© Старшов Е. В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Согласно решениям Верховного суда РФ организации, перечисленные ниже, признаны террористическими или экстремистскими, и их деятельность запрещена в Российской Федерации:

«Аль-Гамаа аль-Исламия» («Исламская группа») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Аль-Каида в странах исламского Магриба» (АКИМ) – решением ВС РФ от 13 ноября 2008 г. № ГКПИ 08–1956;

«Аль-Каида» («База») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Ахрар аш-Шам» («Джунд аш-Шам», «Войско Великой Сирии») – решением ВС РФ от 2 июня 2006 г. № ГКПИ 06–531;

«Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Джебхат ан-Нусра» («Фронт победы», «Джабха аль-Нусра ли-Ахль аш-Шам» – «Фронт поддержки Великой Сирии») – решением ВС РФ от 29 декабря 2014 г. № АКПИ 14–1424С;

«Джамаат-и-Ислами» («Исламская группа») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират») – решением ВС РФ от 8 февраля 2010 г. № ГКПИ 09–1715;

«Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Исламское государство» («Исламское Государство Ирака и Сирии», «Исламское Государство Ирака и Леванта», «Исламское Государство Ирака и Шама») – решением ВС РФ от 29 декабря 2014 г. № АКПИ 14–1424С;

«Лашкар-е-Тайба» – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Союз Исламского джихада» – решением ВС РФ от 2 июня 2006 г. № ГКПИ 06–531;

«Талибан» («Движение Талибан») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116;

«Хизб ут-Тахрир аль-Ислами» («Партия исламского освобождения») – решением ВС РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116.

Сирия – одна из древнейших стран Средиземноморья, с необычайно богатой и многогранной историей – военной, политической, культурной, религиозной… Казалось, само небо благословило этот край разнообразием природных ландшафтов, водными источниками, плодоносными растениями и разнообразнейшими представителями животного мира, тысячелетиями служащими человеку и его нуждам. Удачнейшее географическое расположение меж Западом, Востоком и Югом предопределило этой земле стать средоточием и перевалочным центром богатств всего известного в Античности и Средневековье мира – еще со времен библейского царя Соломона, а затем, еще сильнее, с того момента как Александр Македонский «прорубил окно» в Азию: из отдаленнейших областей Восходящего Солнца – Китая и Индии, с аравийского юга везли драгоценности и благовония, изысканнейшие предметы роскоши и материалы для их изготовления уже сирийскими мастерами, переправляя в обмен товары западных цивилизаций. Примером расцвета на сирийской торговле могут служить древние Набатейское и Пальмирское царства. Не менее важен был свершавшийся по тем же маршрутам взаимный обмен идеями – для примера, знаменитый индийский царь Ашока, обратившийся в буддизм, отправлял своих миссионеров в эллинистический мир как раз через Сирию, и именно в бывшей столице селевкидской Сирии, Антиохии-на-Оронте, последователи Иисуса Христа впервые назвали себя христианами. Поклонение «Сирийской богине», описанное знаменитейшим сатириком древности Лукианом (кстати, сирийским греком), достигло самых что ни на есть отдаленных пределов Римской империи – болотистых и туманных Британских островов, наказание в виде ссылки на которые историк Дион Кассий остроумно и острословно посчитал более страшным, чем смертная казнь. Было время, когда сирийские императоры правили Римом, а уроженец Антиохии, святой Иоанн Златоуст, реформировал древнюю христианскую церковь, повернув ее лицом к народу, и через своих учеников – святых Иоанна Кассиана Римлянина и Германа Оксеррского – распространил традиции сирийского христианства на Западную Европу вплоть до далекой Ирландии… Если назвать Сирию (в ее не государственных, а в исторических границах, см. ниже) очагом человеческой культуры, это вовсе не будет преувеличением: именно сиро-финикийское изобретение – алфавит, перенятый и адаптированный греками, доныне играет ни с чем не сравнимую роль по фиксированию, хранению и передаче данных. Приручение собаки, начало выплавки меди и изготовления керамики – все это и многое другое впервые относят к Сирии. А если учесть, что «большая Сирия» – родина двух из трех монотеистических религий: иудаизма, чей монотеизм, т. е. единобожие, «выковался» вовсе не в Египте, хотя сама идея могла быть взята именно там, и не в полумифическом странствовании по пустыне, и отпочковавшегося от него христианства, и при этом один из значимых центров третьей – ислама, также имеющего свои реальные корни в иудаизме и христианстве, то тут, что называется, и речь молчит. Сама идея мученичества за веру и культ мучеников – тоже оттуда родом, еще со времен гонений Антиоха III и Антиоха IV на иудеев.

Карта Сирии

Однако обрисованное несколькими штрихами благословение Сирии обернулось для нее и постоянным проклятием. Не было завоевателя, при возможности не покушавшегося на ее земли и богатства. Словно магнитом, притягивала она несчастья себе и своему народу. И это проклятие, на самом деле, действует до сих пор. Вековечная беда Сирии заключается в том, что она, за редкими и довольно непродолжительными исключениями, всегда являлась только ЧАСТЬЮ чего-то большего. Пусть порой наилучшей, наиболее развитой и богатой, но, тем не менее, частью – империи персидских Ахеменидов, Александра Македонского, Селевкидов, в лучшие времена раскинувшейся от индийского приграничья до эгейского побережья Малