролежал; когда встал, меня штормило. Звон в ушах. Вокруг всё плыло.
Пересилил себя, добежал до дороги и напоролся на троих. Они бежали вдоль дороги с той стороны ко мне навстречу. Это примерно 5–6 метров. На груди у одного отчётливо увидел нашивку с украинским флагом. Пока я их рассматривал, они меня заметили и дали очередь. Так как они у меня были на мушке, я сразу нажал на спусковой крючок. Двоих сразил наповал. Третий, бежавший за ним, получил ранение в ногу и уполз за дорогу, теряя рацию на дороге, прикрикивая что-то. Я ещё стрельнул по этой радейке.
Был четвёртый, но он был позади этих троих. Я его ждал, вдруг начнёт накатывать, подбегать к раненому, который уполз через дорогу. Дал очередь туда, куда уполз третий, и кинул две гранаты.
Крикнул Баркасу, что нас обошли. Доложил:
– Два – минус, один – триста, уполз за дорогу.
– Держи фланг! – ответил Баркас. Я его уже не видел, но мы слышали друг друга.
Хотел перезарядиться, а все мои магазины пробиты пулями – ни одного целого. Значит, эти двое всё-таки попали в меня. Магазин на автомате тоже был раздроблен. Перезарядился теми, которые были на поясе.
И тут послышался шум мотора – где-то за поворотом дороги в нашу сторону шла БМП. Я по рации доложил об этом командиру. Не знаю, слышал он или нет, но ответа я не получил. Повторил криком:
– Командир, бэха подходит!
Крик заглушали стрельба и взрывы. Я спустился с дороги в сторону Баркаса, чтобы взять гранатомёт, который оставил в приметном месте. Выстрелы оказались на месте, а гранатомёта не было. Стал искать и тут увидел лежащего Аяса, он был ранен в ногу, в руке держал зажатую гранату. Еле отобрал её, кинул в сторону. Стал оказывать ему помощь, спросил, где командир, где Бугор, куда он его оттащил. Мы были в низине, и Аяс ответил, что они оба наверху, над оврагом.
– Автомат твой где?
– Оттаскивал Бугра, и в автомат попала пуля, – ответил Аяс.
Я стал спрашивать по рации у Паштета, не зная, что он уже погиб, не видел ли он РПГ. Мне ответил то ли Заяц, то ли Большой, что именно Паштет с ним и ушёл.
И тут подбежали Заяц, Большой и Док, который сразу бросился к раненому Аясу. Я спросил у них, где командир.
– Он на связь не выходит, – ответил кто-то из них».
Аяс:
«Вторым взрывом меня ранило. Осколки здоровые, от РПГ. Видимо, командира ранило тоже, потому что он меня прикрывал, стреляя в сторону противника. Я отлетел. Пошевелиться не могу, нога не работает. Посмотрел: на месте. Немного отполз. Большого увидел, ещё кого-то, не помню».
Ваха:
«На выстрелы мы сразу потянулись ближе к командиру: я, Вал и Паштет. Тут я увидел Рому Горлова, затем Лёху Полякова, они лежали, я понял, что оба – двести. Командира не видели, он ушёл вперёд. И тут выехала укроповская бэха, мотнулась мимо нас и стала уезжать. Огнемёта „Шмель“ у меня не было, в лесу с ним не натаскаешься, поэтому взял с собой на задачу лёгкий пехотный четырёхзарядный огнемёт, он бьёт до трёхсот метров, но слабенький, только на человека рассчитан. Где-то с сорока метров я все четыре заряда засадил бэхе под башню сзади, но ей оказалось по фигу, она как катилась, так и укатилась.
После этого я, Вал и Паштет спустились в овраг, чтобы пройти по нему и выйти наверх, поискать командира. Слышно было, что в его стороне шла стрелкотня, раздавались взрывы. Вылезли наверх, ползём. Впереди Вал, за ним я, позади Паштет. Вдруг Вал закричал. Я сначала не понял, почему кричит. И тут вижу, что прямо перед нами идут встречные вспышки выстрелов. И тут же мне пуля прилетела. Я тоже от боли закричал, испугался. Попало в правое предплечье и вышло сбоку. Затем крикнул:
– Баркас, Баркас, я триста!
Никто не ответил. Я стал стрелять из автомата, выпустил целый рожок, потом кинул в кусты гранату. Опять позвал командира. Молчок. Бросил ещё одну гранату. Сзади Паштет убитый лежит. Думаю: надо отходить или истеку кровью».
Гвардии сержант Якорь:
«Я залёг чуть позади, стреляя в сторону противника. Видел, как подошла украинская бэха и укры грузили на неё раненых и убитых. Значит, мы их всё-таки почистили, недаром командир где-то впереди стрелял почти не переставая. Вал, Паштет и Ваха с гранатомётом и огнемётом держали дорогу. Там же где-то и передовые пацаны находились – Акелла с Аясом. Неподалёку во рву тоже кто-то стрелял. Я подумал, что это укры, хотел было обойти ров и закидать их гранатами, но меня окликнули: оказалось, что это наша огневая группа Фосфора. Тут из кустов подал голос раненый Аяс, и я подполз к нему.
В это время к украм прибыло подкрепление, их пулемётчик в упор долбил по тем, кто выходит из ближнего боя, головы невозможно было поднять. Но нам с Аясом удалось подобраться к нашей огневой группе. Здесь были и наши штурмовики Тираж, Большой и Заяц. Попытались пробиться к командиру, но не получилось из-за начавшегося массированного артобстрела, поэтому доползли до оврага и залегли в нём».
Здесь, выше, специально приведены прямые цитаты из рассказов участников того лесного боя 4 июня 2022 г., чтобы максимально правдиво раскрыть ситуацию. Естественно, каждый очевидец рассказывал по-своему, поэтому есть нестыковки. Но одно можно сказать исключительно точно: никто не видел, как и когда погиб командир роты старший лейтенант Алексей Сергеевич Лымарев. Первыми погибли штурмовики сержант Роман Витальевич Горлов (Бугор) и старший сержант Алексей Валентинович Поляков (Река-54). Их застрелили практически в упор, неожиданно, когда они всей группой только-только догадались, что перед ними прячутся в кустах не гражданские и не свои союзники, а военнослужащие ВСУ, которые первыми и начали стрелять. Стоящий неподалёку командир уцелел, принял бой, даже начал теснить противника, продвинулся вперёд, почему никто и не знал, где он.
Затем погибли находящиеся справа от командира, Бугра и Реки-54 младший сержант Данис Афкатович Валиев (Вал) и матрос Павел Сергеевич Олейников (Паштет, или Кирпич), а гранатомётчик старший сержант Ваха был тяжело ранен, но тоже принял бой, за который, кстати, так и не награждён, про него как будто забыли.
Взрывом был контужен сержант Акелла, но, выполняя приказ Баркаса, ушёл держать дорогу, где уничтожил двоих и ранил одного украинца.
Этим же взрывом был ранен в ногу старший матрос Аяс. Ему оказал первую помощь Акелла, затем подоспевший санинструктор Док. Перед этим он оказывал помощь вышедшему на него Вахе, которого затем отправил на эвакуацию. Наложив Аясу жгут и обработав рану, Док велел ему выползать на ноль, чтобы эвакуироваться, а сам поспешил дальше, к бойцам, но по пути был ранен в руку и тоже побежал на ноль. «Добежал, там уже упал, – рассказывает он. – Меня подхватили, наложили повязку, жгут, вкололи промедол. Там, где находился Баркас, была тишина, никто не знал, что с ним. Меня отправили на эвакуацию в точку. Там были Кедр, Шершень и 55-й (старший лейтенант Алексей Медведев). Меня стали спрашивать, что с Баркасом. Я им сказал, что не знаю, что с ним, к нему не подобраться никак».
Скорее всего, Баркас был ранен тем же разрывом, что и Аяс и контужен Акелла. Позже медэкспертиза констатировала у него осколочное ранение в бедро с разрывом артерии и смертью от потери крови. Перед этим он в хлам, со слов Тесака, разбил свой телефон, чтобы он не достался врагу. Это лишний раз подтверждает, что он умирал медленно и знал, что умирает, и никто не приходил на помощь. Ребята, которые находились рядом с ним, были убиты или ранены, остальные находились кто где, но, как честно признался Тесак, все боялись сунуться под обстрел к Баркасу. Ближе всех, примерно в 50, возможно в 100 метрах, находились капитан Фосфор с группой и два офицера из добровольческого подразделения, тоже со своими бойцами, на них вышел Ваха, он рассказывает:
«Справа от нас шла группа добровольцев и наша огневая группа поддержки. Я выполз на них. Там сидели под одним кустиком два офицера из добровольцев и Фосфор. Втроём под одним кустиком сидят три офицера. И меня спрашивают:
– Ну что там Баркас, почему на связь не выходит?
Я говорю им:
– А вы что, не слышите, что ли, что бой идёт? Чего вы сидите?
Стал им объяснять, где примерно Баркас последний раз выходил на связь, где его ещё слышно было. Сказал, что покажу, если они пойдут со мной. Начали спускаться в овраг. Получается, шли по лесу метров 50, может 100, до того места. Там подскочить можно было, если бы они не сидели, пацанов можно было достать сразу. И хохлов там немного было, можно было и точку успеть занять. Но они просто испугались».
Гвардии старший лейтенант Рязань:
«Туда вплотную, в упор подошёл Фосфор вместе со своей группой, лежал, зарывшись, метрах в 70 от линии соприкосновения. Когда мы с моими сержантами подскочили, я ему говорю:
– Почему вы не идёте?
Он отвечает:
– Мы группа огневой поддержки.
– И дальше что? Это ваши люди, а вы их не достаёте. Так не делается, мужики. Давайте вперёд!
Он:
– Нет, мы не пойдём.
Тогда мы пошли втроём: я, Рахат и Лукум. Только начали заходить туда, как по нам открыли шквал огня из всего, чего можно было. Мы спрятались за дуб и стали из-за него долбить с автоматов по этим позициям. По нам в ответку тоже начали. Потом я по рации заказал миномёт, стал сам наводить в 30–40 метрах от себя. По уродам этим мы отработали, наверно, раз двенадцать. Всё. Потом поступила задача мне оттуда отходить, потому что был шквал огня.
А то, что Фосфор до этого где-то там заблудился, вовремя не пришёл, как ему приказывал Баркас, так это полная чушь. Просто так они хотели туда идти. Никто там ничего не делал, не помогал».
Ваха:
«Мы спустились с Фосфором и офицерами-добровольцами и встретили наших пацанов, среди них был Акелла, он взялся показать, а я попросил у офицера сопровождающих, чтобы уйти на эвакуацию, потому что, пока выползал, повязка сползла, рана открылась, а я боялся, что пуля в лёгкое попала. Позже выяснилось, что не попала, обошлось. В итоге пошли меня сопровождать аж семь человек пацанов из добровольцев. Они просто очканули и решили под этим видом смыться. Повели меня вообще не в ту сторону, я вскоре махнул рукой и пошёл один, вышел в точку эвакуации. Там находился Юпитер, я сдал ему автомат, Хна меня перебинтовал, и вскоре меня эвакуировали. Уже в госпитале я узнал, что парней и Баркаса так и не вынесли, они несколько дней лежали в лесу».
«Я не знаю, сразу Баркаса задвухсотило или затрёхсотило, – говорит Тесак, – там Рязань вообще рвал, кричал: „Вытащите его!“ Это он на Фосфора. А тот отвечает:
– Я не могу подойти, никак не могу.
Потом мы уже с Рязанью встретились, поговорили, он думал, что я Баркаса бросил. Я говорю: „Нет. Я даже не дошёл“. Ну и потом там тоже рассказали, что и как было.
Шквальный огонь был, не могли туда подойти. Нам дали команду отступать, откатываться. Мы откатились. Потом Рязань говорит: „Давайте вытаскивайте его“. Нам не дали вытащить его, команда была на откат».
Продолжим рассказ командира отделения гвардии сержанта с позывным Якорь: «Тут поступил приказ на отход, и я отправил по очереди Зайца и Большого. Оставшись один, попытался связаться по рации с соседями из роты Кедра, но меня не услышали. И тут выскочила укроповская бэха. Можно было кинуть гранату, но она обязательно скатилась бы назад ко мне в овраг и взорвалась, поэтому не стал бросать. А бэха, быстро отстрелявшись, уехала назад. Я выполз из оврага и начал отходить к своим».
К вечеру все откатились в точку эвакуации. Раненых увезли. Уехали сахалинцы. На ночь остались только камчатские морпехи. Командование ротой Баркаса до выяснения обстановки перешло к старшему лейтенанту Алексею Медведеву.
Командир артдивизиона подполковник Белый: «Когда парни погибли, мы же их только на шестые сутки смогли забрать. День 4 июня, когда они погибли, подкосил всех. Одно радует, что мы не пустили неприятеля туда. Зам комбрига с командиром батальона не пустили. Хохлы понимали, что кого-то они положили там серьёзного, но они боялись туда прийти. У меня на всех картах, мы работали с корректировщиками, этот квадрат был обнесён 20х20 м красным, чтобы ни один наш снаряд туда не прилетел ни в коем случае. Всё-таки мы тешили себя надеждой: может быть, Лёша трёхсотый, лежит ждёт. Поэтому не дай Бог туда стрельнуть. А вокруг мы посыпали, чтобы никто туда не подошёл, потому что у Лёхи карта – телефон с картой, три радиостанции – все наши частоты: бригадные, батальонная, с артиллерией, всё есть. Есть координаты огневых позиций, КМП. И мы вокруг него, чтобы никто не подошёл. И укры это понимали. Поэтому они туда постоянно, постоянно и день и ночь, туда накидывали, в этот район. И утихомирились только на шестой день, когда Тёма Сталь поехал туда забирать пацанов. Купол ездил, он потом ранен был в голову, тяжёлый очень. Четыре человека ездили, в том числе из роты Баркаса. Ещё с ними были парни, вроде как ополченцы. Они Баркаса и его парней вывезли».
Рязань добавляет, что среди тех, кто ездил эвакуировать погибших ребят, был Скала.
Разведчик, корректировщик гвардии младший сержант Манул:
«Вскоре настали чёрные дни для всех нас, когда погибли Баркас и четверо его парней-штурмовиков – Лёха Поляков, Рома Горлов, Данис Валиев и Паша Олейников. Все тогда сильно были удручены их гибелью, имя Баркаса вообще было на слуху у многих. Когда погибших ребят достали и начали вывозить, я как раз пошёл искать машину для переезда корректировщиков во Врубовку – её уже частично взяли, стоял у дома тыловиков, когда пришла бэха и с неё сгрузили бронезащиту Баркаса. Тело его уже увезли, я этого не застал, и только следующим рейсом, как выяснилось, отправили броник, который почему-то остался на нулевой точке, куда изначально выносили погибших. Я подошёл к бэхе, чтобы спросить, не поедет ли во Врубовку, и увидел надпись на бронике: „Баркас“. Ё-моё! Аж в голове помутилось…
Я был лично знаком с Баркасом ещё по мирной службе в бригаде. Очень весёлый, позитивный человек, постоянно шутил, острил и даже подкалывал меня и других. И вот его нет. Лёха, Лёха…»
Кроме бронезащиты Баркаса, поначалу не досчитались и его чёрного берета. Это особая история, приведём её здесь. Рассказывал об этом младший сержант из роты Баркаса, позывной «Шайба»: «Пять дней мы Баркаса пытались достать, потом тащили его и ребят на точку „ноль“. Кто-то обратил внимание, что исчез берет командира. Вроде вот видели его, смотрели – и потерялся. А у него был такой хороший, особенный берет, сразу можно было понять, что офицерский. Во-первых, материал был какой-то особый, к нему даже пыль не прилипала, как у наших, обычных беретов; во-вторых, конечно, на подкладке нашивка с надписью „Баркас, ст. лейтенант“. Вообще, видный берет, мы его всегда узнавали. И вот он исчез. Вывезли Баркаса сначала в Викторовку, потом уже отправляли дальше. Идём со старшим лейтенантом Ханом по Викторовке, видим, стоят пацаны из местных ополченцев, и один показывает им берет, явно хвастается. Мы сразу узнали берет Лёхи Лымарева. Подходим. Хан покатил на этого парня: „Ты зачем присвоил с погибшего берет? Дай сюда!“ Забрали, конечно. Дело в том, что на точке „ноль“ были и местные ополченцы, вот один из них и прибрал к рукам берет, мол, зачем он теперь погибшему. В общем, мы берет командира забрали и позже положили ему в гроб – ещё в деревянный гроб. Потом ребята сказали, что переложили и в цинковый».
Гибель любимого командира сказалась на моральном состоянии личного состава роты. Многие тогда просто не могли, а то и не хотели ходить на задачи. Усугубила обстановку и гибель исполняющего обязанности командира роты Алексея Медведева – он погиб через два дня после гибели Баркаса. Вскоре погиб и следующий командир роты майор Сергей Кузьмичёв. Просто напасть какая-то. Люди находились в растерянности, кто-то вообще отказывался воевать. И только майору Коршуну, назначенному командиром после Кузьмича, с трудом, но удалось переломить ситуацию. Он нашёл опору в младших командирах Тесаке и Монголе, а те уже поднимали дух личного состава.
С кем ни поговоришь, все отзываются об Алексее Сергеевиче Лымареве как о талантливом боевом командире, прекрасном человеке и офицере, отважном воине. Подчёркивают его несомненный героизм. В его роте не было потерь, из Попасной все вышли живыми, и при этом подразделение успешно проводило одну операцию за другой, продвигаясь вперёд. Алексей умело взаимодействовал с местными ополченцами, вагнеровцами и соседними ротами своего батальона. А разве не подвиг спасение гражданских лиц и вызволение из смертельно опасного окружения однополчан, о котором поведал нам офицер с позывным «Адвокат», который так и утверждает: «Это был настоящий подвиг, который мы запомним навсегда!»
О многом говорят и слова старшины Казбека: «Алексей Сергеевич всегда шёл впереди со словами: „Как же парни без меня?“ Любую боевую задачу рота под его командованием выполняла образцово. Для меня он – эталон русского офицера, воспитанный, надёжный, самокритичный».
Даст Бог, наша Победа придёт, и тогда откроются многие белые пятна СВО, которые сегодня стереть нельзя по тем или иным причинам. И тогда мы узнаем больше о наших парнях, об их героических боевых буднях.
Алексей Лымарев погиб 4 июня 2022 года (по камчатскому времени 5 июня). Последний раз он звонил домой 1 июня, сказал: «Всё хорошо, я жив, здоров, за меня не волнуйтесь. Я вас люблю всем сердцем и душой!» Эти его слова долго согревали родных, даже в те дни, когда он уже погиб, но они об этом ещё не знали…
Его жена Юлия Лымарева поведала о снах Алексея, когда он ещё был курсантом Рязанского военного воздушно-десантного училища им. генерала армии В.Ф. Маргелова. Вот её запись:
«Когда я разбирала свои сообщения в одной из социальных сетей, то вспомнила про самую первую переписку с Алексеем. Ностальгия взяла верх, и я погрузилась в чтение. Тогда нам не было ещё 20 лет, Лёша учился на 2-м курсе, поделился со мной своими снами, говорил, что очень часто ему снится один и тот же сон (до 15 раз на тот момент). Цитирую:
Также, продолжая эти сообщения, спустя несколько дней, когда он понял, Лёша пишет:
Он даже тогда, в свои 19 лет, понимал, что значит для него его профессия. Будто чувствовал своё предназначение и был к этому готов. В то же время максимально заботился и хотел оградить своих родных и близких от возможных плохих вестей.
Тогда, конечно, мы и подумать не могли, как сложится наша судьба».
Алексей Лымарев родился 15 октября 1995 г. в роддоме города Петропавловска-Камчатского, хотя родители жили в селе Коряки, за городом, в Елизовском районе. Живут там и поныне в частном доме.
Мама, Надежда Валентиновна, до тонкостей помнит день, когда родился её первенец Алёша: «Было воскресенье, 6:30 утра, за окном – тёплое утро, день разгорался солнечным, стояла сухая замечательная камчатская осень. Счастье – родной человечек родился…»
Надежда Валентиновна в это время училась в Камчатском педагогическом институте на факультете истории и английского языка. Муж, отец Алексея, Лымарев Сергей Александрович, в звании мичмана служил в части недалеко от родного села Коряки. С 1997 г. и по сегодняшний день Надежда Валентиновна работает в Корякской средней школе, преподаёт свои предметы и является заместителем директора по учебной части. Отец после гибели сына ушёл на фронт…
«В наших Коряках замечательные люди живут, – рассказывает Надежда Валентиновна. – Поддерживают нашу семью. У меня за минувшие годы появилось много выпускников, прекрасные ребята, внимательные, добрые. Конечно, хороших людей везде много, но своих особо выделяешь, потому что их знаешь лучше».
Когда смотришь детские фотографии Лёши Лымарева, невольно ловишь себя на мысли: а ведь судьба готовила его для армейской службы, недаром он интуитивно любил военную форму. И мама его рассказывает: «Нашла фотографию, где он, ещё ученик начальной школы, в чёрном берете. Словно знак в будущее, ведь морские пехотинцы носят чёрные береты. Чуть позже, уже в 5-м и 6-м классах, он активно посещал наш замечательный школьный музей, вошёл в состав группы младших детей, с которыми работали в музее Галина Александровна Колодина и Надежда Васильевна Халоймова. Тогда же наша школьная команда юнармейцев приняла участие в районной игре „Зарница“. Заместитель директора Корякской школы, он же преподаватель ОБЖ, бывший офицер Александр Николаевич Бобровников собрал вокруг себя активных ребят, воспитывал их в патриотизме, любви к Родине, рассказывал о военной истории России, наших победах, и в эту группу вошёл наш сын Алексей. Именно Бобровников сориентировал его на военную профессию и полностью поддержал отец, Сергей Александрович».
Алексей любил фильм «Офицеры». Именно в нём звучат слова, ставшие набатными, зовущими для многих мальчишек и юношей, в том числе для Алексея Лымарева: «Есть такая профессия – Родину защищать».
Лёша был самостоятельным мальчиком. Например, домашние уроки мать никогда с ним не делала – он сам. «В этом мне повезло, – рассказывает Надежда Валентиновна. – Ни с ним, ни с дочерью проблем не было: задания по всем предметам успешно выполняли самостоятельно. У нас не было случая, чтобы мы могли из-за чего-то поругаться».
Школьник Лёша Лымарев тянулся к гуманитарным предметам, очень любил литературу. Но армия всегда подспудно жила в его душе. Когда учился в четвёртом классе, мама обнаружила у него тетрадку с рассказом о войне – мальчишка пытался сочинять, и при этом сочинял именно про армию.
Легко давались ему языки – и русский, и иностранный. Впрочем, Алексей не отставал и по другим предметам. А ещё любил петь и научился играть на гитаре.
Алексей Лымарев закончил в Коряках шесть классов.
Рассказывает учитель математики, классный руководитель Алексея в 5-м и 6-м классах Светлана Владимировна Семыкина:
«Лёша Лымарев учился в нашем классе с первого по шестой. Вспоминаю, что уже в те юные годы он мечтал о профессии военного.
Каким он был?
Воспитанный, способный, любознательный мальчик. Очень неравнодушный человек. Лёша всегда пользовался авторитетом в классе. Во всех школьных и классных мероприятиях он возглавлял команду мальчишек и всегда стремился к победе. Они часто завоёвывали победные и призовые места, и мы всем классом радовались этим победам. После 6-го класса он продолжил учёбу в Суворовском училище.
Следующие несколько лет мы виделись не часто, только во время каникул, когда Лёша приезжал домой и приходил в школу».
Вспоминает учитель географии, заслуженный учитель РФ Надежда Васильевна Халоймова:
«Я помню нашу с ним первую встречу. Был сентябрь 2006 г. В кабинете географии из-за парты поднялся подросток. Высокий, прямой, взгляд открытый, очень простой и тёплый. На лёгкий шумок в классе он как-то успокаивающе повернулся, взмахнул рукой: тише!..
Прошли годы. Сейчас, когда Алёша завершил свой земной путь, я поняла чувства, которые испытала в ту, первую встречу. В одиннадцатилетнем подростке я увидела мужскую прочность, отсутствие заносчивости, уверенность в себе. Он не искал ложного авторитета у слабых, не заискивал перед сильными. Алёша-подросток – прообраз открытого, честного мужчины, умеющего сохранить достоинство. Я таким его увидела».
А вот что рассказывает майор запаса ФСБ, заместитель директора Корякской средней школы, преподаватель-организатор ОБЖ, руководитель школьного военно-патриотического клуба «Звезда» Александр Николаевич Бобровников:
«В школе я работаю уже более 21 года. С 2002 г. занимаюсь военно-патриотическим воспитанием, в 2003 г. организовал военно-спортивную секцию „Юный гвардеец“, которая в дальнейшем стала основой для создания действующего школьного военно-патриотического клуба „Звезда“.
Алексей Лымарев пришёл в школьную военно-спортивную секцию „Юный гвардеец“ после 4-го класса, в сентябре 2006 г. Накануне проводился муниципальный конкурс „Слёт мальчишек“, который состоял из трёх конкурсных испытаний: сборка-разборка АКМ, история Отечества, строевая подготовка. Кроме того, большое внимание уделялось общефизической подготовке, стрельбе из пневматической винтовки. Алексей, будущий пятиклассник, вдохновлённый хорошим выступлением юнармейского отделения нашей школы на этом конкурсе и с начальной школы мечтавший стать одним из юных гвардейцев, в первые дни сентября 2006 г. записался в секцию. К занятиям относился очень серьёзно, занимался военно-спортивной подготовкой с большим интересом, усердно изучал ратные страницы истории Отечества. Он особенно выделялся среди других мальчишек своим упорством, большим старанием, трудолюбием и целеустремлённостью. В работе был серьёзен и деловит.
На основе перечисленных качеств я принял решение назначить Алексея командиром отделения младшей группы юных гвардейцев. Это, кстати, была и проверка мальчишки, его умения командовать отделением сверстников, проверка на способность оперативно принимать верные решения, выходить из сложных ситуаций с честью. К выполнению своего поручения он подошёл ответственно. Наблюдая за ним со стороны, я отметил такие его способности, как внимание и стремление доводить начатое дело до конца.
В итоге мои ожидания и надежды оправдались. Алексей отлично справился с возложенными на него задачами. В результате упорной подготовки к конкурсным этапам муниципального слёта мальчишек в 2007 г. младшее отделение юнармейцев под его командованием стало победителем 5-го районного слёта мальчишек, в 2008 г. – призёрами 6-го слёта (2-е место).
Хотелось бы выделить ещё одну из черт характера Алексея – это умение выполнить поставленную задачу в полном объёме и находиться рядом со своими товарищами и педагогом, оказывать помощь и поддержку, сопереживать, делать всё возможное, отстаивая честь команды, школы, района, вне зависимости от обстоятельств, несмотря на непреодолимые трудности. У него очень сильно было развито чувство взаимопомощи. Перечисленные качества он проявил в том числе во время сложных конкурсных испытаний краевой военно-патриотической игры „Победа-2008“».
Обучаясь в 6-м классе, Алексей поделился со мной мечтой – поступить в Суворовское военное училище. Свой мотив он объяснил желанием на новом, более высоком уровне освоить азы военного дела. Я полностью поддержал его стремление развиваться дальше. Кроме того, много времени уделяя подготовке к конкурсному этапу «История Отечества», он был вдохновлён героическими подвигами нашего народа и образом офицеров Советской и Российской армии, их верностью воинскому долгу и Отечеству, мужественностью, самопожертвованием ради спасения людей. Особый интерес у него вызывали события, связанные с героизмом юных граждан нашей страны, его сверстников, в годы Великой Отечественной войны. Алексей мечтал быть похожим на них. Я ни минуты не сомневался, что он успешно поступит в Суворовское училище. В августе 2008 г. Алексей Лымарев стал воспитанником Уссурийского Суворовского военного училища.
Для Алёши Лымарева собственный рубеж, на котором он отстоял до конца, начался именно тогда, когда он твёрдо решил идти учиться в Суворовское училище. В этом его поддержал отец, кадровый военный Сергей Александрович Лымарев. А за год до этого один из друзей Алексея стал нахимовцем, и это давало Алексею дополнительный стимул в его стремлении быть военным. Как раз тогда, после 6-го класса, набирали учащихся в Уссурийское Суворовское военное училище, и Алексей подал документы туда, прошёл медкомиссию. Мама, Надежда Валентиновна, признаётся, что втайне надеялась: а вдруг медкомиссию не пройдёт – мало ли что. Но Алексей с отцом благополучно съездили в районный военкомат и вернулись радостными: все необходимые документы собрали и медкомиссию прошли! Оставалось поехать в Уссурийск и попытаться поступить. Алексей в своих силах был уверен.
В 2008 г. конкурс на поступление в Уссурийское суворовское военное училище оказался большим. Некоторые знакомые сомневались, что Алексею при таком суровом отборе удастся поступить. Но он сам и отец были уверены, что получится. Отец всегда поддерживал сына во всём. Как говорит мама, Надежда Валентиновна, они были больше чем сын и отец, они были настоящими друзьями. Часто говорили про деда Николая Тихоновича Лымарева (2.05.1923—23.02.1979), который в первые дни Великой Отечественной войны ушёл добровольцем на фронт, воевал сабельником в кавалерийском корпусе генерал-майора Доватора, дошёл до Берлина.
В июле отец с сыном отправились в Уссурийск. У матери изболелось сердце: оторвали мальчишку от дома.
А мальчишка был сосредоточен на результате: хорошо сдать экзамены и поступить – другого не дано; запасной вариант, что в случае непоступления он всегда может вернуться в школу, его не устраивал.
Сдавали математику, русский язык и физическую подготовку. Лёша сдал на отлично, на физкультуре подтянулся 11 раз.
«Я иногда думаю: может быть, действительно, они уже рождаются такими – целеустремлёнными, с железным стержнем внутри, их не свернёшь, – говорит Надежда Валентиновна Лымарева. – Когда имеешь большое желание, то сделаешь. И Алексей сделал, он выложился и поступил! Вообще по складу он был у нас достаточно скромным, никогда не жаловался, у него всегда всё было хорошо, даже если внутри скребло. Он умел собрать воедино и силу, и волю».
Отец вернулся на Камчатку один. Сын остался в училище. Мать конечно же грустила, первое время места себе не находила, но вскоре смирилась и сказала себе твёрдо: «Теперь моя задача поддерживать его!»
Алексея Лымарева определили в 7-ю роту училища. Учиться ему предстояло пять лет.
«Рота – это один курс, – объясняет бывший командир 7-й роты подполковник Станислав Евгеньевич Урядов. – В роте 80 человек – тогда это был первый курс, все ребята только-только поступили. Рота делится на четыре взвода. Взвод – это класс, то есть четыре седьмых класса. В одном из них и начал учиться Лёша Лымарев».
Подполковник Станислав Урядов провёл с этими ребятами все пять лет, до выпуска из училища, поэтому прекрасно знает каждого. Он сам в 1984 г. закончил это же самое Суворовское училище, затем поступил в военное командное училище, после выпуска четыре года служил в Группе советских войск в Германии, когда их оттуда вывели – начались мытарства по разным войсковым частям, а затем сокращения – он трижды сокращался, но опять удавалось вернуться в строй. После пяти лет мытарств, в 1997 г., приехал в Уссурийск, поступил на службу в родное Суворовское училище. В капитанском, затем майорском звании работал командиром взвода, а в 2008 г. как раз получил подполковника и стал командиром роты – этой самой, 7-й.
«Уссурийск очень хороший город, красивый, – продолжает рассказывать Станислав Евгеньевич Урядов. – Я считаю, что, наверное, это один из лучших малых городов, лучше только Сергиев Посад. Уютный, зелёный, правда растянулся хорошо, но геометрично выверен, улицы прямые. Мне город нравится, сильно расстроился в последнее время».
Живут суворовцы на казарменном положении, учатся быть самостоятельными. Родителей в какой-то мере заменяют им командиры и учителя. «Они все курсы находились на казарменном, – рассказывает мама, Надежда Валентиновна. – И постоянно заняты: уроки, выполнение домашних заданий, уборка, чистка обуви, подшивание подворотничков, что-то красят, мелким ремонтом занимаются. Без дела не болтаются. И это хорошо».
Ответственный и волнительный момент для только что поступивших мальчишек – вручение им суворовских погон. Но перед этим их повели в кино и показали любимый фильм, в том числе и Алексея, – «Офицеры». Космонавтам перед стартом показывают «Белое солнце пустыни», суворовцам – «Офицеров», и главный герой для них – конечно же суворовец Ванечка, которого окружают любящие люди – бабушка и седые генералы, прошедшие большой и славный путь от младших командиров до самых-самых старших. «Вот ваш путь, – словно говорит мальчишкам фильм. – Если захотите, можете выбрать его. Но для этого вам надо во многом преодолеть себя, перестроиться, переучиться, выработать много новых и важных качеств и привычек. И, конечно же, учиться».
После фильма и получения суворовских погон Алексей позвонил домой и взахлёб говорил и о погонах, и о фильме, настолько его это тронуло. «Он и дома его смотрел, любил этот фильм, – говорит мама, – но там, в училище, он воспринял его по-другому, фильм поднял в нём гордость оттого, что и он теперь в строю, с погонами на плечах, что он теперь не просто мальчишка, а суворовец, военный человек! Конечно, там, в училище, всяко было, но общий дух всегда был позитивным, спасибо воспитателям, командирам. Лёше там нравилось».
Уссурийское Суворовское военное училище было организовано в 1943 г. в Курске и называлось, как полагается, Курским Суворовским училищем. В него набрали сирот фронтовиков и сыновей полков. Но военное время потребовало перевести учебное заведение в тыл, и училище передислоцировали на Дальний Восток, в город Уссурийск. Там оно первоначально стало называться Дальневосточным Суворовским военным училищем, хотя его долго и упорно называли Курским. Видимо, неспроста, потому что последующие поколения суворовцев гордились своими предшественниками – ребятами, многие из которых имели боевой опыт и даже боевые награды. О них говорили, с них брали пример.
Лёша Лымарев старательно учился, а вскоре стал передовиком учёбы.
«Передовик учёбы – это когда без троек, – уточняет командир роты Станислав Урядов. – У меня хранятся фотокопии итоговых ведомостей за каждую четверть. Лёша Лымарев передовиком учёбы стал сразу на 1-м курсе и ниже уже не опускался.
Он был скромным мальчишкой, но спуску никому не давал, мог за себя постоять. Конкретным спортом не занимался, но был здоровым, крепким парнем, участвовал в училищных соревнованиях по лёгкой атлетике – бегу на три километра, подтягиванию на перекладине, подъёму переворотом, участвовал и в соревнованиях по боксу, правда, призовых мест у него не припомню, но это и не так важно».
После окончания в училище первой четверти мама, Надежда Валентиновна, поехала в Уссурийск. «Мы вместе неделю пробыли, – рассказывает она. – Снимали жильё. У них так заведено: если родители приезжают, то воспитанника отпускают к ним. Он ведь ещё ребёнок, седьмой класс, поддержка семьи нужна. А через год на каникулы к Алексею в Приморье приехал отец».
«В увольнение мальчишки практически каждый выходной ходили, – продолжает тему командир роты Станислав Урядов. – Зимой, в сильные морозы увольнения реже. Но всё зависит от желания: хочешь – иди гуляй. Но и в училище можно неплохо досуг провести, там хороший клуб, фильмы показывают в субботу и воскресенье, телевизоры в каждом взводе, и в роте телевизор, в свободное время мальчики смотрели любимые передачи. Играли кто во что горазд. Или читали книжки. Лёша на гитаре играл. Он и в конкурсах художественной самодеятельности участвовал. В то время ещё не выезжали своими коллективами на городские или краевые конкурсы, это позже стали кататься, а тогда только в училище выступали. И дискотеки устраивали, девочек из городских школ приглашали. Но современная молодежь не умеет друг с другом общаться: мобильные телефоны перед глазами, и на других уже не глядят. Парни телефоны сдавали, а девочки с телефонами. Парням скучно. После дискотеки берут свои телефоны и названивают девчонкам на родину, общаются, отводят душу. Если говорить об Алексее, то никогда я его с местной девочкой не видел.
Друг к другу суворовцы обращаются строго по имени. Воинские звания существуют: у командира отделения – вице-сержант, две лычки, у заместителя командира взвода – старший вице-сержант, три лычки. Алексей Лымарев вскоре стал у нас вице-сержантом. Если рядовой – просто суворовец».
Родители приезжали к Алексею на каникулы. Иногда он прилетал на каникулах на Камчатку. Об одном его посещении родины вспоминает классная руководительница Алексея в 5-м и 6-м классах родной Корякской школы Светлана Владимировна Семыкина:
«Вспоминаю, как спустя несколько лет, когда его одноклассники учились в 11-м классе, Алексей приехал домой на зимние каникулы и пришёл на школьный новогодний вечер. Мы все встретились, расспрашивали его об учёбе, о жизни в училище. Ребята веселились, шумели, а я незаметно наблюдала за Лёшей. Подтянутый, немногословный, совсем взрослый юноша. Навсегда в памяти остался его взгляд. В детстве в его глазах часто плясали смешливые искорки, а в эту встречу у него уже был глубокий взгляд зрелого человека, отчётливо осознающего свою цель в жизни. Ему было радостно и при этом немного смешно наблюдать за ребятами. Вроде одноклассники, ровесники, а уже было „расстояние“ в оценках и взглядах на жизнь, на поступки.
Лёша… Такая короткая жизнь, как яркая вспышка, но как много душевного тепла он оставил нам…»
Любимыми предметами у Алексея во время учёбы в училище были литература, русский язык и китайский с английским. Суворовцы-уссурийцы обязательно учили эти два иностранных языка, и Алексей в них неплохо преуспевал. Одно время он вообще подумывал о том, чтобы стать военным переводчиком. «Если бы не стал военным, то стал бы гуманитарием – лингвистом, языковедом или переводчиком, – убеждена его мама. – В Суворовском училище блестяще преподавали эти языки, Алексей хорошо говорил на обоих, на китайском даже лучше, он учил его с настоящим удовольствием. Однажды после его очередного приезда домой я нашла после него листы бумаги, испещрённые иероглифами, то есть он и на каникулах занимался языком. Мы стали в шутку, но с уважением называть его „филологом“. Ему это нравилось. В училище в выпускных классах он выбрал себе филологический профиль. Позже я нашла две училищные грамоты за олимпиады по китайскому языку».
Выбор будущего военного командного училища начал заботить Алексея Лымарева уже в 10-м классе. Именно военного – и никакого другого! Вот только кем быть? Переводчиком? Воздушным десантником? Морским пехотинцем? Алексея тянуло то в десант, то в разведку. Ему хотелось интересного конкретного дела. Вскоре он узнал, что в Новосибирском высшем военном командном училище имени Жукова есть факультет спецразведки, и решил, что будет поступать туда.
«Он окончательно утвердился в своём выборе после поездки в выпускном классе на экскурсию в 14-ю бригаду специального назначения, которая находилась в Уссурийске, где он близко познакомился с личным составом бригады, многие офицеры которой были участниками боевых действий, его заинтересовала военная техника, вооружение и снаряжение войск специального назначения, вдохновили рассказы боевых офицеров». Это рассказывает командир взвода в училище Владимир Владимирович Фокин. И добавляет: «Выбор Рязанского училища и факультета спецназа был для Алексея неслучаен».
Почему вдруг Рязанского, а не Новосибирского, как Алексей планировал? Объясняется это тем, что в год поступления данный спецфакультет перевели из Новосибирска в Рязань. И у Алексея появилась возможность, окончив училище воздушно-десантных войск, одновременно стать и десантником, и спецназовцем. Именно этого он и хотел.
«Все из Суворовского училища уходят с грустью, плачут на плацу, – завершает свой рассказ Станислав Евгеньевич Урядов. – Мы с выпускниками нашей 7-й роты создали группу в телефоне, общаемся. И Алексей в группе участвовал. В 2019 г. он приезжал в Уссурийск с Камчатки, где начал службу после Рязанского училища. Ехал в Славянку на танковый завод технику сдавать и заодно нас в Суворовском посетил. Я сам в 2020 г. прилетал на Камчатку, у меня там доча, с морпехами встречался. В камчатской бригаде морской пехоты шесть моих выпускников. Так что были интересные, тёплые встречи».
Из воспоминаний об Алексее Лымареве друга, выпускника Уссурийского Суворовского военного училища 2010 г. и Рязанского военного воздушно-десантного командного училища 2016 г. Сергея Иванова:
«Почему Алексей решил поступать в Рязанское ВВДКУ? Возможно, на его выбор повлиял начальник Уссурийского Суворовского военного училища, полковник, кавалер двух орденов Мужества Анатолий Дмитриевич Рэцой, прошедший боевой путь чеченских кампаний. Кроме того, выбор факультета спецназа связан с личностью воспитателя его взвода Фокина Владимира Владимировича – офицера подразделения специального назначения. Он многим ребятам послужил примером, развивал у них силу преодолевать препятствия, прививал любовь к небу. Кроме того, дальнейшее изучение иностранных языков было возможно в РВВДКУ на факультете спецназа.
Алексей любил преодолевать трудности, отстаивать правое дело. Он был надёжным и верным другом. На него всегда можно было положиться. Своей надёжностью, верностью, отзывчивостью он вызывал хорошее ответное отношение к себе. Он навсегда в моей памяти!»
Перед выпуском из Суворовского училища Алексей всё чаще звонил домой на Камчатку, чтобы ещё и ещё раз посоветоваться с родителями, куда ему дальше поступать учиться. Он выбрал спецфакультет в Новосибирске, целенаправленно готовился к поступлению, ведь факультет серьёзный. Отец поддерживал сына, говорил, что всё у него обязательно получится.
«А я сыну говорила, что в запасе у него знание языков: если не получится с военным вузом, то можно поступить на филологию или переводоведение, – вспоминает мама, Надежда Валентиновна. – С мужем мы понимали, что для Алексея очень важно продолжить военное образование. Он опять звонил, говорил, что отбросил все сомнения и оставил для себя лишь профессию военного: будет поступать в Новосибирское командное училище! А перед самым выпуском стало известно, что спецфакультет перевели из Новосибирска в Рязанское военное воздушно-десантное училище. И Алёша окончательно решил, что едет в Рязань!»
Суворовское училище Алексей окончил без троек – только на четыре и пять, успешно сдал ЕГЭ, результаты которого были ключевыми. Прошёл профотбор.
На выпускные торжества приехали в Уссурийск мама и сестра. Сын был счастлив вдвойне. После выпуска на неделю он полетел домой на Камчатку повидаться с отцом, родными, одноклассниками и друзьями. А в июле уже надо было отправляться в Рязань.
«Из их выпуска поехали поступать в Рязань семь или восемь суворовцев, – вспоминает Надежда Валентиновна Лымарева. – Алексей поехал один, без нас. У него уже был большой опыт самостоятельных поездок. Вскоре звонит: поступил на свой желанный спецфакультет. Из его друзей поступил в училище только ещё один парень – таким строгим был отбор».
Алексея Лымарева зачислили в 13-ю роту СпН (аббревиатура названия роты), во 2-й взвод. Началась напряжённая, но интересная учёба.
«Помню, как он позвонил мне после своего первого прыжка с парашютом, с восторгом рассказывал об училище, офицерах-преподавателях и однокурсниках, подчёркивая, что все они похожи по качествам характера, ценностям, стремлениям, понимают друг друга с полуслова, – рассказывает мама, Надежда Валентиновна. – Листая выпускной альбом 13-й роты СпН (огромная признательность за эту память инициаторам создания и распечатки альбома) и рассматривая фотографии ребят на учениях, отдыхе, разных мероприятиях, как будто снова и снова смотришь кадры из увлекательного фильма с участием Алексея. Весёлые, счастливые лица: вот первые прыжки, а здесь они на привале на учениях, а вот эти фото сделаны на Красной площади. Алексей очень гордился тем, что вместе с однокурсниками ему выпала честь представлять училище на параде на Красной площади 9 мая 2016 г. Его переполняли чувства сопричастности к героическим страницам истории нашей страны.
О своих буднях рассказывал немного. Учился хорошо. Очень серьёзно относился к учениям, парашютной подготовке, на последнем курсе много времени уделял водолазной работе. Никогда не жаловался. Ценил высоко всё, что училище дало ему в его профессиональном становлении и развитии. Отличный уровень полученной в училище профессиональной подготовки он не раз подтвердил на практике в рамках международных учений „Восток-2018“ и в ходе боевых действий на СВО».
Вспоминает его друг ещё с Суворовского училища Влад, позывной «Приморец»:
«В 11-м классе Суворовского училища шести человекам (в них входили я и Алексей) предложили поступить в Новосибирское военное училище на факультет „Применение подразделений специальной разведки“. Собрав все документы, мы готовились к выпуску, но перед выпуском этот факультет перевели в город Рязань, и за два дня до выпуска из Суворовского училища мы, как в попу ужаленные, с Лёхой начали собирать документы заново.
В 2013 г. я и Алексей поступили в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище на факультет „Применение подразделений специального назначения“. Поступили, но оказались в разных ротах: Алексей – в 13-й, я – в 15-й. Но всегда поддерживали отношения. В училище Алексей так же, как и в Суворовском, был душой компании. На 5-м курсе встал выбор, куда идти дальше. Лёха подошёл ко мне и предложил поехать на Камчатку, но я не был уверен, что попаду туда. Сам я из Приморья. На распределении всё-таки удалось получить место на Камчатку. Приехал, Алексей встретил меня, и непродолжительное время я жил у него, познакомился со всей семьёй (с женой Юлей я уже был знаком ещё в Рязани).
Во время службы в 40-й бригаде мы были в разных подразделениях, но не прекращали общение. Всегда пытались помочь друг другу. Юля, жена Алексея, во время нашей службы на Камчатке родила ему прекрасного сына, который похож на Лёху, и не только внешне, но и характером. Алексей предложил мне стать крёстным отцом Андрея, я согласился.
С началом войны я уехал выполнять задачи в Сирийской Арабской Республике, Алексей поехал на СВО на Украину. По возможности поддерживали общение. Во время выполнения задач по защите жителей ЛНР Алексей показал себя как грамотный, решительный и смелый командир. Его подразделение освобождало территории, подконтрольные противнику, каждый день. Являлся авторитетом для своих бойцов. О гибели Алексея я узнал, находясь ещё в Сирии».
Одним из учителей Алексея Лымарева в Рязанском училище был Геннадий Гаврилович Белокрылов, которого называют легендой спецназа. В 1976 г. Геннадий Белокрылов закончил это же Рязанское высшее воздушно-десантное училище, стал офицером спецназа, прослужил 15 лет, после чего по состоянию здоровья его перевели в военкомат, а с 1995 г. его опыт пригодился при подготовке специалистов инженерных направлений спецназа для первой и второй чеченских кампаний. После того как спецфакультет перевели из Новосибирска в Рязань, пришёл в родное училище работать с курсантами. Тогда и поступил учиться в это училище Алексей Лымарев. От таких учителей, как Геннадий Белокрылов, он, естественно, получал не только прекрасные теоретические, но и практические знания. Геннадий Гаврилович преподавал курсантам минно-подрывное дело. Как он рассказывает, Алексей усваивал эту сложную науку с большим интересом, был в числе лучших. К этому добавляет командир 13-й учебной роты, во 2-м взводе которой учился Алексей Лымарев, гвардии майор, тогда капитан Альберт Николаевич Зайцев: «Геннадий Гаврилович Белокрылов говорил курсантам, чтобы в свободное время практиковались на учебных минах, минировали всё что угодно. Алексей Лымарев минировал всё – вплоть до кроватей и тумбочек».
Альберт Зайцев пришёл в училище на должность командира учебной роты в 2013 г. после службы в ВДВ. Как раз в этом же году поступил в училище и Алексей Лымарев.
Альберт Зайцев рассказывает:
«Скромный был парень. Зато рукастый. Он был у меня ротным каптёром, заведовал инвентарём, мастерской и т. д. Постоянно что-то мастерил, что-то делал, ответственный парень был, приятно было с ним работать. Учился хорошо, нареканий по учебе никогда не было. Я всегда шёл ему навстречу. Тех курсантов, кто работал на благо роты, я всегда поддерживал, ставил в пример другим. Алексей был одним из таких. Эти парни не теряли ни свои честь и достоинство, ни честь подразделения. Алексей всегда был в коллективе, всегда оставался, если надо где-то помочь, что-то сделать. На какие-то мероприятия общественные всегда приходил. Два раза участвовал в показательных выступлениях.
Я называю 13-ю роту доблестной. Она осталась в памяти. У меня получилось сплотить коллектив роты. Ребята подобрались хорошие, очень много было парней с войск. Я их собрал, говорил, что надо привнести в роту хороший опыт – положительный, не дуринку вашу войсковую, а положительный, чтобы передать тем, кто пришёл после школы или Суворовских училищ, чтобы побыстрее сформировался коллектив. И как-то у меня получилось. В батальоне было три роты – 13-я, 14-я и 15-я, и моя 13-я была лучшая в батальоне.
Можно сказать, я с ними жил, дневал и ночевал. Всегда на зарядку выходил после подъёма. Квартира у меня была в другом конце города, пришлось покататься, семейные проблемы я увёл на второй план. У нас, военных, не работа, это образ жизни.
По мере возможности отслеживаю судьбу пацанов. У меня много выпускников. А по 13-й – они звонят, с праздниками поздравляют. На СВО я со своими выпускниками пересекался. Стараюсь отслеживать. Переживаю. К сожалению, есть и потери, многих из 13-й роты я потерял, не только Алексей погиб. Ещё во время учёбы я двоих похоронил по болезни.
Я с ними был везде: и на переходах, и на полигоне, и в прыжках – везде».
Добавляет Геннадий Гаврилович Белокрылов: «Алексей был в роте барабанщиком. В 2016 г. мой внук учился в 4-м классе, и классная дама попросила меня, как бывшего офицера, помочь подготовиться к школьному строевому смотру. Я подошёл к Алексею и попросил научить детей играть на барабане. Он в течение месяца девчонок научил, они выступали затем и на слёте и заняли 1-е место. Когда он заканчивал учёбу, прощались, девчонки его трогательно обнимали, говорили спасибо. Надо сказать, что в их выпуск я и другие смогли вложить душу».
Со своей будущей женой Юлией Алексей Лымарев познакомился в Рязани. Юля из Липецка, училась в Рязанском медицинском институте на втором курсе, жила в общежитии. Алексей тогда был ещё первокурсником.
«Познакомились мы в 2014 г. на свадьбе у наших общих друзей, – рассказывает Юлия. – Жених учился вместе с Алексеем, был командиром его отделения, пригласил всех своих друзей, а невеста жила со мной в одной комнате общежития. Мальчишки оделись в гражданское, но всё равно чувствовалось, что они военные, курсанты-десантники. Они нам сразу понравились: строгие такие, галантные, но весёлые. Мы танцевали, песни пели. Ребята исполняли в основном свои песни, Лёша играл на гитаре. Жаль, не сохранилось фотографий – тогда в телефонах были слабые фотоаппараты.
После этого мы с Лёшей стали встречаться, хотя и не очень часто, потому что у курсантов распорядок строгий, жили на казарменном положении, в город выходили только в увольнение, да и то не всегда. Я часто ездила к нему на КПП, он выходил, мы стояли и общались или сидели где-то рядом с проходной. Часто случались такие моменты, когда договоримся о встрече, я уже еду, а он в это время звонит и говорит, что не сможет даже на КПП выйти. Так было. Мне казалось это странным, что сегодня так, а завтра по-другому, но вскоре я привыкла, относилась к его положению с пониманием. Зато в увольнении в город он приходил ко мне в общежитие, я его домашней едой кормила. Он рассказывал о своей родной и любимой Камчатке, про её природу, вулканы. Даже по телефону про неё говорил, а звонили мы друг другу каждый вечер. Мне было интересно слушать, тоже хотелось на Камчатку.
В апреле 2015 г. Лёша сделал мне предложение. Ему было только 20 лет, а я лишь на год его старше. Но мы не были наивными мальчиком и девочкой, к жизни относились уже серьёзно, я Лёшу очень любила, его невозможно было не любить, и сразу согласилась стать его женой.
У меня родители старой закалки, традиционных взглядов, поэтому надо было ехать к ним в Липецк, показаться, познакомиться. Они даже не знали, что я встречаюсь с парнем, а тут сразу: выхожу замуж!
Лёша очень переживал, волновался. К тому же боялся, что не отпустят из училища. Но всё закончилось благополучно, на майские праздники мы сели в поезд и поехали, там ехать четыре часа. Родители хорошо приняли моего жениха, но были удивлены нашим скоропалительным решением жениться. „Вы хоть ещё какое-то время повстречайтесь, получше узнайте друг друга“, – говорили они. Успокоились родители после звонка на Камчатку, мама Лёши поддержала наше решение. На том и порешили.
Свадьба была скромной. Женились в разгар лета. Лёшины родители не смогли приехать, присутствовали только мои. Но свадебное платье, костюм жениха – всё это было. Лёша чуть на собственную свадьбу не опоздал, сдавал экзамен, оканчивал второй курс».
Вскоре начались летние каникулы, и молодожёны отправились в свадебное путешествие. Съездили на юг, в Адлер. А следующим летом полетели на Камчатку, через год – вновь туда же. Алексей считал, что после окончания училища его направят служить куда-нибудь в Центральную Россию, потому что на Камчатке нет воздушно-десантных войск, и ему хотелось показать жене свою родину. «Мы побывали во многих доступных местах, – говорит Юлия. – В отдалённые уголки не ездили, на вулканы не поднимались, но мне было достаточно даже того, что мы смогли увидеть, оценить красоту и необычность Камчатки. Естественно, купались в горячих источниках. И конечно, я близко сошлась с Лёшиными родителями, познакомилась с его друзьями».
Женатым курсантам разрешено жить вне казармы, поэтому молодожёны Лымаревы сняли в Рязани квартиру. Но всё равно виделись мало, в семейном гнёздышке Юля чаще оставалась одна, а Алексей в это время находился то на полевых занятиях, то на различных выездах и сборах, проходил практику, а в 2016 г. его включили в парадный расчёт, и он надолго уехал в Москву готовиться к главному параду страны в честь Дня Победы. Очень запоминающимся для него стал парад на Красной площади в Москве. Но тренировки дались нелегко, они жили в Алабино с февраля до самого 9 мая. И сам парад оказался сложным, к тому же волнение, ведь камеры кругом, люди, первые лица страны, ветераны. Но Алексей легко справлялся с любыми трудностями, а затем особо о них не распространялся – так было во всём и всегда.
«У меня тоже была учеба не из лёгких, я училась в медицинском и одновременно работала в аптеке, не знаю, как всё успевала, можно сказать, крутилась, – вспоминает те годы Юлия. – Притирок характеров у нас с Лёшей не было, как будто бы сто лет мы друг друга знали, никаких проблем между нами не происходило, жили дружно, в любви. На старшем курсе у курсантов практика была, они улетали в Новороссийск.
Я видела, с каким интересом он учился. Писал конспекты, что-то рисовал. Его увлекала разведка. Он и художественную литературу читал только про разведчиков. Правда, ещё его сильно интересовала история, он её хорошо знал, на любой вопрос мог легко ответить. Знал географию, в карте хорошо ориентировался. Любил иностранные языки, читал в подлинниках. Я по-английски не читаю, но если мне по моей учёбе необходимо было что-нибудь взять из английской специальной литературы, он помогал. Одним словом, Лёша был гуманитарием, но уходить из армии даже не помышлял. Он хотел оставаться военным, мечты о дальнейшей службе придавали ему сил.
Лёша был очень общительным, контактным человеком. И всегда готов кому-то помочь. В выходные дни, если он дома, слышались сплошные телефонные звонки – один за другим, и всем что-то от него нужно. А он не отказывал, шёл навстречу, помогал. Но к нам домой его друзья приходили редко, и мы особо никого не приглашали, потому что это была наша территория, личная обстановка, мы ею оба дорожили. Если надо с кем-то встретиться, то ехали куда-нибудь».
Алексей и Юлия окончили учёбу в один год, потому что она в медицинском институте училась на год дольше. Теперь перед ними встал вопрос: что дальше, где теперь будут жить и работать, куда направит их судьба? Алексей хотел на Камчатку, узнал, что его могут распределить, если будет разнарядка, в морскую пехоту, и это его устраивало. Да, он воздушный десантник, но спецназовец, а спецназ нужен везде.
И вот на плацу во время распределения, уже после получения дипломов и лейтенантских погон, начальник училища выкрикнул:
– Лейтенант Лымарев Алексей Сергеевич – Камчатка, 40-я отдельная бригада морской пехоты!
Он был несказанно рад, дома кружил жену в объятьях:
– Юля, едем на Камчатку!
История 40-й гвардейской отдельной Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады морской пехоты рассказана выше. Бригада продолжает дислоцироваться в Петропавловске-Камчатском. В неё и получил направление на службу молодой лейтенант, выпускник гвардейского Рязанского военного воздушно-десантного училища им. генерала армии В.Ф. Маргелова Алексей Сергеевич Лымарев.
В июле 2018 г. они с женой Юлей прилетели на Камчатку. Алексей получил должность командира разведывательного водолазного взвода инженерно-десантной роты десантно-высадочных средств 40-й бригады морской пехоты. Служба его проходила в микрорайоне Завойко, где им с женой дали общежитие.
«В училище их обучали водолазному делу, – рассказывает Юлия, – у них там был прекрасный комплекс, глубоководные бассейны, единственные в стране на тот момент, и их в нём готовили, Алексею это пригодилось, он приехал на Камчатку уже со свидетельством водолаза. Работал он с удовольствием, они много времени проводили под водой. Жаль, я конкретики вам рассказать не смогу, потому что Лёша особо не распространялся о службе, а я, понимая его, и не расспрашивала».
«Наша комнатка в общежитии оказалась настолько маленькой, что даже двуспальная кровать не вошла, – говорит Юлия. – Была только комнатка и небольшой предбанничек, санузел. Стола у нас тоже не было, ели на подоконнике. Муж вскоре на полтора месяца отбыл на полигон, и я в этой комнатке жила одна. После его возвращения с полигона мы решили снимать квартиру. Как раз к этому времени я нашла работу – меня взяли терапевтом в городскую поликлинику № 1, ездить в город из Завойко было очень далеко, неудобно. Удалось поселиться в районе КП».
В 2019 г. у четы Лымаревых родился сын Андрей. А 16 ноября 2020 г. Алексея назначили командиром инженерно-десантной роты десантно-высадочных средств, т. е. той же роты, в которой он начинал взводным у водолазов. Летом 2021 г. он получил звание старшего лейтенанта. Одним словом, жизнь и служба шли своим чередом, пока не началась специальная военная операция на Украине.
Командир десантно-штурмовой роты 40-й бригады морской пехоты старший лейтенант Алексей Сергеевич Лымарев погиб 4 (5) июня 2022 г. Обстоятельства гибели описаны в начале очерка. Жена и родители узнали об этом только 13 июня.
«Алексей погиб в бою, – говорит мама, Надежда Валентиновна. – В самом начале нам говорили, что, когда после боя все собрались вместе, ребята не знали, где Алексей и что с ним, потому что бой был жёстким, могло что угодно произойти, но все были уверены, что офицер такого уровня, как Алексей, который успешно провёл несколько операций, не мог просто так пропасть или погибнуть. Поэтому его искали, была уверенность, что найдут пусть раненного, но живого. А пока тянулась эта неизвестность, жене и родителям решили не говорить…
10 июня, когда мы ещё ничего не знали, я шла по улице в нашем селе и встретила парня, своего бывшего ученика, он старше Алексея года на два, какой-то он неопределившийся в жизни был, и вот при встрече спрашивает, как Алексей, как воюет. Я обычно не распространялась об этом, не принято в семьях военных, а тут давай говорить, что у Алексея всё нормально, доблестно воюет. А вскоре вдруг узнаю, что парень ушёл добровольцем, его мама рассказывала, что уже попадал в разные боевые передряги. И я подумала, что, возможно, на его решение повлияла гибель Алексея, когда об этом стало известно. Был человек неопределившийся, а тут встряхнулся, воспрянул, воюет за Родину, за родителей, хорошо воюет.
А когда в нашей школе открыли Парту Героя, посвящённую Алексею, один человек мне сказал, что он помнит, как у него на родине открывали Парту Героев-краснодонцев, и ребята соревновались за право сидеть за ней. Он провёл параллель между краснодонцами и нынешними молодыми героями, и я подумала, что так оно и есть, наши тоже сражаются с фашистами, и если гибнут, то героически».
Как жена и родители всё-таки узнали о гибели Алексея Лымарева? В воскресенье, 12 июня, жена Юля с сыном Андрюшей была в Коряках, она почти всегда привозила сына на выходные к бабушке с дедушкой. На следующий день, после того как вернулась домой в Петропавловск, увидела, что на телефон Алексея, который он передал ей на хранение, пришло сообщение. Писал кто-то из однополчан, оставшихся на Камчатке. Текст примерно такой: «Алексей, тебя нет, покойся с миром, но как теперь мы без тебя?» Юля ничего не могла понять: что это – розыгрыш или муж действительно погиб? Стала узнавать, звонить и этому товарищу, и другим, но кто-то не брал трубку, а кто-то ничего не знал или же не признавался. Позвонить в бригаду она не могла – не знала номера телефона. «Когда дела нет, то и номер телефона вроде бы не нужен, – говорит Юлия, – а когда коснётся позвонить, номера не знаешь».
А тут стали названивать какие-то совсем незнакомые люди, спрашивать, не надо ли чем-то помочь. Зачем, почему помочь? Не говорят. Позже выяснилось: все знали, но ей не говорили, пытались оградить от переживаний, но, наоборот, только усиливали их своей недосказанностью, терзали ей душу. Она успокаивала себя как могла, вспомнила даже совет подруги ничему не верить, а если с Алексеем что-то случится, она первая узнает, ей сообщат прямо оттуда, с Украины, но и этот совет не помогал, как не помогали и успокаивающие препараты.
«До этого Алексей не выходил на связь две недели, – рассказывает Юлия. – 18 мая написал сообщение: „Ухожу работать, как будет возможность, я позвоню“. Потом, 1 июня, позвонил рано, в четыре утра по нашему времени: „Слушай, появилась связь, решил тебе позвонить“. Коротко, ни о чём, чтобы только услышать голоса друг друга. И всё, это была наша последняя связь».
Юля мучилась неизвестностью, когда вдруг позвонил близкий друг мужа Сергей. Они вместе учились в Суворовском, потом в Рязани, но служили порознь, он приезжал к ним в гости в Петропавловск. И вот он прилетел опять по каким-то своим делам, позвонил, успокоил, сказал, что сейчас же приедет к ней. Приехал, стал звонить в бригаду, номер он знал, но там ответили, что никакой информации о гибели офицера Лымарева не поступало, в списках погибших его нет. Но и это Юлию не успокоило. Она позвонила свёкру, тот пообещал тут же приехать.
«Пока он ехал, я места себе не находила, – рассказывает Юлия. – Но тут стали знакомые приезжать, собралось в квартире несколько человек. Звонили, успокаивали меня и друг друга. И кто-то признался, что Алексей действительно погиб, но странно, что официально об этом не сообщают. Я говорю друзьям: „Знаете, если через десять минут здесь не окажется кто-нибудь из части, то я сама еду туда и разговор будет другим“. Через полчаса приезжают из бригады. Дают какую-то папочку, в ней сообщение о гибели. Всё…»
«В справке написано: сообщаем, что ваш сын погиб в бою, и т. д., – сквозь слёзы вспоминает мама, Надежда Валентиновна. – Ещё на первом курсе Суворовского училища Алёша подарил мне зеркальце. Оно у меня в сумке лежало и лежало – то в одну сумочку переложу, то в другую, как-то бездумно к нему относилась. А в те июньские дни появилось желание всегда носить зеркальце с собой, и постоянно проверяла, взяла его или нет. Бывает же какая-то энергетика, хотя поначалу всё шло хорошо. Последний раз, выйдя на связь 1 июня, он даже отправил Юле сообщение: „Передай маме, что, как только вернусь на базу, обязательно поздравлю её с днём рождения, помню об этом“. После его гибели в СМИ писали, что он погиб за пять дней до отпуска. Это неправда, ни в какой отпуск Алексей не собирался и всегда говорил: „Пока мои ребята там – и я буду там“. Никуда он не собирался, не смог бы отдыхать, когда его подчинённые воюют. Позже через мою дочь, опосредованно, мне передали извинение тех, кто распространил неверную информацию, мол, кто-то им об этом сказал…»
Старшего лейтенанта Алексея Лымарева похоронили в родном селе Коряки на Камчатке. Тело привез сослуживец Рама, один из тех, кто служил с Алексеем ещё в бытность его командиром взвода водолазов. На похоронах присутствовали и салютовали из оружия бойцы и командиры из бригады морской пехоты, прилетели и некоторые ребята, его сослуживцы, с передовой.
«После похорон мы постоянно на могилку ходим, – рассказывает мама, Надежда Валентиновна, – и у Алексея всегда цветы. Это ребята – кто в отпуск, кто уже насовсем прилетел, кто здесь служит – приходят проведать, не забывают. И к нам заходят. Жалеют, что не смогли помочь, вовремя вытащить Алексея и бойцов, погибших вместе с ним, не уберегли. Приезжали и Герои России из 40-й бригады Руслан Курбанов и Александр Данилов, они хорошо знали Алексея. Но наша задача не озлобиться, как это иногда бывает: вот, мол, вы живые, а его нет. Зачем? Пусть ребята живут сколько отпустит Бог. Они все нам очень нужны».
Отец Алексея, Сергей Александрович, бывший кадровый военный, ещё до гибели сына хотел пойти добровольцем, а тут приехал в бригаду и попросился на службу. Его безоговорочно взяли, возраст ещё позволял. Знакомые спрашивали: ему-то, человеку немолодому, зачем это надо? Сергей Александрович коротко отвечал: «Родину защищать!» А дома, в кругу близких, признавался: «Если я заменю кого-то из мальчишек или закрою собой в бою, это станет моим главным смыслом теперешней жизни».
Ребята из роты Баркаса долго хранили некоторые личные вещи своего погибшего командира Алексея Лымарева – руки не поднимались убрать их куда-нибудь, возили с собой с точки на точку, пока не появился отец и не забрал вещи сына.
Об отце Алексея рассказывает танкист гвардии капитан Сталь:
«Мы там по рации с ним общаемся. Когда отец приехал туда, ему сказали, что по возрасту он не может пойти в штурмовое подразделение. Мы, как нормальные люди, посчитали, что не надо его в штурмовое, мама не переживёт, если ещё и папы не будет, и было принято решение назначить его старшиной. И поставили старшиной миномётной батареи. Но нет-нет и проскакивает момент, когда он взбрыкивает, просится воевать. Но две-три недели всё нормально, у него старшиной хорошо получается, вся батарея нормально работает, он выполняет свои обязанности, самое главное для старшины миномётной батареи – боеприпасы, старшина как мама на войне, он должен тебя накормить, помыть, переодеть, обеспечить вещами, он находится в том же посёлке, где живёт рота, и это не значит, что он находится на удалении от передка, он всегда при минометной батарее. Люди приехали с позиции, раз – баня уже готова. Причём это не он сам делает, ему двух-трёх человек выделяют, которые помогают ему, и если кто заболел или какие-то проблемы со здоровьем – они делают, а он организовывает. Он едет на склады и получает вещи, чтобы люди, когда приходят после выполнения задач, спокойно могли отдохнуть. Поспать, помыться и поесть – больше ничего им не надо. И вот его задача организовать быт и тыл своим подразделениям. Справляется. Но всё равно нет-нет да начинается: я устал быть старшиной, хочу идти в штурмовики.
Он хотел позывной оставить как у сына, „Баркас“, но почему-то не оставил, если я правильно помню. Все знают, что это папа Баркаса. Сформировалось мнение, что надо его сберечь. И берегут как могут».
Память священна. Парта Героя в школе, баннеры на фасадах домов с портретом Алексея Лымарева, отцовский орден Мужества в руках сына Андрюши, уголок сына с его портретами в родительском доме – это свято. И свята сама неугасимая Память в сердцах родных и друзей.
Юлии Лымаревой, жене Алексея, помогли с жилплощадью. Она работает по специальности, состоит в группе жён военнослужащих. Сын ходит в садик. Мама преподаёт в их родной Корякской школе. Отец служит. Сестра активно занимается волонтёрской деятельностью.
Сослуживцы Алексея решили выйти с инициативой переименовать название улицы в военном городке 40-й бригады, назвать её улицей Алексея Лымарева. Инициативу уже поддержали журналисты, находящиеся в теме, поддерживаю её и я, автор этого очерка. Не погибни Алексей так рано, он бы точно носил сегодня на груди Золотую Звезду Героя России, как носят его боевые товарищи, командиры соседних рот Кедр и Шершень. Как в шутку говорят сослуживцы: их было три кота – Кедр, Баркас и Шершень. Да, один из «котов» выпал, но это не умаляет его заслуг, ведь выпал он героически. И непонятно, что мешает командованию выйти с представлением на Звезду сегодня. Перечитайте ещё раз этот очерк, и вы убедитесь, что старший лейтенант Алексей Лымарев этого уж точно достоин.
Иногда прочитанное в хорошей книге срабатывает как вспышка: вот же ответ на твои долгие и трудные мысли! Для автора этого очерка такой вспышкой оказался фрагмент текста из работы митрополита Петрозаводского и Карельского Константина (Горянова) «Злодействуют злодеи злодейски». Работа напечатана в № 2 за 2023 г. журнала «Родная Ладога» (СПб.). В этой работе владыка приводит поразившую его цитату из интервью командира сводного отряда спецназа «Ахмат» Апти Алаудинова, записанного военным журналистом А. Коцем. Слова чеченского командира действительно поразительны, удостоверьтесь:
«Всю свою жизнь я себя готовил к тому, что, когда придёт пророк Иса – Иисус, я буду в его войске. Да, этому будут предшествовать определённые события. До появления Иисуса появится Имам Махди, предводитель всех мусульман. Он будет находиться в мечети, когда туда войдёт Иисус. Они узнают друг друга и будут вместе молиться. Этот день ознаменует объединение войска мусульман и христиан в битве против дьявола, против антихриста. Поэтому нет ничего сверхъестественного в том, что я говорю, что мы – войско Иисуса. Мы воюем против сатанистов. И победа, которую мы сегодня одерживаем, – это победа над тёмными силами».
Это не размышление Апти Алаудинова, это его убеждение. Одним абзацем оно раскрывает весь смысл нашего участия в военной операции на Украине. Умного оно успокаивает созвучием его мыслям, которые после этого абзаца получают выверенную точность, объяснение, а глупому всё равно остаётся недоступным. Он кричит через забор: «Ерунда это, ведь гибнут наши парни! Пора прекращать бойню!» И ведь ничего такому не докажешь. И слава Богу, что они в меньшинстве.
Да, война не нужна. Но прекращать её до полной победы нельзя. Только наша победа должна её остановить, ибо это не просто война, а битва добра и зла. Это больше, чем военная спецоперация. Но пока она идёт, мы все принимаем в ней участие – кто на передовой, кто в тылу.
21 июля 2023 г. Камчатка узнала радостную весть: наша родная 40-я отдельная Краснодарско-Харбинская дважды Краснознаменная бригада морской пехоты стала гвардейской. Президент России В.В. Путин подписал Указ об этом (№ 541) 20 июля 2023 г. Парни из бригады, которые здесь, на Камчатке, пока не на фронте, были возбуждены, принимали поздравления. На городской площади проводилась тренировка предстоящего парада в День Военно-морского флота, морские пехотинцы участвовали, поэтому доступны, и люди, пришедшие посмотреть тренировку, с чувством пожимали им руки.
Всем радостно! Но остаётся сожаление, что погибшие уже не станут гвардейцами. А может быть, им присвоят это звание посмертно, как посмертно наградили орденами и медалями за исполненный воинский долг, за мужество? Почему бы нет. Это было бы справедливо. А старший лейтенант Алексей Лымарев и до этого был гвардейцем, учась в гвардейском Рязанском военном воздушно-десантном училище – значок гвардии красуется на его груди на некоторых курсантских фотографиях.
Подразделения 40-й бригады воюют с первых дней СВО. Им достались Попасная, Урожайное, Угледар, многие другие ответственные и тяжёлые направления. Все свои фронтовые участки наши морские пехотинцы прошли и продолжают проходить с честью, среди них уже четыре Героя России. Трое живы, слава Богу, продолжают успешно воевать. Командира танкистов Руслана Курбанова частенько видим по телевизору. Пусть не всё показывают, далеко не обо всём рассказывают, но камчатцы уверены в своих парнях, убеждены, что они в числе лучших, в числе самых мужественных и самых живучих, а это очень важно. Живучие – потому что хорошо подготовленные, не теряющие в бою головы.
Камчатка заботится о своих парнях. Конечно, не только о морских пехотинцах, но и о добровольцах, воинах других подразделений. Это началось практически сразу, как только пошли с Камчатки самолёты с бойцами. А когда в сентябре 2022 г. была объявлена частичная мобилизация и бригада морской пехоты пополнилась мобилизованными, помощь стала системной, Камчатский край периодически начал отправлять в зону СВО грузы с необходимыми для бойцов обмундированием, средствами защиты, личными вещами, даже лососевую икру ребятам отправляли. К правительственной инициативе подключилось бизнес-сообщество и многие неравнодушные граждане.
Уж на что малюсенький посёлочек в глубинной Камчатке с названием Долиновка, всего-то 240 жителей, а как активно взялись люди помогать армии! Своих пятерых мобилизованных парней проводили всем миром, затем создали собственный фонд по аналогии с былой в советское время кассой взаимопомощи, сбрасывались по рублику и отправляли посылки, а заодно поддерживали семьи ушедших на СВО земляков. К сожалению, не обошлось без потерь и горя: погиб один из мобилизованных – морской пехотинец Владимир Косеньков. Его гибель, его похороны ещё сильнее сплотили долиновцев.
«Только кажется, что Камчатка далеко от военных событий, – говорит учительница, классный руководитель кадетского класса одной из школ города Елизова Наталья Черевко. – Камчатка тоже помогает воинам, и многие наши ребята также оказывают помощь, собирая посылки. Сейчас и педагоги нашей школы принимают участие в сборе средств для покупки балаклав. То есть мы не в стороне от этих событий, мы все рядом».
И это только два примера, а их можно приводить и приводить – Камчатка никогда не была равнодушной, не оставалась в стороне от забот страны. Вот и добровольно, по инициативе губернатора Владимира Солодова, Камчатский край взял шефство над двумя поселениями Донбасса – городом Светлодарском и посёлком Мироновским. Отправились туда наши специалисты восстанавливать разрушенную инфраструктуру, жилые дома, повезли необходимые грузы и гуманитарную помощь. Уже отремонтирована школа, дети начали учиться вовремя, пришли в красивые, современные классы с русскоязычными учебниками, их встретили приободрённые учителя, которые стали, наконец, получать зарплату. Сам камчатский губернатор и руководитель его администрации Сергей Меркулов, некоторые краевые депутаты регулярно ездят туда, в подшефные городки. Ездят и к бойцам, опять же везут что-нибудь крайне необходимое для них, привозят посылки от родных и обязательно письма от детей. Иногда это снимается на камеру, люди видят, что это так и есть.
Пока бойцы воюют, их семьи находятся под опекой государства и общественных организаций. На Камчатке это выполняется неукоснительно. Автору доводится разговаривать с семьями участников СВО, в том числе погибших, и никто не высказывает каких-либо претензий по этому поводу. В Петропавловске был создан Центр поддержки военнослужащих и членов их семей, где можно было получить социальную, психологическую и юридическую помощь, всего оказывалось 30 видов различной помощи. Позже был учреждён региональный филиал Всероссийского фонда «Защитники Отечества», функции перешли к нему.
Важнейшим моментом заботы о земляках явилось вызволение двух камчатских военнослужащих из укронацистского плена. Губернатор лично просил уполномоченного по правам человека в РФ Татьяну Москалькову о включении их в список обмена, и она его, слава Богу, услышала. По последним данным, освобождены из плена уже 17 военнослужащих с Камчатки.
Вскоре камчатцев взбодрило известие о том, что наш губернатор попал в санкционный список госдепа США. Значит, свой человек, так держать!
Камчатский край предоставил свои военные госпитали для лечения раненых бойцов, и не только камчатских. По подсчётам дотошных журналистов, у нас лечатся ребята из многих регионов. Теперь Камчатка им станет близкой, а то и родной.
А для своих ветеранов (теперь уже официальных ветеранов), вернувшихся из зоны спецоперации по ранению, организована социально-медицинская реабилитация в специализированном Доме ветеранов, переоборудованном для этих целей.
Отрадно, что вся работа, направленная на помощь участникам СВО, на помощь их семьям, на взаимодействие с органами власти, общественными организациями и военными структурами, проводится конкретным человеком, закреплённым на этом ответственном посту – руководителем администрации губернатора Камчатского края Сергеем Меркуловым. Работает он и со СМИ, озабочен патриотическим воспитанием молодёжи, что очень важно, особенно в данное время. Когда Президент России рекомендовал главам регионов начать, а где-то продолжить и усилить работу по увековечению памяти погибших участников спецоперации, губернатор поручил организовывать и курировать эту работы Сергею Васильевичу Меркулову, который накрепко зарекомендовал себя патриотом, болеющим за страну, за Камчатку и за наших ребят, находящихся там, «за ленточкой». Даст Бог, станем ставить памятники, продолжим ухаживать за могилами, снимать передачи и фильмы и писать книги о наших героях. Всё это ляжет в копилку Памяти, а значит, станет основой воспитания молодых патриотов, настоящих граждан нашей Богом спасаемой Родины, которая ведёт битву «против дьявола, против антихриста», как говорит Герой России Апти Алаудинов. Ведёт эту битву в том числе и наша морская пехота, которая, как известно, не отступает, не научена, потому что позади у неё всегда море. А впереди – враг.
Кого ни спроси из 40-й отдельной гвардейской Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады морской пехоты о прапорщике Александре Викторовиче Гоголеве, обязательно скажут, что уникальный был человек, а кто-то добавит, что таких разведчиков, как Гоголев, по пальцам можно пересчитать. Герой Донецкой Народной Республики (посмертно), кавалер ордена Мужества (посмертно), награждённый знаком отличия ордена Святого Георгия – Георгиевским крестом IV степени, медалями «За отвагу» и Суворова, медалью ЛНР «За боевые заслуги», Александр Викторович Гоголев сражался доблестно и погиб геройски, оставив о себе достойную память.
Александр Гоголев родился 27 ноября, а ведь это на российском календаре День морской пехоты! Символично для морпеха, не правда ли? Но символичным для него это совпадение двух дат станет после 2014 г., когда он, Александр Викторович Гоголев, сержант контрактной службы инженерного батальона в Хабаровске, принял решение о переводе в Петропавловск-Камчатский в 40-ю отдельную Краснодарско-Харбинскую дважды Краснознамённую бригаду морской пехоты. С переводом не всё получилось быстро и гладко, но когда всё же перевели и Гоголев начал служить в бригаде, то её командование об этом ничуть не пожалело, потому что Александр, помимо прочего, оказался прекрасным спортсменом-рукопашником, он с юности занимался восточными единоборствами – карате-до сётокан и тхэквондо, в котором добился высшего по мастерству чёрного пояса (первый дан), причем не только занимался единоборствами сам, но и долго тренировал детей военнослужащих, имея за плечами институт физической культуры. Он и со своей будущей женой Надеждой познакомился на тренировках.
Она рассказывает:
«Мы с Сашей занимались одним видом спорта – тхэквондо. Это был 2002 г., я училась в 10-м классе хабаровской школы, а Саша служил сверхсрочную службу в одной из инженерных частей в нашем городе. Он родился в Томске, потом семья переехала в большое село Мельниково Томской области, откуда Саша призывался в армию, служил в Хабаровске, где и остался. Но до службы учился информационным технологиям в Томском приборостроительном техникуме, благодаря чему хорошо разбирался в компьютерах, любил с ними возиться, свой первый компьютер собрал сам из запчастей. И очень любил детей, причём эта любовь поражала. Есть в Хабаровске закрытый военный гарнизон в с. Князе-Волконское, и он там занимался с детьми восточными единоборствами. Туда на автобусе ехать почти час, но он ездил – и в мороз, и в жару, возился с ребятишками, не жалея своего личного времени после службы, обучая их тхэквондо. Ходила туда и я, занимались у одного тренера. В 2006 г. мы поженились. Я училась в педагогическом институте по специальности „Декоративно-прикладное искусство, народные промыслы“, а он поступил на заочное отделение Хабаровского института физической культуры, учёба тоже отнимала время, к тому же в 2008 г. у нас сын родился, но Саша свою тренерскую работу с детьми не оставлял, как и военную службу, она ему нравилась.
Мы не собирались уезжать из Хабаровска. Но всё решила возможность ему перевестись в морскую пехоту. Я побывала в гостях у друзей на Камчатке, и мне как-то сказали, что в местную бригаду морской пехоты постоянно набирают людей на службу. „Твой муж не хочет?“ Не задумываясь я ответила, что хочет – взяла на себя такую ответственность, потому что знала о стремлении Саши к чему-то более военному, настоящему, нежели служба в инженерных войсках, да ещё при штабных компьютерах. Тут же позвонила ему в Хабаровск: „Хочешь?“ Ответ был молниеносным: „Конечно, хочу! Бери отношение на мой перевод!“
Увы, в это время в армии начались сокращения, а мы, ко всему прочему, ждали получения квартиры в Хабаровске, да и в воинской части сказали, что перевод невозможен, пусть увольняется, прерывает контракт и поступает на службу на Камчатке заново. Обратились к юристам, но выхода из ситуации не нашли. Тогда я написала напрямую президенту страны, объяснила ситуацию. И сверху пришло „добро“! Писала я в декабре 2013 г., а в апреле 2014 г. Саша уже прилетел в Петропавловск, мы с сыном Ярославом прибыли следом 1 июня. Но прилетели уже не вдвоём, а втроём, потому что я была беременна дочерью Лизой. Две недели прожили у знакомых, затем сняли квартиру, и как раз пришёл контейнер с вещами. Всё складывалось хорошо, но на следующий день после того, как разгрузили контейнер, Саша отбыл в командировку на Курилы – там у морпехов проходили учения. Тогда мы сразу и поняли, чем морская пехота отличается от инженерных войск – частыми командировками, долгими папиными отсутствиями в семье».
Чёрный берет морского пехотинца Александр Гоголев носил с гордостью, а когда надел его впервые, испытал настоящий душевный трепет. Он понял, что попал именно на своё давно желанное место. Тогда и стала символичной одна и та же дата – его дня рождения и Дня морской пехоты – 27 ноября.
Старший сержант контрактной службы Александр Гоголев служил в батальоне морской пехоты старшим наводчиком гранатомёта. В 2017 г. с группой военнослужащих 40-й бригады он отбыл в командировку в Сирию. Вместе с ним отправился туда сержант контрактной службы Разлив. Он рассказывает:
«Улетали в Сирию в мае 2017 г. Летели через Новосибирск, Екатеринбург и Моздок. Я был командиром отделения, а Саша в моём отделении старшим наводчиком гранатомёта. Прибыли в Сирию на российскую авиабазу Хмеймим, и нас направили с разведвзводом охранять водонапорную башню в 18 километрах от аэропорта. Башня имела стратегическое значение, потому что питала водой город и аэродром. Располагалась она на высоте 3 тысячи метров, у нас и позывной был соответствующий – „Высота“. Наш блокпост – это 300 метров в длину и 200 в ширину, закрыт каменным забором с бетонными бойницами – у каждого своя отдельная бойница. Одной стороной блокпост выходил на отвесную скалу, другой – на рощу из деревьев. У меня гранатомётное отделение из шести человек, это два расчёта АГС-17. Кроме нас здесь находились разведчики, двенадцать человек с командиром взвода старшим лейтенантом, и два оператора беспилотника – парни из Моздока, они подчинялись напрямую Центру. При нападении боевиков мы активно отстреливались, а нас обстреливали из стрелкового оружия ежедневно. Нападать напрямую на блокпост игиловцы не рисковали, все подступы к нам были хорошо заминированы, стояли растяжки, поэтому просто методично обстреливали из автоматов. Метров на триста – четыреста подползали по два-три человека и открывали огонь. Мы отвечали, отгоняли их, прямых стычек не было. В спокойные часы занимались спортом. Я иногда наблюдал за тренировками Александра, он выполнял различные приёмы восточных единоборств – красиво и чётко у него получалось, нам тоже хотелось научиться, и Саня показывал нам некоторые упражнения. Боевым самбо мы на своём уровне морской пехоты владели – кто лучше, кто хуже, но это было другое, интересное, и моим парням и особенно разведчикам хотелось самим научиться.
Вечерами вспоминали дом, семьи. И говорили об Украине, о ребятах-ополченцах из ДНР и ЛНР, их борьбе с укронацистами. Саня не раз ронял фразы, что не прочь туда отправиться помогать ополченцам освобождать исконно русские земли от фашистов и разных сволочей-нациков. Мы же тогда не могли знать, что придёт и наш черёд воевать там плечом к плечу с этими ребятами, а кто-то и жизнь отдаст в этой борьбе.
Саня вообще был настоящим мужиком и очень справедливым, рассуждал и всё понимал правильно и, мне кажется, в глубине души догадывался, как, впрочем, и многие из нас, что за Донбасс придётся драться, поэтому и тренировал навыки самбо и единоборств, а также владения стрелковым оружием. Как показали дальнейшие события, это не прошло даром, пригодилось.
Почему он взял себе позывной „Восток“? Всё просто. У нас на посту было два гранатомётных расчёта, и по рации мы называли их „Восток“ и „Запад“. Саня как раз был старшим в расчёте „Восток“, поэтому так и оставил себе этот позывной».
Жизнь на «Высоте» была непростой. Продукты ребятам привозили раз в неделю, поднимали на гору насколько возможно, а дальше приходилось таскать мешки и ящики на себе по крутой дороге ещё с полкилометра. Воды не хватало. Местная вода сильно заизвесткованная, для питья почти непригодная, кто пробовал, тот быстро ощущал боль в почках и печени, поэтому пользовались привозной в пластиковых бутылках – по три полторашки на человека в неделю, экономили как могли. Стояла непривычная для камчатцев жара, поэтому всегда хотелось пить. И так – три месяца нахождения в Сирии.
Командировка закончилась в середине августа. Домой летели тем же путём, в каждом городе – Моздоке, Екатеринбурге, Новосибирске, Владивостоке – сидели по двое суток, поэтому Камчатку ждали с огромным нетерпением. Дождались, вернулись!
Старший сержант Александр Гоголев ещё несколько лет прослужил в гранатомётном взводе, затем стал командиром отделения в десантно-штурмовой роте. Про этот период его службы, впрочем недолгий, потому что вскоре его перевели в разведроту, рассказывает гвардии старший матрос контрактной службы Самурай:
«Я в армию пошёл для того, чтобы стать военным. Не просто отсиживаться на службе, а саморазвиваться, учиться обращаться с оружием, воевать. А Саня Гоголев, как потом я понял, таких людей ценил. Он видит, что человек старается, работает над собой, чего-то добивается, и начинает активно помогать, подсказывать, опекать, именно он меня в разведку и перевёл, как только сам туда ушёл.
В батальоне морской пехоты он себя зарекомендовал круто. Он такой настоящий сержант, я бы сказал, сержант-сержант! Он никогда не кричал. Разве что на тех, кто уж совсем нагло отлынивал, тупых лентяев, а так он всегда спокойно всё объяснял, всегда был готов поделиться знаниями и своим немалым опытом.
Это при нём я научился нормально, по-армейски подтягиваться. Каждый раз, когда заступали в наряд, а он был дежурным, заставлял прыгать на турник, который у нас висел в коридоре. Мимо проходишь, Саня стоит и показывает на турник, и ты идёшь, занимаешься. И он сам тоже занимался. Он очень спортивный, заряженный спортом мужик.
Десантно-штурмовая рота должна совершать прыжки с парашютом. Перед практическими занятиями по воздушно-десантной подготовке нам выдали листочки – методички, чтоб мы их прочитали. Там было много непонятных формулировок. Но одно дело текст читать, картинки разглядывать, и совсем другое – действительно потрогать своими руками купол парашюта. А Саня принёс нам два купола, разложил их, и мы с ними до двух часов ночи работали. Он объяснял, потом учил нас укладывать, рассказывал, как называются те или иные части парашюта. Всё это мы сверяли с методичкой, чтобы потом зачёт сдавать. На время парашют укладывали, Саня засекал. И мы до двух ночи, хотя должны в 22 часа отбиваться, занимались, причём увлечённо, с интересом. Нас это действительно увлекло.
Для того чтобы совершить первый прыжок, надо получить допуск, а для этого уложить парашют, потом показать свои действия в воздухе и т. д. Через день мы поехали совершать прыжки. И опять перед этим все моменты нам именно Гоголев показывал. Он всегда говорил, и мне это запомнилось, что „небо для сильных“. А я безумно боюсь высоты. Когда в самолёте или вертолёте нахожусь, мне всегда страшно, я думаю, что прыгать не буду. Но каждый раз вспоминаю эту фразу и прыгаю. У меня уже за десяток с лишним прыжков. Я признавал свой страх, а Саня говорил: „Да, это страшно, это всем страшно, но все прыгают“. Вот таким он был, мой первый командир отделения. Потом мы вместе и на фронте были».
Александр Гоголев, вплотную пообщавшись в Сирии с разведчиками, конкретно вынашивал мечту перевестись в разведроту. В 2020 г. Александра назначили на должность старшины разведывательной роты с присвоением воинского звания «прапорщик».
Сослуживцы говорят, что должность старшины Александра Гоголева несколько смущала, он мечтал о настоящей работе разведчика, но тем не менее свои должностные обязанности исполнял исправно и, мало того, даже с завидной инициативой.
Гвардии капитан Пион служил тогда командиром взвода в разведывательной роте. Он вспоминает:
«Саня был настоящим старшиной во всех смыслах этого слова: и хозяйственник, и заботливый папаша для бойцов. У него всегда всё было, что ни попроси – выдаст, если нет чего-то, достанет, найдёт. Решал любой вопрос, всё у него получалось. В том числе и сам мог руками делать: подбить, сколотить, прибить. В бригаде его ценили и уважали. Он ведь ещё и спортивным мужиком был, пример всем показывал. Народ знал, что у него чёрный пояс по тхэквондо, а это уважуха у морпехов, как в любом десанте. К тому же он был волевым и сильным человеком, мужиком. И очень честным, прямолинейным».
«Гоголев тренировал бойцов по армейскому рукопашному бою, который во многом переплетается с восточными единоборствами, а ими Саня владел мастерски, – добавляет гвардии капитан Барс. – Штатным тренером он не был, но все ждали занятий именно с ним, потому что он мог показать неожиданные приёмы, вплетая их в приёмы по рукопашке. Когда мы готовились к каким-либо показательным выступлениям, привлекали к обучению молодёжи именно Гоголева, он ведь профессионал, постоянно отрабатывал сам все движения, смотришь – просто любуешься».
Никто из моих собеседников лично не видел, но некоторые из них говорят, что освоил Александр и ножевой бой, причём ко времени начала СВО уже владел ножом мастерски. Занимался сам, а на СВО применял нож в рукопашных схватках, слышала об этом и жена Надежда, которая всегда гордилась мужем и хорошо знала его спортивно-боевую физическую подготовку.
«Гоголев был разносторонним человеком, – продолжает Барс. – Как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Ему было всё интересно, всё хотелось попробовать, всему научиться. А если начинал учиться, то старался освоить дело до конца. Мы гордились, что у нас такой старшина».
«Он и с парашютом прыгал, – говорит гвардии младший лейтенант Беркут. – В разведроте и в батальоне все прыгали, даже военнослужащие-женщины. Прыгали и с вертолётов, и с самолётов. Прыжки у нас проходили часто. И на морскую десантную подготовку Саня ездил. Он вообще стремился освоить всё, что необходимо разведчику, его привлекала в службе только разведка. Боевая подготовка была у нас на первом месте, поэтому большую часть времени наши подразделения находились на полигоне в Радыгино. Жили в лесу, учились выживанию в экстремальных условиях. Поднимались на вулкан Авача, на одиночной отвесной скале Стеллера на Халактырке отрабатывали скалолазание, марш-броски совершали. Гоголев всегда с нами, зачастую – впереди, хотя был старше нас. Приезжали к нам московские спецназовцы, проводили занятия и остались нами очень довольны, говорили, что наша подготовка практически на их спецназовском уровне».
«Саша Гоголев постоянно был чем-то занят, без дела никто никогда его не видел, – продолжает свой рассказ гвардии капитан Пион. – Что-то получал для личного состава из обмундирования и белья, складировал, болел за дело, как старшина роты. Сумел приобрести горные лыжи для зимней горной подготовки, хотя, как говорили, такие лыжи нам не полагались. Но он смог достать, после чего мы тренировались на горнолыжной базе „Морозная“. Рюкзаки хорошие, горное снаряжение – всё у нас было, и мы не единожды поднимались на Авачу – и летом и зимой – и ночевали на склонах и у подножия. Он хотел живой работы и находил её, на все сто процентов подходил к нашей специфике разведчиков, сменив на этой должности предыдущего, такого же старательного и умелого старшину».
Командир разведывательного батальона гвардии подполковник Тула подытоживает всё сказанное о старшине разведывательной роты прапорщике Александре Гоголеве:
«Саша человек с большой буквы, мужик слова, мужик дела. Есть задача – он её выполнит. Когда он пришёл в разведывательную роту старшиной, я сразу обратил на него внимание, поняв, что это нормальный, адекватный мужик, а не какой-нибудь молодой пацан. И когда СВО началась, он сразу говорил: я не хочу старшиной, я хочу воевать. И он встал в строй и работал командиром группы. Он готовился к этому ещё в мирной службе. Ему говорили: „Товарищ старшина, твоя задача заниматься обеспечением“, а он упрямо твердил: „Нет, я должен стрелять, я должен совершенствоваться во всех тонкостях разведывательной работы“. И я однажды сдался, сказал ему: „Ладно, ходи в разведку“. И он постоянно ходил с оружием, тренировался, стрелял, развивался. Он такой: всегда стремился в бой, всегда хотел идти первым, и вскоре стал ходить на линию фронта командиром группы разведчиков. К концу 2022 г. встал вопрос о присвоении ему первого офицерского звания и назначении на должность командира разведывательного взвода, но не успели, Александр Викторович геройски погиб».
Итак, в своём повествовании мы подошли к началу специальной военной операции на Украине. Наш герой прапорщик Александр Викторович Гоголев был к этому времени хорошо подготовлен как воин, как разведчик морской пехоты.
19 марта 2022 г. сводная разведывательная рота разведбатальона 40-й бригады морской пехоты прибыла в город Стаханов Луганской Народной Республики. Прапорщик Александр Гоголев, позывной «Восток», являлся старшиной роты, командовал ротой старший лейтенант Оса, командиры разведывательных взводов – старшие лейтенанты Жетон и Псих.
На следующий день, 20 марта, батальон морской пехоты 40-й бригады с приданными ему разведчиками получил задачу выбить противника из города Попасная и полностью овладеть им. Кроме морпехов 40-й бригады в боях за Попасную участвовали и другие подразделения Российской армии, а также два отряда ЧВК «Вагнер».
21 марта морские пехотинцы выдвинулись к Попасной. У разведчиков в этот день пошёл на выполнение задачи взвод под командованием старшего лейтенанта Жетона. Старшина Гоголев оставался в Стаханове.
«Он хотел участвовать в активной фазе, настаивал на этом, но до поры его на передок не отпускали, – рассказывает разведчик, гвардии старший сержант контрактной службы Доля. – Он и сам понимал, что ему выходить ещё не время. Мы же тогда только заехали, всю службу обеспечения роты надо было отлаживать практически на пустом месте, поэтому у Востока старшинских обязанностей было, что называется, выше крыши. И он рьяно взялся за дело. Почти с первых дней у нас не было перебоев с питанием, пайками, хлебом, спальными принадлежностями, боекомплектом – Саня быстро нашёл контакты с другими старшинами, и они сообща что-то искали, доставали, менялись. Когда всё постепенно отладилось, Саня начал ходить на задачи. Оса знал его подготовку и возможности, поэтому разрешал ходить, но с условием, что обеспечение роты не пострадает. И оно не страдало, это точно, не припомню случая, чтобы мы оставались голодными или без БК[12]».
Уже в первый день боёв у морпехов случились потери. На мине подорвался танк, и надо было выручать и выводить из-под огня экипаж. Вызвались пойти старший сержант Руслан Жуматович Кусаев (позывной «Куса») и старший матрос Мурад Асадуллахзаде (Асадул). Пробивались к танкистам с боем. Ещё до службы в морской пехоте, воюя в Чечне, Руслан Кусаев успешно прошёл квалификационные испытания на право ношения крапового берета – высшей формы отличия военнослужащих подразделений специального назначения внутренних войск МВД России, поэтому вёл бой умело, прикрывая и своего товарища Мурада. Но противник наседал, не давая возможности морпехам пробиться к танку. В результате они смогли вывести экипаж, но при этом Кусаев, прикрывая выход, погиб, а Мурад получил тяжёлое ранение, но смог выползти. Тело Руслана ещё некоторое время не могли вынести из-под огня. Позже скончался и Асадуллахзаде Мурад Гадио-оглы. Гибель товарищей долго переживалась сослуживцами, это были первые потери, и тогда морпехи осознали, что участвуют в реальных боях, здесь всё серьёзно и смерть ходит рядом.
С каждым днём тяжесть боёв за отдельные дома и улицы Попасной нарастала. Теперь прапорщик Восток уже не просто ходил на выполнение задач, но и руководил разведгруппами, которые, по сути, выполняли роль штурмовых подразделений.
«Был тяжёлый бой, – продолжает рассказывать гвардии старший сержант Доля, – мы наступали всем батальоном, но в какой-то момент появилась угроза утраты занятого нами рубежа. Начальник разведки Тропа сформировал группу из разведчиков, чтобы выдвинуться на помощь штурмовикам и закрепиться на проблемной позиции. В состав группы вошёл и Восток. Выдвинулись споро, завязали стрелковый бой, в котором, к сожалению, погиб наш товарищ пулемётчик Максим Максимов, позывной „Добрый“. Он ещё подавал признаки жизни, поэтому Восток и старший матрос Старый подхватили тяжелораненого и вытащили в безопасное место, после чего продолжили бой. Позицию отстояли, но вся разведгруппа получила тогда ранения, невредимыми вышли только Восток и Тимоха.
Вообще надо сказать о том, как у нас формировались группы в то горячее время первых боёв. Формировались они прямо тут же, на месте. Задачи поступали внезапно, и командир роты тут же назначал людей для их выполнения. Безусловное выполнение достигалось за счёт того, что у нас коллектив ещё с довоенных пор был слаженный. В батальоне хоть и три роты, но всё равно все в контакте друг с другом, мы проводили совместные занятия, марши, прыжки – батальон чаще всего действовал слаженно. И конечно, был высокий уровень самоподготовки. Отдельные взводы были специализированными, но всё равно командование батальона ставило им задачу, чтобы в первую очередь специалист умел хорошо стрелять, бегать-прыгать, а уже потом осваивать и исполнять свою конкретную специальность, ведь сначала ты должен быть хорошим солдатом, а потом уже специалистом – разведчиком ли, связистом ли, инженером ли и т. д. Хорошим примером служил как раз Восток – Александр Гоголев: он был умелым и заботливым старшиной, но прежде всего – прекрасным солдатом. Когда он начал ходить на задачи в составе групп, бойцы почувствовали себя увереннее, ведь с ними Саня, который всё умеет. В том бою, когда погиб наш пулемётчик Добрый, других потерь не было, и в этом заслуга именно Востока – он командовал парнями и не давал им на пойманном кураже потерять головы. Там частный сектор, всё разрушено, воронка на воронке, место открытое, поэтому люди интуитивно тянулись к постройкам, чтобы укрыться, а все эти места простреливаются, и дальность прострела по огородам достигала 100–200 метров. Стреляет человек, и ты не представляешь, откуда он стреляет, и часто пулемётчики, автоматчики противника срезали людей, которые перебегали от одной постройки к другой. Но главный бич – артиллерия. Под миномётным обстрелом люди себя зачастую ведут неконтролируемо, бегают, кучкуются, пытаются укрыться именно в постройках, но любой артиллерийский корректировщик, когда работает, старается разнести сначала все постройки».
«Укры тогда были более опытные, чем мы, – добавляет к сказанному разведчик гвардии младший лейтенант Беркут. – Многие у них уже не первый год воевали, а мы только приехали, были ещё совсем зелёные, необстрелянные, толком не понимали, что и как в бою делать. Конечно, поначалу нам было трудно. Учились, глядя на ребят из штурмовых отрядов ЧВК „Вагнер“. Если бы не они, у нас половина бойцов оказалась бы в чёрных пакетах. „Вагнера“ работали в Попасной вместе с нами, шли первыми, мы за ними. Они понимали, что мы необстрелянные, и берегли наших парней. Они до этого воевали, прошли Африку, Сирию. Они и прибыли в Попасную прямо из Африки, некоторые из Сирии, кто-то ещё до начала СВО работал с ополченцами Донбасса. Один из них говорил, что воюет здесь с 2014 г., „понравилась боевая романтика, вот и остался“, хотя, конечно, у них финансовая мотивация была немалая».
«У вагнеров не было системных ошибок, – следом говорит Доля. – Там смотрят только на твои заслуги, никакого кумовства и знакомств, никто не станет тебя держать и платить деньги только за то, что ты чей-то родственник. Ты должен работать!»
О роли бойцов ЧВК «Вагнер» в обучении наших штурмовиков говорят практически все, кто воевал рядом с ними. Отзывы о них самые положительные. Высоко ценили наши ребята командиров штурмовых отрядов ЧВК, Героев Российской Федерации Алексея Нагина (позывной «Терек») и Александра Кузнецова (позывной «Ратибор»). Два отряда «музыкантов» воевали тогда вместе с морской пехотой в Попасной – 1-й и 10-й, и оба оставили в памяти бойцов только самые лучшие впечатления о себе. А наши морпехи 40-й бригады, поднаторев в боях, тоже восхищали вагнеровцев. «Кто это у вас такой умелый, грамотный и смелый до дерзости командир?» – спрашивали бойцы 1-го отряда вагнеровцев о старшем лейтенанте морской пехоты Алексее Лымареве. Морпехи отвечали, что он выпускник факультета спецназа Рязанского воздушно-десантного училища. «Тогда понятно», – говорили вагнера. Взаимодействие между ними и морской пехотой было полное. Как и взаимовыручка. Когда группа вагнеровцев под командованием Мотки попала в засаду и практически полностью полегла среди руин Попасной, вытаскивали их шедшие рядом всё тот же Алексей Лымарев и его парни. К сожалению, у вагнеров остался только один раненый, остальные погибли, но морпехи не бросили погибших, вынесли в тыл всех до одного. Несли на себе ночью, в полной темноте полтора километра.
За десять дней марта и первые числа апреля 2022 г. российские армейские подразделения, отряды ЧВК «Вагнер» и ополченцы ЛНР значительно продвинулись вглубь жилых застроек города Попасная.
Из книги Кирилла Романовского «Восемь лет с „Вагнером“»:
«С Министерством обороны мы тогда работали довольно плотно, рядом с морпехами. Был вот этот полк, который двигался с нами, а все остальные были где-то на оттяжке. С нами только двигались и нормально бились морпехи с Камчатки. Вот они молодцы, пацаны, красавцы. Даже был случай, у нас пацанов зажало в доме, там и трёхсотые были. Мы тоже не могли хохлов выбить, не давали подойти к пацанам. Вот попросили одного из командиров морпехов. Вот что удивило очень сильно – подлетела коробочка прямо на передок. Там метров двести, наверное, было. Вот он просто в упор этот дом с хохлами разобрал. Развернулся и уехал. Вот это вообще удивило. Там ополченца попросили. „Да ну, ты чего, там передок, туда ни одна техника не поедет“. Мотострелков просили. „Не-не-не, у нас туда никто не поедет“, а попросили морпехов – и буквально минут пять, подлетел-отработал».
Разведчики 40-й бригады морской пехоты нашли себе отдельный дом и поселились в нём. После выполнения задач возвращались сюда на отдых. Командиром разведроты был тогда Оса.
2 апреля в Попасную прибыл артиллерийский корректировщик капитан Бурея. Он тоже поселился в доме разведчиков.
«Там я плотно познакомился с ребятами, в том числе с Александром Гоголевым – штатным старшиной разведывательной роты, – рассказывает Бурея. – Дом служил перевалочным пунктом: приходили, уходили, появлялись, отдыхали и снова исчезали. Зато все парни оказались доброжелательными и гостеприимными, среди них можно было и нормально работать, и нормально отдыхать. С расспросами особо не приставали, давая возможность мне, новичку, самому вжиться в коллектив. В домике останавливались и ребята, не относящиеся к разведывательному батальону, например командир отделения взвода связи, – и это понятно, связь разведчикам, безусловно, нужна. Жили и парни, выполнявшие задачу по охране и обороне штаба, сопровождению и конвоированию пленных, эвакуации мирных жителей. Приезжали и ночевали офицеры спецслужб.
Мне выдали квадрокоптер типа „DJI Mavic 2“, и уже на следующее утро, 3 апреля, я вышел на первую свою задачу, и пошёл один. Взял с собой этот квадрокоптер. Буквально немного поработав, был обнаружен, по мне отработали, но мины ушли мимо. У меня имелся только один комплект батареек для квадрокоптера – три штуки. Одна батарейка позволяла работать в воздухе примерно 30 минут, поэтому после полутора-двух часов работы я всё равно должен был сворачиваться и уходить с позиции на зарядку батарей. Что я и сделал. Зарядился, вышел снова, отправил в полёт свой „Мавик“, но его тут же заглушили, и он где-то упал. Я побегал, поискал, так и не нашёл, и вернулся в дом разведчиков.
Мой первый неудачный опыт показал, что работать в одиночку неудобно, а то и просто невозможно. Во-первых, нет охраны, прикрытия. Когда коптер включается, всё моё внимание – только на экран, на получаемую картинку, поэтому по сторонам, а тем более в небо, смотреть некогда, а там чужие „птицы“. Во-вторых, связь. При корректировке нужно так же удерживать пульт, смотреть, управлять коптером, считывать информацию и одновременно передавать по связи артиллеристам, а рук на всё это не хватает. Затем коптер надо возвращать, потом опять устанавливать. Для одного человека это всё крайне неудобно, и, самое важное, – небезопасно, потому что, получив даже незначительное ранение, оказать помощь себе самому нереально. А если тяжёлое ранение, то совсем беда. Вечером я поделился своими выводами с ребятами, затем с командованием. И мне дали добро на создание собственной небольшой группы.
Сначала в мою группу вошли разведчики Миньон, Доля и Кент. Я брал по очереди одного из них, ходили по двое, этого было достаточно. Как-то вечером сидели в доме, разговаривали, я по просьбе ребят стал им рассказывать о сути и методах корректировки. Восток находился здесь же, слушал. Его моя „лекция“ заинтересовала, и он тут же попросился в мою группу».
«Лекция» капитана Буреи не могла не заинтересовать Александра Гоголева – дипломированного информационного технолога, компьютерщика. К тому же тогда уже все понимали, что наступило время разведки с воздуха «орлиным оком» квадрокоптера, и Александру хотелось освоить и это. «Ты где этому учился, кто ты?» – стал он допытываться у Буреи.
«Ребята про меня ничего не знали, – вспоминает тот разговор гвардии капитан Бурея. – Кто я? Корректировщик, позывной „Бурея“ – на этом всё. Тут я признался, что офицер-артиллерист, тонкостям наводки орудий и корректирования стрельбы обучен с академии, затем практиковался на службе. Взять в команду Востока я согласился сразу, потому что был уже наслышан о его способностях разведчика. Начал ходить и с ним, а вскоре Доля освоил работу корректировщика, у нас образовалось две пары».
Гвардии старший сержант Доля рассказывает, что умению работать с квадрокоптером и корректировать огонь артиллерии он учился буквально на коленке, в боевой обстановке. Но это только ускоряло процесс обучения, и вскоре он начал работать самостоятельно, беря с собой напарником то Востока, то Миньона или Кента.
«Восток учился с большим интересом, – вспоминает и гвардии капитан Бурея. – Вскоре помимо корректировки он уже мог вести разговоры в эфире, потому что там тоже своя наука, много нюансов, особенно в артиллерии, – особая подача команд. Допустим, в одной и той же фразе разные окончания слов означают две разные команды. Это надо знать неукоснительно, иначе артиллеристы корректировщика не поймут. Восток схватывал быстро. К тому же он был надёжным парнем, с ним я чувствовал себя максимально безопасно. Куда бы мы ни шли, хоть вдвоём, хоть группой, дорогу прокладывал только он, Саня, за ним уже шли остальные. Удержать его на месте было сложно. Пока я вёл корректировку и артиллеристы наносили по объекту огневое поражение, Восток уходил осматривать ближайшую местность, улицы, дома, искал укрытие, в которое мы могли бы в случае чего перебежать, перекатиться, смотрел, откуда может появиться противник, отмечал, как разведчик, всё интересное и важное. В то же время полностью контролировал ситуацию. Это был уникальный человек и разведчик.
Недели через две, когда мы уже начали подходить в Попасной к 1-й школе, Восток стал корректировать огонь арты самостоятельно, но передавал координаты целей от моего имении, с моим позывным. Иногда ошибался, но я тут же давал поправку, и артиллеристы максимально точно накладывали снаряды по цели. Вскоре Саня корректировал уже без ошибок и даже иногда спорил со мной.
Как-то идём на задачу, вышли из дома, надо было пройти километр-полтора до позиции с названием „Матуа“. Это двухэтажное здание в Попасной, где располагался штаб вэсэушников, туда пробивалась рота под командованием Баркаса. Тогда другие роты вывели в Стаханов на отдых и перегруппировку, поэтому оставался только Баркас со своими парнями и вагнера. Они штурмовали этот опорник, а мы работали на них – у нас просто не было смены, трудились вообще без выходных, давая координаты всей арте – и своей, и соседской. Перед этим меня вызвали в штаб на уточнение задачи, и заместитель комбрига Гроза сказал Баркасу, подведя к нему меня: „Это Бурея, он работает с тобой“. Мы обменялись рукопожатием, Баркас представился по имени: Лёха. Затем хохотнул: „Ну что, братан, теперь ты мой, мы парни шустрые, успевай за нами“. Я ему в том же тоне: „Лёха, главное – вовремя ставь задачу, мы всё сделаем нормально, куда надо, туда и нацелим арту“. На том и разошлись, стали вместе работать. Баркас говорил мне: там такой-то дом, в нём засели укропы, надо их долбануть, не дают работать. Мы с Востоком наводили, и арта двумя-тремя снарядами разбирала этот дом. „Спасибо! – хрипел в рацию усталый Баркас. – Теперь мы идём, скажи арте, чтобы по нам не накидала“.
Баркас приближался к Матуа, зачищая дома на подходе к нему. И мы с Востоком шли туда – в точку условленного контакта. Улица прямая, вокруг спокойно. Мы идём без боязни. И вдруг стало посвистывать в воздухе. Я спрашиваю: „Саня, что это?“ Восток спокойно отвечает: „Пули свистят“. Я опять спрашиваю: „А зачем тогда мы туда идём?“ Он уже откровенно смеётся: „Чтобы поближе к стрелкам подойти, видишь, попасть не могут“. И тут мы оба начинаем смеяться. А пули продолжают посвистывать. Но мы идём. И до меня дошло, что пули не нас ищут, опытный Саня сразу это понял по звуку, потому и шутил. Мы вообще с ним чёрный юмор любили, оба что-нибудь придумывали, потом хохотали. Я, например, спрашиваю его: „Саня, мы здесь с тобой не погибнем?“ Он серьёзно отвечает: „Погибнем. И здесь погибнем, и там погибнем, мы с тобой такие – хоть где погибнем!“ И оба начинаем смеяться, как два дурачка. Или как-то я закурил, он спрашивает: „Зачем куришь? Вредно“. Я отвечаю: „Кури, не кури, всё равно не от курева сдохну“. Он смеётся: „Это точно! От курева здесь не сдохнешь, скорее корректировка погубит“. И опять мы гогочем. Казалось бы, что смешного? Но мы любили так шутить, этот юмор нам был понятен, он нас взбадривал, гемоглобин поднимал, и мы постоянно по-чёрному юморили. Но у Сани за юмором чётко проглядывалось знание окружающей обстановки, он всё видел, ничего не пропускал, и я всем своим существом ощущал, что Саня всё делает грамотно, можно не бояться.
Улицу со свистящими пулями мы прошли. Дальше была небольшая промзона, к которой, как мы знали, двигались бойцы 10-го отряда ЧВК „Вагнер“. В одном из строений перед промзоной мы с Саней заметили подвал и решили его осмотреть. Спустились и обомлели: это был вагнеровский схрон оружия. Чего только не было, целый склад: патроны, гранаты, мины, гранатомёты. Понимаем, что работать отсюда нельзя: если прилетит снаряд, нас разнесёт на атомы, и опознавать будет нечего. Решаем искать другое место.
Метров через сто облюбовали двухэтажное здание, стоящее под углом к улице. Подошли. Рядом со зданием наискось лежала железобетонная плита. Сели за ней, осмотрелись. Работать можно: с одной стороны дом, с другой плита, а перед нами открытая площадь, значит, эфирных помех не предвидится, связь с коптером будет надёжной. Ребята Баркаса уже начали заходить непосредственно в Матуа, и мы, связавшись с Лёхой, стали помогать ему огнём.
Во время работы в Попасной моя группа корректировщиков подавила и уничтожила артой много позиций противника. Но работать пришлось каждый день с рассвета и до наступления темноты, когда картинку на экране уже не видно, тепловизора тогда не было. Как стемнеет, мы сворачиваемся и уходим. А ночи в апреле-мае уже короткие, поэтому спали мало, перед рассветом поднимались и уходили опять. Батареи за это время успевали заряжаться, в нашем доме всегда находился генератор, который гонял электричество. Если запас батарей заканчивался во время работы, тут же кто-то из моих сопровождающих парней относил их на зарядку, так что мне, а также Доле приходилось работать вообще без отдыха. Но постепенно количество батарей накапливалось за счёт потерянных дронов: они терялись, а батареи оставались. Приносили нам батареи и от сбитых дронов противника.
Без отдыха работал и Восток, ведь он продолжал оставаться старшиной роты, его постоянно теребили по старшинским делам: что-то надо достать, привезти, выдать и т. д. Но Саня справлялся. Такой он был человек – всё у него ладилось, всё он успевал».
Александр Гоголев успевал не только с корректировщиками работать, но и ходить в разведку, причём ходил уже старшим группы. Про него рассказывают одну историю, которая характеризует Гоголева как хорошего, внимательного разведчика и одновременно заботливого старшину. Эту историю автору поведал гвардии младший лейтенант Беркут. Вот она.
Как-то старшему разведгруппы Гоголеву поступила задача осмотреть населённый пункт типа выселок на окраине Попасной, который только что оставил противник. Разведчики сходили, выселки осмотрели, вернулись. Гоголев докладывает: «Населённый пункт осмотрен, в нём домов 37, летних кухонь – 32, из домов 18-й, 17-й, 16-й пригодны для жилья, 15-й и 14-й – если подстроить, подремонтировать, тоже можно жить, вода есть. Около 17-го и 28-го домов – хорошие колодцы. Остальные дома – развалюхи. Населённый пункт чистый, противника нет, из мирных жителей только старики и старухи».
Доклад, как видим, исчерпывающий, Восток ещё и по-старшински деревню оценил, каждый дом хозяйским глазом осмотрел, про воду не забыл.
«9 мая штурм Попасной мы завершили, – рассказывает гвардии старший сержант Доля. – Последние окраины зачищали бойцы ЧВК „Вагнер“, информации от них ещё не было, поэтому группу Востока отправили на доразведку, чтобы окончательно выяснить обстановку. Саня взял с собой меня, Миньона и корректировщика из 6-го казачьего полка с позывным „Студент“, у которого „птичка“ имела хорошую оптику. На самом краю города находился завод – не то кирпичный, не то асфальтовый, и мы должны были максимально приблизиться к нему и провести аэрофотосъёмку. И ведь не случайно отправили именно группу Востока, потому что знали, что он всё сделает самым тщательным образом. Так и получилось, Студент летал, а мы в бинокли осматривали завод и местность рядом с ним. Задачу выполнили полностью и убедились, что окраина как следует зачищена вагнеровцами, остались в ней только мирные жители.
До сих пор не пойму мирных: почему они продолжали находиться в этом аду. В одном из домов жили дед и десятилетняя внучка. Ну почему было не отправить куда-то в тыл хотя бы внучку? В результате прилетел укроповский снаряд и их убило. Жалко было девочку до слёз.
Оставались среди мирных и разведчики, и корректировщики противника, их выявляли спецслужбы, за городом стояли блокпосты военной полиции, всех проверяли. Но удары по городу то и дело наносились, причём зачастую точечные и точные. Значит, кто-то наводил из мирных „ждунов“ или переодетых.
Нам после взятия Попасной поставили задачу продвигаться вперёд, к деревне Викторовке».
Из сообщения военного корреспондента Юрия Котенка: «Многострадальный город Попасная освобождён – перешёл под контроль союзных сил России и ЛНР. Штурмовали город всем миром, включая ВС РФ, НМ ЛНР, бойцов „оркестра“ – ЧВК Вагнера и чеченских добровольцев. Противник в лице остатков 24-й омбр отошёл из города, понеся огромные потери. Узел обороны ВСУ разгромлен, опорные пункты уничтожены и в настоящий момент зачищены союзниками. По всему городу идёт отлов скрывающихся и деморализованных боевиков противника. О взятии Попасной говорилось уже несколько раз [до этого]. Каюсь, и я давал месяц назад сообщение об освобождении города, но поторопился: подразделения НМ ЛНР тогда, закрепившись на окраине, не сумели развить успех, встретив ожесточённое сопротивление противника и подвергшись массированным ударам артиллерии. В боях за Попасную мы потеряли очень многих достойных бойцов. Царствие небесное! Но теперь разночтений нет и быть не может – Попасная вернулась в родную гавань – в Луганскую Народную Республику».
Из Попасной роты морских пехотинцев 40-й бригады двинулись на Александрополье – небольшой пригородный посёлок буквально в две улицы. Но прежде в сторону посёлка ушли разведчики.
«В нашей разведгруппе были, кроме меня, Восток, Волга, Доля и Тип, – рассказывает гвардии капитан Бурея. – Молодого лейтенанта с позывным „Волга“ только что определили к нам, он артиллерист, и я учил его корректировке и в тот день впервые взял на конкретную задачу. Вышли к небольшому карьеру, прошли через него к пруду. Здесь размещался третий эшелон штурмовиков, ребята устроили себе окопчики-лежанки. Дружески махали нам:
– Привет!
– Здорово, пацаны!
– Вы куда?
– Да всё туда же.
– Понятно, разведка идёт, слова не добьёшься…
Нам нужно было подняться по тропе слева от пруда, выйти к полю и через него заскочить в лесополосу, откуда до Александрополья оставалось метров двести. Перед полем встретили ополченцев. Они тоже поинтересовались, куда мы идём. Затем предупредили:
– Смотрите, справа – ещё одна лесополоса, в ней сидит укроповский пулемётчик, поле у него пристрелянное, имейте в виду.
Восток стал распределять нас: как будем перемещаться через поле, каким маршрутом и в каком порядке. Затем выбрал место, где будем перебегать. Через поле шёл небольшой бугорок, оставшийся, видимо, от старой неправильной вспашки. Он порос редкой травой, её сухие прошлогодние былинки вперемешку со свежей зеленью как-то могли нас маскировать. Первым побежал вдоль этого бугорка Тип, через десять метров от него – сам Восток, затем Волга, я и Доля. Дистанцию держим. Я успел проскочить метров сорок – пятьдесят, когда раздалась трель пулемётной очереди. Тут же упал, вжался в землю. Смотрю вперёд: все наши лежат, прижимаясь к бугорку. Он невысокий, сантиметров сорок, но как раз вровень с телом – хоть какое-то укрытие. Дальше мы уже не бежали – ползли. Пулемётчик выжидал: видимо, высматривал наши задницы. В итоге мы всё-таки переползли через поле и спрятались в лесополосе. Отдышались и пошли дальше растянутой шеренгой. Прошли половину лесополосы и вышли к открытому месту, за которым уже были видны домишки Александрополья. Слышалась стрелкотня – это наша пехота рвалась к окраинам посёлка. Потом они рассказывали, что бодаться с украми пришлось конкретно.
Ребята стали готовить коптер, я достал рации. У меня с собой и „Моторола“, и „Азарт“, включил обе и понял, что связи нет, вообще тишина в эфире. Идти вперёд возможности не было, в домах сидел противник, до него – рукой подать, и поле открытое. Посовещались и решили возвращаться к карьеру. Конечно, летать оттуда будет дальше на километр-полтора, а это ресурс батарей, зато связь с огневой поддержкой там устойчивая.
– Всё, не рассусоливаем, возвращаемся, пехота от нас срочно ждёт обстановку, – скомандовал Саня Восток – наш непререкаемый авторитет.
Это был лучший вариант, потому что другого просто не было. По пути к тому месту, где мы переползали поле, я опять слушал эфир – тишина. Конечно, пугало это поле, пугал пулемётчик, но делать было нечего.
Подходим к месту и натыкаемся на ребят из ЧВК. Один опустился на колено и держит на плече РПГ-7. Второй смотрит через бинокль туда, где пулемётчик.
– Оттуда взять его невозможно, всяко пробовали, попробуем отсюда, – говорит он нам. – Специально пришлось поле переползать.
Затем, вновь приложившись к окулярам, говорит гранатомётчику, что наблюдает цель. И объясняет, где видит её.
– Готов! – отвечает второй.
– Огонь!
Не с первой, но со второй гранаты цель была уничтожена. „Музыканты“ довольно улыбаются, как и мы.
– Ну всё, теперь можно пешком по полю пройти, а не бегать, как зайцы, – говорит Саня Восток. – Даже если пулемётчик не уничтожен, то в ближайшие минут пять он высовываться не будет, ожидая следующей гранаты. Пошли!
И мы быстрым шагом пересекаем поле. Развернули коптер на берегу пруда, слетали в посёлок, навели несколько выстрелов арты.
Через день-два морская пехота зашла в Александрополье, вагнеровцы пошли на Дружбу, а наша пехота к 15 мая разделилась: две роты убыли на Викторовку, одна – на Камышеваху. От Попасной до Камышевахи шла прямая трасса – большак, которая делила Камышеваху на левый и правый фланги. Справа на деревню наступал 6-й гвардейский казачий полк, слева – наша рота Баркаса и мотострелки 150-й ростовской дивизии. Где-то там же воевали чеченцы, но с ними нам не довелось стыковаться. Въезд в деревню с большака был широкий, перед ним овраг. Сама деревня небольшая, компактная, похожая на маленький посёлок городского типа. Но заходить в этот посёлок проблематично: надо сначала бежать по открытому полю, изрытому воронками, прыгать в овраг, потом подниматься из оврага, бежать к домам, которые, правда, недалеко и вытянуты длинной полосой вдоль улицы, но всё это под шквальным огнём укроповских пулемётов и снайпера. И артиллерия противника не дремлет.
На задачу по разведке и корректировке выдвинулись я, Восток и Кент – втроём. На поле перед оврагом у въезда в Камышеваху мы нашли воронку от старого разрыва и укрылись в ней, стали разворачиваться для работы. Мимо перебегали ребята из 150-й ростовской мотострелковой дивизии, которые уходили с передовой на ротацию. Они уже знали позиции украинцев, поэтому подсказали нам, где предположительно сидит снайпер: „Жить не даёт, кошмарит конкретно, постоянно увозим то двухсотого, то трёхсотого. Помогите, пацаны“. Я, как командир группы, отвечаю: „Вопросов нет, сделаем“. Развернулись для работы. Саня Восток нашёл относительно густой куст, отполз к нему, залёг и стал наблюдать за тем местом, на которое указали бойцы. И увидел отблеск оптики. Кричит: „Нашёл снайпера!“ И тут же возле его головы свистнула пуля. Коллиматор у Востока был старого типа, и он в горячке не закрыл его, он тоже блеснул. Снайпер выстрелил, но промахнулся, Сане повезло, и он быстро-быстро перескочил к нам. Я начал корректировку, и в итоге арте удалось разобрать позицию снайпера. Штурмовикам стало легче заходить в деревню. Мы смотрели, как они парами перебегали поле и скрывались между домами».
Из сводки по состоянию на 19 мая 2022 г.:
«К северу от Попасной наступают подразделения ВС РФ. Ожесточённые бои завязались на юге от Камышевахи. Обогнув укрепрайон ВСУ с запада, российские подразделения взяли небольшое село Викторовка, заняли железнодорожную станцию Камышеваха и продолжили наступление на север. Камышеваха была взята в полукольцо, а ВС РФ смогли продвинуться севернее и войти во Врубовку, где сейчас идёт зачистка. К исходу 19 мая дорога на Соледар перерезана ВС РФ со стороны Попасной, дорога на Лисичанск – Народной милицией ЛНР в Тошковке. „Луганские“ атакуют позиции противника в Горском и Золотом со стороны Тошковки и Орехово, а ВС РФ перемалывают позиции ВСУ на юге Камышевахи».
Из репортажа военного корреспондента телеканала «Известия» Дениса Кулаги от 21 мая 2022 г.:
«Морская пехота России начала штурм окраины посёлка Камышеваха. Съёмочная группа смогла подойти к окраинам Камышевахи вместе с российскими бойцами. Денис Кулага сообщил, что сейчас на подступах к населённому пункту продолжаются бои.
Один из военнослужащих рассказал, что сейчас цель его подразделения – блокировать противника в населённом пункте. Работают они совместно с артиллерией и авиацией.
„В настоящее время наше подразделение осуществляет маневренные действия по обходу противника с северной стороны с целью блокировать его в населённом пункте. Действия ведутся успешно, к чему приводят не только мужество и героизм нашего подразделения, но и удачные и налаженные взаимодействия с другими родами войск. Работаем как с авиацией, так и с артиллерией“, – рассказал военный.
Ранее в этот же день корреспондент „Известий“ Алексей Полторанин показал кадры зачистки посёлка Камышеваха. Бойцы выбили украинских боевиков из школьного здания посёлка».
Камышеваху полностью освободили и зачистили к середине июня, но штурмовая рота Баркаса и группа разведчиков и корректировщиков огня морской пехоты были отозваны оттуда и направлены на Викторовку ещё 22–23 мая. Корректировщики продолжали базироваться в Попасной – там заряжали батареи для своих БПЛА, а рано утром выдвигались на работу. Вместе с ними в Попасной жила и группа обеспечения и эвакуации, потому что она подчинялась Александру Гоголеву как старшине роты. В эту группу входили Манул, Рысь, Захар и Липецк.
«Там я впервые близко познакомился с Саней Востоком, – говорит гвардии младший сержант Манул. – Мы с ним даже ездили в Александрополье выбирать дом. Но там всё было занято, и мы продолжали жить в Попасной, на первой же улице от самого края».
25 мая получил контузию и отбыл на лечение корректировщик старший сержант Доля. «Контузия была, ухо не слышало, сейчас уже не разберёшь – левое, правое, – вспоминает Доля. – Меня 25 мая эвакуировали. А парни продолжали работать. Как раз брали опорник Б-1, где отличился Баркас со своей ротой. По-моему, там же, сразу после взятия опорника, 27 мая был ранен командир разведвзвода Барс. Как раз собирались прыгать от Викторовки на Врубовку через лесной массив. От нас хотели сразу результата, но это лесной массив, а мы воевали тогда только на городских улицах Попасной, боёв в лесу у подразделения ещё не было, вся прежняя подготовка, весь опыт пошли в печку, подразделение набивало заново шишки. Причём горьким опытом. Через несколько дней, уже 4 июня, в этом лесу погиб командир роты штурмовиков Баркас с четырьмя своими парнями – чего вообще не ожидали. Из нашей разведроты тогда многих затрёхсотило, кто-то погиб, рота поредела. По сути, разведротой командовал старшина Восток. Но на задачи он выходил, как и прежде».
«27 мая в 3 часа ночи мы выезжаем из Попасной: я, Восток, Миньон и Тип, – рассказывает далее гвардии капитан Бурея. – Едем в уже освобождённую Викторовку и приходим на позицию Б-1, которую брал Баркас со своими пацанами и брали наши разведчики. Многие видели телевизионное интервью Баркаса из бункеров этой позиции. Теперь морской пехоте требовалось заходить в саму Врубовку, и они ждали разведданных. Параллельно с нашими морпехами к Врубовке подошли с правого фланга бойцы 11-го полка народной милиции ЛНР.
Сначала вышли две группы разведчиков. Одну возглавлял капитан Оса, вторую – старший лейтенант Барс. А мы с беспилотников должны были контролировать ситуацию с воздуха и в случае контакта разведчиков с противником поддержать наших огнём. С рассветом начали работать. Всё было спокойно, парни Осы и Барса прощупали подступы к деревне и в полдень вернулись обратно. Мы тоже свернулись и пошли к разведчикам для сверки полученных данных. Они жили в Викторовке недалеко от перекрёстка, который ближе к Александрополью. Там всего было два перекрёстка – один в начале посёлка, другой в конце. Мы пришли к ним, и там я познакомился с Барсом. Завели разговор. Они рассказали, что удалось обнаружить, а мы в свою очередь доложили, что увидели сверху.
Помимо этого, Восток, который, как всегда, внимательно осматривал обстановку вокруг, дал ценную информацию о том, где у противника накатанные дороги и какой характер накатанного – колёсной техникой или гусеничной. Рассказал и о тропах. Таким образом выстроилась картина, судя по которой можно было с большой долей вероятности предположить, где у противника позиции и какие они, где вероятные места ротации и т. д. Оса и Барс отправились докладывать наверх, а мы собрались ехать к себе в Попасную, потому что у разведчиков в Викторовке не было электричества, чтобы зарядить батареи. Пошли на пункт эвакуации к машинам и по дороге услышали выходы РСЗО[13]. Побежали в укрытие, но тут же нас накрыло разрывами. Я получил тогда первое ранение – сквозное осколочное в бедро, вырвало кусок мякоти, но кость не задело. Ранило и Типа, ему осколок залетел под бронежилет и застрял в лёгком. Он хрипел, отплёвывался, но оставался на ногах, как и я. Неподалёку в кустах среди деревьев стоял наш танк – не знаю, почему он там стоял, но был явно рабочим, мы добежали до него и легли под него: справа я и Восток, слева Тип и Миньон. Тут же слышим ещё один выход и вскоре – прилёт, совсем рядом. Понимаем: если они повернут чуть-чуть влево относительно своей батареи, то нас накроют.
У Типа не дыхание, а сплошные хрипы. Миньон снял с него бронежилет и увидел, что кровит с лёгочного отдела. Он сделал ему накладку против пневмоторакса и вколол промедол. Типу немного полегчало, зато я начал ощущать боль в бедре. Говорю Востоку: „По ходу, мне тоже что-то прилетело“. Он навис надо мной: „Где, что? Быстрей показывай!“ Я показываю на ногу. Восток начал расстёгивать мне ремень на брюках, а ремень гражданский, на защёлке, и он не может её найти. Я нащупал защёлку, расстегнул. Восток насыпал на рану гемостатика, затампонировал её и сделал укол промедола. Затем забинтовал рану. И начал кричать по рации, что у него два трёхсотых, нужна помощь. Его услышали командиры бронегрупп подполковники Купол и Голос, которые ехали на БТР от Шершня как раз в нашу сторону. Тут третий залп укроповской арты, БТР встал недалеко от нас, мужики выскочили из него и побежали укрываться. Когда стихло, они подошли к нам, подали знак водителю БТР, тот подъехал, меня и Типа посадили в него. Ребята побежали в соседний дом, а нас повезли в Попасную к медикам на жёлтую линию.
Мне размотали повязку, осмотрели рану. Доктор удовлетворённо хмыкнул. Оказалось, что Восток всё сделал грамотно и вовремя и ничего больше делать не надо. Доктор опять замотал мне рану и распорядился везти нас с Типом в Первомайское. Так 27 мая мы с Типом отбыли с передовой по ранению. Я лечился в Ростове, затем отправили во Владивосток. 10 июня я уже был в Петропавловске-Камчатском на реабилитации. Особого лечения мне не потребовалось, рана быстро заживала. Спасибо Востоку!»
Итак, капитан Бурея уехал по ранению, но успел научить корректировке Востока, Манула и Миньона. Уехал по контузии и Доля. Теперь оставшиеся должны были делать эту работу самостоятельно.
«Мы продолжали жить в Попасной, – вспоминает гвардии младший сержант Манул. – Я всё ещё находился в группе обеспечения, мы ездили на пополнение продуктов, затем развозили их на МТ-ЛБ или же на БМП по нашим разведгруппам. Живя в тесном общении с корректировщиками, учились их ремеслу – у Доли и капитана Буреи. Теперь их не было, вся работа легла на нас. Причём Доля перед отъездом просил командование, чтобы вместо него „летал“ на БПЛА именно я, поэтому меня перевели из группы обеспечения к ним. Собственно, распорядился об этом Гоголев – он в отсутствие Буреи теперь оставался у нас за старшего. Ездить из Попасной стало далеко, и Саня Гоголев начал искать дом в Викторовке. Выбрал почему-то самый крайний к лесу, на выезде, ближе к фронту. А в лесу ещё противник орудовал. Мы, конечно, сразу весь двор растяжками затянули. Но было уже не так спокойно, как в Попасной. Просыпались каждое утро от обстрелов. Через неделю примерно тело само начинало прятаться: засыпаешь на кровати, просыпаешься уже на полу.
Вообще у нас был ещё и летник, в нём жили Саня Гоголев и Миньон. В большом доме жили мы, остальные. К июню от нашей группы остались, кроме Востока и Миньона, старший лейтенант Волга, Слепой, Липецк, Рысь и я – семь человек. Чуть позже присоединился к нам Хмурый – Женя Гусятников, он позже погиб. Приехал и влился Терем – из морпехов, а до этого служил в разведке, поэтому его снова отправили в разведроту. Направили к нам Краса – он из Владивостока, служил там в ПДСС[14]. Приехал лейтенант Жнец. Стало нас аж одиннадцать человек.
Крас быстро сошёлся с Саней Востоком. Он оказался таким же непоседой, как и Саня, вечно куда-то им надо было сходить, посмотреть, разведать. К тому же – водолаз, диверсант, или, как в кино, „морской дьявол“, а таких людей Саня сильно уважал. Поэтому они как магниты притянулись друг к другу.
Мы жили в Викторовке, а фронт шёл к Врубовке. Наш дом стоял как раз неподалёку от укрепа Б-1, который взял Баркас. Укреп находился на холмике, а мы – прямо под ним, и, когда противник обстреливал взятый нами этот укреп, мы боялись, что может и нам шальная мина прилететь, поэтому уходили в подвал. Не уходил только Восток, отмахивался: „А-а, далеко“. И если уж совсем рядом начинались разрывы, он шёл с нами.
Если от укрепа Б-1 продвигаться дальше, то выйдешь к железной дороге и наткнёшься на бетонные сооружения, похожие на водохранилище, но уже разрушенное. Это домик из бетона и круглый, тоже бетонный, резервуар. Там сначала наши морпехи сидели, затем зашли ребята из милиции ЛНР. Удобное место, поэтому мы пришли туда запускаться. Как раз часть элэнэровцев ушла в сторону соседней Липовки что-то минировать, и у них там ездил „Урал“. И по нему укры стали стрелять. А мы как раз запустили свою „птичку“ на Врубовку и осматривали лес перед ней. Наше с Волгой внимание сосредоточено на пульте, Волга командует, куда мне лететь – выше, ниже, правее, левее, а Саня наблюдает за небом и вокруг нас. И вдруг спрашивает меня:
– Манул, это ты летаешь?
Я оторвался от пульта, глянул: в небе висит „Мавик“. Отвечаю, что я далеко, только начал возвращать свой „Мавик“ на место.
– Тогда давай быстрей! – заторопил меня Саня. – Значит, укроп над нами, сейчас вызовет огонь арты!
Я успел вернуть „птицу“, и только забрал её, как начались прилёты.
– В укрытие! – командует Саня.
Мы с Волгой успеваем прыгнуть за бетонное заграждение, а Саня скатился в овраг, который находился рядом. Бетонный резервуар был дополнительно накрыт крышей, под ближней к нам стороной этой крыши сидели элэнэровцы, а снаряд угодил в дальнюю сторону, она обрушилась. Огонь и пыль поднялись до неба, грохот страшный. Полетели бетонные куски и крошки. Я одной рукой закрыл лицо и глаза, другой прижимал к себе „птицу“, чтобы в неё не угодило.
Саня из оврага наблюдал за чужим „Мавиком“ и, как только тот ушёл в сторону, крикнул:
– Пацаны, хватаем всё и бежим отсюда, он обязательно вернётся!
Парни из милиции ЛНР побежали в сторону своих к Липовке, а мы заскочили в ближнюю лесополосу. Отдышались, отошли от трясучки. Волга – артиллерист, но сам под артогонь ещё не попадал. Унимая дрожь и отирая пот с грязного лица, восхищённо выдохнул:
– Вот это я понимаю! Арта – сила!
И тут же забеспокоился, хлопая себя по карманам и штанам:
– Кажется я радиостанцию там оставил, когда прыгал в укрытие. Что делать?
– Однозначно, забирать! – твёрдо ответил Саня.
Он тут же решил, что вернётся один, а нам велел потихоньку идти в тыл по лесополосе. Волга стал возражать:
– Я виноват, я и пойду.
Саня был непреклонен:
– Волга, ты офицер, корректировщик, к тому же ещё пацан совсем, значит, ценнее меня, думай об этом. Всё, я пошёл!
Мы с Волгой не ушли, остались дожидаться Саню. А он вернулся к водохранилищу, нашёл и забрал рацию, но его опять срисовал „Мавик“, и он рванул к нам. Рассказал, что парни из ЛНР далеко не ушли, все контуженные, но живые, отсиживаются опять там же, спрятались, вот и крутится вокруг них этот укроповский „Мавик“, ищет.
Мы побежали к нашим окопам. Помню, хорошо пробежались! На мне броник, 14 магазинов с патронами, 4 гранаты, две РГД и автомат. Бежал, как спринтер! И Саня с Волгой точно так же.
А вот другая история, которую, правда, мне рассказал, кажется, Миньон. Он чаще всего ходил с корректировщиком Жнецом, я – с Волгой, Саня ходил и с тем и с другим, а когда были Бурея и Доля – с ними тоже. На этот раз он пошёл со Жнецом и Миньоном. Линия фронта конкретно зашла в лес под Врубовкой, как раз перед гибелью Баркаса и парней с ним, и разведчики смотрели местность. На этот раз пошли восточнее. Саня шёл впереди по едва заметной тропинке, Миньон за ним. Он и рассказывал: смотрю, говорит, лежит „лепесток“[15]. А Саня только что здесь прошёл. Я ему: „Стоп!“ Саня смотрит под ноги, а возле него ещё „лепестки“. Ему просто повезло, что не наступил!
– Смотрел ведь, смотрел! – начал казнить себя Саня. – Как не увидел? Разиня! Трава уже всё позакрывала. Спасибо, Миньон, отвёл от беды.
Решили дальше этой тропой не идти, просто свернули в лес. С задания вернулись благополучно. Сане вообще невероятно везло, сколько раз он ходил рядом со смертью, но всегда удавалось избежать встречи с ней.
Хорошо помню 30 мая, потому что в тот день нашему Слепому исполнилось 30 лет. И как раз в этот день он ходил на задачу со Жнецом и Саней, и они нашли хорошие трофеи. Вышли на брошенную хохлами позицию, стали осторожно осматривать её и увидели пулемёт „максим“ и два советских барабанных пулемёта ДП-28. Удивлению предела не было, особенно дивились „максиму“ с водяным охлаждением. Даже попробовали привести его в боевую готовность, но у них не получилось – не смогли разобраться, хотя все три пулемёта были рабочими, с патронами, видно, что ими пользовались. Нашли они и канадские пайки в пакетах. Принесли нам. Мне понравились булочки и джем. Вкусно! Мы потом снова туда ходили, забрали оставшиеся пакеты. А комбат после доклада Сани о найденных пулемётах вывез их. Я позже видел „максим“ на складе у заместителя по вооружению».
Чуть позже на сайте Международного антифашистского фронта появилась маленькая заметочка о необычных трофеях:
«
Но продолжим рассказ гвардии младшего сержанта Манула:
«Коллектив наш очень дружный, парни все как на подбор. У каждого какие-нибудь свои отличительные особенности. Возьмём, например, Слепого. Он мой земляк, из Бурятии и даже из моего района. Конечно, как к земляку, я отношусь к нему чисто по-братски.
Лейтенант Жнец – дагестанец, а точнее – табасаранец. Из нас он самый молодой – 21 год на тот момент, горячий и упрямый. За ним приглядывал Саня, чтобы тот своей горячностью не наломал дров.
А вот Липецк. Он занимается нашим тылом, то есть хозяйством. Своей тыловой жизнью крайне недоволен, постоянно ворчит и просится на задачи. Но если разобраться, какой же это тыл, если нет-нет да и прилетает, ведь живём в Викторовке, рядом с фронтом. Липецк занимается приготовлением еды, чистотой в доме и генератором, благодаря которому мы заряжаем батареи для наших „Мавиков“. Генератор с бензиновым движком, но Липецк сам бензин и масло достаёт, у нас голова не болит, и даже у Сани Востока – старшины. Зато у Сани голова болит относительно всей остальной роты разведчиков, к которой, правда, у него тоже приставлены свои люди, как, например, наш Липецк.
Хорошо жить, когда после выполнения трудной и опасной задачи возвращаешься домой, а тебя ждёт электричество и готовая, горячая вкусная еда. Липецк готовит замечательно! Поел и отдыхаешь! На моральном уровне это очень помогает, такие люди на войне нужны: наши подвиги, если они случаются, – это и их подвиги.
Липецк ещё в Попасной признался, что умеет готовить. Мы, конечно, схватились за это, попросили приготовить, потом ещё раз, а там и пошло. Решили, что он постоянно на хозяйстве останется. Набор продуктов был слабенький, но он умудрялся даже из вонючей „петушонки“ приготовить вкусно. Если просто вывалить из банки это надоевшее „мясо птицы в собственном соку“, то сразу ощущаешь неприятный запах, аппетит улетучивается, даже ковырять это мясо не хочется, но после обработки умелыми руками Липецка начинаешь есть и даже нахваливать. Что он добавлял – загадка.
С хлебом проблемы были постоянно. Но когда его привозили, Липецк частично выставлял его на стол, а из остального делал гренки. Такой у нас Липецк! О нём можно много хорошего ещё рассказать. Саня Восток его уважал.
Ещё об одном парне расскажу, это Крас. Он из владивостокского ПДСС, но из береговых специалистов, инженер. Его хорошо знал Миньон, потом они с Саней Востоком сдружились, хотя до этого тоже были знакомы – ещё в Попасной, как оказалось, вместе работали с роботами на гусеничном ходу. На роботах были установлены пулемёт и „муха“, и ребята испытывали их в городских условиях, а затем работали с ними. Эти роботы и до этого имелись у ПДСС, и их специально привезли к нам на передовую два специалиста, один из них – наш Крас. После проведённых работ второй парень вернулся во Владивосток, а Крас добровольно решил остаться, и его, как инженера, отправили к нам „колдовать“ над дронами. Саня Восток, будучи тоже спецом в электронике, активно подключался вечерами к Красу».
В тот день группа корректировщиков переехала во Врубовку. Вновь обратимся к воспоминаниям гвардии младшего сержанта Манула:
«Все морпехи разместились в двухэтажках, так как в них имелись подвальные помещения – хорошее безопасное место. Но нам опять достался частный дом, и снова на самом краю деревни, у леса. Выбрали дом Крас и Хмурый. Мы ругались: „Нашли что выбрать!“ Хмурый оправдывался:
– Честно, пацаны, мы не сориентировались, с какой стороны хохлы сидят, а дом приглянулся, большой, богатый.
Дом и вправду был большим, в нём, похоже, жил зажиточный человек. У хохлов, как мы поняли, здесь размещался штаб, по нему работали наши миномёты, попали в кухню, о чём мы постоянно жалели. К тому же рядом с кухней была баня с парилкой, но нам она, увы, не досталась, её тоже разбило.
Мы прибрались в оставшихся комнатах, и нам, в общем, понравилось. Весь первый день, как заехали, всё ходили и удивлялись хозяину, который жил в доме когда-то. Под домом у него имелся подвал глубиной метра три, в нём помимо овощехранилища стояли две ёмкости с водой по два куба каждая, так что воды было – хоть залейся. Тут же стояли две цистерны под вино, но хохлы его выпили, нам и капли не осталось. Возле дома, во дворе – торговый киоск, а в нём почему-то куча спиннингов. Здесь же полуразрушенная уличная печь, Липецк на ней готовил. Вскоре нашли хороший, чугунный казан на двенадцать литров, и варить стали в нём – на весь наш коллектив теперь от пуза хватало. Этот казан до сих пор с разведгруппами катается по фронтам. А там мы воткнули его в печку и готовили. Дров нам минами вволю наломало, на заросшем огороде можно было накопать прошлогодней картошки. Мы прожили в этом доме довольно долго.
Наша пехота уже зашла в Верхнюю Врубовку, и мы работали там. Как раз вернулись после отдыха подразделения Центрального военного округа, которые на танках и БТР пролетали практически без остановки через небольшие посёлки, разгоняя двухтысячную группировку укронацистов. Вскоре взяли Золотое. Мы находились прямо у дороги, ведущей из ЛНР на территорию ДНР, поэтому продвижение бойцов Центрального округа происходило на наших глазах. Они создавали котёл, окружали хохлов и заставляли их повернуть назад, загоняя вновь под наш огонь. Отдельные группы укропов стали появляться то тут, то там, и в нашу задачу входило уничтожение этих групп. Как правило, хохлы подъезжали к железной дороге, спешивались, переходили через железку и пытались прорваться через заслоны морпехов, милиции и казаков.
Как-то ночью нам сообщили, что пехота наткнулась на одну из таких групп, надо её выследить и навести арту. Мы тут же стали собираться на работу. Тогда ночных „птичек“ у нас ещё не было, поэтому дождались начала рассвета и полетели. Увы, никого так и не нашли: видимо, замаскировались укропы хорошо.
Сидим вечером возле нашего дома, курим, разговариваем. Завели разговор о минах-„лепестках“. Миньон вопрошает:
– Зачем хохлы раскидывают свои „лепестки“ по лесополосам? Мы же там почти не ходим. Если уж надо нас кошмарить, разбрасывали бы по посёлкам. Это был бы верняк!
И как накаркал. Утром за окном вдруг началась одиночная стрельба и взрывы. Выскакиваю на крыльцо и вижу: весь двор в „лепестках“, и ребята расстреливают их из автоматов. Оказывается, они слышали взрыв кассеты и проснулись. А я почему-то не слышал. Но все „лепестки“ не расстреляешь, их ещё найти в траве надо. Вызвали сапёров, те стали собирать мины в одну кучу. Мы помогали искать, показывали. Жнец зашёл в огород, наступил на сухую ветку, та сыграла и другим концом ударила по „лепестку“, который лежал как раз под ней и взорвался. Но Жнецу повезло – нога уцелела, лишь мякоть посекло обломками ветки, кровь пошла. Зато зацепило позже, потому что не все „лепестки“ удалось обнаружить, один как минимум остался, лежал в огороде. Жнец и Саня Восток отправились в штаб на совещание. Через огороды пройти было ближе, но Саня решил идти по улице, так безопасней. Упрямый Жнец возражал: спрямим через огороды. Саня офицеру уступил. В результате Жнец наступил на „лепесток“, оторвало парню ногу. Сейчас он с протезом, но вернулся в строй, находится на передке.
Есть „лепестки“ с самодетонацией: если противник наступает, их раскидывают, противник на них взрывается, а оставшиеся самоликвидируются через какое-то время. Я сам не раз слышал, как они „лопаются“. Сидишь тёмной украинской ночью в дозоре, тишина, покой, и вдруг – бах! И пошла канонада. Через какое-то время опять.
Но есть „лепестки“ и без самодетонации, они могут лежать долго, поджидая жертву. Часто хохлы хитрят и раскидывают и те и другие. Самодетонирующиеся потом взрываются, бойцы полагают, что местность от них очистилась, идут и подрываются. Жнецу не повезло – наступил на такой „долгоиграющий“ „лепесток“.
Но ранение Жнеца случилось чуть позже, а тогда, после истории с „лепестками“, у нас началась другая история – с укроповским неуловимым танком. Этот „слоник“ доставал нас ещё в Викторовке. Никто не знал и не видел, где он гуляет и где прячется. Отстреляется и скроется. Мы специально летали, искали его, но найти не удавалось. Женщина из Викторовки призналась, что танком управляет местный егерь, срочную служил танкистом, уже здесь свалил к хохлам, его посадили на танк, они ушли, а он остался. Теперь катается и зачастую стреляет прямо по домам мирных, мстит, зная, кто есть кто. Поэтому тётка его и выдала – достал он мирных. Но поймать „слоника“ было проблематично, творческий егерь оказался. Теперь он стрелял по Врубовке. Наш танкист Сталь всё время просил морпехов подорвать водонапорную башню, потому что она возвышалась над селом и служила прекрасным ориентиром. Но так её и не подорвали – не до неё было, бои шли жёсткие.
Вскоре „слоник“ начал работать по улице, на которой стоял и наш дом. Метрах в трёхстах от нас находился склад обеспечения, там же проживали и сами обеспеченцы. По ним танк и работал, но клал снаряды мимо, разрушая другие строения. Однажды и к нам прилетело – очень близко был разрыв. Мы попрятались в подвале. Липецк в это время готовил еду на уличной печке. Когда побежал прятаться, казан закрыть не успел, в него от взрыва налетело много мусора. А готовил он картошечку с тушёнкой. Как затихло, мы вышли и видим: бегает наш Липецк вокруг печки, то крышку ищет, то черпак, потом давай мусор из казана вычерпывать и при этом ругается на весь двор:
– Найдите вы, в конце-то концов, этого говнюка! Всю жратву испортил, гадёныш!
Но так мы этот танк и не нашли. На тот момент мы всякого военного опыта набрались, но не знали, как отличить закрытую, то есть дальнюю, стрельбу танка от ближней. У него же выход снаряда и приход почти слитно получаются: выход и тут же взрыв, спрятаться не успеваешь. Но если танк стреляет издалека, то мизерная разница, буквально в доли секунды, слышна, просто ухо приучить надо. Но мы этого ещё не знали, потому искали „слоника“ вблизи, далеко не залетали, а надо было. Одно меня греет: что другие когда-то его всё же обнаружили и сожгли».
После отъезда по ранению лейтенанта Жнеца разведчикам прислали другого корректировщика – Евгения Дудкина с позывным «Дед». Несмотря на такой позывной, это был относительно молодой сержант контрактной службы. В мирное время он служил в гаубичном самоходно-артиллерийском дивизионе 40-й бригады.
«Друг друга мы, конечно же, знали, – продолжает рассказывать гвардии младший сержант Манул. – Сталкивались в бригаде. После его приезда мы вскоре уже всей группой засобирались переезжать на новое место дислокации. Жалко было расставаться с обжитым домом, но ничего не поделаешь.
Ехали в Лисичанск, это севернее Врубовки. Нам дали БМП с весёлым, неунывающим экипажем из какой-то в/ч в Елизове. Парни прибыли с июньской партией новичков после обучения во Владивостоке. Один в звании старшины, другой старший сержант, контрактники. Наша бэха ехала в голове колонны из пяти машин: за нами шли ещё две БМП и два МТ-ЛБ. Наша колонна была второй или даже третьей в общем строю бригады, перед нами шли гусеничные машины, поэтому всю дорогу нам пришлось глотать пыль, хоть и выезжали колонны с интервалом примерно в полчаса. Лето, жара, безветрие, столб пыли как поднялся, так и не опускается, висит в горячем воздухе часами и виден за многие километры. Металлы (МТ-ЛБ) едут медленнее бэх, поэтому и наши экипажи не могли разгоняться. Мы готовы были взлетать, а они плетутся. В посёлке перед Лисичанским нефтеперерабатывающим заводом вынуждены были остановиться, чтобы подождать отставших. Оказалось, что один металл подломался, отстал и заблудился. Пришлось одной бэхе развернуться и ехать на поиски.
А мы сидим на броне, ждём. По посёлку ходят мирные. Странная картина: мы в полной амуниции, с автоматами сидим на бэхах, разглядываем посёлок, а неподалёку дети играют. Я в таких случаях всегда задавался вопросом: почему, зачем? Ладно взрослые, а детей-то почему они в безопасные места не отправляют? Зачем детьми рискуют, война же кругом?
Наконец трогаемся, едем дальше. На обочине дороги там и тут видны разбитые машины – здесь шли бои за Лисичанск. Наша задача занять территорию нефтеперерабатывающего завода, который тоже освободили, и продолжать вытеснять противника дальше из Луганской Народной Республики.
Заезжаем на территорию нефтезавода, где наших пять машин должны разъехаться, чтобы не кучковаться, и каждая прибывшая группа должна искать себе прибежище. Саня показал на большой бетонный ангар при въезде в посёлок, и наша бэха завернула к нему. Колонна послушно пошла за нами. Мы встали, остальные тоже встали, сгрудились. И конечно, тут же начался обстрел.
Мы побежали прятаться. Рядом с бетонным ангаром стояло кирпичное здание. Мы успели забежать в него: я, Саня, Миньон, ещё пацаны, а также снайперы и гранатомётчики – они ехали на нашей бэхе. Только присели у стены – и сразу прилёт в это здание. Поднялась пылища.
– Не, в кирпичном сидеть точно не буду, – прочихавшись, говорит Саня. – Его разобьёт.
– Надо валить в ангар! – соглашается Миньон.
Они и ещё несколько человек стали выбегать, чтобы укрыться в ангаре. Возле меня сидел снайпер из 155-й бригады, морпех с позывным „Сокол“. Он вопросительно смотрит на меня:
– Чего сидим?
Я мотаю головой:
– Меня учили: если сидится, то лучше сидеть, иначе добегаешься.
Он остался. И тут опять прилетело. Надо мной лопнуло стекло в окне, на меня посыпались осколки. Я капюшон всегда надеваю на каску, поэтому за шиворот не попало. Кричу Соколу:
– Похоже, не сидится!
– Не, не сидится, бежим! – отвечает он.
И мы тоже рванули на выход, затем заскочили в ангар. Снаружи продолжались разрывы. Отдышавшись, осматриваю помещение, но наших не нахожу. Спрашиваю по рации, где они. Оказалось, что сидят в отдельном помещении за дверью. Я открыл дверь, пропустил вперёд снайпера, и тут же прилетело в крышу, и упала большая бетонная плита. Я только-только это место проскочил, задержись хотя бы на секунду – и конец. Но Бог миловал. Подсел к парням. Сидим, ждём окончания обстрела.
– Здесь не останемся, – говорит Волга, – едем дальше, поищем место надёжнее.
Вскоре снаружи стихло, и мы вышли. Машины остались целыми, мы начали рассаживаться. Тут появились ребята из Росгвардии. Спрашивают, почему мы с белыми повязками. Отвечаем, что мы всегда с белыми.
– Надевайте красные, – говорит офицер-росгвардеец. – Как наши взяли Лисичанск и укры стали разбегаться, то понадевали на себя белые, чтобы проскочить под видом своих. Поэтому была команда надеть красные. Мы как раз зачищаем территорию, у нас команда уничтожать всех, кто с белыми повязками, без разбора.
– Ништяк, – говорит Миньон. – Почему мы не знаем? Хорошо, что признали и нас много, а так попадись один…
– Вот именно, – соглашается офицер. – Быстро надевайте, не путайте нас.
Пришлось искать, у кого что было красное, снимать белые повязки, прятать. Наконец поехали. Впереди шла бэха с миномётчиками, они остановилась возле здания, похожего на гараж или пожарку. Мы поначалу тоже решили остаться, но на вид здание показалось не очень надёжным, поехали дальше, оставив здесь снайперов и гранатомётчиков.
Едем. Кругом надписи со словом „азот“. Возможно, какие-то бывшие азотные цеха нефтезавода.
– Если азот, сюда точно прилётов не будет, побоятся вселенскую катастрофу учинять, – говорит Саня. – Надо где-то здесь закрепляться.
Нашли помещение типа пожарного поста, разгрузились. Устали очень, почти сразу легли отдыхать – кто где. Оставили только „глаза“ и дверь забаррикадировали. Утром проснулись от грохота – снаружи ломились в нашу дверь. Опять те же самые росгвардейцы и тот же офицер. Они продолжали зачистку и добрались до нашего домика.
– Кто такие? – кричит за дверью офицер.
– Морпехи, сороковая! – отвечаем.
– Росгвардия! Открывай!
Открыть мы не успели, они просто выбили нашу дверь. Стоим друг против друга с автоматами. Узнали офицера, он нас.
– Чего закрылись? – спрашивает.
– А как иначе?
– Ладно, бывайте!
Мы решили здесь не оставаться, да и тесно. Поехали дальше. Под колёсами бэхи то и дело лопаются „лепестки“ – их здесь оказалось много. Остановились. Саня с Красом пошли искать жилище. Вскоре вернулись.
– Поехали! – командует Саня. – Нашли двухэтажное здание, практически целое, просторное.
Стали размещаться. Кабинетов много, здание, похоже, административное. Мы выбрали какую-то бывшую аппаратную на первом этаже с электрическими щитками, она показалась нам надёжной. Только Дед в одиночестве поселился в малюсенькой комнатке на втором этаже. В грязи жить мы не любили, поэтому устроили уборку, вымели мусор и выбросили его кучей под окно. А ночью кто-то курил и бросил окурок в эту кучу. Она начала тлеть и вскоре загорелась.
Пожар! Демаскировка!
Выскакиваем наружу, бегаем вокруг огня, а сделать ничего не можем – воды нигде нет, только наши полторашки. Кто-то вспомнил, что в административном здании должны быть огнетушители. Начали в кромешной темноте их искать, бегая по коридору и кабинетам. Оказалось, висят, и даже сработали! Пожар потушили, но жалюзи на окнах сгорели.
Фронт находился недалеко. Мы работали, летали, помогали своей пехоте. Вскоре выдавили хохлов с территории ЛНР, и поступила команда сворачиваться, ехать в Стаханов. А тут ещё одна радостная команда: писать рапорта на отпуск. Неужели съездим домой? Домой!
В Стаханове хорошо отдохнули. Сначала пошли всей группой в кафешку, вкусно поели. Затем отправились в сауну. Короче, моральный отдых – в первую очередь, он получился что надо! Но, увы, зато обломились наши отпуска. Приехали из Сирии те, кто там ещё оставался; тогда приехали Ива, Джида, Гроза, наш комбат Тула, другие. Мы поняли: если пополнение пришло, значит, отпусков не будет, продолжим воевать. Так и случилось. Ещё неделю мы в Стаханове прожили и двинулись в Донецкую Народную Республику».
Из Стаханова к новому месту ехали два дня. «Наша бэха шла первой, – вспоминает гвардии младший сержант Манул. – После разбитых дорог в ЛНР и следов войны по обочинам, здесь, в ДНР, оставалось только удивляться отсутствию воронок на сохранившихся полях и невредимым посёлкам. Люди ходят как ни в чём не бывало. Нам не сообщали, куда мы едем, поэтому глядели на всё это и терялись в догадках: неужели проезжаем через территорию врага?
На ночь остановились в каком-то посёлке, названия не помню. Рядом находился бывший укроповский опорник, хорошо оборудованный, врытый в землю, в нём остановилась наша пехота, а мы остались в посёлке. Сразу подняли в воздух свои беспилотники, облетели местность, посмотрели, проверили. Затем нам поступила задача поехать на ближайший завод, его проверить. Поехали. Судя по всему, на территории завода располагался какой-то украинский нацбат – кругом были символы нациков. Всё старое, заброшенное. Местное население говорит, что нацисты уехали отсюда давно. Отступая, они очень спешили, боясь попасть в окружение, – настолько мощно и стремительно мы их давили, поэтому просто прошли через посёлки, не останавливаясь и не трогая их, потому здесь ничего не разрушено, жизнь выглядит вполне мирной. В магазине увидели цены в гривнах, но в соседнем – уже в рублях, то есть не все ещё определились, какими деньгами пользоваться, но рубли, понятно, имели только мы, расплачивались по курсу гривна – рубль.
Здесь мы пересели с бэхи на БТР, командиром экипажа был Буня. Нас ехало пять машин, но до место добрались только три. Одна поломалась и осталась на дороге ждать ремонтников. Ничего серьёзного не было, но колонна ждать не стала, потому что из-за жары машины закипали. Ещё у одной машины вырвало переднее колесо, её тоже оставили, потому что сзади шли другие наши колонны. Так тремя оставшимися машинами мы приехали в Новогригоровку, это сразу за Волновахой. Здесь нам предстояло жить, находясь во втором эшелоне.
Здесь тоже была мирная, тыловая обстановка. Через село протекает речка Мокрые Ялы, на берегу – хороший песчаный пляж и пристань. Первым делом мы, конечно, пошли купаться. Оказалось, что Саня Восток и Слепой очень хорошо плавают. Саня сразу всем предложил:
– Кто хочет посоревноваться? Давайте час без остановки.
Вода тёплая, июль, жара. Поплыли. Меня хватило только на пятнадцать минут, а Восток и Слепой плавали час. После купания нежились на горячем песке. Это был просто курорт!
Прожили в Новогригоровке несколько дней, и нас отправили в Красную Поляну – это юго-западнее, на той же речке Мокрые Ялы. Там наша морская пехота сменила ростовскую бригаду, в том числе разведчиков. У ростовских на глазах работали человек тридцать[16], нас же было одиннадцать.
Сразу же в день приезда ушли на работу Саня, Крас и Миньон. Мы, оставшиеся, обустраивали жильё. Через сутки парни вернулись, и Саню вызвали в штаб. Там поставили задачу разделиться: одна рота морской пехоты выдвигалась на Урожайное, другая – на Новодонецкое. К каждой роте приставляли по расчёту БПЛА. Саня всегда стоял за нас горой, не позволял делить группу на отдельные расчёты, да и что было делить-то – всего два расчёта, но тут пришлось согласиться. В Урожайку уходили Саня, Крас, Миньон и Дед, в Новодонецкое – я, Слепой, Липецк и старший лейтенант Ангара – он сменил Волгу, которого двинули на повышение. Остальные из группы остались в Красной Поляне.
Позже мы узнали, что в группе, которая ушла на Урожайное, получил тяжёлое ранение Крас. Дело было так. В посёлке Октябрьском – это между Урожайным и Новодонецким – находилась наша пехота, и ребята Востока ходили туда на работу. Однажды их догнал „москвич“, за рулём сидел дедок из местных жителей. Предложил подвезти, парни согласились. „Но уже тогда дед показался странным, – рассказывал позже Восток. – На всякий случай мы вышли раньше, чтобы не раскрывать ему место нашей работы. А когда отработали и возвращались по той же дороги, нас опять догнал этот „москвич“. Ехал на хорошей скорости. Мы встали в ожидании, что он снова нас заберёт и довезёт до Урожайного. Стоим ждём“. Но дедок скорости не сбавил. Парни успели отпрыгнуть, но Крас, стоявший первым к машине, вовремя не среагировал, „москвич“ его сбил. В результате – перелом таза, из Волновахи Краса пришлось эвакуировать на вертолёте, восстанавливался он долго. А дедка парни повязали и передали службе безопасности. Ребята из ФСБ жили вместе с разведчиками и рассказали, что дедок, оказывается, сигнальными огнями обозначал наши позиции, а в этот день оказался на грани раскрытия, решил бежать и заодно давануть наших парней.
Снова соединились наши расчёты БПЛА в одну группу уже в августе в Нескучном».
Переброска батальона морской пехоты 40-й бригады в Нескучное началась в самом конце июля – первых числах августа 2022 г. Как раз прибыло июльское пополнение, и штурмовые роты, в том числе и разведывательную, доформировали. Гвардии старший лейтенант Пролог рассказывает, что командир роты Тополь поставил ему задачу отправляться в Нескучное и оценить там обстановку и проложить маршрут наступления на Времьевку.
– Возьми с собой вот этого парня, – представил ему Тополь мичмана с позывным «Михалыч». – Адекватный человек с лидерским характером, активный. И Востока заберёшь с его ребятами.
Михалыч – из флотских, с Камчатки, служил старшиной артиллерийской команды на тральщике, но поехал добровольцем на СВО. Его определили в роту морской пехоты БМП, где он показал себя с хорошей стороны, поэтому Тополь и рекомендовал его в разведку.
«Я мечтал об этом с самого начала, как только попал на передовую, – говорит Михалыч. – И мечта моя сбылась. Правда, Тополь определил меня к Прологу временно, на пару дней, только съездить в Нескучное, но в дальнейшем я так и остался у разведчиков. Старшим группы был Пролог, но он доверял Востоку, и тот, как опытный боец и разведчик, наставлял нас, в том числе меня, хотя я тоже прошёл к этому времени Викторовку, Врубовку, Урожайку, но Восток был у нас непререкаемым авторитетом. В нашей группе находились пулемётчик Сибирь и два молодых матроса контрактной службы – Пуш и Самурай, корректировщики Дед и Миньон. Меня забрали к Прологу 2 августа, а 3 августа мы уже поехали в Нескучное. Помню, Восток всё время одёргивал Самурая и Пуша: „Не рваться, вперёд батьки в пекло не лезть, вы молодые, вам ещё жить и жить“. Я так понял, что они недавно на передке, а в мирной жизни служили в бригаде вместе с Востоком, поэтому он и заботится о парнях. В Нескучном мы поселились в двухэтажном доме. Второй этаж взяли я, Сибирь, Пуш и Самурай, на первом этаже разместились Пролог, Восток, Миньон и Дед. По одному мы каждую ночь дежурили на входе дома. Затем приехали остальные ребята».
В это время «остальные ребята» оставались ещё в Красной Поляне и должны были выдвигаться в Нескучное самостоятельно.
«Мы приехали в Нескучку, генератор привезли, – рассказывает гвардии младший сержант Манул. – И опять нас поселили в доме недалеко от хохлов, буквально метрах в ста. Посёлок ещё не весь перешёл к российским войскам, поэтому так и получилось. Наш дом стоял прямо у реки, в низине, а в нескольких километрах от посёлка работал укроповский танчик, и снаряды постоянно через нас пролетали к двухэтажному дому и далее по улице. Она поднималась на взгорок, поэтому находилась под прицелом танчика. В один из дней прилетело в дом, в котором оставались трое пацанов из пехоты, остальные убыли на ротацию. Мы как раз собирались выходить на работу, и в это время случился прилёт. К нам прибежали два раненых парня, сообщили, что в доме под завалом остался их товарищ. Саня отправил нас с Рысью на помощь: может, парень живой, надо вытащить.
Оказалось, что пацана завалило рухнувшей стеной – её теперь вообще не было, сразу открывалась улица. Один из упавших шлакоблоков проломил пацану голову, ему круто не повезло. Мы с Рысью стали раскидывать завал, пробираясь к раненому. Тут же прибежали пехотинцы, вшестером мы быстро парня достали, потащили в безопасное место.
Все понимали, что „слоник“, если его не спалили наши и не начнут на него охоту, отъедет, перезарядится и заново отработает, поэтому спешили.
Когда эвакуацию парня закончили и вернулись с Рысью в дом, Саня Восток похвалил:
– Я горд за вас, не растерялись, пацана спасли.
Конечно, похвала Востока многого стоит.
Хочу остановиться на двух историях. Дело житейское, и понятно, что мы пользовались деревенскими уличными туалетами. От дома, в котором мы жили, до укроповского опорника было метров восемьсот, он находился на возвышенности, а мы чуть ниже, и когда идешь в туалет, то находишься на виду у хохлов. Из-за этого в туалет мы ходили с большой опаской. Однажды я сижу у рации во дворе дома и записываю радиоперехват. Укроповский корректировщик даёт арте координаты нашего дома. А Рысь в это время говорит:
– Пацаны, не теряйте, я в туалет пошёл.
Я кричу:
– Рысь, стой!
Только остановил его, и тут же прилетело, да не куда-нибудь, а прямо в туалет. И двор нам весь разворотило, мы потом долго порядок наводили.
А вот другая история, про душ, который мы устроили во дворе под навесом. И опять же мы приняли радиоперехват, в котором хохлы рассказывают, что в нашем доме (именно в нашем!) поселились снайперы, надо их раздолбать. В этот момент из душа возвращается Саня Восток – мокрый, чистый, довольный. И тут же в душ прилетает, разнесло нам последнее удовольствие.
Вскоре меня отправили на обучение по изготовлению сбросов с квадрокоптеров. Я там многому научился. А у наших в это время началось наступление на Времьевку».
Пересмотрел в интернете видеохронику ВСУ, датированную июнем 2023 г. Нескучное под полным контролем противника. Взгляд цепляется за очертания зданий, накрывают воспоминания. Село, которое за месяц работы стало знакомым, как свои пять пальцев, будто провёл в тех местах большую часть жизни.
В июле 22-го я снова убыл в командировку, на этот раз в ДНР. За время моего отсутствия многое поменялось, парни заматерели, появились новые технические средства и вооружение, большое внимание уделялось взаимодействию между многочисленными подразделениями различных ведомств. В первый же день поступила задача от Романа Тополя, командира роты:
– Вы с Михалычем идёте в разведку. Конкретики не знаю, начальство поставит задачу. Собирайтесь.
Думаю: как так, только приехал после продолжительного перерыва? Сразу заприметил Михалыча и был не удивлен, что назначили именно его. Мичман Михалыч служил на корабле, принял самостоятельно решение ехать, хотя мог и спокойно заниматься рутиной в пункте базирования.
Доехали до одного из населённых пунктов, где нас ждала остальная группа. Парни также не знали задачи, разведчики и двое инженеров с оборудованием. Время позволяло немного поговорить, познакомиться.
– Кто старший от разведчиков?
– Восток, – представился мужчина в трофейных ботинках песочного цвета производства одной из недружественных стран.
– А по имени? – спросил я, лицо показалось знакомым, похоже, виделись и ранее, до сих пор не помню где.
– Саня.
Саня был немногословен в тот день, как и все, предвкушая очередную поездку в никуда.
Спустя пару часов приехал КамАЗ, доставив собравшуюся группу в обозначенное место для получения задачи, вышли подполковники Ястреб и Тула, командиры БМП и разведывательного батальона. Предстояло нам выдвинуться в населённый пункт Нескучное, что на Времьевском выступе. Тула, как офицер старой школы, развернул в воздухе бумажную склейку схемы местности, объясняя, что нас ждёт.
– Из наших здесь только союзники, причём из разных «организмов», взаимодействие у них вряд ли организовано в должной мере. Первым делом установите со всеми контакт, разузнайте, что и где, у нас информации мало. Следующий момент: вам необходимо выявить позиции противника, характер его вероятных действий, после чего проложить маршрут для дальнейшего наступления наших. Основной вариант – идти через населённик либо вблизи него. Тут река, явная помеха, особое внимание на неё.
Он спешно свернул схему и протянул мне. Я вежливо отказался, аргументируя тем, что с помощью офлайн-карт в телефоне и координаты будем передавать точнее, и обстановка будет меняться, и не всегда будет возможность достать схему.
После приехала «газель» с тентованным кузовом, погрузились и выдвинулись в Нескучное. Уже смеркалось. Все были немногословны, обмениваясь риторическими вопросами в духе: «Интересно, что там происходит, надолго ли, будет ли возможность подвозить б/к и воду, продовольствие, где заряжать аккумуляторные батареи всей аппаратуры».
Прибыв на место, спешно переговорили с комбатом одного из подразделений народной милиции ДНР, Бумером, и нас проводили в здание школы, одно из немногих крупных строений в населённом пункте. На окнах первого этажа стояли решётки, плюс сами проёмы заложены кирпичами и прочим строительным мусором. Народу было битком, бывшие кабинеты заняты старыми постояльцами, мы на свой страх и риск расположились прям у двери, расставив армейские кровати, кинули спальники и легли спать, вымотавшись с дороги и после пребывания на жаре.
Буквально за месяц до нашего заселения враг постучал в дверь школы в прямом смысле слова. По рассказам, их было больше двадцати человек, нескольких успел скосить пулемётчик союзников, остальные убежали. При осмотре тел стало понятно, что маршрут их пролегал через реку – были мокрые по пояс.
Проснувшись, мы попили кофе и решили совершить облёт, посмотреть с воздуха, как сильно местность отличается от карт, пытались с ходу вскрыть местонахождение противника. Из здания школы решили не работать, опытный и внимательный к мелочам оператор Влад Миньон взлетал из музея-усадьбы В.И. Немировича-Данченко, располагавшейся неподалёку. Мы бурно обсуждали обстановку, Восток отмечал точки на карте, отрывая глаза от дисплеев, лишь когда «птичка» садилась на замену аккумулятора. Этого было мало, однозначно ситуация требовала ходить ближе к противнику для ведения наблюдения.
Следующие несколько дней ушли на знакомство внутри группы и с командирами союзных подразделений. Восток был тише воды поначалу, был старше нас, но общение парней с ним происходило в уважительной форме, и отнюдь не из-за возраста. Если человек тебе в отцы годится, но вытворяет ерунду либо бездействует, никто не будет с ним вежливо разговаривать в боевой обстановке. Позже его богатый опыт ведения боевых действий стал известен из рассказов парней, сам Саня не хвастался успехами, скромничал или, скорее, осторожничал. Мы быстро сдружились, оба начинали службу в разных воинских частях Хабаровска, занимались одним стилем карате. Как-то я курил на крыльце, Саня подошёл и говорит:
– Как может последователь Гичина Фунакоши иметь такую поганую привычку? Не стыдно?
Гичин Фунакоши – мастер карате, является основателем одного из самых распространённых стилей – сётокан, считается родоначальником японского карате.
Противник, конечно, понимал, что в крупных зданиях находится много людей, регулярно накидывал рядом со школой. Немного узнав населённик, Восток предложил прогуляться, поискать новое место проживания. Нам предстояло ещё и завести личный состав роты, спланированной для ведения наступления, дома и укрытия необходимо было и им зарезервировать. Зашли на крайнюю улицу, севернее уже Времьевка и Великая Новосёлка. Нашли подходящий дом, исходя не из комфорта размещения и внутреннего убранства, а возможности вести наблюдение и скрытно перемещаться в тыл. Позже, конечно, Ваня Липецк взялся за хозяйство, в яме гаража под старым «опелем» мастерски готовил горячую пищу на электрической плитке, настроил подачу воды насосом из скважины в летний душ, а затем и стиральную машинку-автомат. Во втором гараже устроили склад продовольствия и боеприпасов, где позже появился и иностранный ассортимент, но об этом позже.
В бригаде только начиналось активное применение сбросов с квадрокоптера, приехал с обучения по производству таких самоделок Сергей Манул. У парня горели глаза от желания опробовать полученные навыки на практике. Оборудовали в доме уголок юного взрывотехника, за основу для выкладки поражающих элементов и взрывчатого вещества взяли доску для игры в нарды с гербом Украины, корпус делали из бутылок из-под выпитых группой энергетиков, которые отправлял нам Тула.
Регулярно в гости заходили союзники (подразделение называть не стану), иногда между делом невзначай просили переслать им видеоматериалы результатов облётов, выявленных целей и поражения их артиллерийскими подразделениями нашей бригады, других важных точек. И это притом что они имели своих разведчиков, операторов квадрокоптеров, да и артиллерию. Я агрессивно реагировал, присваивать чужую работу должно быть стыдно, ненавижу такие движения. Восток отнёсся то ли с жалостью, то ли с пониманием или юмором, что-то скидывал им. Союзники в знак благодарности как-то принесли Сане накладки на газовую трубку и цевьё автомата, распечатанные на 3D-принтере и вручную обработанные.
Были мысли проложить маршрут через реку, абсолютно случайно Восток вышел на местного командира из народной милиции ДНР, а по совместительству сапёра Армена. Выяснилось, что за день-два до нашего разговора он закидал несколько участков минами с самоликвидатором, который мог запросто не сработать и остаться на боевом взводе на неопределённое время. Формуляров минных полей конечно же не было: во-первых, парни в основном самоучки; во-вторых, просто не было времени и возможности оформлять необходимую документацию в той ситуации.
Настало время «прогулок». Было несколько ситуаций, от некоторых и сейчас улыбка на лице, от других – стынет кровь. В группе не то чтобы была демократия, но каждая вылазка планировалась сообща. Разведчик, получив задачу, как правило, должен самостоятельно принять решение и определить способ её выполнения. Задача была поставлена нам кратко и ёмко, поэтому был простор для творчества и военной мысли. В одну из «прогулок» в ясный солнечный день во Времьевку мы выявили наблюдательный пост противника, который, не от большого ума, нёс службу только в ночное время. Ветхий домик без окон, в котором нашли свежий, относительно чистый график дежурства на тетрадном листе. Рядом лежала зимняя куртка ВС РФ: укропчики, видимо, мёрзли в своем обмундировании на посту, бедолаги. Оценили, что противник видит с этой точки, поняли, как нам стоит изменить пеший маршрут в тёмное время. Восток решил осмотреть подвал и не прогадал, на полках были консервированный нут «Бондюэль», колбасный и ветчинный паштет, тунец. Естественно, производства Украины из представленного ассортимента были только большие запасы воды, что особенно порадовало в жаркие дни, да немного просроченный грибной соус «Торчин», остальным их подкармливали западные партнёры.
Мы набили этим добром карманы и небольшой рюкзак, полагая, что пропажу не заметят, поделили сектора и направились в сторону нашего дома. Глянув на север, я заприметил какое-то препятствие на дороге, единственной, ведущей в направлении Великой Новосёлки. Михалыч достал дальномер – а там ТМ выложены в шахматном порядке в два ряда. И как тут вести наступление на технике? Пару недель спустя Восток, лёжа, скрытно перерезал атравматическими медицинскими ножницами что-то похожее на провод противотанковой управляемой ракеты, которым мины были соединены между собой.
Спокойно вернувшись к себе, продегустировали санкционочку и, конечно, после приевшихся сухпайков остались под впечатлением.
Спустя пару дней мы пошли с рюкзаком за очередной гуманитарной помощью нашей северной стране от Северного альянса. Уже точно не вспомню, как и почему, но нас заметили и на откате начали поливать из стрелкового оружия. Пока бежали, рюкзак Пуша распахнулся, и половина содержимого разлетелась при пересечении дороги и дальше по кустам. Пуш, земляк Востока родом из Томска, а ныне – курсант Дальневосточного ВОКУ, в то время был тучной комплекции и, не добежав до нашего дома метров сто, упал у какого-то сарая, просил бросить его. Восток смеётся, кто-то ругается, мол, иди собирай что выронил, начинаем смеяться все. Взбодрили Пуша и пошли домой, организм требовал пополнения энергии, выброс адреналина компенсировать.
В один из дней союзники из Управления специального назначения Крымской прокуратуры вышли в эфир, циркулярно запрашивая, кто видел двух женщин в населённике. Расслабленные ополченцы не придали значения этим особам, пропустив, а когда спохватились – было поздно. Так их больше и не видел никто, но дальнейшие события давали понять, что дамочки держат в страхе всё войско.
Командованием было принято решение завести в Нескучное одну из рот морской пехоты под командованием Романа Тополя и гранатомётный взвод старшего лейтенанта Ивы. Из нескольких вариантов для размещения личного состава группы перемещались по посёлку и в итоге закрепились на крайних улицах, держа фланги. Группа Тесака со временем заехала в домик у лодочной станции, прям у реки. В один из вечеров находившийся на наблюдательном посту пулемётчик группы погиб от пулевых, попадание было в паховую артерию. И ведь будто специально прицеливались.
Сане не сиделось на месте. Не то чтобы он лез на рожон, но и без дела сидеть не хотел. Сорвиголова. Никто задачу не ставил, но как-то за кружкой чая мы задумали сходить во Времьевку, подальше, чем тот наблюдательный пункт с натовским продовольствием в подвале. Решили идти малой группой, с нами Кирилл Михалыч и Макс Сибирь, с небольшим количеством БК и без продовольствия. Зайдем по серой, выйдем так же, часа в четыре утра, думали мы. Ночных приборов наблюдения, повторюсь, не хватало. И вот мы, плотно поев, выпив по банке энергетика, «опустошив цистерны главного балласта», вечером начали движение. Восток, как всегда, в головном дозоре с тепловизором. Миновали аккуратно тот наблюдательный пост, пересекли дорогу и зашли в какой-то типичный для тех краёв дом без окон и дверей, решили осмотреться. На высоте у леса был опорный пункт ВСУ, поле как на ладони, окрестности Великой Новосёлки. Саня наблюдал за опорником и полем, выявил наблюдателя. Естественно, стрелять по нему мы и не думали, сразу пришлось бы отходить. Вышли на Иву, его парни начали работу из АГС, уже через пару минут ноги наблюдателя взлетели из укрытия. Естественно, он либо успел нас засечь и передать, либо укры поняли, откуда мы могли корректировать, и над домом зависла «птица». Судя по звуку, с грузом, хотя, может, просто страх так искажает звук. Не страх даже, а жуть. Собрались в коридоре, чтобы наших тепловых сигнатур не увидели в окно. И вот она висит, двери нет, мы замерли и молчим, будто она нас слышит. Думаю, вот пару метров ей вниз опуститься – и мы как на ладони. Но, видимо, не захотел оппонент терять ночной дрон и увёл его. Пошептались немного, поделились эмоциями, наблюдаем дальше.
Стоят три ангара, через ночник смотрим, в одном из них будто сваркой работают. Передали Иве, накидал им ВОГами по крыше. Началась суета какая-то, запустились двигатели. Говорю Востоку, мол, мало им кинули. Я вышел на «кинологов», после корректировки пара очередей ушла – и внутри ангара полыхнуло. Думаю, пока стоп, у окон светиться не вариант, посидим послушаем. Молча сидели на диванах по два человека друг напротив друга, изредка шёпотом переговаривались, чтоб не уснуть. Время 4:00, светает, надо уходить. Вышли во двор, Михалыч подошёл к калитке, осмотрелся с тепловизором:
– У нас гости, двое.
– Да ну!
Восток взял теплак, шепчет:
– Их уже не двое, что делаем?
– Гранаты готовим, – говорю.
Они уже близко, сколько их – непонятно, ночных приборов толком нет у нас. Все готовы, метаем. И тут как в замедленной съёмке – в воздухе летают ветки, листы профнастила, шифер, начинаются крики, беспорядочная стрельба. Откатывались через огороды, не видно ничего, но лучше так, чем по открытке. Отходя, вели неприцельный огонь по направлению, откидывались гранатами через крыши домов, из-за углов. Пересекли дорогу и рухнули все вчетвером в какой-то размытый окоп или воронку, благо о его существовании мы знали по предыдущим выходам. Из гранат только у меня осталась одна Ф-1, дал её Михалычу, он кинул её раз в пять дальше меня, мощный дядя. Так с боем и добрались до наших домов, парни из роты Тополя уже встречали в готовности отсечь преследующих нас вражин. Отдышавшись, мы двинули в сторону дома, парни ещё обменивались короткими очередями с противником. А мы – спать, тяжёлая на эмоции ночь вышла.
Снова в гости пришли союзники, говорят:
– По перехвату во Времьевке кто-то суету ночью навёл, двенадцать двухсотых у хохлов в стрелковом бою.
Мы с Саней переглянулись, ответили, мол, ясно. Позже, конечно, информация просочилась, кто те самые суетологи.
Как-то вечером мы сидели в нашем домике, беседовали, кто-то готовился к ночному дежурству в охранении. В гости пришёл Тополь с фельдшером роты, присоединились к беседе. О чём вели разговор, не припомню, но точно на позитивной волне, даже со смехом, выпили по банке холодного энергетика. Постепенно стемнело, жара стихла, небо было ясное, но абсолютно без звёзд, и тусклый свет луны едва освещал село. Парни засобирались к себе на точку, как всегда, сказав: «Не прощаемся!» Закрыв калитку двора, командир роты и фельдшер отправились в путь, а минут через пять – семь мы услышали автоматные очереди именно с их стороны. В эфире начались вопросы союзников: «Где? Кто стреляет? Кто слышал?», их прервал Тополь: «Мы триста. По ногам, суки…» Ива: «Мужики, мы бежим, держитесь!» Эвакуировать удалось без проблем, никто не пытался мешать, но до точки эвакуации им хоть и с помощью, но предстояло ещё дойти. Снова ноги.
На следующий день Ива рассказал, с какого направления вёл огонь противник, слышал он только ответные очереди Тополя, противник был с приборами для бесшумной стрельбы. Да и место такое, развилка: прямо – в лес, налево – к дому группы Тесака, направо – к домам Ивы и Тополя. Мы с Востоком пошли прогуляться, посмотреть возможные лёжки, гильзы. Места для стрельбы лёжа на двоих мы нашли, трава примята, но гильз не было. Очередные ранения ног, видимо всё сходится, и дамочки не дадут нам спокойно жить, подумали мы. Уже потом, на Камчатке, Тополь поведал, по его воспоминаниям, что два силуэта шли навстречу из леса. Видимо, сами не ожидали встретить наших и открыли огонь. На следующий день командиром роты морской пехоты был назначен Ива.
Лес у реки не давал нам покоя. Много летали, высматривали, но так и не могли понять, откуда периодически заходит противник, попыток сбить наш дрон над тем участком не было. Знали, что в лесу стоит брошенный детский лагерь, я считал нужным завести на его территорию пару групп во главе с молодыми прапорщиками – добровольцами из других частей нашего полуострова. Решили мы прогуляться посреди дня, Дед и Миньон следили за работой группы с воздуха, были в готовности навести миномёт. Пошли малой группой в уже привычном составе, добавив в ядро двух прапорщиков. Восток шёл в головном дозоре, рядом был Паша Рысь. Медленно продвигаясь вдоль натоптанной тропы, Саня увидел резиновые шлёпанцы явно женского фасона и небольшую пилку с мелкими зубчиками. Я присел разглядеть, всё было чистое, хотя и дожди шли на днях, грязи в месте соприкосновения с землёй и брызг по поверхности нет. Приблизившись к лагерю, никаких следов присутствия противника, кроме старых выцветших бутылок и консервных банок, не видно, мы остановились и наблюдали, пение птиц мешало прислушаться. Аккуратно зашли, осмотрели здания и помещения, дети тут были давно, но после них базировался 74-й отдельный разведывательный батальон ВСУ. Восток переходил к группе строений, расположенных ближе к реке, и вдруг из-за неё в нашу сторону пустили пару одиночных выстрелов. Саня говорит:
– Предлагаю встретить бой.
– Не-не-не, откатываемся, – ответил я.
Спешно уходим тем же маршрутом, начались прилёты по лесу.
– Похоже, 155-й калибр, «Три топора», – сказал Ваня Слепой, лежа на сырой листве, и, попытавшись встать, тут же поймал осколок в бронежилет.
– Мужики, отсчитываем пятнадцать секунд после прилёта, не вздумайте раньше вставать, – сквозь зубы прошипел Восток.
Вроде бы рядовая ситуация, не раз находились под прилётами артиллерии, но сейчас каждый разрыв, пусть даже далёкий, ощущался в положении лёжа как землетрясение. И вот так, с горем пополам выйдя из леса, добрались до дома, там прапорщик Табас говорит:
– Не, больше с этими двумя никуда не пойду, они ненормальные.
Все рассмеялись, для Востока и меня это был комплимент. Вместе мы действительно больше не ходили, но прапорщики Табас и Хитман показали себя с положительной стороны в боях в дальнейшем.
Август подходил к концу, в один из дней по радиостанции на меня вышел Кедр и сообщил, что я перехожу к нему в роту заместителем. Саня сказал что-то типа: «Ну вот, кто теперь будет удерживать от рискованных выходов?», посмеялись, я возложил эту функцию на парней. Было время собраться, прощаться не стали, я уехал.
Продолжим рассказ о боевой работе группы ещё при Прологе, до его отъезда. Мичман Михалыч рассказывает:
«13 августа вышли на очередное задание: Восток, Сибирь, Самурай, я и Андрей Бирюков, позывной „Гоголь“. Интересно, как он себе этот позывной взял. Его спрашивают: „Позывной есть?“ А у него ещё не было. Он рассказывал: „Смотрю, книжка лежит „Мёртвые души“, автор Николай Гоголь. Я и сказал: „Гоголь“. Так и пошло“.
Прошли мы до третьей улицы Нескучки. С собой у нас „Моторола“ была, мы её не выключали – вдруг что-то услышим важное. Заняли позиции. Вокруг тишина, никого нет. Немножко постреляли в надежде, что враг где-то здесь и обнаружит себя, ответит. Нет, тишина. Возвращаемся по улице и слышим, начались разрывы, арта укроповская заработала. И позади нас разрывы, и уже впереди. Улица по краям засажена деревьями, аллея начинает сгущаться, и я успеваю сказать:
– Мы здесь просвечиваемся, давай под листву!
Только начали расходиться, и тут прямо передо мной: бах! Адская боль, жжение в ноге. Вокруг жёсткие крики. Я ноги не чувствую. Сразу мысли: „Не дай бог! Без ноги я не смогу жить, это уже не полноценный человек, это инвалид. Но если что, никакого плена“. С собой граната чисто для себя, нащупал: на месте. Скосил глаза на ногу, попробовал пошевелить. Шевелится! В третий раз в рубашке родился, третье ранение не покалечило!
Рядом лежит Самурай, стонет. Спрашиваю:
– Самурай, ты как, куда?
Ему тоже в ногу, но круче, чем мне, перебило капитально, ему в госпитале аппарат Илизарова ставили, но ногу спасли.
Я кое-как встал. Слышу, кровь из ушей течёт. Оказалось, что ещё и осколок в голову залетел, но кость не пробил, он у меня до сих пор в мышце сидит, врачи говорят, что на Камчатке нет опыта доставать оттуда и оборудования нет. Позже почувствовал боль в спине: броник пробило. Выхожу на Пролога, докладываю, что мы с Самураем трёхсотые. Пролог до этого получил небольшое ранение под глаз, осколок впился, поэтому с нами не пошёл. И тут вижу лежащего Гоголя – Андрюху Бирюкова. Подхожу, трогаю, тормошу:
– Гоголь, Гоголь…
Понимаю, что Андрюха двести. Передаю, что Гоголь двести…
Тут подбегает Саня Восток, поднял Самурая, потащил под деревья. Я потихоньку пошёл сам. Потом Саня Гоголя подтащил».
О той же ситуации и своём ранении позже рассказал и гвардии старший матрос Самурай:
«После того как мы оторвались от укров, сели, отдышались, неугомонный Восток говорит, что надо в разведку сходить, вернуться. Мало ли что, может, там раненый противник остался, они зачастую своих раненых бросают, у них ведь всё только „для сэбэ“, допросить его – может, там оружие бросили, и вообще не дать хохлам времени опомниться. Мы выдвинулись, начали осматривать кусты, дошли до этого несчастного перекрёстка, где столкнулись с противником, а там видно, что они нас преследовали – бинты с кровью, синие повязки скотчевские валялись. А когда пулемёт Сибири их встретил, они откатились. Мы всё осмотрели и стали возвращаться. За перекрёстком кусты, там до этого наши сидели, кажется союзники. Мы зашли туда, нашли оставленные РШГ и рюкзак десантника с целыми пулемётными коробками. Кто-то из ребят забрал РШГ, а я – рюкзак. Только собрались уходить, как нас начал крыть вражеский миномёт, не меньше чем 80 мм. Мы рванули бежать. У меня рюкзак в руках, тяжело, но бегу. Слева бежит Гоголь, передо мной – Михалыч, перед ним Сибирь и Восток. До наших остаётся метров сорок, и тут рядом со мной, справа, страшный взрыв. Я лечу, успеваю увидеть, что все пацаны тоже летят и падают. Крики, стоны. Я весь в крови, лежу на боку. Первым делом потянулся к гранате, убедиться, что она на месте, но чувствую, что руку толком согнуть не могу, её зацепило. Другой рукой вскидываю на плечо автомат и направляю его назад – мало ли что. Недалеко лежит без движения Гоголь, крови вроде бы нет, но не шевелится. Потом оказалось, что он погиб.
Ко мне подбежал Восток, начал кричать в рацию, чтобы срочно к нам выходили люди, здесь трёхсотые. Спросил, где у меня аптечка, достал там что-то, начал оказывать мне первую помощь. И тут я понимаю, что у меня переломана левая нога, я её не чувствую. Правую вижу, чувствую, а левую – нет, она подо мной. Думаю: „Вот это да, ногу отминусовало, полный капец“. Пробую её поднять, а она у меня просто болтается. Берцы, штанина относительно целые, а нога перебитая. Боли я не чувствовал, шок был, всё горело. Восток перетянул мне и руку, и ногу, причём от души, грамотно затянул. Гоголю два осколка попало – в лёгкое и в висок, он сразу погиб. А я все осколки на себя собрал. Правда, и Михалыча задело, Сибири в бедро попало. Мы все тогда и откатились на эвакуацию, Саня Гоголев один остался, пошёл к нам домой. Дальше они работали уже без нас. Освободили полностью Нескучное, затем переехали в Петровское под Угледар».
К середине сентября подразделения 40-й бригады морской пехоты стали съезжаться в село Петровское под Угледаром. Приехали туда и разведчики, в том числе расчёты корректировщиков. Обустраивали жильё, готовились к большой работе. Этот недолгий передых от боевых действий благоприятно сказывался на уставших людях. Оживал и Восток, но окружающие стали замечать, что ему этого мало, ему необходимо сменить обстановку, отдохнуть не просто на время передыха, а обстоятельно. Но он хорохорился:
– Скоро подойдёт отпуск, поеду домой, там отдохну как надо!
Всё чаще он говорил о жене и детях, вспоминал отдельные моменты былой мирной жизни. Но это не мешало ему, как обычно, рваться на выполнение задач. Штурмовики несли дежурство на позициях, разведка каждое утро уходила на задания. Одну из таких групп возглавил Александр Гоголев.
«Надёжность его впечатляла, – вспоминает гвардии капитан Бурея, который в это время вернулся на фронт после госпиталя и продолжал свою работу арткорректировщика. – Человек-кремень, спокойный, сдержанный. Но когда дело доходило именно до выполнения задач, он подходил кропотливо и творчески, загорался делом. Куда девалась его усталость! Вспоминаю: если ему ставили задачи не совсем корректные, которые могли подвергнуть личный состав бесполезной потере, то он всегда мог сказать, что эта задача выполняться не будет, а если будет, то давайте сделаем по-моему. И предлагал свои действия, исходя из обстановки или климатических условий и т. д. Как правило, с ним соглашались. Творческий человек был. Смелый, прямолинейный, скажу ещё так: человечный. Его парни шли за ним беспрекословно, зная, что Саня с ними, а это значит, что всё получится и всё будет нормально».
Гвардии подполковник Тула, командир разведбата, вспоминает:
«Мне рассказывали, что Саня специально выбегал в поле, бегал, чтобы точку пулемётчика выявить, чтобы пулемётчик по нему работал. Ребята сидели в засаде, и, как пулемётчик начинал по Сане работать, пацаны накрывали. До этого доходило. Я, конечно, Саню ругал: не рискуй собой, ты нужен живой. Но это же Саня!..
Было дело, что он прямо в окопы прыгал. Группа хохлов спит, а один караулит, стоит, рот открыл и сказать ничего не может. Саня ему: „Ну что, драться будем?“ Тот стоит с открытым ртом. Саня закидал гранатами и ушёл оттуда. Я Саню за это периодически ругал. Но Саня всё равно… Порой с адреналином не справлялся, в раж входил. Как-то показывал, как они опорник брали. Героически, конечно, но рискованно, там Саня буквально голову подставлял. Это ещё на Луганщине. Я пошёл к комбригу: „Товарищ полковник, так и так, Гоголеву пора на отдых, иначе мы его потеряем, он завоевался“. Комбриг согласился: „Да, надо его в отпуск отправлять. Оформляйте“. И я Сане передал, чтобы писал рапорт на отпуск. И добавил: „Пойдёшь не просто в отпуск, хватит ходить прапорщиком, есть вакантная должность командира взвода, занимай“. У нас девчонки работают в разведбате, и они мне докладывают: „Товарищ подполковник, есть квартира, надо распределить. Кому?“ Я сразу сказал: Гоголеву. Девочки согласились. Он пятнадцать лет на съёмной квартире. А эта хоть и служебная, но своя. Он тогда этой двушке страшно обрадовался».
Мичман Михалыч также самым добрым словом вспоминает Александра Гоголева:
«Восток всегда продумывал каждый шаг. Я постоянно был на сильном заряде, рвался в дело. Мы приходили после выполнения задачи, отдыхали, неважно, день был или ночь, я говорил Сане:
– Хоть каждый день давай ходить на задачи, я готов!
Мне с первых дней понравилось с ним работать. И повторюсь, у него каждый шаг был продуман, за каждого из нас он реально рвал, сколько он подавал на награды, за каждую пройденную „дискотеку“. К сожалению, не все мы получили то, на что он подавал, но они с Прологом подавали! Меня наградили медалью „За отвагу“. Сибирь недавно получил две медали „За отвагу“, а в 2023 г. он на Камчатку приезжал, ему Георгиевский дали, ему и Миньону. Это тоже ещё тогда Пролог и Саня за нас постояли, мы так себе это представляем. Командование поддержало, значит, всё было правильно.
Саня – душа-человек. С ним не то что не страшно идти в разведку, а с ним приятно ходить в разведку. Летят пули, стреляет арта, что-то происходит, но ты спокоен с ним. Хотелось, чтобы таких командиров побольше было».
Группа корректировщиков, которая долго держалась в ЛНР, распадалась естественным путём. На корректировке оставались Дед, Манул, Бурея и новенький – Иванец.
«Ребята в отпуска начали собираться, – рассказывает Манул. – Я тогда немного на них обиделся, потому что меня оставили. Дело в том, что стали приходить мобилизованные, их надо обучать. И контрактников обучать, которые до этого на эвакуации работали. И я остался инструктором. И со сбросами тогда только я работал, надо было обучить людей со сбросами работать, я же курсы прошёл. Бомбочки сам делал. Тогда Миньон, Слепой, Саня Восток уехали. Липецк в группе не захотел оставаться, говорил Сане: я только с тобой готов ходить, но ты уезжаешь, а с другими я не готов. Он же водитель, поэтому ушёл на машину боеприпасы возить. Дед тоже в отпуск не пошёл, мы с ним остались, вдвоем работали. А на другой стороне работали Иванец и Бурея. У нас два фланга было. А Саня Восток уехал в отпуск».
5 октября Александр Гоголев прибыл в Петропавловск-Камчатский. У него начался долгожданный отпуск! Жена Надежда Гоголева рассказывает:
«Первым делом мы с ним поехали на кладбище проведать погибших ребят. Ему надо было разрядиться эмоционально, он вспоминал товарищей, скучал по ним, поэтому мы ходили от могилы к могиле, Саша разглядывал фотографии, здоровался с парнями, начинал рассказывать тот или иной случай, связанный с кем-то из них.
Отдельно от морских пехотинцев, немного в стороне, похоронен его бывший сослуживец Фёдор. Он после Сирии ушёл в ЧВК „Вагнер“ и погиб в августе 2022 г. Мы пошли к нему, и здесь между нами состоялся непростой разговор о том, где хоронить Сашу, если он погибнет…
Мы оба понимали, что такого разговора не избежать, ведь после отпуска ему опять возвращаться на фронт. Оба были серьёзными. К тому же перед этим он мне рассказал сон, будто бы он погибает от артобстрела на площади города…
Я спросила, что мне делать, если он вдруг погибнет. Хоронить на родине, в Томске? Или здесь?
Саша ответил:
– Хорони здесь, на Камчатке. Вот здесь, рядом с Федей, и похорони.
Саша был для Феди старшим товарищем. Тот тоже из Сибири, бедовый парень, и Саша его постоянно контролировал.
– Будем на том свете на рыбалку с Федей ходить, – попытался пошутить Саша.
Я согласилась, запомнила. А когда это с Сашей случилось, рядом с Федей все места были уже заняты, но нашли место возле Коли Слободняка. Так получилось, что Саша приехал в отпуск, и как раз привезли погибшего Колю, он тоже из разведки, товарищем его был. И мы оба были на похоронах Николая. Родители у него в Приморье, но похоронили здесь. Теперь и Саша возле него…
Саша крещёный. Но обвенчаться мы так и не успели. Собирались после его командировки в Сирию, но в это время был пост, не получилось. А когда уезжал на СВО, почему-то категорически сказал „нет“. Для меня это загадка, я так удивилась. Вроде мы всегда об этом говорили, всегда хотели, даже собирались, а тут прямо наотрез – нет. Предчувствие какое-то было? Хотел меня освободить от обязательств перед Богом? А я, наоборот, верю, что с Богом лучше. Перед его отъездом я ему во все карманы иконки положила».
Отпуск пролетел быстро. В это время мобилизованные проходили обучение на полигоне, готовились к отправке на фронт. Александр встречался с ними, рассказывал. Готовил он и документы на присвоение ему первого офицерского звания, чтобы занять должность командира разведывательного взвода.
31 октября 2022 г. он вернулся в Донбасс, в село Петровское, в свою роту.
«Приехал Восток вроде бы отдохнувшим, но в то же время каким-то понурым, – вспоминает гвардии капитан Бурея. – Какие-то мысли дурацкие у него в голове крутились. Пошли с ним на задачу, и во время перекура он ни с того ни с сего говорит: „Чувствую, что скоро мне хана, рядом она ходит“. Я даже подпрыгнул, говорю: „Саня, ты что, рехнулся? Что ты несёшь?!“ Мы с ним по поводу возможной гибели много раз угорали, но именно угорали, юморили, а тут он так произнёс, что у меня озноб по телу прошёл».
Эти мысли Александра подтверждает и гвардии младший сержант Манул: «После отпуска Саня реально приехал умирать, такой настрой у него появился…»
Что ж такое? Предчувствие?
– Гони эту хрень! – говорил ему Манул.
Саня только кисло улыбался. Но такое настроение набегало на него ненадолго, проходило быстро, и опять парни видели перед собой прежнего Востока – бодрого, готового выполнять любую задачу и даже, как обычно, сверх того.
«Тогда я уже постоянно запускал свои „птички“ со сбросами, – говорит Манул. – Но гранату или другой боезаряд в боевое положение приводил только Восток. Я всё готовил, затем он подходил, извлекал предохранительную чеку и устанавливал в положение на сброс. Мы запускались и работали. Его уверенные действия впечатляли. Несколько дней так было, потом уже Саня мне сказал, что я уже могу сам».
Вспоминает гвардии старший лейтенант Пролог:
«После Нескучного моя следующая встреча с разведчиками произошла уже в Петровском, группа прибыла несколькими днями позднее нас. Востоку не составило труда узнать, где я расположился, и прийти в гости на чай. С ним был атлетичный парень в дорогом обмундировании, который представился, протянув руку: „Терней“. Я сам из Приморья, поэтому звучный позывной запомнил ещё по рассказам Сани. Он говорил, что Коля Терней – эталон сержанта, с вечным стремлением совершенствовать свои знания и навыки, физическую подготовленность. Николай не жалел денег на тюнинг оружия и технические средства, снаряжение и обмундирование.
– Деньги за ранение пришли, вот ещё прибарахлился. На снаряге экономить нельзя, она может жизнь спасти, – ответил он на мой в хорошем смысле слова завистливый взгляд.
Посидели, пообщались, обменялись точками на карте, обсудили обстановку на новом для нас направлении, и парни засобирались к себе.
– Видит Бог, поработаем как-нибудь вместе! – сказал Терней.
– Это вряд ли, у меня рота теперь, видишь, не до прогулок, – ответил я, подумав, в каком ключе обо мне Восток поведал Коле, что тот через полчаса живого общения захотел со мной поработать.
Дней через десять парни снова пришли к нам на точку. Пожали руки, Саня говорит:
– Я тут вспомнил, что у тебя день рождения, – и протянул чёрный пакет, в нём – прибор для бесшумной стрельбы для АК-12 и тактическая рукоятка. Какая обстановка – такие и подарки. По традиции попили чаю, праздничного стола не планировалось.
Мы тоже ходили в гости к парням, долго побеседовать теперь не удавалось. То Восток собирался на ночные задачи, то беседовал с семьёй. Примечательно, что до СВО он не пользовался смартфонами, здесь же это было необходимостью для качественного выполнения боевых задач и для связи с домом через интернет. Будучи ещё в Нескучном, Саня уезжал на пару дней в тыл, необходимо было встретиться с Тулой и, конечно, передохнуть. У нас же связи не было, я написал на листке номера телефонов близких и попросил написать им хотя бы пару слов, что всё со мной хорошо. Сообщения писала Надежда, супруга Александра, и поблагодарить её я смог лишь при личном знакомстве спустя почти полтора года. Надежда с командой женщин действительно многое делает для фронта и семей наших военнослужащих, и, как известно, помощь заключается не только в гуманитарке. Комитет семей воинов Отечества Камчатского края, телеграм-канал „ZOV Камчатка“, личное присутствие недалеко от линии боевого соприкосновения – это большая работа. Видя фото в интернете, я ещё не знал, кем приходится Востоку хрупкая блондинка в камуфляже.
На угледарском направлении Саня тоже навел шороха. „В вашем квадрате будет работать Восток“, – часто передавали в эфире. Не знаю, почему и кто его отпустил, но он ушёл один на линию боевого соприкосновения и настиг двоих зазевавшихся на позиции вэсэушников, фото привёз и доложил командованию».
Начиная с 26 октября 2022 г. штурмовые роты морской пехоты 40-й и 155-й бригад шли с тяжёлыми боями на село Павловка на подступах к Угледару. Но прежде необходимо было выбить противника из лесополос перед Павловкой, где он хорошо укрепился. Брали опорник за опорником. Первыми заходили десантно-штурмовая рота под командованием Ивы на Кальмар и 1-я рота морской пехоты на Комар, её вел Пролог. Спустя две недели роты вышли, и в тот же день зашли разведчики на Антилопу.
Ротой разведчиков командовал старший лейтенант Барс. Он поясняет: «Было три группы: одна – Восток и Псих со своими пацанами, вторая – Беркут, он с сахалинцами заходил в лесополосы. И группа Цыпы и Приморца. Эти три группы заходили после того, как десантно-штурмовые группы из двух рот нашей бригады – Пролога и Ивы – уже разобрали несколько опорников в лесополосах, и теперь надо было заскакивать в Антилопу. У Пролога там хорошо работал Джида – Егор Григорьев. Вообще-то плохо там никто не работал, пацаны показывали себя героически. Другое дело, что очень непросто давались нам опорники укропов. Но мы были настойчивыми».
11 ноября в штабе в Петровском прошло совещание по завтрашней задаче о взятии лесополосы Антилопа. Присутствовали все офицеры – и разведчики, и штурмовики, и артиллеристы. Не было только артиллерийского корректировщика капитана Буреи – он занимался своим делом – гонял «птичку» над лесополосами, ещё и ещё раз уточнял обстановку, а затем поехал к начальнику артиллерии для согласования завтрашних действий. С его слов, вечером разведчики собрались все вместе и, с учётом полученной задачи, горячо обсуждали её.
О тревожном вечере перед задачей рассказывает Манул:
«Беркуту сказали, что он пойдёт на Антилопу с сахалинскими ребятами, которые стояли здесь же, в Петровском. Но Беркут разводил руками: как идти на ответственную задачу с незнакомыми бойцами? Решили тут же пойти к сахалинцам знакомиться. Это был отдельный батальон добровольцев, ещё не воевавший, – они всего-то с неделю назад приехали на передовую. Мы пришли компанией, принесли хороших сигарет, стали знакомиться. И диву даваться, и было от чего. У них бронежилеты под пятнадцать килограммов, а то и больше, со стальными пластинами. Мы стали им советовать убрать хотя бы по одной боковой пластине, иначе в таком тяжёлом бронике не побегаешь. Кто-то из наших сходил к нам в дом, принёс им несколько наших ратниковских броников, они легче. Дали им и свои выстрелы, свои РПГ. Я отдал подсумки, мне с „птичкой“ они особо-то и не нужны. У сахалинцев всего по восемь магазинов к автоматам, а надо раза в два больше, снабдили их дополнительными магазинами. Короче, хоть как-то подготовили парней к серьёзному бою.
Выезжать надо было часа в четыре утра 12 ноября, и тут Востоку и Психу пришёл приказ тоже идти в Антилопу с Беркутом: видно, поняли, что сахалинцы ещё не обстрелянные и слабоватые, а задача важная, их пристегнули к группе Цыпы.
– Ну, капец, а не задачка, – в сердцах сплюнул Саня Восток. – С неразберихи началось, неразберихой и закончится. Постоянной везухи не бывает…
Злился и Беркут:
– Зачем нам новички? Цыпа только их пасти и будет. Псих, Восток, Цыпа, давайте, зовём Барса – и пошли впятером, мы там больше дров наломаем!
Начали подсмеиваться друг над другом, шутить. Обстановка постепенно разрядилась.
Собрались часам к 10 утра. Цыпа и Псих конкретно озадачивали пацанов, осматривали каждого, подбадривали. Саня, как опытный, уточнял, помогал. Через какое-то время сели на броню и уехали.
Я сразу же выдвинулся на свою позицию с „птицей“, а у меня в этот день была новая, хорошая „Матрис-300“, или „Матрас“, как мы её называем, она далеко смотрит, и я искал артиллерию противника – большей частью за Золотой Нивой и дальше, северо-западней Угледара, потому что артиллерия укров очень плотно работала, надо было найти её. Было сложно, не получалось. Еще миномёты по нашим ребятам работали, сбросы по ним работали – по ним вообще всё летало и работало что только можно, они в настоящий ад ушли».
Опорный пункт украинцев в углу между лесополосами Комар и Антилопа был взят группой Востока с ходу. Противник частью был перебит, частью отошёл, и разведчики стали давить его по Антилопе, продвигаясь к центру этой лесополки.
Цыпа со своими сахалинскими парнями также с ходу выбил противника из опорника на углу лесополос Кальмар и Антилопа и продвигался по Антилопе навстречу группе Востока. Казалось бы, всё идёт по плану. Но в той и другой группе ряды бойцов быстро редели – появились трёхсотые. Восток до центра Антилопы дошёл, группе Цыпы это никак не удавалось, они наткнулись на ещё один опорник, в котором противник сопротивлялся отчаянно.
Гвардии старший лейтенант Пролог: «Группа из мобилизованных и добровольцев под командованием Пружины имела задачу сменить 1-ю роту морской пехоты на достигнутом ею рубеже, блокировать противника, поддержать огнём штурмовые действия групп Востока и других, наступающих на Антилопу, поэтому вперёд они не пошли, из-за мин группы придержал я ещё ранее после подрыва Оса и Москвы».
Таким образом, Восток, Псих, Беркут и их парни остались в центре Антилопы один на один с противником, который давил их всеми возможными способами.
«Укры начали подтягиваться со стороны соседней лесополосы Клюшка, – рассказывает Барс. – Наши парни отстреливались, арту корректировал Восток через меня и через Бурею, потому что у Востока связь напрямую не дотягивала. У нас несколько расчётов артиллерии было, и мы все их задействовали».
Гвардии капитан Бурея: «Восток с парнями дошли до середины Антилопы. Там стоял разбитый БТР – прямо в лесополосе, они укрылись возле него. Я летал со своей „птичкой“, смотрел, слушал по рации Востока, помогал ребятам артой. Наблюдаю, что укропы начинают бить по ним с Клюшки. Я навёл туда нашу арту, они хорошо им накидали, там детонация случилось, всё полетело веером. И по углам наша арта кидала. Только по моей корректировке мы в тот день отстреляли около трёхсот снарядов. Как мог, я ограждал группу Сани и с востока, и с запада. Но хохлы тоже им накидывали».
«Им укрыться практически негде было, – говорит Барс. – Да, собственно, и резона укрываться не было – хоть окапывайся, хоть нет, когда рядом с тобой ложится снаряд 152-го калибра…»
Гвардии младший сержант Манул:
«Я на БПЛА летал, наблюдал за всем этим. Восток сидел на середине лесополосы Антилопа между двумя хохлацкими опорниками. Их должна была поддержать наша пехота с двух сторон, и они должны были тоже на две группы разделиться. Возможно, если бы Пролог тогда оставался командовать, а не добровольцы и мобилизованные, он со своими пошёл бы в атаку, но его уже не было, его сменили, а эти застопорились на минах, никак не могли быстро найти возможность что-то с ними сделать. Другая рота, шедшая по лесополосе Кальмар, тоже задержалась на опорнике, не могла с ходу его пробить.
Там вообще ужас был. Эвакуация к Востоку пыталась пробиться, чтобы вывезти пацанов, потому что Саня по связи кричал, что у него трёхсотые, потом пошли двухсотые, у кого-то ногу оторвало. Командование послало к ним БМП, но она заблудилась, выехала к опорнику укров, и её сожгли. Вторую отправили, но её подбили. Танчик послали к этому опорнику, и его сожгли».
Гвардии старший лейтенант Барс:
«Они были все вместе, заняли круговую оборону и отстреливались. Восток и Псих лежали возле разбитого БТР, там ещё часть людей лежала. Беркут залез в БТР.
Четыре раза комбриг отправлял БМП для эвакуации группы. Поехал экипаж Кипиша, но его машину сожгли. Восток передавал, чтобы больше не отправляли, это бесполезно, но комбриг опять направил машину, и она сгорела. Я поддержал Востока, сказал комбригу, что не надо, всё равно разберут бэху, но послали третью, настолько сильно было желание выручить разведчиков. Увы, и третья не доехала. Повезло четвёртой, она подорвалась на минах, но экипаж остался невредимым. Они почти доехали, Восток даже начал им показывать, где безопасней проехать, но бэха всё же нарвалась на танковую мину. Парни успели выскочить, а машина сгорела.
После взрыва бэхи усилился обстрел. Беркут позвал парней из разбитого БТР:
– Мужики, давай сюда, от прямого попадания не спасёт, но хоть от осколков немножко…
Саня кричал в рацию, отвлёкся на секунду, повернулся к Беркуту:
– Сейчас…
И тут же прилетел 152-й снаряд, разорвался рядом с Психом. Он немного покричал, но долго не мучился. Восток ещё какое-то время хрипел. Беркут выскочил из БТР, убедился, что Псих погиб, взялся осматривать Востока, пытался даже перевязывать, но вскоре понял, что это уже ни к чему. Взял рацию, передал:
– Восток – двести. Псих – двести…
Погибли и трое мобилизованных, доблестно воевавших в группе: матрос Дмитрий Эвнито (позывной „Кирк“), старшие матросы Андрей Белозёров (позывной „Белый“) и Алексей Маврин (позывной „Базука“)».
Коротко расскажем о парнях, погибших вместе с Александром Гоголевым.
Старший лейтенант Павел Дмитриевич Репин родился 23 мая 1992 г. в рабочем посёлке Ермишь Рязанской области. После окончания девяти классов поступил в Ряжский дорожный техникум и окончил его. В 2011 г. призван в ВС РФ, где он подписал контракт – сначала на три года, затем на десять лет. Вскоре поступил и в 2019 г. окончил Рязанское гвардейское военное воздушно-десантное училище им. генерала армии В.Ф. Маргелова. Получил направление на службу в 40-ю отдельную бригаду морской пехоты на Камчатке. Командир разведывательного взвода разведывательной роты. Награждён медалью «За отвагу» и посмертно орденом Мужества. Похоронен в Ряжске Рязанской области.
Матрос Дмитрий Александрович Эвнито родился на севере Камчатки в селе Средние Пахачи, окончил елизовскую школу № 4 и Камчатский промышленный техникум. В 2015 г. призван в армию, служил в 40-й бригаде морской пехоты. После службы работал в г. Петропавловске-Камчатском. На фронт ушёл добровольцем в свою 40-ю бригаду. Воевал на харьковском направлении. Был ранен. После реабилитации вернулся в свою часть. Посмертно награждён орденом Мужества.
Старший матрос Андрей Дмитриевич Белозёров родился 31.01. 1997 г. в Петропавловске-Камчатском. Учился в городской школе № 6, затем воспитывался в детском доме № 5. Мечтал стать корабельным коком. В зону СВО попал по частичной мобилизации в октябре 2022 г. Посмертно награждён орденом Мужества.
Старший матрос Алексей Алексеевич Маврин, 1998 г. р., родился на Камчатке, окончил Термальненскую среднюю школу. Посмертно награждён орденом Мужества.
Гвардии капитан Бурея:
«Как бы там ни было, но наши парни заскочили в Антилопу не зря, ценой жизни они не дали противнику отбить лесополосу, хохлы после того боя угомонились, ушли, а чуть позже оставили и Павловку, поняли бесперспективность её удержания.
Что касается того трагического дня 12 ноября 2022 г., а затем ночи, то там, в лесополосе, пацаны держались чудом. Когда погибли командиры Восток и Псих, остался за них сержант Беркут. Вскоре ранило и его – оторвало пальцы на ногах, сломало предплечье, множественные осколочные в руке. Он собрал живых, распределил вокруг себя, они ещё долго отстреливались, затем стали пробовать отходить.
Я летал к ним специально, наблюдал и корректировал их выход. Заодно глушил неприятельскую арту и пехоту. До пяти часов утра я сидел на позиции, вызвал себе ночной коптер „DJI Matrice 300“, он огромный, у него и дневная, и ночная тепловизионная аппаратура, всё хорошо видно. Я летал над полем, считал наших людей. Потом выходил на штаб, говорил, что там-то один ползёт, чтобы его встретили, там-то другой ползёт, там, там, там. Кто уполз – все вышли. Они ползли вниз прямо по полю до нуля.
Потом поехал за ними эвакуационный „металл“ – мотолыга МТ-ЛБ. Не доехал, подорвался. Было три мощных детонации, там всё разлетелось. Если бы сам не видел, не поверил бы, но из него выскочили два десантника и побежали в поле. Одного я потом нашёл, он перебежал через поле и укрылся в лесополке. Похоже, он получил контузию, но полз в нашу сторону. Услышал мой коптер, стал прятаться. Смотрю, он нашёл чей-то рюкзак, достал воду, стал жадно пить. Затем дальше пополз, но уж больно медленно. От нашей пехоты его отделяло метров семьдесят, когда я его обнаружил, сказал пехоте, чтобы вышли и забрали парня.
Второго я так и не увидел, но сказали, что он тоже выбрался. К утру они все выползли. Тогда и я закончил полёты. Нашёл раненого Беркута, он рассказал, как всё там было.
– Мы так и считали, что это наша крайняя задача: поляжем или ранит, – говорил он. – Так и случилось…
Беркута подлечили, даже, говорят, пальцы на ногах пришили. Он вернулся на фронт, продолжает работать».
Добавляет Манул, который тоже наблюдал за боем со своей «птицы»:
«Беркут выполз оттуда со своими ребятами. Пальцы ему обратно пришили. Он чудом уцелел. Они уже под самый вечер крайние дрались, их давили, но они продержались; потом, когда стал заканчиваться боекомплект, раны давали о себе знать, приняли решение выползти оттуда. Помню, что Саня Восток перед этим рассказывал сон, как он погибает: „Где-то на берегу моря, на какой-то большой площади прилетает РПГ. Видимо, пойдём мы на Одессу“ – так он говорил и добавлял, что для него всё в Одессе и закончится.
Когда Саня и Псих погибли, мы со Слепым летали, и я неудачно посадил „птицу“. Нашли, забрали, и тут я по радиостанции слышу Беркута: „Восток – двести, Псих – двести“. Псих – это мой непосредственный командир взвода, лейтенант Паша Репин, отличный парень, мы его уважали. Я по карманам – хлоп, хлоп, сигареты кончились. Сидим со Слепым, курим одну на двоих. Чувств – никаких, пустота, таких мужиков потеряли…»
О гибели боевых друзей ещё не знал старший лейтенант Пролог, который вышел из боёв после ротации. Он пишет:
«Начинала опадать листва, группировка войск брала Павловку, в том числе и подразделения нашей бригады. За почти две недели десантно-штурмовая и рота морской пехоты продвинули участок фронта более чем на 2 километра. Проведя ночью ротацию, крайние группы выходили из лесополосы Комар, я с ними. Добравшись до Петровского, мы с Саней Островом скинули вещи, дошли до штаба батальона под играющие из динамиков телефона военные песни, совсем без сил: нужно было отдать укропские документы и прочие предметы, обговорить то, что не могли произнести в эфире. Разбудили своим визитом измотанных Азарта и Ястреба, переговорили немного и разошлись, надо было привести себя в порядок и подремать, на улице светало. Уже вечером мы снова пошли в штаб с Егором Джидой, у ворот атмосфера мне показалась угнетающей. Во дворе Коля Барс ругался на повышенных тонах, кто-то курил. „Гоголев погиб, – произнёс Кедр, выйдя на крыльцо, – Псих тоже…“ В темноте увидел Пашу Рысь, мы пожали друг другу руки, слёзы побежали по обветренным лицам. Паша опоздал на полдня или сутки из отпуска, в суматохе перепутав место назначения при покупке билетов, город Донецк ДНР с Донецком Ростовской области, иначе и он с большой вероятностью попал бы на эту задачу. Джиде совсем плохо стало, помимо эмоций на состоянии сказались и неоднократные контузии, полученные за те две недели. Я просто не верил, мы же столько ещё не сделали…»
Эвакуацию погибших организовывали в два этапа. Противник не давал возможности туда зайти. «В течение трёх дней мы их вытаскивали, – рассказывал Барс. – В первый день пошли, нас встретили артой, не дали подойти. Потом мы пошли по серой зоне. Приняли решение: сначала тела поднести к лесополосе Кальмар, чтобы противник не видел, что тела унесли, и продолжал мешать нам туда идти, а уже из Кальмара вывозить. Первыми вынесли Востока, Психа и Белого, которого вообще пополам разорвало. Потом Базуку и Кирка забрали и пацанов из пехоты. Пехота тоже с нами была, это резерв закидывали, народу много было. Мы тогда их перетащили всех к лесополосе. Вывозили на бэхе – она потише, чем мотолыга. Мы машину заранее подготовили, и, как только пацаны принесли крайнее тело, по заранее установленному сигналу, чтобы не определяться в радиоэфире, машина подъехала, загрузили пацанов на броню, сами бойцы эвакуационной группы запрыгнули, и она рванула в Петровское».
Гвардии старший лейтенант Пролог: «Многие знают, что определенная категория людей сплетничала, мол, Восток „решил погеройствовать на старости лет“. Работая вместе, всегда испытывали чувство плеча, доверие на все сто процентов, поэтому я и был готов так рисковать во всех заварушках августа 2022-го, понимая, что не один. Были завистники, которые и противника-то видели только в интернете, не вижу смысла их осуждать. А для меня Восток был и останется славным примером беззаветного служения Родине, нашей России».
И заканчивает Барс: «Антилопа была уже под нами. В Павловку мы не заходили, пошли другие, мы свою задачу выполнили».
Александр Викторович Гоголев родился в Томске 27.11.1978 г. В 1985 г. семья переехала в с. Мельниково Томской области, где в том же году Саша Гоголев пошёл в первый класс и в 1996 г. окончил школу. Учился хорошо, любил спорт. Рос скромным, немного застенчивым парнем.
Родная сестра Татьяна вспоминает:
«У Саши был лучший друг Леонид, они вместе росли, хоть Леонид на два года его младше, играли, но Саша всегда оставался как бы в себе, немного отстранённым. Он таким вообще и был – сам по себе. Наши родители дружили семьями, и мы, дети, дружили между собой: я и Саша, Леонид и его сестра Юля, она у нас самая младшая, с 1982 г., а я с 1981 г. В принципе, мы вместе и провели детство.
Как рассказывала мама, когда Санька у нас пошёл в школу, он настолько стеснялся, что учительнице урок рассказывал на ушко, нашёптывал. Не мог он взять и громко что-то рассказать. Со временем, конечно, это прошло. Учился он средне, хорошистом. Проблем в школе у него не было, и у родителей из-за него не было.
В старших классах я маме сказала, что хочу научиться играть на гитаре. Мама отказала: „Не будешь ты играть, только деньги на гитару потратим“. Но инструмент всё же купила. В итоге я действительно так и не научилась, а Сашка взял гитару и научился. Упорно сидел за самоучителем, хорошо играл. И пел.
Мама в своё время на лыжах бегала, биатлон любила, и Сашка с ней всегда бегал, маленьким был – на лыжах шёл до последнего. А потом начал ходить на карате. Мы в пятиэтажках жили, у нас там спортзал был. Вся наша жизнь и прошла в селе Мельниково Шегарского района Томской области.
В карате он делал успехи, ему это очень нравилось. Дома тренировался на мне, как на младшей сестре, потом меня приобщил, я тоже какое-то время ходила на карате. Он говорил: „Мне же надо с кем-то тренироваться, на ком-то отрабатывать“. Но чтобы я не просто мешком стояла, а что-то умела, он меня и потащил на занятия».
«Он ещё мальчиком пришёл ко мне, лет, наверное, в десять, – рассказал тренер по рукопашному бою, ныне живущий в Томске, Сергей Трифонович Лукин. – Раньше село Мельниково называлось Шегаркой, поэтому и район Шегарский, и общеобразовательная школа Шегарская. Саша сразу проявил интерес именно к единоборствам, хотя в среде своих сверстников был достаточно миролюбивым. Занимался он очень добросовестно, я бы так сказал. Очень был спокойным. Ребятишки кричат: „Я, я!“ У него такого не было, он очень спокойно ко всему относился. У меня много ребят занималось, но лицо Саши до сих пор перед глазами стоит, ещё маленького. Я когда узнал, что он всю жизнь провоевал, во многих горячих точках участвовал, я удивился, потому что какой-то агрессивности, желания довлеть, воевать у него не наблюдал. Оказалось, что у него, Боже мой, такие награды! Честно, я не ожидал, что этот мальчик пойдёт по военному пути, тем более в военной разведке, добьётся больших успехов, станет Героем.
Про это я узнал довольно поздно. А вообще моих учеников, которые выросли и стали известными тренерами, около десятка. Вы не представляете, насколько в 1980–1990-е гг. это было популярно. У меня начинались тренировки в 8 утра, и последняя заканчивалась в 22 часа. В среднем на одну тренировку два часа уходило, и максимум час давался, чтобы зал маленько проветрился. Всегда зал был полный. На каждого человека было всего 2 кв. м. Ни побегать, ни покувыркаться, и приходилось такие упражнения придумывать, чтобы мальчишки и девчонки на этих двух кв. метрах через два часа мокрые были. Кимоно мокрое, ковровое покрытие не просыхало, мы его каждую неделю вытаскивали просушивать. Всё полито потом было. Я в то время преподавал карате-до сётокан. Зал отдали нам, мы его отремонтировали, конечно, на государственные деньги, но зал сделали специально для восточных единоборств. Но я давным-давно оттуда уехал, сменил много регионов, я сейчас на пенсии, генерал-майор полиции в отставке и работаю в администрации Томской области. Как я теперь горжусь Сашей Гоголевым! И ведь помню его, мальчишеское лицо помню».
После школы Саша Гоголев поступил учиться в Томский приборостроительный техникум на программиста, мать сняла ему квартиру в городе.
«Когда пришло время заканчивать техникум, он приехал домой и говорит, что его забирают в армию, – продолжает рассказывать сестра Татьяна. – Мама заахала: а как же диплом? А защита диплома выпадала на тот день, когда ему нужно уже уезжать. Он: „Мам, ты не переживай, я договорился, я на день раньше защищу диплом“.
Никто до этого не замечал, чтобы он интересовался армией, а тут призвали, и он ушёл, служил в Хабаровске. Там же со своей женой Надей познакомился.
Мы с ним расстались, когда мне 17 лет было. Потом только отпуска у него были, на две недели приезжал. Когда гостил, они тут с другом Лёнькой встречались, стены трещали от их обнимашек и радости. А потом хвост трубой – и всё, они с Лёнькой уже умчались куда-то.
Родителей у нас уже нет в живых. В марте 2014 г. ушёл отец, а мама – в мае 2019 г. умерла. Когда он находился в Сирии, просил маме об этом не говорить, чтобы не расстраивать. А когда уже приехал в отпуск, тогда сам всё рассказал. Он так рассказывал, что становилось понятно: это его настоящая жизнь, я до этого не думала, что для Саньки армия – так серьёзно. Но, оказалось, он так жил, это его жизнь. О Сирии рассказывал в красках, подробностях, увлечённо.
Как в моей семье восприняли его гибель? Было тяжело, но мы понимали, что он военный. У него была возможность отказаться, ведь многие отказывались, но тогда это был бы не наш Саша, он себе никогда бы этого не простил. Я была уверена, что он благополучно пройдёт всю войну, поэтому его гибель стала шоком.
У нас отец был болен раком. Когда узнали его диагноз, я позвонила Саньке и сказала об этом. А у отца 15 февраля день рождения. Санька говорит: „Давай подарок сделаем отцу на день рождения, я приеду, только ты ничего не говори“. На 15 февраля он не успел, не было билетов, приехал часов в 9 утра 16 февраля, звонит: „Я к дому подхожу“. Я вышла, его встретила. Родители сидят, телевизор смотрят. Я к ним выхожу, говорю: „Пап, тебе подарок на день рождения с опозданием прибыл“. И заходит Сашка. Представляете, какая реакция была! Столько радости! И когда через две недели Саша начал собираться домой, я утром выхожу, мне на работу нужно было ехать, отец сидит на улице. „Тебе плохо?“ Он: „Нет-нет, нормально, сейчас пройдёт“. Он, видимо, переволновался, у него такой диагноз страшный, и он считал, что Сашку может больше не увидеть, и тут же случился инсульт. Сашке уезжать, а у отца инсульт. Потом мы полмесяца выхаживали папу в больнице, он плохо стал разговаривать и говорил: „Ни фига себе, вы подарки дарите, так может сердце остановиться“. Это была их последняя встреча.
Маму он ещё увидел, потому что в 2017 г. с семьёй приезжал, когда из Сирии вернулся. Потом у него не получалось, потому что начались более частые командировки, учения в полях, и ещё раз увидеть маму он не успел. Но приезжал хоронить и папу, и маму.
На Сашины похороны я со старшей дочерью ездила, до этого на Камчатке не была. Они до этого жили в Хабаровске, я с детьми ездила в Хабаровск в 2010 г.
Он всегда хотел, чтобы его похоронили рядом с отцом, говорил: „Меня только с отцом“. Но, как Надя рассказывала, у него друг был, мальчишка, он погиб, и Саша сказал, чтобы его рядом положили в случае гибели. Но и там не получилось, похоронили рядом с другим военным, но тоже с другом по службе. Царствие им небесное, нашим Героям.
Я работала в исправительной колонии, в прошлом году вышла на пенсию, сейчас работаю в соцзащите социальным работником. Старшей дочери 21 год, сыну 19 будет в ноябре, и младшему 8 лет».
Как говорилось выше, срочную службу Александр Гоголев провёл в Хабаровске, после чего принял решение подписать контракт и продолжить службу в той же в/ч 22669. Об этом периоде жизни Александра рассказывает его друг и сослуживец Сергей Карабанов, он же и крёстный отец сына Гоголевых – Ярослава. Сейчас живёт в Москве, служит в МЧС, полковник:
«У нас с ним практически пять лет совместной службы – с 2001 по 2006 г. Но мы не просто служили вместе, мы и жили вместе, я ещё молодым офицером был, мы с ним на двоих снимали квартиру. Она нам стоила где-то 1800 руб. по курсу тех лет, а у него зарплата была где-то в районе 800 руб., у меня 1200 до 2003 г. Денег хватало только на еду, сами готовили. Несли службу в воинской части. Я заступал дежурным по части, а он заступал со мной. Я лейтенантом был, до капитана там дошёл. Он сержант. Охраняли часть. Каждый день построения, естественно. Сашка был трудолюбивый, ответственный пацан, очень любил спорт, с детьми занимался. На службе он ещё был главным хакером, вся система компьютерная у него была, со штабом он работал.
Был он верный друг. Мы с ним в командировки ездили, не так часто, но бывало. Служили в инженерном батальоне – инжбате. Летом я в основном уезжал, а зимой мы несли службу сутки через трое, специалистов было мало. Это довольно напряжённо. Очень много нарядов. Жили дружно, в 2004 г. я женился, Саша на квартире один остался.
Он службу любил. Есть люди, которые любят это дело. Он был солдатом, жертвовал семьёй, здоровьем, у него на первом плане было желание служить. Его тянуло к настоящей армии, потому что он очень много тренировался, занимался спортом, посещал спортивные секции. Тренировал детей. Потом он получил высшее образование в нашем физкультурном институте в Хабаровске. У его супруги астма, и они приняли решение, что на Камчатке будет лучше, и они уехали туда, он начал служить, мечтал офицерское звание получить, но, к сожалению, что-то не срослось, говорили, что документы ушли, но он в это время погиб. Ему нравилась разведка, бегать по лесам, очень переживал, когда видел низкую подготовку бойцов, что людей не хватает, парни не идут служить, а если служат, то спустя рукава.
Да, мы были молодыми, жили, служили, жрали тушенку, „Доширак“, ходили на службу, встречали и преодолевали сложности, дети болели. Но при этом время себе уделялось только в рамках службы. Постоянно на службе, жёны наши – тыл. Сашка работал головой, с электроникой, он пацан умный. Больше он тяготел к физике – подраться и электронику починить…
Увлекался компьютерами, он их собирал, устанавливал. Это, конечно, профессиональная его деятельность. Бывало, играли в различные игрушки – когда время было. Он был увлекающийся: если что-то новое появлялось, он всегда это пробовал, изучал, отрабатывал.
Я уволился из-за разногласий с руководством армии, молодой, вспыльчивый, по окончании контракта ушёл, потом состоялся в другой системе, я сейчас полковник МЧС. Три года назад мы переехали служить в Москву.
Когда он погиб, я плакал, для меня это горе большое. Плохо, что мы с ним не увиделись, не успели. Мы созванивались, по возможности общались, современные технологии позволяют. Он приезжал в Москву, мне скинул фотку, когда он ехал из отпуска, показал, что он на Красной площади. Видимо, совсем проездом был, не смог ко мне заглянуть. Он всё равно стал немножко замкнутый, видно, что тяжело на войне, она отпечаток накладывает. Всегда был сдержанный, в чём-то рассудительный, характер больше харизматичный. Люди, которые отдали жизнь, все они с большой буквы.
Он был хорошим другом, верным. Мне тяжело говорить, он в любом случае для меня с большой буквы, потому что он ТАМ, он исполнил долг. Он туда сознательно шёл. Память всегда будет со мной. Надя приезжает к нам, когда бывает пролётом. Мы с женой – свидетели на их свадьбе. Жизнь их семьи прошла через нас – и хорошие моменты, и тяжёлые. А его воинская часть жизни шла уже без меня. Как отец он максимально вкладывался в детей. Но Родина, наверное, была у него всё же на первом месте».
«Я состою в женсовете бригады и могла сама быстрей получить известие о гибели Саши, – рассказывает жена Надежда Гоголева, – поэтому замполит майор Раджабов решил опередить меня, они пришли делегацией к нам домой, а дом наш рядом с воинской частью, и сообщили. Я как раз должна была в этот день прийти паковать посылки, что-то ещё делать, но они пришли раньше, и уже по лицам было всё понятно. И уже когда слухи пошли и нужно было ребёнку говорить, потому что в школе кто-то скажет, не дай бог, это будет ударом для сына, и мы поговорили с ним вечером. Я его отозвала, пришли на кухню. И он хоть и метр восемьдесят, присел, положил голову мне на колени, заплакал. А с дочкой было, конечно, сложнее. У них космическая связь между собой, любовь невероятная. Он говорил, что дочка, девочка, просто перевернула его жизнь, и они постоянно были вместе. Сколько у него было свободного времени, отдавал ей. Где-то гуляли, гербарий собирали вместе, если приезжал с полигона, то первые час-два общался с ней, везде вдвоём. Но потом она держалась, на похоронах держалась очень хорошо. Мне психолог говорил: надо держаться. Сказали держаться – значит, надо держаться. Но с сыном плохо стало, в обморок чуть не упал. А девчонка просто боец. Было холодно, до последнего выстояли.
Похоронили не там, где он хотел, но всё равно среди своих, морпехов, его навсегда любимых морских пехотинцев, чёрных беретов, гвардейцев, хотя тогда они ещё не были гвардейцами, но своими подвигами, своим мужеством, в том числе и моего Саши, они заслужили это почётное звание и получили его».
Ещё при жизни мужа, как только военнослужащие 40-й бригады морской пехоты отбыли в марте 2022 г. на СВО, Надежда Витальевна Гоголева занялась общественной работой. «Саша уехал, я с детьми осталась одна, и первая мысль была, что жизнь поставлена на паузу, – говорит она, вспоминая то время. – Информации из ЛНР и ДНР было крайне мало, ничего не известно, ничего не понятно, хотя все понимали, что бойцы там проходят суровую школу войны, их надо поддерживать. Я работаю педагогом в центре образования „Эврика“, поэтому всё началось в нашем коллективе, когда я предложила женщинам что-нибудь придумать для наших бойцов, организовать какую-то помощь. Но какую, мы пока не знали. Эта мысль накрепко во мне засела и не отпускала. И первое, что придумала, – концерт для членов семей и оставшихся здесь военнослужащих нашей 40-й бригады. Концерт получился лёгким, без пафоса и излишнего патриотизма, чтобы только лирикой коснуться душ и сердец женщин и парней, особенно женщин, которые пришли в клуб при нашей части с детьми.
Концерт удался, мы воодушевились и уже начали потихоньку собирать гуманитарную помощь, отправлять её на фронт. Сначала в нашей команде были только жёны ребят 40-й бригады. Выходили на предпринимателей, объясняли, просили. По телефону спрашивали бойцов, чего бы им хотелось в первую очередь. Почему-то многие отвечали: „Доширак“. Набрали „Доширак“, паковали посылки, закупили лекарства тоже по списку самих мальчишек с передовой, много перевязочных средств, влажных салфеток. Первое время туда часто военные самолёты ходили, заодно брали наш груз. Отправляли без сопровождающего, потому что отправляли не кому-то лично, а всем, кому наши посылки попадут в руки, тому и ладно, лишь бы бойцам 40-й бригады. Муж мне звонил, говорил, что ему ни разу не дошло. Тогда я пообещала написать ему письмо. Он засмеялся: „Надь, какое письмо! Знала бы ты, где я нахожусь. Кто мне привезёт твое письмо?“ Я ему: „Это письмо точно дойдёт! Скажи мне, что тебе в конверт ещё положить“. Он попросил наушники, у него вышли из строя. Я купила и положила наушники и флаг морской пехоты. Он из тонкой материи, я его компактно сложила – и в конверт. Получилось письмо, да ещё с рисунком дочери, мы сообща письмо разукрашивали, получилось оно тёплым, живым. Я его отправила. Недели через три или четыре Саша звонит: „Надь, письмо получил. Поверишь, меня до слёз пробило. Сидел читал, переживал эмоции…“
Когда он приезжал в отпуск, письмо это привёз домой.
Тем временем у нас с девчонками дело двигалось. Тогда мало кому было интересно, что там, на передке, делают военные – это, мол, их работа, пусть выполняют, а мы здесь, в тылу, не обязаны помогать, на это имеется Министерство обороны. Отношение тогда примерно такое было. Но когда началась мобилизация, всё изменилось. Мой Саша как раз в отпуске был, застал здесь мобилизованных. Когда уехал, я ещё активнее взялась за организацию гуманитарной помощи. И не только. Мы с девчонками из 40-й бригады включились в различные рабочие группы, и не только местные, создали региональное отделение Комитета семей воинов Отечества, председателем выбрали Кондрашину Юлию Сергеевну, меня – сопредседателем. И мы вдвоём, что называется, засучили рукава.
Много работы легло на женсовет 40-й бригады. Когда работа с мобилизованными ребятами закрутилась, уже практически всё было отлажено, всё работало, контакты и связи устоялись, действовали. Одним словом, я состояла в женсовете бригады, в Комитете семей воинов Отечества и стала заместителем председателя ОКВС – Объединённого командования Войск и Сил на Северо-Востоке Тихоокеанского флота Российской Федерации, там командующий – вице-адмирал Александр Юрьевич Юлдашев. А женсоветом руководит Светлана Владимировна Федченко.
Знаете, легко работать с этими людьми. Они всегда на связи, всегда открыты, столько от них помощи! Ты же не можешь сделать то, что может командование. Замполит в 40-й бригаде гвардии майор Эмиль Раджабов, замполит Войск и Сил на Северо-Востоке полковник Игорь Владимирович Сидоров, сам командующий Александр Юрьевич Юлдашев – это люди, я считаю, с большой буквы, они на своём месте, без них мало бы что у нас получалось, они всегда идут навстречу, всегда подскажут и помогут. Иногда мне ставят в укор: вот вы там, в женсовете и в комитете защищаете честь мундира. Я отвечаю: „А как не защищать, ведь это и наша честь, мы единый организм – наши военнослужащие-мужчины и мы, их жёны и матери!“»
Здесь необходимо сказать, что Камчатский региональный штаб Комитета семей воинов Отечества (КСВО), созданный, в принципе, на базе женсовета 40-й бригады морской пехоты, начал свою работу в декабре 2022 г. В октябре того же года представители женсовета были включены в состав оперативной группы, созданной по поручению губернатора Камчатки В.В. Солодова. В оперативную группу входят профильные региональные министры, депутаты, группа решает проблемные вопросы, возникающие у членов семей участников СВО. Позже на Камчатке был создан филиал Фонда «Защитники Отечества», и многие юридические, гуманитарные и прочие вопросы перешли к нему.
В сентябре 2022 г. Юлия Кондрашина создала свой телеграм-канал «ZOV Камчатка» для дистанционной поддержки и координации помощи участникам СВО.
«Мы собираем не только деньги и посылки, также проводим акции, записываем видеоролики в поддержку, организуем автопробеги, флешмобы, – рассказывала Юлия корреспондентам. – Стараемся вложить душу в канал, и ребята, когда у них есть возможность, смотрят его, есть обратная связь, пишут, приветы передают, благодарят за то, что мы делаем. Это превыше всего, это очень важно».
Занимаясь работой по организации разносторонней помощи бойцам 40-й бригады, став в декабре 2022 г. председателем регионального Комитета семей воинов Отечества, Юлия Кондрашина, когда ей, как председателю, предложили в том же декабре поехать в Донбасс к морпехам, согласилась не раздумывая.
«Хотелось посмотреть, как живут ребята, их быт, узнать, какая помощь действительно им необходима, просто познакомиться, пообщаться, чтобы парни увидели, кто мы такие. Возможно, это поднимет их боевой дух – ведь не какие-то отвлечённые, неизвестные девушки, женщины помогают, а вот они, приехали, – говорит Юлия Кондрашина. – И я отправилась к ним с делегацией правительства Камчатского края во главе с заместителем председателя правительства Сергеем Нехаевым и главой Елизовского района Сергеем Тюлькиным. Они в том числе посещали освобождённые территории Донбасса. До Москвы, как обычно, долетели, а дальше – машиной в Ростов-на-Дону. Там нас встретил человек из комсостава бригады, он отправил нашу делегацию в Урожайное к ребятам. На позициях, конечно, мы не были, находились в расположении постоянного пункта дислоцирования. Приехали Сергей Нехаев, я, Саша Новикова, остальные остались на освобождённых территориях, там много дел было. Мы передали бойцам технику, я отдала письма. Не было возможности много всего взять, потому что поездка для меня была очень спонтанной, о ней мне сказали за несколько дней. Встреча получилась недолгой, но мы успели посмотреть домики, в которых жили ребята. Мы их застали врасплох, но они тут же приоделись, выглядели бодрыми. Знакомых я не встретила. Теперь-то я многих знаю, а тогда для меня всё только начиналось. Телеграм-канал „ZOV Камчатка“ позволяет мне получать обратную связь, парни какие-то новости оставляют, свои истории рассказывают, фотографии присылают. И я решила сделать открытки, отправила некоторые фотографии художнице в Москву, она нарисовала портреты, а я изготовила из них открытки. Вырученные средства от продажи открыток идут ребятам на фронт».
После первой поездки в составе официальной делегации Юлия Кондрашина задумала следующую, уже самостоятельную поездку и пригласила в неё Надежду Гоголеву. Надежда всё ещё остро переживала потерю на фронте любимого мужа Александра, её тянуло в те места, где воевал муж, ей хотелось увидеть его товарищей, возможно, узнать какие-то подробности о его боевой жизни и гибели. И она поехала. Пришлось взять с собой и детей – дочь и сына, потому как оставить их было не с кем.
«Когда Саша был живой и воевал, я говорила ему, что хотела бы приехать, – рассказывает Надежда Гоголева. – Но он категорически отказал: „Приедешь, сразу разверну! Здесь не место для женщин“. А тут я поехала, да ещё и с Ярославом и Лизочкой. Думаю, он там сверху ругался, но у меня было внутреннее ощущение, что так нужно. Как раз наступили новогодние каникулы, и мы вчетвером полетели в Москву».
Из статьи журналиста Юрия Россолова в газете «Красная звезда»:
«Две милые поистине некрасовские молодые женщины, которые в трудную минуту готовы, без преувеличения, на большие дела, взяли на себя огромную ответственность и тяжелейшую ношу и с честью, а самое главное, с положительными результатами занимаются благим делом, не считаясь с личным временем и средствами. Этими скромными, бескорыстными, упорными, судя по проделанной ими работе, семижильными и во всех смыслах красавицами проделана такая многогранная и объёмная работа, что в газете не хватит места, чтобы её описать… Юлия Кондрашина знакома с некоторыми семьями военнослужащих бригады и поэтому, когда началась СВО, посчитала крайне важным включиться в работу по оказанию разносторонней помощи жёнам и детям морских пехотинцев и самим военнослужащим. Ровно те же, а где-то и более глубокие мотивы двигали Надеждой Гоголевой, ведь она была женой военнослужащего, который вместе с сослуживцами отправился выполнять задачи по демилитаризации и денацификации сопредельного государства. К великому сожалению, слово „была“ здесь использовано не случайно: не так давно Надежда стала вдовой, двое детей потеряли отца. Её муж геройски погиб, выполняя воинский долг. В потерявших прежний блеск глазах Надежды я увидел всю гамму человеческих переживаний – величайшую трагедию и боль потери близкого человека. В то же время в этих бездонных зелёных глазах и невероятная сила духа, готовность идти до конца, несмотря ни на что, способность находить вдохновляющие моменты в жизни, в том деле, которому она себя посвятила. После разговора с моими героинями я пребывал в абсолютной уверенности, что если понадобится, то эти хрупкие женщины со стальным характером готовы присоединиться к бойцам на передовой. К счастью, этого от них не потребуется. Но и без того Юлия, Надежда и их единомышленницы выполняют большую и важную работу».
Тогда они дальше Ростова никуда не попали. Далее рассказывает Юлия Кондрашина:
«Мы с Надеждой поехали, чтобы посмотреть собственными глазами, где и что можно закупать в Ростове. Нам с собой передали несколько квадрокоптеров, рыбу. В аэропорту всё таскали на себе. Кто-то, конечно, помогал, но в основном сами. В Ростове посетили полигон, как раз там были ребята и из 155-й, и из 40-й бригад морской пехоты. Мы им привезли пряники ручной работы – специально заказали к Новому году в Таганроге, чтобы с Камчатки не везти. Привезли тепловые пушки. И конечно, письма. Они были удивлены и очень рады. Это была наша первая поездка, скажем – ознакомительная».
Из очерка журналиста Юрия Россолова:
«Определённые логистические моменты активистки женсовета проработали заранее, однако это была первая подобная поездка, поэтому Юлия и Надежда сильно волновались. Но мир не без добрых людей, в приграничном городе активисткам помогли определиться, что и где можно приобрести. Наши героини оперативно закупили всё необходимое (обувь, бельё нательное и флисовое, печки, акустические наушники, газовые обогреватели, тёплые перчатки, тактические очки и другое), вышли на связь с представителями командования Камчатской бригады морской пехоты, чтобы те организовали доставку помощи в своё расположение. С полуострова Юлия и Надежда привезли коробку детских писем воинам и 30 килограммов местного деликатеса, предоставленного одной из рыбодобывающих компаний.
– Наша своеобразная командировка была непродолжительной, – отмечает Надежда Гоголева. – Мы рассчитывали управиться в три дня. И в принципе всё намеченное успели. Но тут увидели сообщение, что на наш счёт поступила очень приличная сумма, и решили использовать её по назначению.
Женщинам пришлось действовать в режиме цейтнота, но они справились. Все хлопоты, старания и переживания окупились сполна, когда они встретились с представителями родной бригады. Самой большой благодарностью для Юлии и Надежды было увидеть своих ребят, заглянуть им в глаза, убедиться, что у них действительно всё хорошо. Если бы ту положительную энергию, которую излучали встретившиеся морпехи и представители женсовета, можно было трансформировать в киловатт-часы, то её, пожалуй, хватило бы, чтобы на мгновение осветить ночной город.
Конечно, это гипербола, но пока ещё не придумали единицы измерения человеческого душевного тепла, радости, искренней благодарности, счастья. О таких чувствах и переживаниях в тот момент говорили лишь слёзы радости, учащённое сердцебиение, широкие и светлые улыбки воинов и женщин. Обратная дорога заняла несколько больше времени, поскольку в период новогодних каникул напряжённой была ситуация с билетами. Но Юлия и Надежда со своими детьми выдержали и это испытание. Слова благодарности от морских пехотинцев стали для женщин живительным бальзамом. Собеседницы не скрывали, что проводимая ими работа отбирает у них много сил и энергии. Но зато встреча вдохновила их на дальнейшую работу, пробудила желание трудиться с удвоенной силой. При этом Юлия и Надежда не считают, что сделали что-то сверхъестественное, искренне полагая, что помогать своим защитникам – долг каждого соотечественника».
Когда женщины вернулись на Камчатку, то решили обязательно поехать ещё раз, вдвоём, и уже к парням на передовую.
Поехали на 8 марта. Подготовка к поездке отняла все силы, поэтому они даже забыли, что наступает праздник – Женский день. В Москве их ждала старенькая иномарка, которую помогли приобрести камчатские предприниматели. Машину оформили, подготовили к дальней поездке, и девушки, загрузившись, отправились в Ростов. Ехали часов пятнадцать, за руль садились по очереди, сильно устали.
«Мы выезжали 7 марта, забрали машину в Москве, – рассказывает Юлия Кондрашина. – Мы выбирали её с тем условием, чтобы она могла перевозить большой объём гуманитарного груза. Самым сложным оказалось, когда въехали в город Ростов, было уже поздно, где-то 22 часа. Ночью в чужом городе тяжело ориентироваться. К тому же сказывалась усталость. Но мы благополучно доехали, нас встретили ребята. Мы сняли квартиру, переночевали и на следующее утро поехали дальше. Но прежде ребята поздравили нас с праздником, подарили по тюльпанчику и по коробке конфет. Было очень приятно.
Двое из ребят отправились с нами, теперь за рулём были они. Приехали в пункт постоянной дислокации наших морских пехотинцев. В Ростове мы много всего купили: подлокотники, наколенники, тактические очки и перчатки, какую-то одежду. Конечно, где проезжали, там что-то оставляли, и на всех наших уже не хватило, отдали, что осталось. Немножко было неловко. Но ребята отшучивались, зато сами накормили нас мясом. Они радовались, что к ним приехали девчонки. Девчонок там нет, они соскучились, осыпали нас комплиментами, мы оказались в центре внимания. Когда мы уже вернулись домой, я задумалась: мы-то считаем, что, приехав к парням, поднимаем им дух, морально поддерживаем, и не думаем о том, каково им после нашего отъезда. Вот были девчонки, и нет их. Только раздразнили. Хотелось бы поехать туда опять, но я уже и не знаю, правильно ли это. Они потом думают: и зачем девчонки только приезжали?..
Но тогда об этом не задумывались, наоборот, радовались встречам. Теперь у меня оказалось много знакомых. Увиделись с Фастом, Буреей, Приморцем, Володей Пейном. Многие хорошо знали Сашу Гоголева – мужа Нади, что-то рассказывали ей».
«Я думаю, и им было тяжело меня видеть, поэтому разговор особо и не получился, – говорит Надежда Гоголева. – Потом командир вышел, мы с ним немножечко переговорили. Он особо ничего не сказал, только почти поминутно поведал, как вытаскивали тела погибших, в том числе Сашу. Они боялись, что долго не смогут вытащить. Артобстрел не прекращался, барражировали беспилотники, не пускали. А погибшие практически на открытом месте лежали возле подбитого БТР. Мне показали издали лесополосу, там как на квадраты нарезано.
По рассказам ребят, Саша мой особо не мучился, слава Богу, но была проблема их вытащить. Погибли 12 ноября, а хоронили на Камчатке только 5 декабря… Окошечко в гробу было, лицо спокойное, умиротворённое, просто уснул. И наклон головы, как будто спит…»
«Мы заходили в домики, где жили ребята, – продолжает рассказывать Юлия Кондрашина. – Посмотрели, как выглядит маскировка. Много самодельных кроватей. На стенах висят фотографии родных, письма и рисунки детей. Видно, что для бойцов это важно, это их морально поддерживает. Мне показалось, что наш приезд стал для них глотком свежего воздуха, они выглядели такими счастливыми.
Обратно ехали, смотрели на Волноваху, Донецк, Мариуполь. Много разрушенных домов. Но люди живут, они привыкли к этому. И дети бегают. Даже там, в селе, где живут наши парни, возле домов местных жителей разбиты палисадники, дворы по возможности ухожены. Я думала, что приеду на Камчатку, расскажу о нашей поездке, об увиденном. Но когда приехала, расхотелось что-то говорить. Люди, которые там не были, не поймут. Теперь, я заметила, мне проще с парнями общаться, что я и делаю в телеграм-канале „ZOV Камчатка“. Я с ребятами всегда на связи и с родственниками связь поддерживаю. У меня на фронте никого нет, но это мне не мешает родственникам военных помогать, самих ребят поддерживать. И Надя Гоголева теперь этим живёт».
Надежда Витальевна Гоголева на выборах Президента Российской Федерации в 2024 г. была доверенным лицом кандидата в Президенты Владимира Владимировича Путина, вместе с бывшей первой женщиной-губернатором в России, губернатором Корякского автономного округа Валентиной Тадеевной Броневич. Высокое доверие. Надежда Гоголева успешно справилась с этой миссией. Она прекрасно понимает, знает, за что воевал и погиб её муж Александр Викторович Гоголев, позывной «Восток». «Я не могу, не имею права его подвести», – говорит она. И не подводит.
В августе 2023 г. на Камчатку пришли посмертные награды прапорщика Александра Гоголева – медаль «За отвагу» и Золотая Звезда Героя ДНР. Командующий Войсками и Силами на Северо-Востоке России вице-адмирал Александр Юрьевич Юлдашев вручил их вдове Надежде Гоголевой и детям Героя.
Получив награды мужа, Надежда Гоголева обратилась к морским пехотинцам 40-й отдельной гвардейской Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады: «Я хочу пожелать ребятам, которые сейчас находятся на передовой, в первую очередь мужества и терпения. Всё выдержать и вернуться живыми и здоровыми с победой домой. Когда погиб мой муж, я думала, что моя война закончилась. Но сейчас я понимаю, что моя задача – поддержать жён, ждущих своих мужей, и ребят, которые находятся на передовой, и сделать всё, чтобы они знали: их дом – это надёжный тыл, несмотря ни на что».
8 июля 2022 г. в составе подразделений 40-й бригады морской пехоты старший лейтенант Егор Григорьев прибыл на территорию Донбасса для выполнения задач специальной военной операции. Прошёл боевое крещение под с. Урожайным, затем воевал в Новомайорском, Старомайорском, Нескучном и под Павловкой (угледарское направление). Награждён медалью «За отвагу». Погиб командиром роты 2 августа 2023 г. вблизи села Степное в ДНР. Посмертно награждён орденом Мужества и Золотой Звездой Героя Донецкой Народной Республики. Похоронен на родине, в с. Петропавловка в Бурятии. У Егора Григорьева остались жена, дочь, мать и сестра.
Когда настало время выбирать себе позывной, молодой лейтенант Егор Григорьев назвался непонятным для многих словом «Джида» – по названию реки, на которой родился и вырос в селе Петропавловка – административном центре Джидинского района Бурятии. Места красивые, привольные, родные, они не могли не оставить в сердце Егора неизгладимый след и верную любовь, тем более что его родовые корни глубоко уходили в забайкальскую землю, лежащую на границе с Монголией, а потому ещё и казачью землю. В его роду была казачья кровь, недаром любимыми песнями Егора всегда оставались именно казачьи. «В относительно спокойные от обстрелов вечера сидит наш командир Джида на свежем воздухе где-нибудь под деревом или на крыльце дома, слушает с телефона записанные казачьи песни и тихонько подпевает. Других почти не слушал или очень редко, а только патриотические русские и казачьи, – рассказывал его сослуживец и боевой товарищ старший мичман с позывным „Молодой“. – Говорил, что только они полностью душу раскрывают. Кровь предков говорила в нём».
В друзьях у Егора Григорьева были, помимо русских, его земляки буряты. Когда он в 2020 г. после окончания Дальневосточного высшего общевойскового командного училища (ДВОКУ) прибыл по распределению на Камчатку в 40-ю отдельную Краснодарско-Харбинскую дважды Краснознамённую бригаду морской пехоты, его встретил и на первое время взял под свою опеку старший лейтенант Ива – земляк, бурят, тоже выпускник того же училища, но тремя годами ранее Егора.
«Мы сразу узнали друг друга, – рассказывает теперь уже гвардии капитан Ива. – Егора определили в нашу десантно-штурмовую роту командиром взвода, ещё одним взводом этой же роты как раз руководил я, так мы стали с Джидой коллегами по службе, стояли в одном строю на разводах, виделись ежедневно. Возобновилась и наша личная дружба, в училище-то мы неплохо знали друг друга, и теперь стали отдыхать семьями, любили ездить в Паратунку на шашлыки и заодно купаться, нравились бассейны в „Медвежьем углу“ – там три бассейна с разной по температуре водой. Иногда с нами ездил командир роты Яшнар Бекназаров[17], он не был женатым, ездил один».
Впервые в город Петропавловск-Камчатский лейтенант Егор Григорьев, выпускник ДВОКУ, и его молодая жена Дарья прибыли в июле 2020 г. Остановились у тёти Егора Марии Викторовны и стали искать собственное съёмное жильё. Сам Егор вскоре отправился в свою часть приступать к службе.
«Как раз к приезду из военных училищ молодого офицерского пополнения уволился и ушёл на гражданскую работу наш командир взвода старший лейтенант Ефремов, – рассказывает командир отделения гвардии сержант контрактной службы Лукум. – И на место Ефремова назначили к нам молодого лейтенанта Егора Григорьева. Новеньких всегда принимают настороженно, особенно парней из училищ, потому что они ещё не привыкли к мысли, что, по сути, лейтенантские-то погоны носят недавно, а мы, сержанты и матросы, служим уже по нескольку лет, поэтому лучше знаем службу и ждём „выходок“ новичков. Были они и у Егора, он старался вести себя с нами строго по уставу, но мы быстро разглядели в нём нормального парня, к тому же нравилась его улыбчивость, и вся его первоначальная напускная лейтенантская строгость нами воспринималась уже с пониманием, мы по опыту знали, что у лейтенантов это быстро проходит, особенно после того, как они вплотную сталкиваются с армейской действительностью и начинают понимать, что их личный состав – это их сила и их поддержка, а по большому счёту – семья».
Не успел лейтенант Егор Григорьев как следует адаптироваться на службе, как десантно-штурмовой батальон 40-й бригады морской пехоты отправился на Чукотку для участия в больших учениях. В них участвовали и 155-я бригада морской пехоты, и другие части Тихоокеанского флота. Камчатские морские пехотинцы ушли на больших десантных кораблях, загруженных техникой и личным составом. Выгрузились в Провидения в бухте Эмма, в чистом поле за бывшим военным городком Урелики.
«Местность тундровая, заболоченная, поэтому мы сами засыпали территорию грунтом, равняли, ставили палатки, – вспоминает гвардии сержант Лукум. – Сразу начали отрабатывать высадку десанта на побережье, тактику наступления, тренировались в стрельбе и прочем, короче, занятость была полной, страшно уставали. В этой обстановке и происходило окончательное знакомство и сближение с новым командиром взвода Егором Григорьевым. Первые дни он всё ещё не бросал свои училищные замашки, грозился проводить с нами дополнительные занятия, пытался дать нам знания, вынесенные им из учёбы, но быстро понял, что теория с практикой во многом не стыкуются, практика опережает. На этом наши разногласия закончились, в нём победил простой, улыбчивый, позитивный парень. Хотя он иногда ворчал: „Вернёмся с Чукотки, я всё равно за вас возьмусь, учить буду всерьёз“. Я, как командир отделения, уже называл его по имени-отчеству, а вскоре и по имени, ему тогда было 23, а мне 26 лет, поэтому я говорил: „Егор Андреич, не получится у вас и там. Начнутся бумажки, наряды, полигоны и так далее. Не до занятий с нами будет“. И действительно, позже, уже в бригаде, в городе, я, вспоминая его первые командирские рвения, прикалывался и спрашивал: „Егор, когда занятия начнём?“ Он добродушно отмахивался: „Игорёк, иди ты в пень трухлявый!“»
На Чукотке Егор неожиданно встретил своих друзей по военному училищу, с которыми не просто вместе учился, а был в одном учебном взводе. Одним из них был Фед, близкий друг, из одного отделения, который так же, как и Егор закончил ДВОКУ не только с красным дипломом, но и золотой медалью. По распределению Даниил попал служить в 61-ю бригаду морской пехоты в пос. Спутник, расположенный в двух часах езды от Мурманска. И вдруг тоже оказался на тех же учениях на Чукотке. Рассказывает:
«Так получилось, что после выпуска из училища те, кто попал на Камчатку и во Владивосток, отправились на Чукотку, где проходили учения. Я служил в Мурманской области, и мне говорят, что я лечу в командировку на Чукотку. Прилетаю сначала в Оленегорск, а там наш однокашник Филя, он выходит из самолёта, мы узнаём друг друга, и я восклицаю, что начинается встреча выпускников! И точно: прилетаем с Филей на Чукотку, а там ещё с одним парнишкой нашим встречаемся. А вскоре и с Егором повстречались! Чукотка неожиданно оказалась счастливым местом для встречи выпускников ДВОКУ 2020 года! И не только нашего года, но и других лет, потому что наш институт один из немногих, где готовят офицеров для морской пехоты, и в частях служат очень многие наши выпускники. У нас целое братство!
Я пробыл на Чукотке, в основном в Угольных Копях, три недели. Камчатцы же стояли в Провидения и вернулись оттуда в начале сентября. Обратно мы были пролётом через Камчатку, и я посмотрел, где живёт и служит мой друг Гриша – так мы дразнили Егора Григорьева в училище, когда у него ещё не было позывного „Джида“».
Здесь следует добавить, что Фед все пять лет учился в ДВОКУ вместе с Егором Григорьевым на одном направлении – морская пехота. После выпуска служил в 61-й бригаде Северного флота, которая начала участвовать в СВО 16 марта 2022 г. на авдеевском направлении. 23 мая того же года Фед, будучи на передовом рубеже, в бою, бросился на выручку к своему раненому бойцу, чтобы вытащить его в безопасное место. «Радиостанция моя осталась в окопе, я выскочил к бойцу, – рассказывает он, – вижу, что он тяжёлый, весь бок у него в осколках, всё в крови. Понимаю, что могу не успеть дотащить парня, нужна срочная помощь. Бегу обратно в окоп к своей радиостанции, уже запрыгиваю в него и вижу боковым зрением взрыв. Осколок попадает мне в правый глаз, как позже выяснилось, он вошёл через верхнее веко и от кости ушёл вниз в гайморову пазуху, раздробил кости. Глаз он мне разрубил на две части, врачи их сшили, но зрение глаза не вернулось. А вытащили нас тогда вместе с бойцом ребята».
В августе 2022 г. телеканал «Звезда» передавал репортаж о посещении в Москве министром обороны РФ Сергеем Шойгу военного госпиталя, где министр вручил раненым боевые награды. Среди награждённых находился и Фед, момент его награждения попал на телекамеру. После долгого лечения раненый глаз ему так и не восстановили и заменили искусственным. Лицо, слава Богу, осталось целым, без видимых увечий. Теперь старший лейтенант Фед служит в родном училище ДВОКУ командиром взвода – преподавателем. И вспоминает одного из лучших своих друзей Егора Григорьева.
Перед окончанием учений на Чукотке морские пехотинцы приняли участие в очистке территории известного федерального заповедника «Берингия», вывезли тонны металлического хлама. Обратный путь на Камчатку опять проделали на боевых кораблях.
Пока Егор находился на Чукотке, его жена Дарья жила на съёмной квартире в Петропавловске-Камчатском. «Ещё Егор был здесь, когда мы сняли квартиру на Туристическом проезде, – говорит она. – Я уже была беременной, ждала Егора из командировки и постепенно привыкала к жизни в незнакомом городе».
Вскоре Даша собралась лететь к родителям в Амурскую область и уведомила об этом хозяина квартиры. Он потребовал с неё месячную оплату в размере 100 тысяч рублей вместо договорённой суммы. Даша связалась с тётей Егора Марией Викторовной, та приехала, помогла собрать вещи и сдала хозяину ключ. «Егор только пришёл в часть, зарабатывал немного, да и заработать ещё не успел, его первая зарплата составила 20 тысяч, других денег у меня не было, – говорит Дарья. – Я не знала, что мне делать, ведь договаривались с хозяином совсем не так. Позвонила тёте Егора Марии Викторовне, она тут же приехала, собрала наши вещи, которых, впрочем, тогда почти не было, и перевезла к себе. Я отдала хозяину эти 20 тысяч и переехала к Марии Викторовне, а вскоре полетела к родителям в Амурскую область».
Родители Дарьи Александр Владимирович и Татьяна Николаевна живут в селе Черкасовка Амурской области и держат животноводческую ферму, основу которой составляет дойное стадо коров. Занимаются этим ещё с 1990-х гг., поэтому хозяйство устоявшееся, что позволяет не только самим нормально существовать, но и детям помогать, – у Дарьи есть ещё два брата, проживающие в Благовещенске. Дарья гостила у родителей более трёх месяцев и вернулась в Петропавловск-Камчатский, как только узнала о приезде с Чукотки мужа.
Первые дни, пока был один, Егор жил у тёти Марии Викторовны и искал для семьи жильё. Вскоре ему удалось снять квартиру в спальном районе Северо-Восток. Тогда и прилетела Дарья. «Егор был занят по службе, но не упустил возможность встретить меня беременную, – рассказывает Дарья. – Чтобы не было проблем в части, отпросился у своего командира Яшнара, а тот предложил поехать вместе на его машине. Увидев меня, маленькую ростиком, похожую на юную девочку, Яшнар шутливо воскликнул: „Как посмел Егор обмануть такую малышку и привезти не просто на край земли, а в забытое Богом место!“ Не думаю, что он всерьёз считал Камчатку местом, забытым Богом. Сам он из Иркутской области, родился и вырос в посёлке Усть-Кут, а это тоже не самый обжитый уголок земли. Да и Бог не мог забыть Камчатку хотя бы потому, как мы вскоре узнали, что именно отсюда православие распространилось и на Америку. На Камчатке много церквей, у неё хорошие, грамотные священники, высшие иерархи не раз сюда прилетали, проводили службы, так что это, конечно же, была шутка Яшнара, такой комплимент мне, как малышке. И вот с этого времени продолжилась наша жизнь с Егором в Петропавловске-Камчатском. Егор, конечно, как и все офицеры, пропадал на службе, иногда летал в недолгие командировки во Владивосток, уезжал на полигон или на прыжки с парашютом, а я его ждала. Но это была мирная, спокойная жизнь».
Возможно, мирная и спокойная жизнь и навеяла Даше и Егору мысль назвать свою дочку Мирославой, которая родилась в феврале 2021 г. В это время к ним прилетела из Бурятии мама Егора, Наталья Викторовна. Она вспоминает: «Сын постоянно звал меня на Камчатку. И когда Даша родила Мирочку, я приехала. Конечно, и из-за Егора тоже, ведь он как в 17 лет уехал из дома учиться, так я его почти и не видела. Дочь Танюшка всегда рядом, а он далеко, в Благовещенске, теперь вот Камчатка. И я всё бросила и 3 марта 2021 г. прилетела. Пожила у них, а потом стала снимать квартиру, устроилась на базу мебельной фурнитуры, решила, что какое-то время побуду рядом с ними».
Но временное затянулось на несколько лет: Наталья Викторовна Григорьева проживала в Петропавловске-Камчатском до 15 января 2024 г. и вернулась в Бурятию.
Сослуживцы Егора Григорьева вспоминают мирную службу в Петропавловске, это 2020 и 2021 гг.
Гвардии капитан Ива: «Я тогда был командиром гранатомётного взвода, Егор – командиром десантно-штурмового взвода нашей роты, которой командовал Яшнар Бекназаров. Егор относительно быстро втянулся в службу, помогла и командировка на Чукотку. Бойцы его уважали, взвод при нём подтянулся».
Герой России, гвардии старший лейтенант Кедр: «Я после окончания Московского высшего общевойскового командного училища прибыл служить в бригаду в августе 2021 г. Попал в десантно-штурмовой батальон, как раз Егор Григорьев служил там же в соседней роте, и мы с ним познакомились. Но близко начали общаться после 31 декабря того же года. В тот день мы вместе заступили на дежурство: я по батальону, а Егор – командиром дежурного подразделения. После того, как поздравили военнослужащих с Новым, 2022 г., мы тоже пошли чаю попить и тогда уже ближе сошлись, что-то узнали друг о друге. И с тех пор наше общение продолжалось уже по-дружески».
Гвардии старший лейтенант Пролог: «Когда я пришёл служить в бригаду, почти сразу увиделись с Егором, знали друг друга с училища. Он мне рассказал о некоторых порядках в части, особенностях службы, с кем стоит иметь дело, а с кем надо быть осмотрительней. Меня назначили командиром взвода в десантно-штурмовой роте батальона морской пехоты, Егор служил в десантно-штурмовом батальоне, казармы рядом, поэтому пересекались часто, в нарядах друг друга меняли, вместе были на полигоне».
Гвардии подполковник Тула: «Егор хоть не мой подчинённый, но мы общались, как выпускники одного училища, я заканчивал ДВОКУ в 2006 г. Все наши выпускники постоянно ко мне обращались, как к старшему товарищу, за помощью, за поддержкой, и я всегда помогал им и помогаю. Пересекались с Егором по службе, встречались на занятиях, на прыжках – его подразделение совершало прыжки. Он был заинтересован в занятиях, в воспитании личного состава. Много занимался с бойцами, и это показало себя на СВО».
Не так уж много мирной службы досталось Егору Григорьеву. Уже в начале января 2022 г. он объявил жене, что едет в Сирию. Правда, решил неудачно подшутить над ней и сказал, что отправляют на войну, про Сирию не уточнил. «У меня в голове сразу три версии: неспокойно в Беларуси, на Украине и война в Сирии, – рассказывает Дарья. – Куда отправляют Егора? Стало не по себе. Он увидел моё состояние, начал оправдываться: „Я пошутил, никакой войны, еду в Сирию, мы там только охраняем объекты, не воюем“».
Отдельные подразделения 40-й бригады морской пехоты до этого уже дважды отправлялись в Сирию в командировки, они держали под охраной аэродром Хмеймим и базу в Тартусе. Постоянно шла ротация военнослужащих: одних отправляли, других возвращали. Подошла очередь и лейтенанта Егора Григорьева. Но его командировку пришлось отложить из-за отсутствия военного заграничного паспорта – он до этого только-только отправил документы на его получение.
Таким образом, взвод Егора улетал без него. На его место назначили другого командира. «Нас отправили в середине января 2022 г., – рассказывает гвардии сержант с позывным „Лукум“. – Месяц находились во Владивостоке, учились. Туда же вскоре прибыла вторая группа наших, в том числе Егор. Он как раз получил свой загранпаспорт, и его снова включили в список командированных в Сирию, но назначили командиром взвода в другую роту, так как у нас штат был уже полностью укомплектован. Нас отправили в Тартус, а Егор со своим новым подразделением попал в Хмеймим».
«Я улетал в Сирию во второй группе вместе с Егором, – вспоминает гвардии капитан Ива. – Но там нас разделили, так как у нас в группе была сборная солянка из разных подразделений бригады. Ещё во Владивостоке мы проходили подготовку на общих условиях, и совсем не как командиры каких-либо конкретных отделений или взводов, не знали даже, на какую должность нас назначат в Сирии, потому что перед отправкой у очень многих не было военных загранпаспортов, отправили у кого были, затем ускорили получение тем, кто успел сдать документы. По прилёте в Сирию я возглавил заставу недалеко от аэродрома, мы охраняли радистов. Егор командовал одной из застав непосредственно на аэродроме».
Здесь необходимо добавить, что из Владивостока в Сирию первая группа вылетала 17 февраля, а вторая группа, в которой был Егор, – буквально за день до начала специальной военной операции на Украине. Их самолёт придержали в Моздоке, намереваясь развернуть в Донбасс, но затем командование решило, что всех, на кого готовы документы для Сирии, всё-таки отправить туда, а не на СВО.
Пять месяцев находился Егор Григорьев в Сирии. Там получил очередное звание старшего лейтенанта и 14 марта 2022 г. был награждён медалью «Участнику военной операции в Сирии». Его застава находилась на аэродроме им. Басселя аль-Асада в Хмеймиме, где располагается российская авиабаза.
Тем временем на Украине разворачивалась специальная военная операция. Морские пехотинцы, находившиеся в Сирии, переживали за своих коллег, которых уже в марте отправили на СВО, и многие «сирийцы» буквально рвались поехать туда, к своим ребятам, а не сидеть на сирийских заставах. Рвался и Егор, особенно после того, как стал узнавать о ранениях и гибели друзей и однополчан.
24 марта 2022 г., через месяц после начала СВО и через две недели после прибытия туда, погиб в Попасной его друг и командир старший лейтенант Яшнар Бекназаров. Это были жёсткие дни, жестокие бои, как выразился ныне гвардии капитан Ива. «Яшнар поехал на СВО командиром отделения, хотя здесь командовал ротой, – рассказал Ива. – Но он хотел туда, поэтому согласился на отделение. Но там ранило командира взвода, и Яшнара назначили на его место. В тот день он вёл взвод в бой. Как обычно шёл впереди. Уличные бои в городе всегда сложные, Яшнар проходил вдоль стены дома, когда прилетел снаряд, ударил сзади, осколок впился в него со спины и пробил сердце. Яшнар как присел у стены, так и остался…»
Весть о гибели Яшнара острой болью отозвалась в Егоре Григорьеве. Он ценил его как друга и уважал как командира. Собственно, все, кто знал, ценили Яшнара. Приведём здесь воспоминания друзей и сослуживцев о нём, пусть это останется светлой памятью о замечательном человеке и воине.
Гвардии капитан Ива и гвардии старший лейтенант Туча: «С Яшнаром мы познакомились в ходе прохождения службы в бригаде, уже с первой встречи стало ясно, что Яшнар человек работоспособный, любую поставленную ему задачу выполнял творчески. Он имел свой собственный, не зависящий ни от кого взгляд на жизнь и всегда знал, чего хочет. В нашей компании он был заводилой и инициатором любого совместного мероприятия. Для нас он был верным товарищем и другом, всегда готовым прийти на помощь, так как дорожил каждым из нас. Ещё в ходе учений, проходящих на Чукотке, он командовал десантно-штурмовой ротой, которая отличалась высокой исполнительностью и выполняла задачи наравне с другими ротами батальона и другими батальонами, несмотря на свою малочисленность. Мы в свою очередь приложили все усилия для того, чтобы командование бригады отмечало нашего командира Яшнара только с лучшей стороны. В ходе этапа боевой стрельбы наша десантно-штурмовая рота, бесстрашно пройдя через боевые порядки других батальонов, вступила в бой с высадившимися на берег подразделениями условного противника и не допустила продвижения его в глубину обороны бригады. Умелые и решительные действия Яшнара Бекназарова нашли признание у всего офицерского состава бригады, и при подведении итогов учений Яшнар был отмечен командиром бригады с лучшей стороны. Для нас, его друзей и боевых товарищей это стало ещё одним поводом для гордости. Но даже в эту минуту славы он говорил, что это наша общая заслуга. Таким мы его и запомнили, как человека благодарного и справедливого».
Отдельно гвардии капитан Ива добавляет: «Яшнар как никто любил воздушно-десантную подготовку. Если у многих был хотя бы небольшой страх перед прыжком с парашютом, то у Яшнара, наоборот, была радость и готовность прыгать. Он постоянно работал выпускающим, и когда меня лично выпускал из вертолёта или самолёта, я всегда прыгал уверенно, так как видел, что и Яшнар уверен. Как-то на учениях в Приморском крае на полигоне Бамбурово у нашей роты под командованием Яшнара стояла задача высадить воздушный десант парашютным способом на морское побережье в тылу условного противника и захватить берег. Наша рота на трёх самолётах Ан-26 высадилась успешно, без каких-либо происшествий, так как Яшнар роту подготовил очень качественно».
Добавляет и гвардии старший лейтенант Туча: «Яшнар всегда понимал необходимость занятий спортом и никогда не упускал возможность физически совершенствовать себя, особенно он любил единоборства, нередко мы работали в спарринге с ним. Несмотря на разницу в весе и уровень подготовки, Яшнар никогда не боялся принять мой вызов, он считал, что его это закаляет, воспитывает и делает сильнее. В свою очередь я всегда старался повысить его навыки, которые он использовал в спарринге с другими. Нередко Яшнар, несмотря на мою леность заниматься спортом, вытягивал меня на пробежки, в ходе которых нередко подшучивал надо мной из-за большого веса. Был случай, когда мы были на учениях, собралось много офицеров для тренировки по боксу, и Яшнар боксировал с кандидатом в мастера спорта по боксу Рамилом, и, несмотря на разницу в квалификациях, Рамил отметил настойчивость и характер Яшнара».
Вспоминает Яшнара и Дарья Григорьева: «Я больше знаю Яшнара со слов Егора, который всегда отзывался о нём как о хорошем командире. Егор ведь был у него в подчинении, но, кроме того, они и дружили».
Потому и загоревал Егор Григорьев, узнав о гибели Яшнара Бекназарова. А вскоре погиб на СВО и его подчинённый матрос, не попавший в своё время в Сирию. «Там мои парни погибают, а я здесь сижу», – стал жаловаться Егор в телефонных сообщениях друзьям и близким. Об этом рассказывает мать, Наталья Викторовна Григорьева: «У него погиб боец, мальчишке было 20 лет. Он позвонил из Сирии: „Мам, извини, я напишу рапорт, чтобы отправили на Украину, там мои бойцы погибают, я по-другому не могу, наверно, напишу“. Я ему: „Егор, погоди, вас и без того распределят туда, не спеши“. Он ни в какую, опять мне про своего погибшего бойца: „Я этого парня уговаривал идти к нам по контракту, сам на работу принимал, он у меня контракт и подписывал. Ребята там, а я здесь…“ Как выяснилось, парня, вот не помню его фамилии или позывного, снял снайпер. Мы долго с Егором говорили тогда по телефону на эту тему. Позже опять звонит, я спрашиваю, написал ли рапорт. Он: „Нет, сказали, что можешь не писать, всё равно по очереди будут всех туда отправлять“».
Тогда же служил в Сирии и гвардии капитан Пион, он был ещё старшим лейтенантом. Рассказывает: «Егор Григорьев младше меня года на два. В Сирии мы находились на разных заставах, но рядом, он постоянно приходил ко мне заниматься, мы с ним взялись изучать и разбирать тактику по действиям наших на Украине. Ему идти ко мне недалеко, моя застава была самой последней, если смотреть по взлётной полосе, а у него третьей по счёту вдоль полосы. Мы оба окончили ДВОКУ, поэтому сдружились. Изучали тактику, технику, вникали. Он парень был нормальный. Мы оба понимали, что рано или поздно нас отправят на СВО, поэтому нацелились на подготовку. Если говорить о его качествах как человека и офицера, то скажу так: он следовал принципу „делай как я“. Поэтому вместе с подчинёнными матросами и сержантами бегал, прыгал, ползал, не жалея обмундирования на себе. Он занимался своим любимым военным делом, совершенствовался. К войне никогда нельзя быть готовым полностью, но не готовиться тоже нельзя, и мы потихоньку, в свободное время, изучали тактику действий, экипировку, которая нужна там и которая повысит выживаемость подразделения».
Вскоре на СВО отправили бойцов, заменив их в Сирии прибывшими с фронта обстрелянными матросами. Командиров оставили. Это ещё больше подогревало Егора в желании ехать на Украину.
«Когда Егор получил звание старшего лейтенанта, его, конечно же, поздравили подчинённые, – рассказывает жена Дарья. – Молодой сержант написал ему на 100-рублёвой купюре: „Старшему лейтенанту от младшего лейтенанта… Максима[18]“. И уже на СВО этот парень Максим действительно получил младшего лейтенанта за свои боевые заслуги в масштабной штурмовой операции, был и награждён, стал сначала командиром взвода, а вскоре и командиром роты, обошёл своего командира Егора. Такие вот ребята служили с Егором, было кем гордиться. Сам Егор награждён за Сирию, а также за парад в Сирии».
Наступил июнь 2022 г. Поступил приказ о ротации личного состава, находящегося в Сирии. Дождался старший лейтенант Егор Григорьев своей очереди.
«Я ему звонила, спрашивала, летит ли домой, – говорит мама, Наталья Викторовна. – Он ответил, что собирается. Я задала вопрос, не хочет ли он написать рапорт на увольнение. Некоторые ребята из их бригады написали, их уволили. Егор категорически отказался, даже, мне кажется, обиделся на такое предложение. И действительно, с кем он заканчивал училище, с кем дружил, ни один не написал такого рапорта».
Точно так же Егор отвечал и на телефонные записки другу Феду, и на звонки жене Дарье. Она переживала, места себе не находила, как и мать, уговаривала уволиться.
«Я умоляла его, стояла с телефоном у уха на коленях: уволься, – рассказывает Дарья Григорьева. – Он отвечал: „Нет, я не могу, мне надо к пацанам. Как я буду смотреть им в глаза? Как я буду ходить на их похороны? Я не смогу“. Я ему опять: „А о нас с дочерью ты не думаешь?“ А он мне самый веский довод: „Вспомни мои слова перед свадьбой, ты знала, за кого выходила замуж“. Действительно, была у нас такая история. Мы познакомились с Егором 31 марта 2019 г. в Благовещенске. На четвёртый день уже гуляли вместе, дружили. И он мне сказал, что каждый уважающий себя офицер рано или поздно должен пройти войну и я, если всерьёз хочу дружить с ним, с курсантом военного училища, уже, по сути, выпускником, должна быть к этому готова. Мне тогда было 18 лет, и я ответила, что, наверное, не надо так далеко заглядывать в будущее. У меня, конечно, не было мыслей и не могло тогда быть, что может что-то произойти. Ведь это было только на четвёртый день нашего знакомства. Когда мы подавали заявление в загс, он опять сказал: „Ты сейчас должна конкретно сказать: либо ты готова быть женой офицера, либо нет“. Конечно, я сказала „да“. И когда он уже уехал на Украину, я говорила и ему, и себе, что я плохая жена, мне очень тяжело без него, одной, с дочкой. И когда мы так поговорили по телефону, он напомнил, что я перед свадьбой сказала „да“. И связь оборвалась. И только тогда я поняла, что не нужно жалеть себя, нужно другого человека жалеть, которому сейчас намного хуже. Конечно, в любой семье есть конфликты, тем более когда находишься на расстоянии так долго, больше года, – Сирия, Украина, без перерыва, и уже начинаешь истерить, отчаиваться и вымаливать у него отпуск, встречу. Я многое пересмотрела в своей голове и поняла, что он служит и подвергается смертельной опасности для Родины, для людей, и что у мужчины есть свои обязанности и три матери: Родина, мать и жена. И мужчины сражаются не за правительство, а за Родину, за этих трёх матерей. И тогда уже я приняла его профессию. Тогда, а не в том 2019 г., когда была ещё незрелой девочкой».
Группа морпехов, в которой был и Егор Григорьев, покидала Сирию в конце июня 2022 г. Вылетали во Владивосток, где всем военнослужащим дали по десятидневному отпуску, но уезжать из Владивостока запретили. Егору в этой ситуации было проще: жена Даша заранее прилетела сюда и ждала его. Дочку оставила с мамой. Так же поступили и другие жёны и матери.
Тогда же морпехам объявили, что придётся прямо из Владивостока вылетать на Украину – ситуация не терпит.
«Мы провели вместе во Владивостоке десять дней, – рассказывает Дарья. – Утром Егор уезжал в часть, возвращался поздно вечером. Они готовились к Украине. Вылетали мы день в день. Я уже сидела в своём самолёте и видела, как они загружаются в свой военный борт. Потом смотрю, они обратно пошли – у них вылет отменили, и они стали возвращаться. У меня забилась мысль: может быть, и мне вернуться, их решили не отправлять на Украину? Но мой самолёт начал выкатываться на взлётную полосу и вскоре стал взлетать. Назавтра я узнала, что Егор с ребятами, просидев ночь в аэропорту, по какой причине – непонятно, всё-таки улетели тоже».
8 июля 2022 г. группа камчатских морских пехотинцев, вернувшихся из Сирии, прибыла на территорию Луганской Народной Республики, в город Стаханов. Здесь приехавших распределили по подразделениям батальона морской пехоты. Старшего лейтенанта Егора Григорьева назначили командиром взвода, который в составе роты и батальона направлялся на донецкое направление.
«Егор прибыл к нам во взвод 14 июля, – рассказывает командир отделения сержант контрактной службы Лукум. – Мы в это время жили в приспособленном под казарму бывшем интернате в Стаханове. Встретились тепло, как старые друзья из одного взвода в мирной ещё жизни. Здесь же находился сержант Максим с позывным „Рахат“, они с Егором прошли Сирию вместе, на одной заставе, просто Рахат вылетел оттуда раньше. А мы с Рахатом были ещё и самыми близкими друзьями – не разлей вода, почему нас шутливо и называли Рахат-Лукум[19], мы и позывные эти взяли себе: я – Лукум, Максим – Рахат. Мы с ним земляки, забайкальцы, и Егора как забайкальца из Бурятии подтянули к себе.
Я был командиром штурмовой группы, в которую входил и Рахат. К этому времени мы уже обстрелялись, набрались опыта, а Егор новенький, поэтому предложили ему на первых порах возглавить группу обеспечения и эвакуации, а по мере привыкания к боевой обстановке, взрывам и стрельбе перейти в огневую группу, затем уже в штурмовую. Егор спорить не стал, согласился. Обычно взвод делится на три группы: штурмовую – 5–6 бойцов, огневую – 8—12 бойцов, остальные находятся в группе обеспечения и эвакуации, что очень важно, и на передовой без обеспечения всем и вся для штурмовиков и огневиков не обойтись, как и без быстрой, безопасной эвакуации с поля боя убитых, раненых и живых.
Буквально через неделю после приезда Егора мы выдвинулись на донецкое направление, жили в надёжных бункерах. Несколько дней нас не трогали, жили спокойно. Много говорили о том о сём, ближе узнавали друг друга. Однажды Егор совершенно серьёзно спросил нас: „Пацаны, а если начнётся бой и я дрогну, испугаюсь, убегу, вы после этого будете со мной общаться?“ Помнится, я тогда ответил, что общаться будем, потому что все прошли через первый страх, ведь страх присутствует в каждом, без этого не бывает. Первый раз обязательно испугаешься, возможно и второй раз испугаешься, но в третий раз ты уже не дрогнешь. „И запомни, Егор, между страхом и трусостью большая разница“.
Егор слушал внимательно, опять спрашивал: „Но в первый-то раз возможно перебороть себя?“ Мы отвечали, что это у кого как».
Бойцы рассказывали, что в первые дни СВО, когда начались серьёзные бои, всякое случалось, были и пятисотые – те, кто испугался, остро пережил страх и отказывался идти на следующую операцию. Но, остыв, пережив стыд и успокоившись, возвращались в строй. Хотя были и такие, кто просил о переводе в тыл, не смог себя перебороть.
По свидетельству парней, Егор зря себя мучил переживаниями: ни в первом, ни в последующих боях он не дрогнул, а там и втянулся, привык, превратился в настоящего боевого офицера русской морской пехоты.
«Потери были в основном от арты, – говорит Лукум. – За всё время, когда я там находился, от стрелкового боя погиб только один человек. Остальные – осколочные. Изначально, когда мы прибыли из Сирии, это ещё до Егора, наступательные бои шли почти ежедневно, причём были и ближние схватки, когда сближаешься с противником до десяти, а то и до пяти метров, глаза в глаза. Особенно когда зачищали леса. Были моменты, когда я впереди шёл, проверял на мины, а затем мы сталкивались с противником и уничтожали его, стараясь действовать бесшумно. Для этого у штурмовой группы имеется бесшумное оружие. Бывало, из-за поворота выходишь, а он стоит в двух метрах, укроп-пулемётчик. Если он тебя не заметил, то лучше отойти за дерево, приготовиться, а если тебя заметил, то там уже кто первый сработает».
Мама, Наталья Викторовна Григорьева, рассказывает, что Егор относительно регулярно звонил с Украины, но чаще писал небольшие сообщения. Однажды поведал историю из их жизни в деревушке на окраине Стаханова. Неподалёку жила местная семья – бабушка и дед, «похожие на наших стариков», – как он выразился. Бойцы ходили к ним за водой, заодно помогали по хозяйственным мелочам – дров подрубить, изгородь слегка подправить. «Бабуля смотрит на нас и слёзы льёт, – рассказывал Егор. – А когда уходим, крестит вслед. Хотя, если честно, люди по-разному нас принимают».
«Такие вот картинки он нам и разрисовывал по телефону, – говорит Наталья Викторовна. – Всё больше про солдатский быт. А про войну, про боевые действия ничего не рассказывал».
«Из бункеров нас перевели в Новомайорское, расселили в клубе, – вспоминает сержант Лукум. – В первую ночь надо было технику по нужным местам расставить. Пока суть да дело, выставили дозор и легли спать. Я предупредил Егора: если понадобится выйти, буди меня или ещё кого-нибудь, говори, чтобы мы знали, где ты и зачем пошёл. Утром просыпаюсь, а Егора нет. Час или два искали, облазили ближайшие позиции, нет нигде нашего старшего лейтенанта. Наконец объявился, живой и здоровый, рассказывает, что ночью его, как офицера, разбудил механик-водитель, попросил показать дорогу в лес. „Смотрю, вы сладко спите, не стал будить, пожалел, уехал с механиком“, – оправдывался Егор. Я объяснил, что в боевой обстановке немного по-другому: даже если человек спит, разбуди его, предупреди. Егор извинился. Это о многом говорит: он, как старший по званию, не задирал перед нами нос, а, наоборот, учился у нас премудростям фронта».
Шёл уже август 2022 г. Камчатцы отбили атаку укронацистов на Новомайорское, обстановка несколько успокоилась, и морпехов перебросили в Урожайное – это немного западнее, под селом Старомайорское, где начались активные атаки противника. Здесь старшего лейтенанта Егора Григорьева назначили командиром огневой группы, которая получила задачу действовать отдельно от своей роты. Группа приняла активное участие в боях за село Нескучное, расположенное на ставшем известным Времьевском выступе.
«Так как он только приехал, опыта у него было мало, поэтому он советовался с нами, – рассказывает командир роты старший лейтенант Кедр, – и мы совместно разрабатывали наши действия. Егор работал аккуратно, никуда не спешил, всё делал с головой, берёг личный состав и помогал соседям, там находилась ещё одна наша штурмовая группа старшего лейтенанта Хлопка, они друг другу помогали».
Под Нескучным Егор окончательно обстрелялся и стал боевым командиром. Именно после Нескучного он почувствовал себя по-настоящему уверенно в боевой обстановке.
«27 августа нашему взводу поставили задачу захватить высоту над небольшой деревней между Урожайным и Старомайорским, – продолжает делиться воспоминаниями сержант Лукум. – Я со штурмовой группой пошёл вперёд, а Егор с группой огневой поддержки должен был выдвигаться следом за нами, но после того, как мы возьмём первые позиции. Мы пошли, но нас почти сразу остановил мощный артиллерийский обстрел противника, под которым мы вынужденно просидели почти 10 часов. Троих у нас убило, и двоих ранило. И всё-таки нам удалось зайти на позиции врага, прошли ещё с полкилометра и столкнулись с ротой укров – не меньше. В бешеной стрелкотне мы их подавили, но, так как у нас не было расчёта на такое количество врага, да всё на себе и не унесёшь, у нас стали заканчиваться боеприпасы, и мы вынужденно отошли, чтобы пополниться и перезарядиться. Отошли и тут же снова попали под обстрел арты 155-м калибром. Меня ранило: осколочное в плечо, ушибы внутренних органов и поясничного отдела, а также разрыв обеих ушных перепонок. Можно считать, что мне повезло, пострадал в основном от взрывной волны, хотя снаряд разорвался в двух метрах от меня. Ребята стали отходить глубже, меня и других трёхсотых привели к машине и эвакуировали сначала в наш медпункт, а затем в Донецк, в госпиталь. Перепонки, слава Богу, восстановились, раны стали заживать.
Группа Егора с боем зашла на оставленные нами позиции уже после того, как нас оттуда вывели, это было 28 августа».
Жена Дарья тоже вспоминает звонок Егора после того серьёзного и ответственного боя 28 августа: «Он такой был возбуждённый и в то же время воодушевлённый и сказал, что они в бою танк противника сожгли. Они вошли в посёлок и укрылись в двухэтажном здании, засели на этажах и в это время увидели идущий вражеский танк. А к соседнему зданию подходили наши пацаны на ротацию личного состава, и танк мог их просто передавить, они его не видели. Тогда группе Егора удалось удачными выстрелами из ручных гранатомётов поджечь этот танк – первый для Егора танк! Ещё он говорил, что провёл бой без потерь, это была радость для него как командира».
Но примерно в те же дни случилось у Даши и Егора и трагическое событие: она была беременна вторым ребёнком и произошёл выкидыш на раннем сроке, ребёнка она потеряла. «Позвонил Егор, и я ему об этом сказала, – рассказывает Даша. – Трубка замолчала, а потом Егор как можно бодрее произнёс, успокаивая меня и себя: „Ничего, родная, у нас с тобой ещё всё впереди, мы молодые…“»
29 августа, на следующий день после боя на позициях в районе Урожайного, в ДШБ[20] 40-й бригады прибыло пополнение из добровольцев, прошедших обучение во Владивостоке в 155-й бригаде морской пехоты. Они приехали в Урожайное уже вечером, под самую ночь, и расселились в старом сельском домишке. Среди приезжих был доброволец из камчатских подводников старший мичман с позывным Молодой. Он рассказывает:
«Нас, только что прибывших добровольцев, завели во двор кирпичного домика, под тень деревьев. Стояла летняя жара, а во дворе хорошо, прохладно. Здесь же накормили обедом. Потом мы занесли вещи в летнюю кухню, сами устроились в доме, и после этого нас позвали на построение для знакомства с командованием и штатными бойцами. Командир роты представил нам Егора: „Это ваш командир взвода, старший лейтенант, позывной „Джида““. И быстро ушёл. Стал говорить Джида. Я смотрел на него, в его глаза, и видел в них и в его крепко сбитой коренастой фигуре столько уверенности и силы, что тут же подумал: „Командир, похоже, что надо, настоящий!“ Как потом выяснилось, я не ошибся.
Джида не стал дожидаться вопросов, в первую очередь объяснил свой позывной, взятый в честь его родного Джидинского района и речки Джиды в Бурятии. Вокруг да около он не ходил, сказал прямо, что рота ведёт бои, только вчера взвод вернулся с позиций, ситуация очень непростая, и прямо сегодня в ночь одна из групп взвода уходит на задачу, а завтра он сам поведёт другую группу. Мы восприняли информацию серьёзно, нервозности ни в ком я не заметил, мы добровольцы, другого и не ожидали. Пошли в наш домик, стали помогать собираться пацанам, которые уходили: заряжали пулемётные ленты, автоматные рожки, готовили РГД, снаряжение. Джида – тут же, осматривал оружие парней. Мне он просто импонировал, заражал юношеским задором и практическими военными навыками. Мы его пока толком и не знали, но уже прослышали, что он прошёл Сирию и здесь участвовал в боевых операциях, это поднимало его в наших глазах.
В доме нас осталось шестеро. Двое улеглись в сенцах, четверо устроились на полу в кухне дома возле раздолбанной печки. Под себя стелили карематы. Вторая комната была завалена оружием и боеприпасами. Перед сном нас снова накормили – ребята готовили сами. К нам отнеслись по-свойски, мы сразу со всеми нашли общий дружеский язык.
Сразу заснуть не удалось, почувствовался мандраж, всем захотелось как-то высказаться, успокоиться. В боевой обстановке мы ещё не были, и каждый думал о том, что будет завтра, когда отправимся на позиции. Я не выдержал, пошёл к Джиде, попросил рассказать мне, что нас ждёт. Я всё-таки не молодой, хоть и позывной у меня „Молодой“, служу давно, прошёл спецназ в УФСИНе, теперь вот – атомная субмарина, звание – старший мичман, попросился на СВО добровольцем. „Хотя бы на карте покажите, объясните“, – попросил я командира. Он рассказал, что нам поставлена задача занять опорный пункт противника в зелёнке и удерживать его. Позже я узнал, что, заняв опорник, мы должны в нём сидеть и наблюдать, и не дёргаться что бы ни происходило в соседней зелёнке, наша задача – сидеть и смотреть. А затем, по команде, потихоньку продвигаться вперёд. Зелёнка разбита на оперативные точки, как школьная линейка на сантиметры, и по этим точкам надо продвигаться – от одной к другой. Естественно, никаких фонариков, полная тишина, скрытность.
Инструктаж утром был плотный. День провели в сборах. Набрали побольше БК. Нас, новичков, разбавили опытными бойцами: с нами шли Ос, Чиза, Биба, Эвен. Получилась группа человек из одиннадцати. В темноте погрузились на броню и наскоком, на скорости оказались в зелёнке, разгрузили БК и пошли к опорнику укров на подступах к Нескучному, стали занимать и обустраивать позицию перед ним. Ничего не видно, темно, и только слышен шёпот: „Тише, пацаны, тише…“
Что делает солдат, заняв позицию? Конечно, окапывается! И чем глубже, тем лучше. Вот и мы сразу стали копать, чтобы получился опорник. Копали до одурения, обливаясь потом, маскируя выброшенную землю, заваливая её ветками с листвой. И всё это молча, молча. Копал и Джида свой собственный окоп. Позже, уже днём, ребята проверили нашу маскировку сверху коптером, пришли к выводу, что ничего не видно, к тому же и сама зелёнка ещё густая. А вот в соседней лесополосе, у наших ребят, которые ушли за сутки до нас, наблюдалось хождение бойцов, перебежки, что демаскировало их. Видимо, это заметили и укры, потому вскоре начались прилёты. Но это утром, при свете, а ночь мы работали. Каждый копал окопчик себе на определённом расстоянии друг от друга. Джида проверял, расталкивая уставших и дремлющих. Наконец он подал команду: достаточно. Все сразу же улеглись отдыхать – кто в своих окопчиках, кто на траве под деревьями».
Вместе с Молодым прибыл тогда из Владивостока и старший лейтенант Фагот, которого командир роты Кедр назначил командовать штурмовым взводом. На следующий день, то есть 31 августа, группам была поставлена задача взять укрепрайон укров, за которым находилось село Нескучное.
«Я был назначен в группу Хлопка, – рассказывает Фагот. – Утром 1 сентября мы выдвинулись, вошли в лесополосу перед укрепрайоном. В этой лесополке находился опорный пункт противника. Группа Джиды шла по соседней правой лесополосе, параллельной с нашей. В их задачу входило прикрытие нашей ударной группы, чтобы нам не ударили с фланга. Мы с боем взяли опорник и захватили пятерых пленных. Но тут же начала прицельно работать артиллерия – четыре миномёта с бесшумными польскими минами и танк. Нам никак не удавалось обнаружить миномёты, настолько хорошо их укры замаскировали. Огонь был плотный, у нас появился тяжёлый трёхсотый, через некоторое время – ещё один тяжёлый. Из нашей группы в тринадцать человек затрёхсотило семерых. Нам пришлось откатываться из взятого опорника и выносить раненых, а также сопровождать пленных. В это время активно работала в своей лесополосе группа Джиды, мы слышали в их стороне бешеную стрелкотню, а вскоре туда начались прилёты. Джида, по сути, переключил огонь вражеской арты на себя. Но нас продолжали обстреливать, хотя уже не так густо. Уже в пункте эвакуации мне прилетел осколок, ранило в левую лопаточную область – слепое непроникающее ранение».
Раненых из группы Хлопка эвакуировали, но шестеро остались с пленными дожидаться, когда тех заберут. Джида со своими парнями тоже оставался в своей лесополосе.
«Уже часов в 7 утра начался артобстрел со стороны противника, – продолжает рассказывать Молодой. – Летело и к нам, и к соседям. Мы впервые попали под мины, поэтому стало страшно. Джида то и дело командовал, чтобы мы „умирали“. Значит, в небе появилась „птичка“ и мы должны принять позы погибших. Конечно, заранее выбрали себе места побезопасней и чтобы не было видно.
Позже выяснилось, что у соседей ещё до их прибытия на позиции были двухсотые и лежали там несколько дней, позже нам пришлось их вытаскивать. Но пока мы лишь вжимались в землю и закрывали головы руками, переживая миномётные обстрелы. Так продолжалось трое суток и ещё ночь. Особенно мучились днём – и от обстрелов, и от жары и экономии воды. Ночью становилось легче, страх понемногу отпускал, пытались спать, оставив охранение.
Днём опять вжимались в землю. Хохлы пытались достать нас из пулемёта, но наши ямы и окопы спасали. Джида наблюдал. И я старался быть рядом с ним.
Ночью я разглядывал звёзды Большой Медведицы. Почему-то именно они запомнились мне больше всего. Так получилось, что, когда мы ехали на броне на эту свою первую позицию, впереди висела Большая Медведица, когда уезжали – она же нас провожала. А ночами её звёзды сияли над головой. Позже я понял, почему я её запомнил: мой первый страх связан с ней. После ранения, когда я уже не вернулся на фронт и стал набрасывать воспоминания, одну из глав так и назвал: „Подальше от Большой Медведицы“. Подальше от неё, подальше от ужаса войны! Но она всюду, она и здесь, в мирной жизни, но уже только как напоминание, что где-то там, далеко, идёт бой и кто-то из пацанов тоже, как и я, смотрит в небо, выискивает Большую Медведицу и, возможно, молится на неё или, как я тогда, в сентябре 2022 г., думает о том, как избавиться от неё, не видеть её, уйти, уехать подальше от неё.
Тогда мы пережили свой первый страх тех первых трёх дней и четырёх ночей. Погибших у нас не было, но раненые были. А потом появились и те, кто не смог повторить этот свой ужас. В нашей группе тоже такой был, но один, да и тот позже вернулся, и мы не сказали ему ни слова, потому что тоже были там. Осуждать его могут только те, кого там не было, кого это не коснулось. А мы осуждать не могли, да и в голову тогда не приходило. Каждый думал о своём пережитом и молил Бога, что не струсил, а только боялся. Поэтому я считаю, что тот наш единственный в группе Джиды, который не смог себя перебороть, но потом всё-таки вернулся, прошёл хорошую школу. Это был наш пулемётчик, здоровущий молодой мальчишка, правильный во всех смыслах, воспитанный и набожный, вечером доставал свой рукописный (каллиграфическим почерком!) Псалтырь, читал. Я видел, как он готовился к бою, его окопчик был рядом с моим. У него рюкзак был плотно набит патронами калибра 7,62 – это приличный вес, и он, здоровый парняга, его таскал. Я видел его глаза во время плотного миномётного обстрела, мы оба вжимались в землю, оба боялись за свои жизни, оба пережили те три дня и четыре ночи. Потом узнал, что его отправили в тыл. Он вернулся на Камчатку, его хотели уволить, но он неожиданно попросился назад, уговорил, убедил. Винился: „Не, парни, я дал слабину, но не струсил, осознал, и теперь – всё!“ Потом я опять его встречал, он поступил в военное училище, радовался. И думаю, что из него получится хороший офицер, потому что он съел тот свой страх. Схавал и переварил!»
Рассказ старшего мичмана Молодого позволил и мне, автору, ощутить реальность первого страха. Соглашусь с теми, кто считает, что нашей армии нужны в окопах, на передовой военные священники. Дух воина не родится вместе с ним, хотя, возможно, передаётся через гены. Но даже если передаётся, его необходимо разбудить, а затем взрастить и возвысить. Без страха человека не бывает, без страха только дурак, но рядом с переживающим страх должен находиться тот, кто лёгким прикосновением к душе снимет страх, успокоит воина. Если даже просто Псалтырь помог, хотя и на излёте, то священник поможет вернее и, возможно, не на излёте, когда человек сам одумается по прошествии времени, а сразу, на месте.
Но продолжим рассказ Молодого:
«На третью ночь и мы рванули вперёд. Кедр передал по связи, что в полночь к нам придёт БМП-3 и надо рвануть по зелёнке дальше. Пришли две бэхи[21], одна уехала в соседнюю зелёнку за пленными, а на второй мы катнулись вперёд, спрыгнули, засели, стали копать окопы, но укроповская арта не дала нам закрепиться, и мы по команде Джиды по одному оттянулись назад, на свою позицию.
Днём, в недолгое затишье, мы разговорились с Джидой. Мне в нём всё было интересно. Я привёз на СВО хороший бинокль с прекрасной оптикой, Джида глянул в него, спросил: „Ты снайпер?“ Я ответил, что приходилось в спецподразделении. Он: „Я тоже люблю это дело“. Пошёл разговор, стали расспрашивать друг друга: кто он, кто я. Его удивило, что я служил там-то, там-то, в общем – достаточно много и интересно, знаю радиотехнику, стрелковое оружие. Подтянулись парни – коренники из его взвода, тоже слушали меня, спрашивали: „Если ты техник, шаришь в этом, то тебе и надо техником, роутеры ставить. Или старшиной, обеспечением заняться, оружием“. Джида тоже подключился: „Специалистов вышибает – то ранение, а то и гибель, ставить зачастую некого, – жаловался он, – старшие матросы в старшинах ходят, давай, ты же в этом понимаешь, ты же старший мичман к тому же…“ А тут ещё и мой товарищ Ято поддакивает, мы с ним вместе сюда добровольцами пришли, он тоже подводник, служил на лодке коком, а здесь, как и я, в стрелках. Куда мне деваться, сошлись на том, что я стану заместителем Джиды. После этого я уже полез в детали, спрашиваю Джиду, какая связь с командованием в случае гибели командира, и прочее и прочее. Ему это понравилось, он увидел во мне готового офицера, вижу это по его улыбке. Кстати, улыбка у него хорошая и почти не сходит с круглого, курносого лица. И тогда он стал разъяснять мне ситуацию: в случае чего выходить необходимо туда-то, координаты такие-то и т. д.
К четвёртой ночи подошла бэха, мы загрузились, с ходу взяли вчерашнюю оставленную нами позицию, затем так же с ходу – укроповский опорник, схватили там пленных, закрепились, но сильно нашумели, вновь начался плотный обстрел, у нас убило одного парня из наших новичков, я даже позывной его не успел запомнить, и мы оттянулись назад в свои окопы, зная, что в опорнике после такого обстрела не остаётся ничего, он уже бесполезен и для них, и для нас.
Сидим на позиции в зелёнке, опять коротаем остаток ночи в болтовне и полудрёме. Тут пришли две бэхи, нам дали команду забрать у соседей тела давних погибших и возвращаться на постоянный пункт дислокации. Поехали к соседям, там командовал старший лейтенант Хлопок. Парни у него в основном новенькие, добровольцы, усталые до черноты, никакие. Всех забрали, тела загрузили и уехали.
Ехали в Урожайное тяжело. Из-за запаха разлагающихся тел у некоторых парней начались рвотные позывы, они сильно мучились. Наконец приехали, но оказалось, что наш домик занят другими, поэтому разгрузились в каком-то гараже. Но сначала разгружали погибших, потом уже пошли в свой гараж, есть не хотелось совершенно, мутило. Сил не осталось даже умыться, поэтому попадали на карематы так, почти не раздеваясь, грязные, потные, смертельно уставшие. Спать! О Господи, спать!
А рано утром пришёл Джида, разбудил меня и предложил поехать в село Хлебодаровку на связь – то есть в место, откуда можно звонить домой. Естественно, я сразу согласился. Поехали с нами и другие ребята, в том числе молодой пулемётчик, эта поездка добавила ему чёрных мыслей, когда он увидел по видео на телефоне молодую жену и маленького сына, который руки тянул: „Папа, папочка!“ После этого он и решил, что больше на передок не пойдёт. Это я о нём рассказывал, что парень всё же одумался и вернулся.
Ехали в Хлебодаровку в машине с бронекапсулой, час езды. В деревне магазин и почта, где можно купить местную сим-карту. А в магазине бесплатный вайфай. Я позвонил жене, она оказалась в роддоме перед родами, но тогда ещё не родила, родит 8 сентября, а звонил я чуть раньше. Джида тоже звонил своей Даше, счастливый был необычайно, улыбка просто сияла у него на лице, о дочке стал рассказывать: какая она красавица, какая лапочка. Потом мы накупили в магазине всякой мелочи – сколько у кого денег нашлось – и поехали обратно.
Часа три мы находились в поездке, а когда вернулись, поступила команда от Кедра: этой ночью опять идём в зелёнку. Начался ропот: как это идти в зелёнку, если ещё и суток не прошло, как оттуда вернулись? Не успели даже помыться…
Тогда Кедр собрал нас, стал говорить, что ему обидно за роту, обидно, что его подчинённые собрались пятисотиться, причём массово. И смотрит каждому в лицо. Я глаз не отвёл, ответил ему: „Кедр, я не отказываюсь, я вообще стою и молчу, слушаю. Я конечно же пойду. Но дайте нам время помыться, постирать и просушить одежду, почистить оружие, подготовить БК“. Меня поддержали тут и там наши парни. И Кедр, подумав, махнул рукой: „Хорошо, выход завтра“.
Все облегчённо вздохнули, ропот прекратился.
Скажу про автомат, почему он быстро загрязняется, если его не чистить. Даже если и не стреляешь или совсем мало им работаешь, он засоряется: попадает земля, перемешивается с чем-то ещё, становится липкой. Было, когда из-за грязи патрон не может нормально зайти в казённик, не фиксируется, выстрела не происходит. Приходится перезаряжать, чтобы патрон вытянул грязь на себе, потом дослать ещё один патрон, опять вытянуть, затем почистить казённик. В этом плане „Калашников-74М“ лучше, безотказней, чем „Калаш-12“, тот тоже, конечно, хорош, но прихотливее, чистоту любит сильнее.
И вот мы собираемся идти мыться, стираться, но в это время приходит Джида и сообщает мне: „Молодой, ты с нами в зелёнку не идёшь, оставляю тебя здесь. Нужно найти подходящий дом и привести его в порядок, не жить же нам в этом гараже“. Вот те раз! Стало обидно: неужели он подумал, что в действительности я струсил, а перед Кедром браваду выражал? Я стал говорить командиру: „Джида, так не пойдёт. Ну и что, что я старше, да и разница-то всего лет в двадцать, и ты мне говоришь, что я не пойду…“
Но всё оказалось гораздо проще, чем я подумал. Джида напомнил, что я теперь его заместитель, в том числе и за старшину. К тому же, добавил, успокаивая, что задача группы отнюдь не боевая, надо заскочить, посидеть, охраняя серую зону, чтобы противник в неё не зашёл, и через сутки смениться. Пришлось остыть, согласиться.
Джида оставил со мной Ято и Ака – тот заболел, поднялась высокая температура, и его отправили в госпиталь в Волноваху. К вечеру Ака вернулся, и мы втроём подыскали домик и стали приводить его в порядок. Через сутки вернулась и группа, ушедшая с Джидой, ребята вселились в наш домик, блаженствовали, отдыхали. Ято сварганил хороший ужин. Мы постепенно становились дружным, слаженным коллективом, и каждый души не чаял в нашем командире – Егоре Григорьеве, Джиде, который не поучал, а всё показывал на своём примере».
Пленные, которых захватила группа Хлопка, дали ценные показания, указали точки, где укры прятали миномёты и танк, и вскоре наши артиллеристы их подавили. Старший лейтенант Фагот уже в госпитале в Ростове узнал от своего товарища с позывным «Кулик», что наши взяли Нескучное. «Я звоню тебе из Нескучного, – кричал в телефон Кулик. – Оно наше!»
«После взятия Нескучного мы дня два ещё пожили в нашем домике в Урожайном, – продолжает Молодой, – и вдруг поступила команда сворачиваться и переезжать в другой ППД – в Петровское, под Угледар. Но тогда мы этой географии толком не представляли, это позже Угледар, Павловка навязнут у всех на зубах, и по телевизору, как я позже узнал, будут без конца говорить про эти населённые пункты.
Мы собирались уезжать, а местные жители, каким-то образом прознав об отъезде, переживали, что мы их бросаем совсем, хотя на наше место заезжали местные ополченцы.
Мы переехали в ночь, загрузились на БМП и БТР и уехали».
В Петровском группа старшего лейтенанта Егора Григорьева поселилась примерно в таком же сельском домике, что и в Урожайном. Расположились прямо на полу на карематах и спальниках. Вместе с бойцами жил и Джида. Старший мичман Молодой показывал автору этого очерка телефонное видео с этим домиком и коллективом группы: «Это наша группа, но не вся». Датируется видео 15 сентября 2022 г. В центре съёмки – молодой, весёлый дагестанец с позывным Ака. Он шутит и одновременно собирается куда-то уезжать, но куда – непонятно, в разговорах это не звучит, скорее всего дежурить на позицию. Видно, что на импровизированной кухне что-то готовит кок-подводник Ято, сидит пулемётчик Бабай, на спальнике в конце комнаты лежит Джида, уткнувшись в телефон, что-то в нём рассматривает, читает: возможно, письма жены, мамы или сестры. Здесь же его автомат, автор съёмки сосредотачивает на нём особое внимание: «Это Джиды автомат, рожок на сорок патронов». Ака предлагает командиру: «Рукой помаши, брат!» Джида отвлекается от телефона, показывает пальцами букву V. Обращение «брат» характерно для кавказцев, но здесь оно имеет особый смысл, потому что боец обращается не к кому-нибудь, а к командиру, а это значит, что в коллективе действительно дружеские, братские отношения, но отнюдь не панибратские, потому что, как пояснил мне Молодой, – Джиду слушались беспрекословно, он имел у подчинённых непререкаемый авторитет, его уважали и как командира, и как человека.
Камера телефона выхватывает лица других парней группы: Чига, Шаман, Русский, Енисей, Москва, Колыван, Крот, Финн. Окна домика заложены кирпичом, кучами лежат вещи и упаковки с водой. «Я сейчас уезжаю, покидаю вас, но я вернусь», – говорит в конце видеозаписи весёлый дагестанец Ака.
Старший лейтенант Пролог был тогда заместителем командира роты, в которую входила группа Егора Григорьева. Он рассказывает: «Егор на тот момент являлся командиром группы, потому что людей не хватало и было принято решение двигаться на выполнение задач по группам. Со временем, а точнее с приходом мобилизованных, рота стала полной, и тогда мы опять вернулись к делению на взводы, в роте было четыре взвода».
Но вернёмся к тем дням, когда рота морпехов только-только прибыла в Петровское, и вновь обратимся к рассказу старшего мичмана Молодого:
«Ещё в Урожайном сформировался костяк нашей группы, лишние уехали, и остались те, которые в дальнейшем сыграют ключевую роль в подготовке к наступлению на Павловку. На видео всё, что осталось тогда от контрактников, не считая тех, кто был в это время на постах. Джида сразу к нам прикипел. А мы к нему прикипели. Его позывной был всегда на слуху, постоянно на него ссылались: вот, Джида сказал, Джида посоветовал, Джида приказал. Его слушали. Он с нами в одном домике поселился, а там ночные разговоры. Что ещё делать солдатам, когда они отдыхают? Рассказывали друг другу о себе, а руки что-то зашивали, оружие чистили, рожки патронами набивали. Даже месяца не прошло, когда я спросил командира: „Джида, при всем моём уважении, я могу тебя называть другом?“ Он ответил не задумываясь: „Конечно!“ А ведь и месяца не прошло! Чтобы назвать человека другом, наверно, нужен более длительный срок, но там обстановка совсем другая, и люди раскрываются быстро.
11 сентября мы поехали на связь в Волноваху, и там я узнал, что у меня на Камчатке родился сын. Джида мне сразу сказал: „Пиши рапорт хотя бы на десять суток по семейке. Конечно, существует очередь, но, глядишь, съездишь, сына увидишь и вернёшься“. То есть он мне уже доверял, после первых наших выходов на операции он мне уже доверял. И я был горд этим. И подвести его после такого – нет.
В тот день, 11 сентября, погиб мой друг Расул Зиявутдинов, дагестанец, тоже приехал вместе со мной добровольцем, он мой собрат, подводник. Не забуду, как он говорил, когда мы оказались в Урожайном: „Молодой, сейчас мы быстренько здесь всех укров положим и поедем обратно!“ Я отвечал: „А самим выжить слабо?“ Он опять: „Да меня ни одна пуля не берёт!“ Пуля не брала, а взял осколок снаряда из танка. Мы уже собирались уезжать из Волновахи, где были на связи, когда мне пришло сообщение: „Расул и снайпер Костя – 200“. Костя тоже с нами проходил подготовку в 155-й бригаде морской пехоты, стал снайпером. И вот нет его и Расула. Костя был высоким, стройным и красивым парнем. Расул – наоборот, небольшого роста, коренастый, харизматичный и весёлый, неунывающий. Он любого мог за пояс заткнуть по знанию своей подводной лодки, по работе в своём дивизионе движения. Он учился на офицера, но по каким-то причинам перевёлся на мичмана, и офицеры, которые учились с ним и выпустились, стали его начальниками и знали Расула и ценили его. И даже начальник отдела кадров в 25-й дивизии его знал, он с ним учился первые два курса. И погиб мой друг Расул от снаряда. Кто мне скажет, что погиб случайно, по глупости? Только тот, кто там не был. Сколько парней вот так погибло – от залётного снаряда. Тот же Джида так погибнет, пройдя до этого более года войны, причём пройдя героически…»
К середине сентября 2022 г. фронт специальной военной операции растянулся от Купянска на севере (это под Харьковом) до Правдино на юге (это между Николаевом и Херсоном). Подразделения 40-й бригады морской пехоты находились примерно посередине этой линии, под Угледаром, на территории ДНР. Старший лейтенант Егор Григорьев здесь командовал резервным взводом. Зам командира роты с позывным Пролог рассказывал, что «когда людей оставалось мало, а лесополоса с названием Комар, на которую заходила рота, была протяжённостью больше полутора километров, поэтому надо было на всём её протяжении установить наблюдательные посты, потому что укропы у нас были и с южной, и с северной стороны, они могли хоть откуда подойти на наши позиции. Позже было принято решение и взвод Егора Григорьева туда затянуть».
Но взвод Джиды поначалу не «затянули» в лесополосу с названием Комар, а отправили на позицию, находящуюся юго-западнее, – на Пантеру, чтобы прикрывать ту сторону от противника. Пантеру держали ополченцы ДНР, на усиление прислали группу Егора Григорьева. Ребята из ДНР уступили им небольшой блиндаж, в котором разместились смены морпехов. Обычно в смену входили три человека, вместе с Джидой дежурили Молодой и Ято. Через неделю их меняла группа Русского.
На дежурство ехали до разбитой асфальтовой дороги, в конце лесополосы спешивались с БМП и по одному, в темпе, перебегали через дорогу, чтобы нырнуть в следующую лесополосу, ведущую уже к Пантере. Перебежка через дорогу была самой опасной: несмотря на темноту, почти всякий раз их засекал украинский пулемётчик и начинал поливать свинцом. Слава Богу, обходилось.
Джиде не очень нравилась позиция, обустроенная ополченцами. К тому же они просили его не копать дополнительных укрытий, объясняя это тем, что «зелёнку лучше не беспокоить, ничего не трогать, потому что выслеживает коптер, сразу засечёт». Но Джида решил делать по науке. «У них своя религия, – говорил он подчинённым, – в их дела мы лезть не будем, но копать придётся, нам нужен хороший наблюдательный пост, с него и начнём».
«Мы полностью доверяли командиру, – продолжает рассказывать Молодой. – Начали копать и обустраивать НП. Укры стояли напротив нас за небольшой болотинкой, которая заканчивалась взгорком, а за ним торцом к нам примыкала их лесополоса. Они и сидели в этой лесополосе, но их проклятый пулемётчик то и дело выскакивал на взгорок перед болотистой низиной и долбал по нам. Мы и решили его выследить, поэтому оборудовали наблюдательный пункт. У меня была хорошая оптика, мы с Джидой потратили несколько часов, изучая местность, занятую противником, и вскоре обнаружили в соседней с укропами полосе, идущей параллельно ихней, свежий блиндажик и ямы, как пить дать оборудованные под пулемётные точки. Джида тут же передал ребусы арте, и те накидали туда так, что сровняли всё с землёй. Хохлы поняли, что их срисовали, и больше там не появлялись. Но их укрепление за взгорком продолжало действовать, его-то мы и сторожились.
Когда в очередной раз вернулись с позиции в Петровское, Джида сходил на совещание к командиру роты Кедру и, вернувшись, объявил, что нашу группу перебрасывают на позицию Перун, это тоже в западной стороне, но ближе. Как и прежде, будем ездить туда дежурить».
В принципе позиция Перун была похожа на Пантеру: длинная лесополоса с осенними, активно желтеющими листьями деревьев, а на самом её конце – блиндажи и окопчики ребят из ДНР. Напротив – низинка, за ней небольшой подъём, за которым начиналась лесополоса, занятая украми, а за ними Павловка и Угледар.
«Между нами метров 150–200, не больше», – говорит Молодой. Он единственный из подчинённых Егора Григорьева, который детально рассказывал автору о событиях под Павловкой вплоть до того рокового дня 6 ноября 2022 г., когда в бою полегло несколько ребят из группы Джиды, и не только из его группы, а сам Молодой был ранен и война для него на этом закончилась.
«Ополченцы ДНР хорошо обустроили свои окопы и блиндажи, – продолжает рассказывать Молодой. – Вообще-то позицию первыми обживали морпехи Северного флота, после них зашли ополченцы, а следом и мы. У ополченцев всё было в настилах, над блиндажами капитальные накаты – всё чётко, крепко. Среди них были молодые мальчишки лейтенанты – выпускники Мариупольского военного училища, они с гордостью говорили: „Мы из Марика!“
Мы расположились в лесополосе метрах в 150 от ополченцев. У Джиды без лопаты никак, поэтому сразу выкопали и обустроили окопчики и блиндажи, точку под АГС, блиндаж под БК. Из Петровского нас привозили либо на бэхе, либо на уазике. Спешивались в определённой точке, где противник не мог нас засечь, и дальше двигались по небольшой низинке вдоль лесополосы и заходили в неё уже там, где низинка заканчивалась. По 3–4 дня дежурили на позиции, меняясь поочерёдно. Однажды Джида не один приехал менять меня, а с парнем. Знакомимся. Я тяну руку: „Молодой“. Он тоже называет свой позывной: „Саид“. Спрашиваю командира: откуда новенький? Отвечает, что на ППД прибыли долгожданные мобилизованные, осваиваются, а этому парню не терпится, сразу попросился в дело.
Я запомнил взгляд Саида. В нём одновременно были и страх, и любопытство. Оно и понятно, не боятся только дураки, а тут человек впервые на передовой. Но в то же время ему всё было внове, а потому интересно. Он заносил в блиндаж привезённые продукты и воду и косился на бруствер окопа. „Нормальный мужик, – сказал мне Джида. – Тоже, как и ты, служил в УФСИНе[22]“. А это уже мне стало интересно, я действительно некоторое время служил в УФСИНе, поэтому Саид сразу и запомнился, позже мы стали друзьями, так получалось, что часто дежурили втроём: я, Джида и Саид, а это способствует ещё большей дружбе.
Ротация проходит быстро: одному спрыгнуть с брони, другому запрыгнуть и уехать. Но мне, как своему заместителю, Джида сначала кратко обрисовал обстановку в группе, а я ему – обстановку здесь, на Перуне. На том и расстались, я уехал, а командир и Саид приняли службу».
Сидение на позиции надоедало, поэтому Джида принял решение копать «метро» – траншею до ребят-ополченцев, а это, как мы помним, метров 150.
«Копали по науке, – продолжает Молодой, – с поворотами. Вскоре и ополченцы стали копать навстречу нам. Их старший, приезжая на позицию, всегда обкладывал своих подчинённых крепкими словами, чтобы копали быстрее и глубже. Глубину старались выдержать такой, чтобы можно было присесть и тебя не видно и осколками не поразит. Несколько дней мы развлекались этим „метро“, как в шутку назвали траншею.
А потом украинцы подожгли поле. Вместе с травой сгорели и провода к детонаторам для мин, установленных на подступах к нашей позиции. Получилось метров пятьдесят голой выжженной земли, которую мы никак не могли преодолеть, чтобы протянуть новые провода, – работал вражеский снайпер. Как раз в это время на позиции Сварог снайпер подстрелил нескольких наших парней, в том числе одному, гад, попал в пах, поэтому мы всерьёз опасались высовываться. Но всё же то и дело предпринимали попытки протянуть провода, но так и не удалось.
Быт на передке своеобразный. Постоянно, через каждые два часа, попеременно кто-то „на глазах“, то есть наблюдает за небом. Каждые же два часа надо выйти на связь, кодовыми словами доложить обстановку. Если случались какие-то критические ситуации, то сразу выходили на Кедра или Юпитера – это командиры, им докладывали, они уже принимали решение, мы выполняли».
Когда прибыли мобилизованные и роты укомплектовались полностью, началась подготовка к взятию Павловки и наступлению на Угледар. Но прежде мобилизованных необходимо было обучить и адаптировать к боевой обстановке. Конечно, их обучали на камчатском и приморском полигонах, но это была имитация, а здесь по-настоящему летали «птички» и рвались мины и снаряды.
«Потянулись длительные дни подготовки, когда мы на КамАЗах уезжали за Степное – это следующее село в сторону тыла, там нам выделили зелёнку, похожую на то место, где мы будем наступать. И мы репетировали, как это всё будет происходить на деле, – говорит Молодой. – Я видел страх в глазах новичков, они не сразу начинали понимать, что нужно делать, мы преподносили им ситуацию немножечко весело, с задором, в шутку. Постепенно они осваивались.
Первый выезд десанта мы тренировали уже по факту: посадку, высадку с бэхи, атаку. Многие пацаны это видели только на картинках, поэтому случались проблемы с погрузкой и выгрузкой, тем более на каждом – автомат, гранатомёт, на себе БК – пацанам было очень тяжело. Они потели, всё это проклинали, но тянули, вникали. И ведь прониклись, воевали отчаянно, многие до сих пор там».
На полигоне их всё же выследил дрон-разведчик, и тут же обстреляла вражеская арта. «Тренировались совместно с двумя танками и четырьмя бэхами, – рассказывает Молодой. – Отрабатывали заход в зелёнку и выход из неё. Когда уже заканчивали, в небе зажужжал беспилотник. Я – к Джиде, говорю: „Выходи на связь, что-то летает“. Джида вышел на связь: вроде наш. Но тут же пошли прилёты, и именно по тем позициям, где мы только что репетировали. Наши танки и бэхи – врассыпную в укрытия. Часть пацанов заскочила на броню бэхи, и они отъехали, а за нами, оставшимися, другая бэха должна была подъехать, а пока мы рассосались по зелёнке. Вот тут пацаны и ощутили на себе прилёты. Клали кучно и рядом с нами. Я увидел в глазах ребят неимоверный страх, потому что сбежать от этого невозможно. И взвод прочувствовал это на себе. Что такое война? Это удача, повезёт – не повезёт. Лотерея. Ребята рассосались кто куда мог. Разрывы, свист осколков где-то рядом. Все сжались, все молодцы, Джида прямо порадовался их действиям».
Но вскоре сам Джида получил контузию. Его жена Дарья рассказывает об этом так: «Егор выходил на связь раз в две-три недели: „Всё хорошо, всё хорошо“. Когда уже его направили под Павловку, он выходил на связь почаще, но всё равно общались мы редко, и он постоянно был на взводе. Но это понятно. Я старалась его не трогать. А он ничего толком и не рассказывал, а я пыталась его как-то отвлечь, давала телефон дочке, они друг другом умилялись, ворковали. Где-то в октябре он мне позвонил и говорит: „Меня ударил снаряд танка, мне повезло, что снаряд был не осколочным, сейчас бы я с тобой не разговаривал. Я устал, я отдохну, пару дней от меня вестей не жди“. Я долго переваривала эту информацию, а потом уже он позвонил опять, почти сразу же позвонил, и рассказывал, как это всё произошло. Они шли с парнями проверять позиции и снаряд увидели, но было поздно. Их ударной волной раскидало. Всем повезло, все живые, но контуженные. У одного парня серьёзная контузия: язык синий, зубы прозрачные, ему плохо стало, у Егора слабая контузия, но появилось заикание. Ему говорили, чтобы он шёл отдыхать, но он не смог и не захотел оставить парней».
И вот пришло время брать Павловку – деревню на подступах к Угледару. Приказ был отдан 26 октября 2022 г. Работали подразделения двух бригад морской пехоты Тихоокеанского флота – 155-я и 40-я. Но прежде необходимо было зачистить лесополосы под Павловкой, в которых сидел противник. Взвод Егора Григорьева сначала оставили в резерве, но вскоре решили и его задействовать. Непосредственный участник тех ноябрьских событий (проклятых, как многие теперь говорят) старший мичман Молодой продолжает рассказывать практически в деталях:
«1 ноября Джида объявил, что в ночь мы выдвигаемся менять ребят в лесополке Комар. Ребята там давно, три дня сплошных боёв – с ума можно сойти, пора их менять. Мы находились в резерве, занимались эвакуацией раненых и убитых, и хорошо понимали, что там нашим не сладко. Но мы были готовы, никто тогда не сдрейфил и не отказался, пошли все – штатные, контрактники, мобилизованные.
В ночь на 2 ноября мы высаживаемся на нулевой отметке лесополосы Айва, которая примыкает к лесополке Комар, тащим с собой много боекомплекта и тяжёлый крупнокалиберный пулемёт „Алёнка“. На нём работал Диджей, потом пацана осудили, потому что после этих событий он не смог больше воевать, сказал, что не пойдёт, отказался, у него ещё мама с онкологией и вообще тяжёлая судьба. Я не знаю, почему на суд не вызвали ребят, не расспросили. Понимаете, я не могу таких осуждать. Лично я приехал туда как контрактник, я за это получаю деньги и сознательно защищаю свою Родину, потому что я больше ни хрена не умею, я всю жизнь служу, а он мобилизованный, можно было дать шанс.
Ладно. Высадились на Айве, немного прошли под покровом ночи, ничего не видно, груз тяжёлый, решили остатки ночи подремать, остановились. Где-то рядом был замкомроты Пролог, поэтому Джида ушёл к нему, а утром вернулся на бэхе. Нас довезли до точки 7-а лесополосы Комар и там десантировали. Сразу стали копать окопы. У Джиды это обычное дело, он сохранял наши жизни и относился к этому серьёзно. Он не говорил и уж тем более никогда не ругался, но его короткими, как выстрел, приказами нужно было проникнуться. И мы, его подчинённые, привыкли к этому и проникались практически мгновенно, потому что чувствовали его заботу. А ведь только 25 лет парню, но, видно, Богом дано! И такая сила в глазах и действиях! Никогда не забуду своего любимого командира!
И вот мы зашли на свою новую позицию, окопались. Это был самый что ни на есть передок: буквально в сотне метров сидели в своих окопах укропы. И у нас лежали два трупа хохлов – их Ос, будучи ещё снайпером, ликвидировал прежде, чем нам зайти сюда. Мы их, конечно, прикопали – к погибшему противнику тоже надо относиться по-человечески. Ос и Серёга Москва от нашей позиции опять выдвинулись вперёд, разведать, прошли полпути до укров и нарвались на мину. Хохлы нас, конечно, ждали, мины поставили, растяжки. Ребята нарвались. Оса мы успели вытащить, а Москва остался там, хохлы не давали его достать. Ос, Дима Осинкин, был ещё живой, парнишке 19 лет, высокий, красивый, он с Алтая, ему оторвало ногу, истерзало тело, истекал кровью, терял сознание, когда приходил в себя, просил добить, тяжело ему было. Вскоре скончался. Потом говорили, что он умер уже у Пламени[23], но я подтверждаю, что умер у нас на руках, на передке, не успели за ним приехать, он быстро умер. Героический был пацан, шустрый, смелый, всегда рвался вперёд.
До 5 ноября мы находились на своей позиции в точке 7-а. Опять же два человека спят, два на глазах, постоянно обстрелы, потому что прилетали к нам не только „польки“, но и квадрокоптеры, которые скидывали на нас ВОГи, гранаты Ф-1, РГД. За один день двух мобилизованных ранило, но не из моей группы, ребята бегали по глупости от блиндажа к блиндажу вместо того, чтобы окопаться, залечь, и от одного ВОГа сразу два трёхсотых – одного навылет в локоть, перелом, второму в позвоночник прилетело, в поясницу. Но он вроде ходил. Увезли их. Тогда у нас погиб Вася Викинг, он из Елизова, пулемётчик. Укроповский снайпер сразу снял пулемётчика. С 5 на 6 ноября Джида уехал в ППД, мы остались без него, продолжали дежурить».
Далее рассказывает заместитель командира роты гвардии старший лейтенант Пролог: «Когда у нас люди подорвались – Ос и Москва, продвигаясь по лесополосе Комар, я решил людей вперед не пускать, потому что понимал, что всё там заминировано, и было принято решение не продвигаться по опасной лесополосе, а сразу залетать на лесополосу Антилопу, потому что её тоже нужно было взять, и залетать на машинах. И от роты туда пошёл Джида со своей группой усиления, а с лесополосы, в которой был Ива, туда пошёл Дым. Это тоже выпускник нашего училища ДВОКУ 2022 года выпуска, он кадровый военнослужащий 155-й бригады, но в командировку поехал с нами. И всё, они туда соответственно выдвинулись на машинах, в южных частях своих лесополос загрузились и пошли на машинах прямиком на Антилопу. Их сразу отрезали огнём из всего, что только можно, поэтому пришлось откатиться. Егор со своими людьми залетал прямо в конкретное пекло, их со всего, со всего встречали…»
Действительно, «встречали со всего». Получив приказ напрямую заскочить в Антилопу, старший лейтенант Егор Григорьев вернулся к своим на точку 7-а и вывел взвод на ноль, где к часу дня его штурмовая группа загрузилась на БМП, чтобы рвануть полем по краю лесополосы к Антилопе.
«На нуле нас ждали ребята-спецназовцы из 14-й бригады, хабаровчане, – продолжает рассказ старший мичман Молодой. – Они должны были заскочить вслед за нами: если мы удачно десантируемся на угол между Антилопой и Комаром, они нам на поддержку должны были выдвинуться.
В час дня 6 ноября мы запрыгиваем в бэху, и, открыв огонь, потому что по нам начали работать хохлы, причём работали со всех сторон, это был ад, а мы ехали по краю лесополки, по ней самой ведь не поедешь, мы открыты, бэха бьёт, пока у неё пушку не заклинило от попадания, домчались до 9-а, где сидели хохлы, десантировались, и началась стрелкотня. Мы рвались в угол Антилопы, а нас обстреливали со всех сторон. Нас только одиннадцать штурмовиков, где-то рядом другие наши группы, но у каждой своя задача, хотя общая – заскочить в лесополку Антилопу и там соединиться. Но огонь хохлов плотный, отсекает нас. А у бэхи пушка не работает, только пулемёт. Водила-командир бэхи тоже контрактник-доброволец с подводных сил, как и я, позже он погиб, отчаянный, но прекрасно понимал, что, если бэху разберут, мы уже не вернёмся, все ляжем в этом поле. Быстро понял это и Джида. Прозвучала его команда: „К машине!“ Бэха медленно сдаёт назад, не прекращая пулемётный огонь, а мы попеременно нагоняем её и заскакиваем внутрь. Откатившись на ноль, отдышавшись от горячки боя, оглядевшись, понимаем, что среди нас нет двоих – пулемётчика Бабая и гранатомётчика Саида. Начались всякие предположения, кто-то видел, как Саид бежал к бэхе, как бежал Бабай, всё вроде было нормально. Неужели не успели запрыгнуть внутрь машины, а запрыгнули наверх и на быстром ходу, когда водила поддал газу, свалились с брони или были убиты?
Джида никого не винил, только крепко сжал скулы. И тут же засобирался назад, искать пацанов. „Молодой, ты со мной?“ Я не раздумывая кивнул. Мы высадили наших и рванули на бэхе назад по краю поля. С нами поехали братья Лесной и Лесник. Это наши, камчатские парни, из посёлка Лесного. По нам опять стали стрелять. По следам выехали прямо к той же точке, где начали загружаться в бэху перед откатом. Из травы выскочил лежавший там Бабай, запрыгнул к нам. На вопрос, где Саид, ответил, что не видел. Приоткрыв дверь бэхи, стали кричать: „Саид, Саид!“, но никто не отозвался. Водитель тоже кричит: „Быстро уходим, сейчас по нам долбанут! Саид, наверное, не здесь, иначе откликнулся бы, если не убит“. И начал откатываться, уходя от разрывов мин.
Потом искали в зелёнке – может, туда смог добежать, всю обшарили, дошли почти до укропов, чудом не нарвались на мины и растяжки и тоже не нашли. Решили, что Саид остался где-то в поле. Был ли он погибшим, в тот момент было непонятно. Снова зайти на поле нам уже не дали, на наш кипиш слетелись укроповские беспилотники, к тому же поступила команда срочно выдвигаться в зелёнку Антилопу к ребятам из соседней десантно-штурмовой роты, которые смогли под командованием Дыма туда заскочить, и Дым просит по рации боекомплект, ведёт бой, срочно нужны патроны и гранаты».
На поддержку Дыма Пролог послал группу усиления под командованием Джиды. Ребята набрали боеприпасов, загрузились на БМП и двинулись вновь по тому же полю, только на этот раз вдоль лесополосы Кальмар. «Там довольно серьёзный укреп у хохлов оказался, – продолжает рассказывать Молодой, – водила на бэхе дальше нас не повёз, опасно, и выбросил недалеко от прогалины в лесополосе, у открытого места. Мы десантировались, заскочили туда и сгруппировались. Тут же по нам стали лупить укры. Получилось, что мы просто оттянули вражеский огонь от Дыма на себя. Со стороны Павловки, от заброшенного ангара по нам начали одновременно работать танк Т-64 и АГС. Но АГС непонятно откуда работал, возможно и не один, потому что мы слышали выходы и сзади, и далеко где-то сбоку. У нас начинаются ранения, затрёхсотило Бабая и Мела, и мы оттягиваем раненых по лесополосе назад, на ноль. Пока тянем, ещё двоих ранило. Джида на связи, вызывает транспорт. Слава Богу, к нам быстро подскочила бэха, мы загрузили четырёх раненых, и их увезли. Нас осталось совсем ничего – шестеро. Но главную задачу мы выполнили – оттянули огонь противника на себя, и, пользуясь этим, к Дыму подъехала бэха и без потерь, только с трёхсотыми, эвакуировала их. А у нас начинается ад: долбят без перерывов танк и миномёт. Джида опять вызывает транспорт, но, как потом оказалось, никто к нам ехать не хочет, все боятся танка, потому что это страшно: выход и тут же приход, не успеешь что-либо предпринять, ничем себе не поможешь. Танк начинает менять БК, сразу вступает в дело миномёт. Мы вгрызлись в землю, лежим, головы поднять невозможно, ждём эвакуацию. В этот момент теряем Олега Лесного – Олега Бондаря, одного из братьев, он как раз попал под прилёт, а мне осколок прилетел в бедро. Сквозь боль, пытаясь перетянуть ногу турникетом[24], слышу, как Лесник, это брат Олега, говорит: „Молодой, мой брат – двести“. Господи, я представляю чувства Лесника – лежать рядом с убитым братом…
Джида тем временем продолжает мучить связь. Под разрывы и свист осколков вызывает, вызывает бэху. И вот она нарисовалась! Рискуя жизнью, к нам пробились на БМП-3 парни из Вилючинска, из 141-го отряда ПДСС, подводных сил, командир бэхи Монах – Женя Ковалёв и механик-водитель Кипиш – Егор Тюрин. Немногим ранее мы с Ковалёвым ездили в Волноваху на телефонную связь с родными и там в разговоре друг с другом узнали, что служим практически вместе в подводных силах. Спрашиваю: „Вилючинск?“ Он: „Вилючинск!“ Ё-моё! И вот он и Тюрин подскакивают и вытаскивают нас из-под огня. Мы забираем Лесного и быстро откатываемся назад, активно отстреливаясь практически вслепую, не видя противника».
Дальнейшие события под Павловкой развивались уже без старшего мичмана Молодого: он, раненый, был эвакуирован в тыл. «В тот день 6 ноября мы потеряли Саида и Лесного, – говорит Молодой. – Позже я собирал информацию от Джиды, от ребят, узнал, что нашли Саида 16 ноября, он пролежал в поле десять дней, и всё это время укры не давали возможности искать его в поле. Нашли, когда выдавили противника из лесополос. Судя по всему, его застрелил снайпер, когда он бежал к бэхе. А когда лежал уже мёртвый, ещё и осколки ему прилетали. Ремешки в каске были изорваны. На каске много следов осколков – на чехле и внутри. Мне её показали в семье Саида, когда я, уже приехав на Камчатку, навестил их в Милькове».
Лесополосу Антилопа взяли наши группы под командованием Дизеля и Востока (Александра Гоголева). 11 ноября 2022 г. они сломали сопротивление противника и закрепились на отбитых укроповских позициях. Целые сутки противник пытался вернуть себе эти позиции, активно обстреливал их артой, в результате этих обстрелов 12 ноября погибли наши героические ребята, в том числе Восток. Подробно об этом рассказано в очерке о разведчике, командире группы Александре Гоголеве – Востоке. Ребята погибли, но лесополосы остались за нами. А там и началась зачистка самой Павловки, южную часть которой противник оставил сам, поняв бесперспективность её удержания и сосредоточившись на обороне Угледара. Но это уже без Егора Григорьева, так как он в конце ноября отбыл в отпуск. Но перед этим роты Кедра и Ивы сменили мобилизованные, сведённые в отдельную роту, а ребят вывели в Петровское на отдых и пополнение. Там командир взвода старший лейтенант Джида был награждён медалью «За отвагу» – за действия в Урожайном и Нескучном. Ему и командиру роты старшему лейтенанту Кедру, награждённому за Попасную орденом Мужества, вручал награды командир 40-й бригады Азарт – легендарный человек, которого уважали морпехи, который всё время находился с ними, ни разу не вылетев на Камчатку, не оставив своих ребят, о котором тоже надо писать книгу. Как и о Кедре, это Эдуард Казымов, непосредственный командир Джиды. Кедр в конце 2023 г. стал Героем Российской Федерации, Звезду ему вручал президент Владимир Путин.
Долгожданный отпуск! С января 2022 г. он не отдыхал. Сначала Сирия, затем Новороссия. Да отдыхал ли он вообще? Как выпустился из училища, так и пошло: служба, служба, служба, война, война, война. И вот наконец-то!..
Ехать решил на родину, в Бурятию. Заранее договорился с женой Дашей и мамой, Натальей Викторовной, чтобы они тоже прилетали туда, в Петропавловку, там и проведут время вместе. Его желание ехать в Бурятию, а не на Камчатку объясняется ещё и тем, что накануне умерла его бабушка по матери Галина Лукинична Вершинина, и он хотел навестить её могилку и могилку отца, похороненного там же. Хотелось увидеть и Григорьевых – деда с бабушкой, сестру Татьяну, двоюродных сестёр, тётю Нину Викторовну, других родственников, друзей детства и просто окунуться в родные края.
«Меня отпустили с работы только на неделю, и я туда к нему прилетела, – рассказывает Наталья Викторовна, мама. – Мы ведь почти ничего о нём не знали, он всегда скупо о себе рассказывал. По телефону в основном были голосовые сообщения: каждое второе – голосовое. „Что делаешь, сынок?“ Он: „Мам, я же заместитель, бумагами занимаюсь, больше ничего не делаю“. И так постоянно в его сообщениях: сижу в бумагах, пишу бумаги. А потом его наградили медалью „За отвагу“. Спрашиваю: „А За отвагу тоже за бумаги?“ И тут он опять выкрутился: „Ну, были случаи, там вообще не страшно было, я даже испугаться не успел“. Так и не знаем, за что его наградили.
Осенью 2022 г. он долго не звонил, да и вообще перестал звонить. Конечно, и до этого он чаще Даше звонил, чем мне, видеозвонки ей делал, чтобы на неё и дочку посмотреть, а мне фотографии скидывал и голосовые сообщения. А тут совсем замолчал и только коротко писал. Я насела на Дашу: где он, что с ним? Может, с его номера кто-то из друзей отправляет мне сообщения, а с ним что-то случилось? Даша меня успокоила: „Позвонит через неделю, пока очень занят“. Оказывается, он получил контузию и заикался, поэтому боялся мне звонить голосом, чтобы не расстраивать. И Дашу просил не говорить об этом. Потом заикание прошло, и всё встало на свои места. В общем, почти ничего мы о нём толком и не знали, поэтому я, конечно же, полетела в Бурятию, к нему, чтобы посмотреть, послушать».
Если уж мать мало что знала о жизни и делах сына на спецоперации, то дед и две бабушки (по отцовской и материнской линиям), жившие в Бурятии, не знали даже того, что он воюет на Украине, и считали, что их внук Егор продолжает служить в Сирии. «Он строго запретил говорить им про Украину, – признаётся мама, Наталья Викторовна. – Он приехал к бабушке, дедушке Григорьевым, начал им показывать свои фотографии. „Покажи фотографии из Сирии“, – попросил дед Василий Лукич. Егор стал показывать, дед удивился: „Надо же, что-то в Сирии на снег похоже. Неужели бывает?“ Егор понял свою оплошность, ответил уклончиво: „Да нет, это песок такой белый, очень на снег похож“. Приврал и тут же убрал фотографии, пересортировал их и стал уже показывать одни сирийские. Так и не признался. Я ему говорила: „Егор, может быть, надо сказать…“ Он отказался: „Нет, бабуля с дедулей спать перестанут, начнут переживать“. Он и на связь с ними до этого выходил так, чтобы непонятно было, откуда звонит. В общем, мы скрывали как могли от стариков, но, мне кажется, мама моя, когда живая была, догадывалась».
«Бабушка Галина Лукинична очень тяжело переживала военную спецоперацию, – рассказывает родная сестра Егора Татьяна. – Без конца смотрела новости и часто плакала. Она, видимо, догадывалась, что Егор где-то там тоже. Но он ей так и не признался, щадил её больное сердце. Она умерла 21 сентября 2022 г., так до конца и не поняв, где её любимый внук Егор.
Он когда приехал, почти сразу пошёл к ней на могилу и к отцу, Андрею Васильевичу. Его жена Даша прилетела с дочкой Мирочкой к нам в Петропавловку раньше Егора, ждала его здесь. А он опоздал на самолёт, прилетел позже того дня, когда мы его ждали. Встречали его я, сестра отца Майя Васильевна и двоюродный брат отца. Привезли домой, начались обнимашки, слёзы радости. Он изменился, повзрослел, возмужал. При дедушке с бабушкой ничего не рассказывал, пожимал плечами: „Да что нам там, в Сирии, сделается, дежурство несём, аэродром охраняем, я там ни разу и не выстрелил“. Да и с нами не очень откровенничал, было видно, что о многом ему больно говорить».
Мама: «Егор сильно изменился, полностью стал взрослым. И рассуждал как взрослый, как командир, как солдат, повидавший смерть. Очень серьёзно отвечал на наши вопросы: зачем это всё? Конечно, как и многие, говорил о многолетних обстрелах Донецка, Луганска, других городов Донбасса, о гибели детей, о том, что противника надо отодвигать подальше. Говорил и о том, что нам не нужны военные базы НАТО под нашим носом. „Вы сами подумайте, у нас выбора не было, – объяснял он. – Чем они ближе к нашей границе, тем больше их давление. Наше давление должно быть сильнее“. Было видно, что он серьёзно увлекался политикой, как офицер знал много, знал правду, и она вела его под пули и снаряды. Он знал нашу силу, и силу именно в правде, он не раз это повторял. Как-то про него сказали, что из него получился бы хороший преподаватель, он умел говорить, умел преподносить правильно информацию. Недаром после того, как он вернулся из отпуска в свой батальон в Донбассе, ему не раз поручали провести инструктажи или занятия с новичками. Он даже ездил к соседям, в 37-ю Тяхтинскую мотострелковую бригаду, в которой, кстати, офицерами служили два его друга по военному училищу, и он там проводил занятия».
«Он никогда не считал, что СВО – это неправильно, – добавляет сестра Татьяна, – всегда говорил, что всё правильно, так должно быть, что людей в Донбассе ему очень жалко. Мы с ним разговаривали ещё до отпуска по телефону, я его спрашивала, как и что, он говорил, что они зашли, уже людям начали российские паспорта выдавать, а потом пришёл приказ на выход, и туда пришли бандеровцы-каратели и на площади двести человек расстреляли. Мне, говорил, некомфортно после таких известий. Мы туда зашли, люди нам поверили, на нас надеялись, как будто бы и бояться перестали, и вот так получилось. Он это сильно переживал. Но он редко рассказывал такое, это, видимо, эмоционально выплеснулось из него, он всегда говорил, что всё нормально, говорил: я же живой, я на связи, значит, всё нормально. Он никогда не жаловался».
Закадычный друг детства Егора Игорь Потыльцин тоже приехал с семьёй в Петропавловку из Барнаула, чтобы повидаться. «Мы заранее договорились, – рассказывает Игорь. – И в декабре мы с семьёй приехали. Там мы покрестили своих детей. До этого специально не крестили, чтобы встретиться и именно самим стать крестными: я – дочки Егора, а Егор – моей дочки. Так и получилось. Крестил наших детей в церкви Петра и Павла в Петропавловке отец Анатолий. Храм в нашем селе большой, красивый. Мы с Егором тоже в нём же крестились перед поступлением в военное училище. А уже в училище посещали наш училищный недостроенный храм».
Егор Григорьев ещё в детстве и юности интересовался историей и своей родословной, хотел узнать, когда Григорьевы появились в Забайкалье, в Бурятии. Выяснил, что его прадед Лука Филимонович Григорьев был казаком, участником Великой Отечественной войны, умер незадолго до рождения Егора. Узнав всё это, Егор по-особенному стал чтить предков и свою казачью родову.
Провожали Егора из отпуска с пожеланиями вернуться живым и здоровым. Вместе с ним полетела в Москву жена Даша. «24 дня провели мы в Бурятии, – рассказывает она, – покрестили дочку, повидали всех родственников Егора, а их там очень много, мы всех-всех навестили, никого не забыли. А в Москве я увидела его слёзы. Второй раз я увидела его слёзы. Они были искренними. Ему тяжело было уезжать, расставаться. Он пообещал, что всё с ним будет хорошо. Я проводила его на автобус, он уехал на фронт, а я вернулась на Камчатку».
Старший лейтенант Егор Григорьев в середине декабря 2022 г. вернулся в Петровское, в своё подразделение. Штурмовые операции в лесополосах под Павловкой закончились, Павловка практически была нашей, бои уже шли в районе дач под городом Угледаром, который по-прежнему находился в руках противника.
«Когда закончилась задача в Павловке, пошла более повседневная рутина, пошла оборона, – вспоминает старший лейтенант Пролог. – Егор постоянно был на позициях со своим взводом, приезжал в Петровское помыться, поесть, жене позвонить. В разных лесополках позиции находились, фронт у бригады большой».
Перед новогодними праздниками жена Даша отправила Егору небольшую посылку-подарок с сослуживцем мужа Александром Алексеевым, который возвращался с Камчатки к месту службы в Петровское. К новогоднему столу посылка не успела, Егор с Александром не состыковались, так как предпраздничный день 31 декабря 2022 г. оказался для Егора боевым, рабочим.
«Примерно к 22 часам 31 декабря с нашей позиции Рысь сообщили, что наблюдают какие-то действия у противника, – рассказывает командир роты гвардии старший лейтенант Кедр. – Командовал на позиции младший сержант Лёня Эвен, он и сообщил. В таких случаях мы сразу отправляем на помощь группу усиления. Дежурил Джида, отправили его. Собрали ему группу, и она мгновенно выдвинулась, в темноте дошла до позиции, завязала бой, Джида умелыми действиями разблокировал наших ребят, и через полтора часа они все живые и разгорячённые боем вернулись к нам. ДРГ противника с потерями откатилась к себе, Рысь осталась за нами. Новый год мы уже встретили вместе за столом с фруктами и салатами – ребята сами соорудили. Настроили телевизор, послушали поздравление Владимира Владимировича Путина. Но расслабляться было нельзя, в праздничные дни могла проявиться активность со стороны противника, и мы ещё более бдительно дежурили».
«Потом наступил 2023 г., – рассказывает далее жена, Дарья Григорьева. – Егор говорил по телефону, что на передок почти не выезжает, сидит в штабе. Выезжал, конечно, просто меня успокаивал. Выезжали они на позиции три дня через три. Были и бои, но на видеозвонках он всегда улыбался, его без улыбки редко можно было увидеть, и всегда говорил, что надо жить одним днём. Неважно, что будет завтра, сегодня всё хорошо, а завтра будет как будет. Я всегда думала: а как же будущее? Но он солдат, у них действительно так. И я приняла его позицию, тоже начала жить одним днём. И вот как-то был уже четвёртый день, потом пятый день, он не выходил на связь. Я уже не могла, вернее он не разрешал на шестой день идти куда-то узнавать: три дня там, три дня выходных, поэтому на шестой день он не разрешал идти в часть, узнавать, где он находится. На седьмой день его молчания утром я подскакиваю, ребёнка за пазуху, собралась идти в часть, и вдруг он звонит и говорит: „Всё со мной хорошо, просто смены не было, просидели на позиции неделю, поэтому я сейчас неделю буду отдыхать“. Тогда была перестрелка, как обычно, всё было накалено, они с ребятами находились на грани жизни и смерти, но об этом я узнала позже от других людей. Это уже был январь 2023 г.».
Егор Григорьев всегда был активным, умелым, уже достаточно опытным офицером, поэтому, когда заместитель командира роты Пролог по ранению выбыл, на его место Кедр назначил Егора. Но Егор продолжал руководить и своим взводом: три дня на позиции с ребятами, затем три дня в штабе, за бумагами. И так – всю зиму 2023 г. В то время шла активная оборона, наступательных действий практически не было, и это позволяло офицеру Григорьеву работать на двух должностях: командир взвода и заместитель командира роты.
В марте старшего лейтенанта Егора Григорьева отправили в бригаду принимать десантно-штурмовую роту. Он не хотел оставлять свой взвод, привык к ребятам, но приказа не ослушаешься, и он прилетел в Петропавловск-Камчатский. Это была десятидневная служебная командировка, но она дала возможность встретиться с семьёй.
Никто не знал о его прилёте – ни жена, ни мать. Как раз к этому времени в Петропавловск прилетела в гости из Бурятии родная тётя Егора Нина Викторовна – сестра его мамы, Натальи Викторовны. Вообще их три родные сестры: Мария, Наталья и Нина, две первые жили в Петропавловске-Камчатском, а Нина – на их родине, в селе Петропавловка в Бурятии. Наталья Викторовна рассказывает: «Когда Егор прилетал принимать роту, это конец марта – апрель, к этому времени сюда приехала моя сестра с дочкой Аришкой. Она в полиции работает, как раз у нее отпуск был. Мы не знали, что приедет Егор, а Нина, как я понимаю, знала, потому что как раз к его приезду подгадала. И улетали они потом в один день».
«Нина знала, – подтверждает сестра Натальи и Нины – Мария Викторовна. – Оказывается Егор ей звонил, сказал, что летит на Камчатку, и, чтобы повидаться, попросил её тоже приехать. Она прилетела с дочерью Аришей, остановилась у Натальки, и я к ним приехала. Сидим разговариваем, и вдруг Нина заявляет: „Я сегодня поеду ночевать к Даше“. Мы удивились: чего это к Даше, почему не у сестры, ведь к нам, сёстрам, приехала в гости? Но Нина настаивает: „Не обижайтесь, но сегодня ночую у Даши“. Это Егор ей наказал, чтобы она ночевала у его жены Даши и рано утром, когда он тоже прилетит на Камчатку и приедет в Петропавловск, тихонько открыла ему дверь. Хотел сделать сюрприз жене, матери и мне. Так и вышло. Нина уехала к Даше, ночевала, а утром открыла Егору дверь. Как раз и Даша проснулась, выходит из спальни и глазам не верит: стоит её Егор! Вскоре мне звонят: „Приезжай, здесь посидим, только не тяни, быстро приезжай“. Я приехала, зашла, да ещё и на пороге запнулась, чуть не упала. Смотрю, Даша меня снимает на телефон. Я спрашиваю: „Снимаешь, как я чуть не упала у вас на пороге?“ Даша смеётся: „Просто вы у нас давно не были“. И тут Егорка выходит. Боже мой! А мне ночью приснился сон, будто бы Егор, одетый в жёлтую футболку, говорит: „Тётя Маша, я полетел!“ Я потом думала: что за сон, куда он полетел, не случилось ли чего? Оказалось, что именно в это время он садился в Москве в самолёт. А когда я увидела его, приехав к Даше, он был именно в жёлтой домашней футболке. Надо же! Я побыла у них недолго и поехала на работу. Они попросили не говорить про Егора матери – сами к ней поедут тоже сюрпризом».
Счастливые от встречи, разрумянившиеся, приехали на квартиру к матери, позвонили в дверь. Наталья Викторовна открывает и видит сына! Сюрприз получился.
«Егор сильно изменился, – говорит Наталья Викторовна. – Совсем взрослый стал, и виски сединой взялись. Ничего мальчишеского в нём уже не осталось. Я прильнула к нему: „Сынок, ты мой сынок, вот какая война тебе досталась…“
Находясь в командировке, так ничего он нам и не рассказывал, только небольшие фрагменты, да и то старался о позитиве говорить. Пришёл к нему друг Ива, воевали вместе, Ива после ранения здесь остался, они вспоминали свою жизнь на войне, кое-что доносилось и до наших ушей, но чтобы именно нам хоть что-то рассказать – ни-ни. Я и думала: раз уж не рассказывает, то, наверное, и не надо».
Приходил в гости и друг с позывным Молодой. Он рассказывает: «Как раз перед тем, как мне уходить в океан, в автономку, приехал в командировку Джида, всего на несколько дней. Мы до этого списывались с ним, созванивались, он обещал, что прилетит. В тот день, когда он действительно прилетел, мы активно готовились к автономке, и окошечко, которое мне досталось, чтобы увидеться с ним, появилось внезапно, я всё бросил и поехал в город. Я обнимал его, как родного отца, и предложил поехать куда-нибудь, посидеть, поговорить, но вскоре одумался: куда я его тяну, если у него жена, дочь, мать, а он прилетел на каких-то десять дней, да и то в основном пропадает на службе, потому что не отпуск у него, а командировка? И мы поехали к нему. Сидели, разговаривали, вспоминали. Джида беспокоился за меня, он-то знал, что я подконтуженный, стал хуже слышать, я ведь, когда меня ранило, башку приподнял, чтобы посмотреть, как ребята, а в это время второй прилёт, и меня ещё и контузило, я потом орал от боли, но ничего, нормально, стало проходить. Вот Джида и беспокоился: как я, как на службе, не спишут ли? Я ему отвечаю: „Не спишут, если что, к тебе опять воевать поеду“. Он отвечает: „Мы с Кедром говорили о тебе, Кедр сказал, что, если Молодой вернётся, командиром взвода поставит“. Это он меня подбадривал».
Встречался Егор и с Лукумом, а также с сослуживцами-соседями. Когда шли разговоры, Даша присутствовала. Тогда хоть что-то удалось ей узнать о том, как воюет её муж. Даша вспоминает:
«Они сидели, говорили, я слушала. Они брали позицию Антилопа, там их парни погибли, а Егор не хотел их терять, сильно переживал их гибель. Егор говорил о том, что дал приказ на отход, и два бойца отстали, их начали искать, одного нашли живого, а второй потерялся, Егор несколько дней места себе не находил, всё ждал, когда можно будет поехать искать, но не получалось из-за боевых действий в том районе. Когда нашли, у парня оказалась в голове пуля снайпера, он погибший лежал, а Егор всё время считал, что раненный лежит, истекает кровью, мучается, а помочь они не могут. Потом они говорили о вилючинском экипаже БМП, который вытащил их из огня. Эти ребята им жизни спасли. Это Женя Ковалёв и Егор Тюрин. Но 15 ноября, того самого ноября 2022 г., эти ребята погибли. Они ехали с позиции домой, к месту постоянной дислокации, когда гусеницы БМП на глине заскользили и юзом пошли на мину. Парни погибли.
Вспоминал Егор и другую историю, когда через пять дней после ужасного боя они опять вошли в ту зону, где шли бои, и услышали стон и тяжёлое дыхание. Подошли и увидели: сидит парень, наш, русский, после того боя живой остался, но раненный, ногу себе обмотал и сидел пять дней без еды и воды. Чаще раненые быстро умирают, истекают кровью, а этот парень выжил. Рассказывал Егору, что видел, как ходили украинцы, совсем рядом прошли, но его чудом не заметили. И он ждал своих. И дождался. Жаль, позывного парня не помню.
И про другого парня рассказывал, позывной Чига – матрос Бимба Цыденович Цыденжапов, родом из Бурятии. Чига погиб мученической смертью. Совсем молоденький, щупленький, он тоже в Сирии был в командировке, а в Донбассе в бою попал в руки украинцам, они его раздели, стали издеваться, а потом заживо сожгли. Когда нашли его, он сожжённый, жутко было смотреть.
Егор ненавидел жестоких украинцев. Как говорили его товарищи, сам он и мухи не обидел, всё делал по закону, по правилам, как положено. Конечно, на войне либо ты, либо тебя, но Егор говорил, что если возьмёт кого в плен, то просто получит от него нужную информацию, а дальше уже выше пусть решают, что с ним делать. Друг Егора Данила Федченко рассказывал, что стреляет в украинского бойца, а тот не умирает, потому что обкуренный, идёт как зомби. И Егор рассказывал, что у хохла уже в голове пуля, а он идёт все равно. Как это, говорит, возможно? Егор во всех видел чистоту, видел в них мужей чьих-то, сыновей, но всё равно это тяжело ему было.
Потом, как рассказывал лично мне его командир Кедр, его стали напрягать бумаги, но он дисциплинированный, исполнял. За прошедшие зимние месяцы после отпуска он устал морально. Мне рассказывали ребята, что Егор в свободные часы просто уходил в лес один, без рации, но с автоматом, ходил, нервы лечил, отдушину такую себе нашёл. Потом возвращался как ни в чём не бывало. Я его попросила, чтобы он указал мне человека, к которому я могла бы обратиться в случае чего. Егор ответил, что в данный момент на передний край не ездит, сидит за бумагами, что всё с ним будет хорошо».
«Он нас всех уверил, что сидит с бумагами, – говорит и тётя Мария Викторовна. – И добавлял, что вообще-то хорошо оснащён. Говорил: „С ног до головы закрыт хорошим, дорогим бронежилетом, он по-любому сохранит мне жизнь. У меня такая каска! У меня вообще ничего не пробьёт. Да и не бываю я на передке“. Он нас оберегал. Мы понимали это, но в душе-то верили, что, может быть, и правда, что он с бумагами сидит».
Квартиру Егор и Даша получили от бригады, когда он находился в Сирии. Переезжала Даша одна, в свободное от работы время помогала мама Егора. Сам он впервые попал в свою квартиру только по приезде в командировку в марте 2023 г. «Ещё и придирался, – рассказывает Даша. – Здесь обои криво наклеила, здесь то, здесь другое. И смеялся. Я ему объясняла, что одной рукой ребёнка держала, а второй обои клеила. После этого мы оба смеялись».
Все командировочные дни Егор старался после служебных дел оставаться дома, с семьёй. «Если раньше он определённые моменты проводил с друзьями, то сейчас, даже если Даша его отпускала, он уходил, но быстро возвращался, – рассказывает мама, Наталья Викторовна. – Объяснял так: „А что там делать? Посидели, поиграли, разошлись“. Он сильно не выпивал, а когда встречался с друзьями, то они чаще играли в современные настольные игры. Да-да, именно настольные, не компьютерные. Там карточки, на них указания: сделай то, сделай это. У Даши с Егором целая коллекция этих игр была, она так и осталась, они частенько и между собой играли. Вот и с друзьями тоже. Или в кальянку ходили, но ненадолго, да и то раза два за всю командировку. Чтобы дома оставаться, приглашал друзей к себе. К тому же рад был собственной квартире. Иногда они с Дашей приходили ко мне, раз или два с другом Балто приходили. Я брала у них Миру, а их отпускала гулять, ездили они и в Паратунку купаться. Как раз здесь гостила моя сестра Нина, а с ней дочь Ариша, она с ними. Для Аришки Егор был очень близок и авторитетен. А у него всегда было желание опекать сестёр. У него ещё одна двоюродная сестра – Екатерина Побокова, дочь сестры отца Егора, вот Екатерину он с детства опекал, контролировал, строжился: куда собралась, надолго ли уходишь, когда вернёшься? Когда Егор приезжал в отпуск в Бурятию, она целыми днями у нас пропадала, возле Егора. Детей своей родной сестры Татьяны он особо выделял, любил их сильно. А уж в своей Мирочке души не чаял, всегда говорил: „Хочу, чтобы у неё всегда было всё самое лучшее“. Как всякий мужчина, он хотел сына, но когда родилась Мира, он так влюбился в неё, что стал говорить, что если у него будет второй ребёнок, то пусть опять это будет девочка. Он даже пытался ей косички заплетать. А Мира так на него похожа!»
Роту старший лейтенант Егор Григорьев принял. Но это была больше формальность, чтобы у роты появилось материально ответственное лицо, а по факту он продолжал быть командиром взвода. «Я готов двигаться на нижестоящей должности, но из взвода не уйду, я столько вложил в него, поэтому никуда не пойду», – говорил он. И, вернувшись из командировки в зону боевых действий, также продолжал исполнять обязанности ещё и заместителя командира роты Кедра.
10 апреля 2023 г., когда Егор только-только вернулся на фронт из Петропавловска-Камчатского, диверсионно-разведывательная группа противника производила разведку местности по лесополкам. Находясь на позиции, Егор заметил движение вражеской группы, открыл огонь, навязав стрелковый бой. Благодаря его действиям и действиям личного состава взвода противник понёс потери, вышел из боя и начал производить эвакуацию своих погибших.
24 мая 2023 г. после артобстрела противником нашей позиции, находящейся в лесополке, группа морпехов понесла потери, после чего Егор Григорьев был назначен старшим операционной группы и, собравшись и выдвинувшись на позицию в кратчайший срок, под обстрелом противника произвёл со своим подразделением экстренную эвакуацию раненых бойцов в медицинский пункт батальона. Оба эти случаи отмечены в приказах по батальону.
В дежурстве на позициях и в стычках с противником прошло лето 2023 г. Наши вооружённые силы, как говорилось в сводках, занимали активную оборону, в том числе под Угледаром.
В последние дни июля 40-й бригаде морской пехоты передали 430-й мотострелковый полк, а там парни ещё не обстрелянные, поэтому была поставлена задача обучить их, ввести в боевую обстановку. Об этом 1 августа объявил на совещании командир батальона морской пехоты. Занятия необходимо было проводить на полигоне недалеко от Степного, это примерно в 20 км от Петровского в сторону тыла. «Там мы сами полигон оборудовали, – рассказывает гвардии капитан Ива, – чтобы, не отъезжая далеко от передка, можно было проводить занятия. Там карьер огромный, и в нём можно было стрелять. Из гранатомёта туда опасно стрелять, осторожность нужна, но мы приноровились, а с автоматами поработать штурмовой группе самое то. Я тоже там проводил занятия несколько раз со штурмовым отрядом».
«1 августа поступила задача отправить опытных командиров для проведения занятий с новичками, – рассказывает и командир роты Кедр. – Одного офицера от нас и двоих – от соседней роты. Соседи направили молодого, но уже обстрелянного лейтенанта Ивана Ивановича Графа, позывной Алтай, и сержанта Кречета, мы – Джиду. Я приехал к Егору, сказал ему об этом. Он собрался, и я его отвёз в Степное. На полигоне поле большое, что позволяет тренироваться на некотором удалении групп друг от друга, что и происходило в течение нескольких часов. Но тут в небе заметили „птичку“. Судя по чёрной раскраске, это был неприятельский дрон типа нашего разведчика „Орлана“. Это сейчас украинцы раскрашивают свои разведывательные дроны в серые оттенки, а тогда были чёрные, поэтому мы сразу опознали противника и быстро свернули учёбу и разъехались».
Гвардии капитан Ива продолжает свой рассказ:
«Я вернулся в Донбасс после ранения летом 2023 г. Комбриг хотел поставить меня командиром только что созданного в бригаде отряда „Шторм“, но, пока я лечился, прибыл майор позывной Агрессор, и, так как я капитан был ещё молодой, а он майор, его назначили командиром, меня – заместителем и командиром роты. В то время я находился в Старомлиновке, на левом фланге, а Егор Григорьев в составе батальона морской пехоты – на правом, в Петровском. Нам в отряд „Шторм“ нужны были люди. Я узнал, что бойцы одной из рот морской пехоты хотели бы перевестись в „Шторм“, и я поехал за ними в Петровское, где как раз и находился Джида.
Отряд „Шторм“ – это мини-батальон, как у ЧВК „Вагнер“ – отряды. У нас их не было, но опыт военных действий показал их эффективность, что не нужны большие подразделения, а нужны отряды, где есть один полноценный руководитель, который руководит всем. В „Шторм“ вошли рота морской пехоты, танковый взвод, гаубично-самоходный артиллерийский взвод, миномётный взвод, разведотделение, инженерно-сапёрное отделение, гранатомётное отделение, противотанковый расчёт, медицинское отделение и ещё, по-моему, хозяйственное отделение обеспечения. Но всё по маленькому штату. Мини-батальон получается. Есть командир отряда, он начал комплектовать отряд. В него вошла моя десантно-штурмовая рота в полном составе. Когда я приехал после ранения, Агрессор уже и технику кое-какую пригнал. Тогда мы и решили работать с ним в тандеме. И когда он поставил мне задачу ехать за бойцами, которые желают перейти к нам, я поехал в Петровское и там встретился с Егором. Посидели, чай попили на его позиции. От него один человек к нам хотел, но его не отпускали, отпускали с резервной роты, но её командира я лично не знал, связи с ним у меня не было, вот я и приехал к Егору, чтобы он состыковал нас. Мы к ним съездили туда, бойцов забрали и вернулись. Таким образом мы с ним пару раз виделись в Петровском.
Конечно, он морально устал, это было заметно. Все, кто там находится, морально устали, война ведь не даёт передышки, опять же раненые, погибшие. К тому же многие не понимали „окопной тактики“, „активной обороны“, рвались вперёд, матерились. Опять же эти лесополосы, ради взятия которых погибали молодые парни. Одно дело, когда мы наступаем и забираем населённые пункты, что-нибудь важное, а когда лесополосы – извините, не очень понятно. Стоим, на месте топчемся, а мы ведь морпехи. Это морально изматывает, особенно офицерский состав, потому что мы знаем больше, чем бойцы.
В первых числах августа 2023 г. я находился в Степном, а Егор, как позже выяснилось, отправился на полигон, в карьер, о котором я говорил выше, проводить занятия с молодыми мотострелками из 430-го полка. Я этого не знал, а ведь находился рядом, от полигона до Степного метров 300 всего, я мог пешком дойти, но не знал, что там Егор.
2 августа в обеденное время какие-то странные прилёты начались, потом ракетный удар, похоже – кассетный. На полигоне начались мощные взрывы – рвались боеприпасы, которые туда привезли для тренировок. Даже в Степном всё сотрясалось. Я жил возле медицинской роты, пошёл к ним, спрашиваю медика, есть ли там потери. Он отвечает, что есть, из офицеров погиб какой-то Джидай. Я онемел: неужели Джида, Егор? Начал переживать, хотел уже бежать на полигон, где к этому времени всё резко стихло, но вскоре погибших и раненых привезли. Среди раненых Егора нет, зашёл туда, где убитые, открыл пакет: Джида…
Куда прилетело, не видно, лицо целое, спокойное. Дольше смотреть я не мог, потекли слёзы, дыхание сбилось, я быстро вышел».
Командир роты гвардии старший лейтенант Кедр тоже продолжает рассказывать о последнем дне жизни Егора Григорьева:
«На второй день занятий, 2 августа, встали рано утром, попили чаю, собрались и поехали на полигон. Я заметил, что Егор какой-то грустноватый, не в настроении. Всё-таки люди чувствуют что-то. Я начал подбадривать его: „Езжай, ближе познакомишься с парнями, потом ведь вместе воевать, всё будет нормально, вечером я приеду и тебя заберу“. И я уехал к себе в Петровское. А они в этот день тренировались не в разных точках, а всей группой, вместе, человек 50–60, и с ними инструкторы Джида, Алтай и Коршун. Они встали на огневой рубеж у карьера. И тут стало рваться.
Сначала была версия, что нарушили технику безопасности, и кто-то на огневом рубеже нечаянно попал в боекомплект с гранатами и минами. Мы с начальником штаба, узнав о взрывах на полигоне, сразу поехали туда. Подъезжаем, а там всё взрывается, лежат ребята из 430-го полка, им помощь оказывают. Я вижу там знакомых людей, спрашиваю: где парни из нашей бригады? Отвечают, что их увезли в госпиталь. Переспрашиваю: „Где Джида, Алтай и сержант Кречет?“ Отвечают, что сержант – точно трёхсотый, а про офицеров не могут дать информацию. Тогда мы едем к начмеду бригады, но его не застаём, он уехал в госпиталь. Не получив информации, возвращаемся в Петровское, но вскоре начальник штаба сам едет в госпиталь на „буханке“, а часа через полтора сообщает о гибели Егора и Коршуна и привозит их. Выяснилось, что прилетел „Хаймарс“, начинённый шариками, там ни каска, ни бронежилет не помогут. Я чёрный пакет открыл, посмотрел, где и какие раны у Егора, забрал пистолет, нательный крестик, обручальное кольцо, документы, какие были, погладил лицо, попрощался с боевым другом. Позже все его вещи отправил жене и матери».
В тот день от взрывов «Хаймарса» и сдетонировавшего боекомплекта на полигоне в Степном погибло 17 человек, ранено 20 человек…
Жена Егора Даша Григорьева в этот день, 2 августа, поехала с дочкой и подругой на Никольскую сопку. Там хорошо гулять: красиво и тихо. Перед этим Егор был с ней на связи, сказал, что, наверное, поедет на полигон обучать новых ребят. Это была хорошая новость для жены: не в бой же отправляют.
Но, вернувшись домой и затеяв уборку, она внутренне забеспокоилась. Нет, ни о чём плохом не думалось, Даша верила словам Егора, что всё с ним будет хорошо. Но в голове появилась мысль о том, что вот сейчас она убаюкала дочь Миру, моет зеркало, живёт спокойно, а вдруг завтра с Егором что-нибудь всё-таки случится и он погибнет. И что тогда? Она с некоторых пор внутренне была готова, что он может приехать раненный, возможно полным инвалидом, когда и двигаться не сможет, и она станет его выхаживать, ездить с ним по врачам, добиваться реабилитации. Пусть так, но только не гибель! Нет, нет! Но мысль прилетела и не отстаёт.
Внутреннее беспокойство нарастало, она и заснула с ним, а ночью проснулась и расплакалась. «На Камчатке часы показывали 3 часа ночи, когда там, в Донбассе, с Егором это и произошло», – рассказывает Даша, избегая слов «гибель, смерть».
Тогда, наплакавшись, она снова уснула, а утром её разбудил осторожный стук в дверь. Радостно подумала: «Неужели Егор приехал?! Вот к чему были эти мысли!» Вскочила, подбежала к двери, посмотрела в глазок. За дверью люди, все знакомые. С улыбкой открыла дверь. И обмерла: у всех глаза грустные и виноватые…
«Я сразу всё поняла. Сказала им, чтобы уходили, и закрыла дверь. Там были врио заместителя комбрига по военно-политической работе Эймиль, подруга моя, врачи – чего тут непонятного…»
Снова наплакавшись, стала звонить Егору в надежде, что он возьмёт трубку, что это ошибка, что она неправильно поняла, что всё не так. Но всё подтвердилось. Потом пришла мама Егора, Наталья Викторовна, ей тоже сообщили.
«Я не нашлась, что ей сказать, – продолжает Даша. – Она приехала жить на Камчатку только ради Егора, только ради нас. Она вошла, обняла меня и сказала, чтобы я держалась, ради дочери Миры держалась, она поддерживала меня. В общем, она очень сильная женщина: потеряв сына, успокаивала меня. Она была ни живая ни мертвая, но нашла для меня слова поддержки, а я не могла ничего ей сказать.
Потом мы стали какие-то необходимые документы собирать. Вскоре пришёл куратор от бригады, который занимался похоронами Егора, он все документы забрал. Решили похоронить Егора на родине, в Бурятии. И мы 6 августа поехали туда…»
Тётя Егора, родная сестра его матери Мария Викторовна Вершинина:
«Я не знаю, как это Наталька с Дашей пережили. Я в это время была в отпуске, там, в Бурятии. Мне позвонили утром рано. Я ещё и понять ничего не могу. Оглушила новость. Ну не может такого быть!..
Когда решили, что похоронят здесь, мы начали готовиться. Хоронить надо из родного дома, а в нём жила сестра Егора Танюшка с детьми, а муж её Дима тоже находился там, он пограничник, их направили на укрепление границы с Украиной, и он как раз обещался приехать. К его приезду Танюшка затеяла ремонт дома, всё ободрала, готовилась обновлять. И тут такая новость о гибели Егора. Приехали Наталька с Дашей, мы все подключились к ремонту, чтобы из чистого дома хоронить. Не знали, когда привезут Егора, вообще ничего ещё толком не знали, поэтому спешили. Поплачем – и за работу, поплачем – и дальше. Обои клеить не стали, решили побелить стены и потолок. Белим, и тут заходит дед Егора по отцу Василий Лукич Григорьев, похвалил: „Молодцы! Значит, скоро Димку встречать будем! Слава Богу, что едет живой-здоровый, и слава Богу, что Егорка в Сирии, а не там!“ Им, старикам, не сказали про Егора, боялись сказать. И про его нахождение на Украине до этого не говорили, и теперь не сказали. Я просила: „Давайте скажем, ведь всё равно его привезут, им ещё хуже удар будет“. Но сказать всё равно пришлось. Кто – не знаю, помню только, что старики с трудом это пережили».
Гроб с телом Егора Григорьева привезли в дом в час ночи 15 августа 2023 г. Даша вспоминает, что всё у неё было как в тумане, как в старом советском военном фильме: стоит дом, сибирские ворота большие, и машина завозит гроб. Женские крики, мужские возгласы, всё вперемешку, ей очень тяжело, она еле держится…
Хоронили в тот же день на местной Аллее Славы в селе Петропавловка. Егор уже был восьмым, похороненным там. Через неделю после него рядом похоронили девятого. Погибло в селе больше, но буряты своих хоронят отдельно, у них своё кладбище и свои традиционные почести для солдат. У Егора был военный оркестр, представители местной власти, провели траурный митинг – все воинские почести были отданы.
В тот день, 15 августа, ко мне, автору этого очерка, на дачу приехал сослуживец Джиды, его друг – старший мичман Молодой, чтобы по моей просьбе начать рассказывать о нём и вообще о боевых действиях. «Джиду сегодня похоронили, – сообщил он. – Там, в Бурятии, в его родной Петропавловке».
Мы сели за стол. Молодой стал рассказывать:
«Егора не забуду никогда. Это был прекрасный человек и замечательный воин, настоящий офицер! Он всегда был готов идти вперёд. И мы не боялись идти за ним. Знаете, почему не боялись? Вот на него смотришь, и не страшно. К нему подойдешь: „Джида, как шансы?“ Он: „Шансы – что? Главное не бояться, идти“. Хорош был во всем, и в организационных вопросах тоже. И хотелось ему не то что помогать, а поддержать, когда ты берёшь часть инициативы в свои руки. Он так доходчиво объяснял всё, что у нас уже не возникало лишних вопросов. Надо было точить лопаты пацанам на всю роту, мы поехали с Никитой, купили болгарку, генератор нам притащили, организовали среди наших мобилизованных людей, которые могут это настроить и работать. БК, автоматы – это понятно, но такие мелочи тоже получались. Мы понимали, куда идём и что там будем делать. У Джиды в этом плане был профессиональный подход, он действительно был профессионалом своего дела. И очень обидно, что он погиб. Столько отвоевал…
У Джиды не было страха. На фото, где мы с ним вдвоем, он сидит и как-то по-особенному смотрит. С таким же выражением лица он мог говорить: „Молодой, сейчас двигаемся на угол к Антилопе“. Я отвечал: „Сейчас так сейчас“. Не получилось, первые потери пошли, а уже через пару часов двигаемся Дыму помогать в той же Антилопе. Егор смотрел на тебя и словно что-то в тебе пытался увидеть. Возможно: да или нет. Когда он на тебя так смотрел, не мигая, он умел это делать, и как при этом скажешь „нет“? Без вариантов. В этом был Егор – настоящий, крепкий, уважавший бойцов и друзей, умевший понять и убедить даже без особых слов».
«Все его обожали, – говорит тётя Мария Викторовна. – Он всегда такой ласковый. Уже был офицером, прилетит, зацелует всех. Все мы его любили, все потеряли своего любимчика. Мы его никогда не забудем. У нас много фотографий и видео с ним. А его родная сестра Таня всегда чувствовала Егора, у них тесная, тонкая психологическая связь между собой была».
Когда Егора похоронили и Даша вернулась в Петропавловск-Камчатский, дочь стала спрашивать, где папа. «Воображение у неё работает, – рассказывает Даша, – подходит к холодильнику и говорит, словно обращаясь к воображаемому Егору: „Папочка, посмотри, сколько много магнитиков у нас“. И дальше продолжает разговаривать с ним. Я верующий человек, мне батюшка сказал, что не нужно ребёнка обманывать, нужно с самого детства говорить ему правду: „Не говорите, что он умер, говорите, что он сейчас рядом с Богом“. Поэтому, когда Мира спрашивает, приедет ли папочка, я говорю, что он рядышком с ней, только мы его не видим. У нее это отложилось, и она разговаривает с ним».
«Мирочка очень на Егора похожа, – добавляет мама, Наталья Викторовна. – Пока она ещё помнит отца. Наверное, со временем забудет, ей только два годика, но пока помнит. Как-то недавно Даша ушла по делам, Миру со мной оставила. Внучка мне говорит: „А мама меня бросила“. Я всплеснула руками: „Да что ж ты такое говоришь! Как это бросила?“ Мира отвечает: „Папа же бросил, больше мне не звонит“. Тогда я стала ей объяснять, подведя к вечернему окну: „Видишь звёздочки на небушке? Вот и папа туда улетел, оттуда никак не позвонить, но он нас видит“. Тяжело это всё. Когда Егор был на фронте, она не засыпала, пока не посмотрит видео с ним. Если у него была возможность, он специально для Миры и Даши записывал видео и отсылал им. И первое время после его гибели мы показывали ей эти видео. Но она быстро смекнула, что они старые, на них одно и то же, и как-то шепчет мне на ушко: „Давай папе позвоним“. Я тогда ответила, что папе некогда, он на работе. И когда она уже нас раскусила, тогда я стала рассказывать ей про небушко».
12 января 2024 г. Дарья Григорьева с дочерью Мирославой улетели в Благовещенск, будут жить там, на Камчатке их больше ничего не держит. Мама, Наталья Викторовна Григорьева, 15 января по той же причине вернулась в родную Петропавловку в Бурятии. «Тянет меня туда, – говорит она. – Можно пойти на могилку, поклониться, убраться. Даша будет жить в Благовещенске, а я там, в Бурятии. Но, возможно, и я в Благовещенск переберусь, ближе к внучке».
Ещё при жизни Егор Григорьев был награждён медалью «За отвагу». Кроме того, заместитель командира роты Пролог подал рапорт на присвоение ему Георгиевского креста. «Думаю, придёт, – говорит он. – Гоголеву Саше ведь „Отвага“ пришла уже после гибели, а подавали при жизни. И Егору придёт. Но орден Мужества у него уже посмертный».
В феврале 2024 г. Егор Григорьев был посмертно удостоен звания Героя Донецкой Народной Республики (Герой ДНР).
Егор родился в час ночи 10 августа 1997 г. в селе Петропавловском Джидинского района Республики Бурятия. Это районный центр, в нём проживает немногим более 7 тысяч человек. Раньше в селе было два колхоза, теперь – частные сельские предприятия, мясокомбинат. Имеются две школы, гимназии, вечерняя школа и техникум, Дом культуры, церковь во имя свв. Петра и Павла, различные районные учреждения, больница. До 1916 г. село носило название Чермутаевское и входило в состав казачьей станицы Покровской. Петропавловка гордится своим земляком Героем Советского Союза Гармажапом Гармаевым. Ему установлен памятник.
«В четыре года Егорка пошёл в садик, – рассказывает мама, Наталья Викторовна Григорьева. – В саду он очень общительный был. Как позже говорили школьные учителя, у Егорки была какая-то особая харизма, он очень легко сходился с людьми. Его первая учительница в гимназии – Майя Александровна Побокова, тогда она молодая была, и сейчас жива-здорова, я недавно ездила в Бурятию и разговаривала с ней. Ей особенно запомнилось знакомство с Егором-первоклассником. Она представилась: „Майя Александровна“. Егор отвечает: „Раз вы Майя Александровна, значит, я буду Егор Андреевич“. И весь первый класс в его дневнике в конце недели стояли её записи: „Егор Андреевич, вы прелесть“ – он хорошо учился; „Егор Андреевич, вы молодец“. Он харизматичный, поэтому его мелкие нарушения сходили ему с рук. Глазками голубыми похлопает, реснички длинные, все умиляются. Тело всегда было сбитое, спортивное, хоть и рост небольшой. Благодаря Майе Александровне у них был дружный класс, она умела увлечь, ходила с ними в походы, организовывала поездки. Там они энергию свою тратили, а в классе вели себя хорошо.
После младшей школы классным руководителем стала у них Баярма Анатольевна. В 5-м классе Егор сдружился с одноклассником Игорем Потыльциным, который стал его закадычным другом, так по жизни они и пошли вместе, пока после военного училища не получили разные направления на службу: Игорь поехал в Барнаул, Егор – на Камчатку.
При всей своей внешней открытости и особой харизматичности, Егор никого не впускал в душу – никто не мог знать, что у него там творится. Он обладал железной выдержкой. Я определяла его настроение, даже если он улыбался или ему было плохо, только по цвету глаз. Они менялись, могли быть синие, серые, иногда прямо сталь в глазах стояла, и я понимала, что он на взводе, ему плохо…
Уже в 5-м классе они с Игорем увлеклись борьбой – классической вольной и бурятской, она очень развита у нас в Бурятии, с 7-го класса стали ездить на соревнования, хотя, как помню, призовых мест не брали. Но увлечение было сильным. У нас в селе живёт чемпион СССР по армрестлингу, мастер спорта по вольной борьбе и армрестлингу, заслуженный тренер Республики Бурятия Сергей Николаевич Федосеев. Среди его воспитанников три чемпиона мира по армрестлингу: две дочери Федосеева – Валентина и Людмила – и Максим Михайлов, который в 2017 г. на турнире в Венгрии стал чемпионом мира и обладателем золотой медали по армрестлингу среди юниоров в весе до 75 кг в борьбе левой рукой. Вот у какого тренера занимались Егор и Игорь! Позже, на военной службе, им это, конечно же, пригодилось.
Однажды зимой тренер повёз своих воспитанников в соседнее село Гэгэтуй на соревнования. Это не очень далеко, но километров пять-шесть точно. На первом отборочном этапе Егор и Игорь проиграли, расстроились и решили уйти домой, не дожидаясь конца мероприятия. С ними пошли ещё несколько проигравших ребят. Взрослые были заняты, поэтому не обратили внимания, что мальчишки ушли. А на дворе зима, снег, холодно, да и волки в лесу водятся. Тренер спохватился уже после соревнований, позвонил мне, спросил, дома ли Егор. Тут уж я забеспокоилась, стала звонить другим родителям. Поехали искать мальчиков, но дорога оказалась пустой. А они пошли через поле и лес, вышли к дому тёти Егора по отцу Майи Васильевны. Майя позвонила мне: „Всей гурьбой пришли ко мне, не беспокойтесь, я их в горячую баню отправила. Егор не хочет идти домой, пусть у нас останется до утра“. Утром пришёл: „Мы думали, что близко, раз – и дойдём“.
Егор увлекался армспортом и ходил на тренировки к Федосееву вплоть до 11-го класса, и перестал, когда надо было уже к ЕГЭ готовиться, некогда стало.
Любил Егор и футбол, ходил заниматься на наш сельский стадион „Юность“, там тренером работал тоже интересный человек – Андрей Фёдорович Боков. Но у него тренировки проходили слишком часто, и Егор с Игорем перестали справляться с графиком, поэтому в том же 11-м классе бросили. У них была конкретная нацеленность: поступить в военное училище. Они усиленно готовились, занимались по предметам ЕГЭ, каждое утро начинали с зарядки и бега. В 6 утра Егор вставал и бежал к Игорю, а дальше они уже бежали вместе. Закадычные друзья были. Если нужно найти Егора, то ищи, где Игорь: там будет и Егор.
Моя дочь Танюшка старше Егора на год. Правда, было ощущение, что не она, а Егор старше, потому что он всегда её опекал. Между собой они были очень близки. И у них сложилась дружная общая компания: Егор с Игорем, и их сёстры – Танюшка и Вика – двоюродная сестра Игоря. Девчонки были между собой ровесницами, учились на класс старше братьев, и отличались какой-то отчаянностью, недаром с детства водились с братьями, мальчишками. Когда в 11-м классе был последний звонок, Танюшка и Вика не захотели танцевать с одноклассниками, и заставили танцевать с ними Игоря и Егора, только Егор танцевал с Викой, а Игорь танцевал с Таней. Муж у Вики тоже военный, десантник, сейчас на СВО, получил тяжёлое ранение, полгода лечился, реабилитировался, опять туда уехал. Когда Вика с ним познакомилась, Егор тоже с ним сдружился, они потом семьями дружили, на свадьбу к Вике ездили Егор с Дашей».
Продолжает сестра Егора Татьяна Андреевна: «Егор с детства умел дружить. Это не избитая фраза, у него действительно всегда были близкие друзья, он умел поддерживать дружбу, умел находить контакт и с более старшими товарищами, и с младшими, которых всегда защищал. Парнишка был один, он учился на два года младше Егора, полноватый такой, потом выяснилось случайно, с родителями разговаривала, что окончил военное училище – по следам Егора пошёл. Я никогда бы не подумала, что они общаются – такие разные. А с Игорем Потыльциным они вообще с раннего детства друзья. В училище вместе учились. Я дружила с его сестрой Викой, она моя одноклассница. У нас дружба была: брат с сестрой, брат с сестрой. Я продолжаю жить в Петропавловке. У меня муж пограничник, сейчас служит недалеко от нас на заставе, наш район граничит с Монголией».
Уже с раннего детства Егор Григорьев хотел непременно стать военным, мечтал об этом. Заразил мечтой друга Игоря. А может, и наоборот. Одним словом, оба мечтали стать военными. И оба любили песню «Давай за…» из репертуара группы «Любэ», без конца могли смотреть фильм «Спецназ», в котором звучит эта песня. «Я тогда думала: мало ли о чём мечтают мальчишки, – говорит мама. – Одни хотят стать лётчиками, другие космонавтами, моряками, геологами, а наш – именно военным. И он так уверенно об этом говорил: „Я буду военным“. Мне этого не очень хотелось, думала, со временем пройдёт, сынок мой успокоится. Но нет, класса с седьмого они с Игорем стали целенаправленно готовиться к учёбе на военных и к будущей службе, поддерживали друг друга. А вот о Суворовском училище речи не было, сразу мечтали о военном институте. Учился Егор хорошо, ему легко давались точные науки, он был „математиком“. Участвовал во всяких олимпиадах. В 11-м классе выиграл физматовскую олимпиаду, есть сертификат, и в 11-м классе, ещё до ЕГЭ, он был зачислен в Бурятский госуниверситет на физмат, но не пошёл туда, не отказался от мечты о военной службе».
Дополняет родная тётя Мария Викторовна Вершинина:
«Егорка с раннего возраста хотел стать военным. Моя семья жила на станции Джида, там военный городок, и 9 Мая в нём устраивали парад и выставку техники. Наши дети были ещё маленькими и любили к нам в гости приезжать. К Дню Победы обычно собирались все племянники, и я их вела на парад и выставку. Егорка, как командир, единственный у нас мальчишка, шёл впереди, девочки за ним. Есть фотография, где он сидит в танке, на обороте написано его рукой: „Я поехал на войну“. Всегда на 9 Мая приезжали, спрашивали: „Тетя Маша, ты нас поведешь на парад?“ Им интересно, там самолёты, вертолёты, танки, прочая военная техника.
У нас постоянно проходили семейные праздники, у нашей мамы все собирались, и дети наши устраивали концерты. Егор пел песню „Ты не бойся, мама, я с тобой…“. Стихи военные знал. Он всегда был настоящим мужичком».
В 8-м классе Егор купил себе китайский лёгкий мотоцикл. Сам копил деньги, затем родители ему сказали: «Сколько ты накопишь, мы тебе столько же добавим, купишь мотоцикл». Накопил, купили. Он был конкретным парнем: сказал – сделал. «Недаром у него был математический склад ума, – говорит мама, Наталья Викторовна. – Когда его сестра Таня готовилась к ЕГЭ, он, ещё только десятиклассник, помогал ей, разъяснял, решал вместе с ней задачки, заранее сам прошёл все темы за одиннадцатый класс».
У мамы Егора ещё две сестры – Мария Викторовна и Нина Викторовна, и у обеих – дочери. Да у Натальи Викторовны дочь Таня. Таким образом, среди маминой родни Егор был единственным мальчиком. Он любил своих сестёр, дружил и, чувствуя себя мужчиной, заботился и опекал. «Боялись, как бы сам он не стал по характеру похожим на девочку, – говорит тётя Мария Викторовна. – Но ведь не стал, посмотрите, каким мужчиной вырос!»
Отец Егора, Андрей Васильевич Григорьев, работал дальнобойщиком, ездил по Бурятии на личном КамАЗе, возил лес, уголь, другие грузы по договору с предприятиями. Бывало, что уезжал и в другие регионы вплоть до Иркутска. Он с детства увлекался техникой, поэтому выучился на водителя большегрузных машин. С сыном у него были доверительные отношения, со стороны они казались друзьями. Отец сильно любил Егора, а тот в ответ любил и уважал отца, гордился фамилией Григорьевых, увлёкся её историей, собирал сведения о родословной. Приставал с расспросами к деду Василию Лукичу Григорьеву, который в бытность в селе колхозов работал агрономом, затем парторгом, вырос до председателя колхоза, был авторитетным человеком в Петропавловке. Бабушка Галина Иннокентьевна Григорьева работала библиотекарем. После гибели сына Андрея у деда случился инсульт, но когда старики узнали о гибели внука, то смогли держать себя в руках.
Отец, Андрей Васильевич, постоянно находился в разъездах, особого интереса к домашнему хозяйству не проявлял, да, наверное, и некогда было, а вот Егор пошёл в деда, Василия Лукича, рос хозяйственным парнем, помощником. «У деда всё по полочкам разложено, – рассказывает мама, Наталья Викторовна, – так же и у Егора. Когда Егор уже был женат и они с Дашей сняли квартиру в Петропавловске, Егор периодически наводил дома капитальный порядок. Мы с Дашей даже иногда смеялись: „В выходной Егор будет убираться, всем приготовиться“. Начинал он с одного угла и постепенно-постепенно залазил во все другие углы, всё прочищал, вымывал до блеска, и так весь день примерно раз в месяц. Остальное время порядок поддерживала, конечно же, Даша.
Когда я училась и уезжала на сессии, то оставляла детей, Танюшку и Егора, у своей мамы, Галины Лукиничны Вершининой. Наш отец, Виктор Иванович Вершинин, умер рано, когда мне было 13 лет, и мама осталась одна. Она потеряла на производстве правую руку и всю работу делала левой, приспособилась, научилась. Одна подняла четверых: нас три сестры и брат. Егор ей во всём помогал: дров наколоть, натаскать, убрать во дворе, почистить – всё на нём. Он рано начал помогать. У них с бабушкой были самые тёплые отношения. К Егору по-другому и не относились, его все любили. А вокруг моей мамы всегда были внуки. Но они её побаивались и слушались, если она сказала – как отрезала! Егор постоянно возле неё крутился, очень любил бабушку Галину, он единственный внук был у неё, остальные – девчонки.
Как-то Егор поехал на охоту с моими двоюродными братьями. К оружию у него всегда был интерес, а вот сама охота ему не понравилась. Он с удовольствием пострелял по банкам, и на этом – всё. И к рыбалке так и не приохотился. Потому, наверное, что отец этим не занимался. А вот собак Егор очень любил. Так как я оставалась уже одна, а он готовился уезжать учиться, то продумал заранее мою охрану: когда учился в 9-м классе, сестра бабушки Любовь Лукинична подарила ему щенка кавказской овчарки, назвал Линдой, вырастил её, выдрессировал, сделал настоящей охранницей. Тренировал её мягко, уговорами. Когда её ругали, она воспринимала это нормально, но когда ругал Егор, для неё это была трагедия. И вот однажды на веранде она взяла его печенье. Даже не съела, просто вскрыла. Мы с Егором заходим во двор дома и видим, что она разложила печеньки вдоль ограды и бегает играется: то от одной откусит, то от другой. Егор заругался: „Ты что наделала? Это мои печеньки!“ Она обиделась. До этого без разрешения за ворота не выходила, а тут бросилась бежать. Он за ней! Потом вернулся, сел на мотоцикл, поехал искать собаку. Догнал на соседней улице. Уж как он перед ней извинялся! А она отворачивается – до того умная была, прожила у меня лет восемь, потом погибла, я подозреваю, что отравилась или отравили. А он ей: „Линда, прости, больше не буду на тебя кричать, я сам виноват, что оставил печенье на виду“. Она заважничала и пошла домой».
После 11-го класса Егор сдал ЕГЭ с высокими баллами. Они с Игорем Потыльциным были готовы к поступлению в военное училище. Егор решил поступать в Новосибирский филиал Военно-учебного научного центра сухопутных войск общевойсковой академии ВС РФ (ВУНЦ СВ ОВА ВС РФ) – такое вот сложное название – на отделение мотострелков, а если повезёт, то разведки. А вот Игорь поехать не смог по семейным обстоятельствам. А ведь так они хотели быть вместе!
В Новосибирск Егор Григорьев поехал с мамой – отпускать его одного, ещё несовершеннолетнего, она не решилась. И по результатам ЕГЭ, и по физической подготовке и медицинским показателям Егор прошёл отбор, показав высокий рейтинг, его зачислили в училище и вместе с другими зачисленными направили на курс молодого бойца – КМБ. Мама вернулась домой. Но вскоре ей позвонили, сообщили, что у Егора сильно загноилась нога: «Уже два раза резали, идёт КМБ, а он неделю лежит в санчасти, началось нагноение на ноге в нескольких местах, достаточно глубокое».
«Они в резиновых тапочках бегали кросс, – рассказывает мама, – и кто-то из мальчишек подшутил, намазал Егору тапочку зубной пастой, как я поняла. Он натёр ногу, и паста попала в рану. Может, судьба такая. Врач говорит по телефону, что без наркоза резали, деревяшку вставляли в зубы, а Егор терпел, всё равно, говорит, в училище останусь. Но какой там „останусь“, когда на ногу уже не наступает. Его уговорили возвращаться домой. Директор училища или зам его приходил, посоветовал, чтобы написал заявление по собственному желанию, а не по травме: вдруг решит на следующий год опять поступать – хоть к ним, хоть куда-то ещё, чтобы дорога была открытой, больно парень хороший, подготовленный, но несчастный случай всё испортил. Егор так и сделал, написал заявление на добровольное увольнение по семейным обстоятельствам.
Приехал домой похудевшим килограммов на десять. Сильно переживал, что не смог остаться учиться, ведь так мечтал, готовился, поступил. Я успокаивала его как могла. А сама просто воспряла: значит, не судьба ему стать военным, пусть поступает на гражданскую специальность. Поехали с ним в Улан-Удэ, он с палочкой, прыгает на одной ноге. Мы втроём, с нами Андрей, объехали на машине несколько институтов, Егора и в университет брали, и в сельхозинститут брали. Но он мотает головой: „Нет, мам, забирай документы, не хочу, пойдём отсюда“. У меня слёзы, а он объясняет, что по законодательству он может получить бесплатно только одно высшее образование, и если сейчас поступит в „гражданку“, то на следующий год его могут не взять в „военку“. Опять в „военку“, всё-таки в „военку“, никак его не свернуть! Рассказывал, что разговаривал в Новосибирске с комбатом, и тот сказал, что у Егора высокий балл по профотбору. Если он через год решит заново поступать, то может выбрать любое училище и без проблем пройти. Конечно, мы тогда с сыном поссорились и вернулись восвояси в Петропавловку. Год он пробыл дома, подрабатывал в Улан-Удэ, дома занимался строительством бани. Я всё надеялась, что он передумает, перегорит, но уже летом Егор приходит домой и радостно показывает билет: „Еду!“ Собрались с Игорем в Благовещенск, в Дальневосточное общевойсковое командное училище. Я ему: „Еду с тобой!“ А он: „Нет, мама, мне уже семнадцать, поеду сам, без тебя. К тому же едем с Игорем“».
ДВОКУ они выбрали вместе с Игорем Потыльциным. Узнавали, что училище хвалят. Перед этим Егора приглашали в Хабаровское училище ФСБ, специально приезжали офицеры с заставы, ведь Петропавловка расположена на границе с Монголией, но в пограничники Егор тоже не захотел, твёрдо решил: только военное общевойсковое: «Хочу быть военным, столько лет готовился».
Дальневосточное высшее общевойсковое командное училище (ДВОКУ) готовило военных специалистов по четырём направлениям: командир мотострелкового взвода, командир взвода арктических мотострелковых подразделений, командир взвода горных мотострелковых подразделений, командир взвода морской пехоты. Егор с Игорем ехали учиться на мотострелков.
«У нас с Егором были знакомые, которые раньше поступили в ДВОКУ, их отзывы были хорошие, – рассказывает Игорь Потыльцин. – При зачислении в то или иное направление учитывали рейтинг из набранных баллов. Егор набрал высокий рейтинг, и его зачислили в морскую пехоту – самую элитную в училище. Я прошёл в мотострелки. Сначала Егор не понимал, зачем ему морская пехота, к тому же мы хотели быть вместе, но когда понял, что быть морпехом престижно и почётно, туда из всех поступавших отобрали только 22 человека, самых лучших, стал гордиться, что его зачислили именно в этот взвод. Но мы всё же остались вместе, потому что попали в одну роту. У них был 3-й взвод, а я попал во 2-й взвод, мы жили в одной казарме, наши комнаты находились рядом. И мы продолжали общаться, а на лекциях постоянно вместе сидели».
Программа обучения у морпехов, арктиков и горников отличается от программы мотострелков, им добавляют практические подготовки согласно специфике службы: морпехам и арктикам – воздушно-десантную практику, морпехам – ещё и корабельную практику на разных флотах, горники проходят подготовку в горных центрах МО.
Удивительно, что Егора Григорьева взяли в морпехи, притом что он не вышел ростом: норма – 1,75 м, а у него было только 1,73. Дали наказ, чтобы чаще висел на перекладине, растягивался.
Сокурсник и друг Даниил Федченко вспоминает:
«Мы с Егором Григорьевым вместе с 1-го курса училища, в одном отделении пять лет проучились. Я сам благовещенский, поэтому, когда сдружились, в увольнениях ходили ко мне домой. Но сначала Егор мне не приглянулся. Наше первое знакомство состоялось на курсе молодого бойца. За мной в строю поставили невысокого парнишку из Бурятии, вроде русский, а выскакивают бурятские словечки „уй, буй“, к тому же буряты ребята горячие, борзые. Это позже мы поняли, что такой у них менталитет, а их из Бурятии несколько человек было.
Когда у нас проходил отбор в морпехи, командир батальона лично отбирал кандидатов. Лично я отбирался в горники, но до меня очередь не дошла, слишком много желающих туда было, тогда решил идти в морпехи, но и туда не прошёл, попал в мотострелки. Так и поехали на КМБ, а когда вернулись, распределение прошло по новой: пришли списки из Москвы, там расставили рейтинги. Нас построили на плацу, поздравили с завершением курса молодого бойца, и командир батальона объявил, что будет повторное распределение по специальностям. И я оказался с Егором в одном взводе морпехов, в одном строю. Он опять встал за мной, но мы уже ближе познакомились, всё было нормально».
«Да, Егор Григорьев маленький, ему роста не хватало, – рассказывает нынешний командир батальона училища, а тогда командир роты Михаил Анатольевич Сафронов. – Но при отборе во взвод морской пехоты по ЕГЭ, по баллам он прошёл. В рейтинге мы отбирали морпехов вместе с тогдашним командиром батальона полковником Михаилом Васильевичем Орленко. Набрали лучшую двадцатку, потому что морпехи – они лучшие. Туда всегда набирали парней с высокими баллами, поэтому Егор попал. Я был у них командиром роты, затем стал замполитом батальона. За период учёбы Егор зарекомендовал себя только с положительной стороны. Парень был спортивный. Хоть и по росту небольшой, но никому не уступал ни в прыжковой подготовке, ни в стрелковой, ни в спортивной, учился на хорошо и отлично. За период обучения к нему вообще претензий не было, все мероприятия, которые проводились, включая выступления по рукопашному бою – взводом постоянно проводились, – он тоже выступал, и очень успешно. Посещал много кружков, различных мероприятий, у нас и дополнительные занятия были: например, занятия по истории посещал и вообще историей интересовался. От курсанта Григорьева остались только положительные впечатления, я рад, что он у меня учился, что я был его командиром. Очень часто мы с ним пересекались и по личным вопросам. С ним и курсантом Романовым мы выполняли задачи определённого рода на благо училища. Парнишка такой, о котором очень приятно говорить».
Мама Егора говорила, что сын уважал Сафронова, после окончания училища продолжал общаться с ним, они переписывались. Сафронов приглашал их с Дашей к себе домой, познакомил с женой.
«И началась учеба, – продолжает рассказывать Даниил Федченко. – Учились в одном отделении, жили с Егором вместе. Напортачит один – все вместе отдуваемся. Начали присматриваться друг к другу, притираться. Егор оказался очень хорошим человеком, доброжелательным парнем, всегда тебе поможет, выручит. И ему всегда хотелось помочь. Учился он отлично. Из нашего отделения мы с ним были на выпуске из училища два золотых медалиста. Мы прямо с первого курса взяли с ним старт на отлично, так и держались. У нас своя компания сложилась: я, Пожар, Андрос, Луня и Егор, его мы называли Гришей – от „Григорьев“. Прозвища у парней идут зачастую от фамилий: Андрос – Андросов, Пожар – Пожарский, Луня – Лунёнок, Фед – Федченко, Гриша – Григорьев. Всегда мы были вместе: в кафе посидеть, погулять по набережной Амура, где-нибудь ещё собраться, отдохнуть от занятий».
После окончания первого курса училища Егор, как полагается, приехал домой, в Петропавловку, на каникулы. «Здесь он обратился в больницу, у них начинались прыжки с парашютом, и ему надо было поправить носовую перегородку. Сделали ему быстро, он отдохнул, встретился с родственниками, друзьями, и вернулся в Благовещенск», – рассказывает мама.
После его отъезда прошло немного времени, и 7 августа погибает его отец, Андрей Васильевич Григорьев. У него был приобретённый порок сердца, и оно остановилось прямо в пути, в Иркутской области, когда он был за рулём своего КамАЗа и ехал по оживлённой трассе. В последние секунды жизни он успел резко свернуть на обочину, машина легла на бок, никто на трассе не пострадал.
«За два года до этого мы с ним развелись, – говорит Наталья Викторовна. – Но Егор с Таней выросли в полной семье; развелись, когда Егор уже учился в старших классах. Отец занимался его воспитанием, очень любил Егора, баловал, и Егор его любил. Но постоянные разъезды мешали Андрею находить достаточно времени для семьи. И вот он погиб, но сумел, как нам рассказали, вывести машину с трассы, положить её плавно на бок, поэтому аварии и жертв не произошло. Егор переживал очень.
Получилось так, что Андрей погиб накануне дня рождения Егора, а хоронили прямо в день рождения – 10 августа. Я была на похоронах, а Егор не успел, находился в пути, опоздал на два часа, торопился, но приехал только на поминки. Андрея держали дома только одну ночь, могли бы подождать ещё какое-то время. Он погиб в Иркутской области, его привезли, одну ночь он лежал дома, и назавтра уже решили хоронить. Я тоже чувствовала себя виноватой, надо было настоять, чтобы дождались Егора. Но так получилось, что сын даже не успел попрощаться с отцом».
«Потом они пожалели, что так сделали, – добавляет сестра Татьяна, – но тогда говорили, что бабушке с дедушкой тяжело, что они уже не могут ждать, хотя их очень просили подождать. Наши родители были в разводе, отец жил у своих родителей, хоронили оттуда. Я не могу такое забыть, мне обидно до сих пор, тяжело. А Егор долго зла не держал, не умел, к тому же это были его бабушка с дедушкой, он их любил. Когда приезжал, обязательно шёл к ним. И они гордились, что он будет офицером».
Домой, на каникулы, Егор приезжал два раза в год: летом курсантам давали 30 суток, зимой неделю. Конечно, приезжали они на родину вместе с Игорем Потыльциным, а летом 2019 года, когда Егор уже познакомился и дружил с Дашей, пригласили с собой Дашу и Даниила Федченко.
«Приехали, познакомились с семьёй Егора, – рассказывает Даниил. – Семья большая, очень дружная, что по маминой линии, что по отцовской. Отца, правда, уже у Егора не было, но были бабушка с дедушкой по отцу, другие родственники, по маминой линии бабушка, родная сестра, двоюродные сестрёнки. Получился хороший отпуск, весёлый, насыщенный. Как-то собрались ехать на озеро, с нами две сестры Егора – Катя и Лера. Ехать минут двадцать, но в пути резко поменялась погода, задул шквалистый ветер, чуть наше авто не перевернуло. Пришлось пережидать в машине на обочине дороги. Съели все припасы и вернулись домой. Егор был влюблён в свою Бурятию, все они влюблены, вся его родня. Это естественно, у каждого человека родина – лучшая».
С Дашей Егор познакомился 31 марта 2019 г., как сама Даша говорит, познакомились в интернете, понравились друг другу и на следующий день, 1 апреля, встретились и пошли гулять по Благовещенску. Даша училась в педагогическом колледже, Егор – на 4-м курсе ДВОКУ. Ещё через два дня Егор познакомил Дашу с другом детства Игорем. Несмотря на свою молодость, ей было только восемнадцать, она сразу разглядела в Егоре крепкого, надёжного, воспитанного парня. Любовь пришла к ним быстро, и они стали дружить. В новогоднюю ночь Егор сделал Даше предложение, она согласилась после окончания учёбы стать его женой. Летом они поехали к нему в Петропавловку, там он познакомил Дашу с мамой и сестрой, а уже женой – и с другими родственниками.
«Он начал учиться на своём последнем 5-м курсе, и я на последнем 4-м, – рассказывает Даша. – И где-то через месяц уже пошли наши первые разлуки. У него была преддипломная командировка в Мурманск, в Спутник. Он там пробыл полтора месяца».
2020 г., весь мир переживает пандемию коронавируса, и ДВОКУ, как, впрочем, и другие учреждения и предприятия страны, закрыто для посторонних контактов. 5-й курс училища решено выпустить досрочно – не в июне, как обычно, а в апреле. Заранее началось и распределение выпускников.
«Егор написал рапорт с пожеланием служить в Тихоокеанском флоте, во Владивостоке, – рассказывает Даниил Федченко. – Я хотел на Камчатку, подошёл к комбату, но тот ответил, что распределения на Камчатку нынче нет. Тогда я написал на Северный флот, в Спутник. Потом одно место на Камчатку появилось, и Егор вызвался ехать туда, а не во Владивосток. Я остался с направлением на Северный флот.
На следующий день у нас уже начинались государственные экзамены. А у Егора с Дашей в этот день – загс и свадьба. Заявление они подали заранее, никто не мог тогда и предположить, что нас досрочно начнут выпускать. Что делать? Егор – отличник, поэтому ему пошли навстречу, преподаватель уступил, он был уверен, что Егор всё равно сдаст на отлично».
Из училища во время пандемии курсантов не выпускали, и, конечно, никого из посторонних не впускали. Егору разрешили выйти, чтобы поехать в загс. Тогда, перед тем как расписаться, Егор и напомнил Даше о нелёгкой судьбе жены военного. Впервые он сказал ей об этом в начале их дружбы. Теперь напомнил, повторив, что уважающий себя офицер рано или поздно должен пройти войну, а может, и не одну, и она должна быть к этому готова. «Готова?» Даша ответила: «Да», хотя, если честно, тогда ещё не понимала, насколько это серьёзно. Они расписались и поехали в училище. К ним вышли ребята – друзья Егора. Вот и вся свадьба времён обострения пандемии.
«Мы к ним вышли только поздравить и сфотографироваться, – говорит Даниил Федченко. – После этого вернулись в училище, а Егор с Дашей до утра находились в городе.
30 апреля мы сразу сдавали три экзамена: тактику, вооружение и эксплуатацию. Потом защита дипломов. Мы с Егором защитились на отлично. Мы знали, что получим красные дипломы и золотые медали, к которым так долго шли. Потом был торжественный выпуск, получение кортиков, красных дипломов, золотых медалей. Кортики вручаются всем морпехам, потому что мы служим в ВМФ, нам положен кортик. Выпуск состоялся впервые в истории нашего училища в День Победы – 9 мая 2020 г.».
Игорь Потыльцин выпустился из ДВОКУ годом раньше – мотострелкам тоже объявили досрочное распределение и выпуск. Он уехал в Барнаул, в одну из ракетных частей. Даниил Федченко отправился в Мурманск. Кто-то ушёл на Каспийский флот, кто-то на Черноморский. Егор и Даша Григорьевы 16 июля 2020 г. улетели в Петропавловск-Камчатский. Их проводил Даниил Федченко, он полетел к своему месту назначения позже.
Впереди была жизнь. Какой она будет и сколько ей суждено длиться, никто не знал, да и знать не мог. Но молодость надеется на вечность…
На встречах с молодёжью я не устаю повторять, что у мужчины есть три главных женщины: мать, которая родила, Родина-мать и женщина, родившая ему детей. За них настоящий мужчина пойдёт на всё, в том числе на смерть, чтобы защитить, не отдать на унижение и поругание.
Я не зря выделяю слово «настоящий» относительно мужчин, ведь мужчины разные, и у кого-то не три, а две главных женщины, а то и одна или вовсе ни одной, и не всякий пойдёт ради главных женщин на смерть. Мужчин воспитывают, и от воспитателей зависит, какими они станут. Воспитание – тонкий процесс, недаром я в своих книгах о героях СВО обязательно пишу о их детстве и юности, потому что именно в эти годы закладывается самое важное в человека, в данном случае в мужчине. Воспитывают его мать, отец, старшие родители, воспитывает общество, воспитывают книги и фильмы, воспитывают и девушки, с которыми дружит мужчина, и особенно та из них, которая становится его любовью. И здесь я хочу поговорить именно о любви – важнейшей, наиглавнейшей составляющей нашей жизни.
Это о любви. Она даёт силы и надежду, она зовёт, она вытаскивает. Она преодолевает расстояния, она не боится беды и даже смерти. Теперь уж многие знакомы с портретами жён и семей военнослужащих, не вернувшихся из зоны СВО. Эти фотографии, их выставки прошли по всей стране – да они и не кончаются, их можно видеть тут и там постоянно! Автор работ на Камчатке – замечательный фотограф Елизавета Орехова. Настолько замечательный, что на её фотографиях на самом видном месте – именно любовь. Не печаль, она, конечно, тоже есть, а любовь, не закончившаяся с гибелью любимого, не затушёванная горем и отчаянием. Любовь! Смотришь в глаза женщин на портретах и видишь вечность. Их взгляды устремлены туда, куда ушёл любимый. Для них он продолжается, они разговаривают с ним. И любимые отвечают. Их ответы находят в письмах, которые они писали ещё при жизни, просто тогда слова из этих писем воспринимались иначе, а теперь вышли наружу все подтексты, всё невидимое и не узнанное, не понятое ранее, не угаданное.
«Дорогая доченька, желаю тебе найти верных и хороших друзей, быть хорошим, добрым и отзывчивым человеком, желаю, чтобы ты никогда не сомневалась в своих решениях, всегда знала, что для тебя важно, а что нет, нашла своё призвание в жизни и занималась любимым делом. Желаю, чтоб твоими жизненными ценностями были те, что действительно для тебя что-то значат, желаю, чтоб на каждый случай в жизни у тебя было своё мнение и ты всегда могла отстоять его, это очень важно. Будь сильной. Мама любит тебя, папа любит тебя. Желаю, чтоб ты брала от жизни только лучшее, из всех уроков, точнее жизненных ситуаций извлекала полезные уроки. Желаю тебе никогда не отчаиваться, что бы ни произошло. Если вдруг с тобой приключится беда, желаю никогда не отчаиваться. Прежде чем что-то сделать, всегда тщательно всё обдумывай, не принимай поспешных решений. Мы с мамой очень любим тебя.
Это письмо с фронта гвардии старшего лейтенанта 40-й бригады морской пехоты Егора Григорьева двухлетней дочери Мирославе. А вот его краткая записка жене:
«Дашенька, любимая моя девочка! Поздравляю с нашей годовщиной свадьбы!!! Я тебя очень сильно люблю! Береги себя и нашу дочурку! Скоро вернусь!!! Ваш любящий муж и отец».
Подрастающая девочка Мирослава может считать письмо отца его отеческим завещанием, наставлением. Оно и похоже на таковое. Видно, что писалось не экспромтом, всё обдумано, хотя и написано лаконично. Любовь и нежность в обоих текстах. Он жил на фронте любовью. И они любили и ждали его домой. И писали ответные телефонные письма тоже о любви. Любовь летела сквозь время и расстояние навстречу с любимыми – от него к ним, от них к нему. Она летела! Она продолжает лететь. Жена Даша сделала коллаж из двух фотографий, на котором она растворена в любимом муже. Она прорастает в нём – сама нежность, сама любовь.
Хочу привести обратное письмо – от любимой жены любимому мужу. Надежда Гоголева пишет Александру Гоголеву. Какая сила у желания женщины общаться с любимым, которого уже нет в живых, он героически погиб под Павловкой в ноябре 2022 г. Но она пишет ему сегодня:
«Пишу тебе как живому. Милый Санечка! Я всё думала, как начать это письмо. Вроде и время пролетело очень быстро, но без тебя каждый день по-прежнему даётся с трудом. Ты всегда говорил, что я девочка сильная и справлюсь. И я, правда, очень стараюсь. У нас чудесные дети, которые помогают в этом. Лизочка очень скучает, каждый раз передаёт тебе новые рисунки и открытки. А сын – он в тебя: молчаливый, спокойный и терпеливый…»
А здесь – фрагмент стихотворения, написанного женой Юлией, уже, увы, вдовой, в память о муже – старшем лейтенанте морской пехоты Алексее Лымареве:
Господи, это именно любовь даёт женщинам силы пережить горе. А время только укрепляет любовь и память. Дети вырастут и понесут любовь и память об отцах дальше, в новые поколения, добавится гордость. И навсегда останутся в роду эти чувства: любовь, память, печаль и гордость.
Пишу эту главу о любви в день 80-летия снятия блокады Ленинграда. По телевизору показывают нашего президента Владимира Путина. Он в Ленинграде, возложил венок к памятнику Родины-матери на Пискарёвском кладбище, затем к мемориалу на Невском пятачке, где воевал его отец. А на Пискарёвском кладбище похоронен старший брат Виктор, умерший младенцем во время блокады. Память и любовь Путина – это и есть память поколений. И душу щиплет от показанной картинки и мысли, что наш президент такой же, как мы, от таких же родителей, как и наши, он так же чувствует, так же тоскует, так же любит и помнит. И становится ближе, становится вровень с нами в своей любви, гордости и памяти. Мы одной крови, мы соплеменники!
Звоню замполиту Войск и Сил на Северо-Востоке России капитану 1-го ранга Игорю Сидорову по моей книге «Позывной „Баркас“» об офицере морской пехоты Лымареве, а он ещё и просит эту книгу для командующего Войсками и Силами вице-адмирала Александра Юлдашева: «Пожалуйста, подпишите ему, он хочет иметь эту книгу, как и другие ваши книги о погибших ребятах». Конечно, подпишу, подарю! Это здорово, что наши высокие командиры хотят ближе знать своих солдат, матросов и офицеров. Это тоже любовь – к своему военному братству, к своим подчинённым, к Отечеству, за которое они стоят насмерть.
Любовь и благодарная память живут и в тех, кто сегодня помогает фронту. Они тоже взяли поколенческую эстафету. Во время Великой Отечественной войны, уже в 1941 году, началось движение «Камчатка – фронту». Жители собирали вещи, в том числе тёплые, вносили деньги, участвовали в займах, заменяли на производстве ушедших на фронт. Тыл жил войной, приближая Победу, помогая бойцам. И вот опять зазвучали те же слова: «Камчатка – фронту». Жители полуострова вновь собирают вещи, вяжут тёплые носки, шьют нижнее бельё, отливают блиндажные свечи, закупают продукты и медикаменты и всё это отправляют на передовую – для земляков, воюющих в Донбассе и Новороссии. Об этом образно сказала, сравнив две эпохи в жизни России и нашего края, председатель Камчатского Законодательного собрания Ирина Леонидовна Унтилова, открывая 20 января 2024 г. выставку с тем же названием: «Камчатка – фронту». Выставку нужную, показавшую нашу сплочённость, наш патриотизм, наше желание помогать бойцам. Показала выставка и объём помощи, количество добровольцев, предприятий и учреждений, взявшихся помогать, зачастую (в большинстве своём) безвозмездно.
Идея выставки принадлежит движению «ZOV Камчатка», а именно его руководителю Юлии Кондрашиной. В инициативную группу входят и женщины из краевого Комитета жён военнослужащих, а также Межведомственная комиссия по поддержке участников специальной военной операции, членов их семей и иных лиц. В этой связи Юлия Кондрашина рассказала мне: «Когда я увидела, сколько людей помогают нашим ребятам на фронте, то я, как организатор телеграм-канала „ZOV Камчатка“, который тоже помогает ребятам, собирая гуманитарную помощь, покупая всё, что необходимо им по их же заявкам, передавая собранное сразу на линию боевого соприкосновения, поддержала их начинания. Когда на нас стали выходить люди, которые занимаются пошивом вещей, вязанием маскировочных сетей, изготовлением тепловых свечей и прочего, появилась идея их всех собрать где-то в одном пространстве, организовать выставку, чтобы жители края посмотрели, как много людей, готовых помочь фронту, как много они делают и какая это важная, великая работа. К тому же выставка может привлечь к работе и других, помощи станет больше, её ассортимент шире».
Кстати, замечу, перед началом выставки Юлию Кондрашину пригласили в прямой эфир радио «Камчатка» (105.5 fm), на который она пришла в белой футболке с надписью «Love», пусть по-английски, но всё же с любовью к теме, о которой рассказывала. И с любовью к нашим воинам.
Меня тоже привлекли к участию в этой выставке. Я принёс свои книги о героях СВО, а также книги московского издательства «Вече» со стихами как профессиональных поэтов, так и самих участников спецоперации. Сбором стихов для этих книг занимаются в Союзе писателей России, ездят на передовую, находят пишущих ребят, ищут в других проверенных источниках. И как только я вошёл в просторный зал выставки, ко мне сразу поспешила Юлия Кондрашина, предложила удобное место для книг, рассказала о программе выставки. Народ уже собирался, ко мне подходили сначала знакомые и морские пехотинцы, приехавшие сюда, они меня уже знают, со многими я беседовал, собирая материал для книг, затем пошли обычные посетители, листали книги, спрашивали, где можно их приобрести. Я делил стол с сотрудниками нашего Камчатского объединённого музея, которые тут же организовывали экскурсы для людей в военную историю Камчатки, постепенно переходя к теме СВО.
Соорганизатор выставки – активистка Комитета жён военнослужащих, вдова погибшего под Павловкой Героя ДНР разведчика Александра Гоголева – Надежда Гоголева, её письмо к погибшему мужу я привёл выше. Она здесь же, подошла ко мне, я поздравил её с большим доверием, которое ей оказал президент Владимир Путин, – она вместе с экс-губернатором Корякского автономного округа Валентиной Броневич является доверенным лицом Путина на выборах Президента России. Мною собран и добирается материал для книги об Александре Гоголеве, поэтому нам с Надеждой скоро предстоит работа над этой книгой, собственно, она уже началась.
Выставка большая, на ней представлены 15 коллективных участников, но это далеко не конечная цифра, выставились только организации из Петропавловска-Камчатского и Вилючинска. Вот уголок для Камчатского филиала фонда «Защитники Отечества». О работе фонда теперь знают все, в особом представлении он не нуждается, помогая бойцам, вернувшимся из зоны СВО, – здоровым и раненым, консультируя их по любым возникающим вопросам, оказывая помощь в получении медико-социальной помощи, документов ветеранов боевых действий и т. д.
Совсем недавно в фонде прошла встреча ветеранов СВО, членов Камчатского отделения общественной организации «Боевое братство», на которой обсудили инициативу «Братства» об учреждении регионального знака отличия для жён и матерей участников специальной военной операции, как это сделано в ЧВК «Вагнер», где имеется знак «Член семьи бойца ЧВК „Вагнер“, отдавшего жизнь за Россию». Договорились, что учредят два отдельных знака – один для жён, другой для матерей. Правительство Камчатки поддержало эту инициативу.
Сотрудники регионального отделения фонда «Защитники Отечества», ведут, к примеру, работу по обеспечению раненых бойцов с Камчатки протезами и прочими медицинскими изделиями, надо лишь обратиться в фонд. Нескольким раненым уже изготовили протезы.
Женщины из добровольческого объединения «28 петель» уже шесть лет безвозмездно вяжут для детей, родившихся раньше срока, тёплые шапочки, носочки и пледы, а с сентября 2022 г., сразу после проведения в стране частичной мобилизации, стали вязать ещё и вещи для бойцов. «Руки просят такой работы, душа требует, – говорит координатор объединения Марина Юрьевна Савчиц. – Каждый из нас работает дома. Маша, например, вяжет чебурашек – это талисманы для ребят 40-й бригады морской пехоты на СВО, Марина и Света вяжут носки. Готовые изделия передаём в „ZOV Камчатки“ для 40-й бригады».
Рядом – духовно-просветительский центр «Сретение» Петропавловской и Камчатской епархии. Его руководитель Елена Ивановна Ильина рассказывает мне: «В течение десяти лет мы реализуем проекты, направленные на духовно-нравственное развитие подрастающего поколения и взрослых. В прошлом году начали работу над проектом „Своих не бросаем“ и занимаемся адаптивной физкультурой для участников СВО, это реабилитация после ранений. У нас в Центре есть небольшой спортивный зал. Есть у нас и актовый зал на 276 мест, имеются два класса, кафе, конечно же – храм Святителя Николая Чудотворца, настоятель – отец Роман. Мы взялись за этот проект, потому что у нас спортзал существует давно, и в нём занимаются люди с ограниченными возможностями здоровья. Это как раз подошло и для раненых бойцов, проходящих реабилитацию после лечения в госпитале».
Подхожу к уголку «Народного фронта». Они реализуют проект «Всё для победы». Со мной беседует руководитель регионального исполкома «Народного фронта» в Камчатском крае Игорь Семёнович Коваленко. «Сразу после начала специальной военной операции был создан Всероссийский фонд поддержки бойцов „Всё для победы“. С того времени нашим региональным отделением отправлялась помощь ребятам на передовую 20 раз в объёме более 120 тонн. Привозили наши ребята. Нам в этой работе помогает „Аэрофлот“, у нас с ним тесные связи, и раз или два в месяц мы передаём через них личные посылки, медикаменты, тепловизоры, квадрокоптеры, каски, защитные бронежилеты и т. д. Люди жертвуют средства, провели два марафона».
Рядом с «Народным фронтом» расположилась группа женщин добровольческого объединения «Масксети Камчатки», руководитель и координатор Елена Алексеевна Сабурова. Женщины вяжут маскировочные сети, а также сетки для защитных шлемов бойцов. Кстати, среди мастериц и директор Камчатского объединённого музея Елена Буторова, находит время и для этой работы. С ними и самодеятельная поэтесса Ирина Вялых. Она как раз сидела над вязанием маскировочной сетки для шлема. Здесь же её самиздатовская книжка со стихами. Приведу одно стихотворение, которое как раз к месту:
Вяжут маскировочные сетки, но другого назначения и по другой технологии, в некоммерческой организации «Центр инициатив» из Вилючинска. Так же они собирают и отправляют в зону СВО гуманитарную помощь. Работают с сентября 2022 г. Рассказал мне об этом Максим Мигачёв.
Рядом – группа «Швеи – волонтёры Камчатки». Организатор и куратор группы Дарья Витальевна Крекча охотно поведала, что они шьют исключительно для раненых воинов, находящихся в военном госпитале Петропавловска-Камчатского. «Шьём специальное бельё для бойцов с аппаратом Илизарова и прочими конструкциями, – говорит она. – Мы работаем только с ранеными. Приезжаем в госпиталь и индивидуально мерки с ребят снимаем. Каждый шьёт дома, швей у нас шесть человек, но много тех, кто помогает. Какая лично у меня мотивация? Друг воюет в морской пехоте, дед погиб на Курской дуге, да и мама так воспитала».
Здесь, на выставке, уголок ДОСААФ, объединения «Кампатриот», женского движения «Единой России», здесь же можно написать письмо бойцу, здесь же расположена фотовыставка с портретами семей и жён погибших бойцов и т. д. Выставка получилась замечательной, интересной, познавательной и нужной. Спасибо устроителям и участникам! Я покидал выставку с чувством удовлетворения: Камчатка не отстаёт от других регионов, возможно, кого-то и опережает по объёму и душевному теплу в помощи бойцам, находящимся в зоне военной спецоперации. Но дело совсем не в том – кто кого опередил, кто дал больше, а кто меньше, а дело в том, что помогаем фронту всем миром, всей тыловой Россией. И это обязательно приведёт нас к Победе! Любовь, Героизм, Память, Вера и Помощь фронту – вот залог нашей Победы. Этим живёт большинство россиян, в том числе и камчатцев. А жизнь тех, кого президент Владимир Путин назвал «чудиками», которые собираются на свои якобы светские тусовки в полуголом виде, выставляя эти сходки напоказ, наплевав на осуждающее мнение людей, похожа на агонию, или, как говорят в народе, «пляску на гробах». Конечно, они любят своих матерей, наверно, и любят женщин, родивших им детей, и детей своих любят, а вот с Родиной-матерью у них какие-то особые отношения, по моему мнению, совсем не похожие на сыновние, потому и чудят, если не сказать крепче.
Стихотворение лейтенанта ВДВ, участника СВО, члена Союза писателей России Сергея Лобанова «Моя жена».
«Панцирь», на этапе разработки «Тунгуска» – самоходный зенитный ракетно-пушечный комплекс (ЗРПК) наземного и морского базирования.
ПТС-2 – гусеничный плавающий транспортёр, предназначенный для транспортировки десанта, десантной переправы через водные преграды артиллерийских систем, колёсных и гусеничных тягачей, бронетранспортёров, автомобилей, личного состава и различных грузов. Транспортёр обладает хорошей маневренностью, высокой проходимостью и большим запасом плавучести и может применяться в морских условиях при волнении моря до трёх баллов.
Д-30 – 122-мм гаубица с лафетом из трёх станин, принятая на вооружение ВС СССР в 1960 г.
Пятисотый – тот, кто отказался воевать, написал рапорт на увольнение или на перевод в другое место службы.
Два-три шага – на военном сленге два-три дома.
Полное наименование: 24-я отдельная механизированная бригада им. короля Даниила Галицкого.
«Мавик» – квадрокоптер «Mavic 3». «Мавик» – беспилотный летательный аппарат «DJI Mavic». В корпус коптера, которые отслеживают местоположение, дистанцию до других объектов, уровень заряда аккумулятора. Отличительной особенностью является небольшой размер в сложенном состоянии, что позволяет переносить «Mavic» в фотосумке. Один из наиболее распространённых БПЛА при ведении боевых действий.
Ноль – точка, с которой начинается выполнение оперативной задачи.
Стихотворение Виктора Кирюшина «Донбасс» (Москва).
Стихотворение Владимира Силкина (Москва), посвящённое мальчику Алёше Павличенко из Весёлой Лопани.
БК – боекомплект.
РСЗО – реактивная система залпового огня.
ПДСС – подразделение водолазов-разведчиков ВМФ СССР и ВМФ России для осуществления операций в тылу противника.
«Лепесток» – противопехотная фугасная мина ПФМ-1 «Лепесток». Крайне опасная и коварная мина нажимного действия. Своё название получила из-за характерной формы корпуса, который представляет собой полиэтиленовой баллон со стабилизированным крылом. Имеет небольшие размеры – длина достигает 12 см, ширина – 6,5. Обычно мина коричневого или зелёного цвета, поэтому её трудно заметить в траве и на земле. Одна часть мины заполнена жидким взрывчатым веществом, другая оснащена механизмом, который способствует разлёту поражающих элементов как можно дальше от места разрыва боевой части. Масса взрывчатого вещества составляет 40 г – этого недостаточно, чтобы убить человека, однако боеприпас способен оторвать стопу тому, кто наступит на него. «Лепестки» никогда не устанавливают на местности вручную. Как правило, этими минами оснащаются авиационные средства поражения кассетного типа, причём каждый такой снаряд может вмещать десятки мин.
Работать на глазах – проводить разведку и корректировку огня посредством беспилотников.
Яшнар Рустамович Бекназаров (13.06.1994 – 24.03.2022), старший лейтенант ДШБ 40-й бригады морской пехоты, погиб под Попасной.
У Максима позывной «Рахат».
Рахат-лукум – восточная сладость, «турецкий мармелад», дословный перевод с турецкого – «удовольствия кусочек».
ДШБ – десантно-штурмовой батальон.
Бэха – БМП (арм. сленг).
УФСИН – Управление федеральной службы исправления наказаний.
«Пламя» – общий позывной медиков.
Турникет – специальное приспособление для перетягивания кровотока в конечностях.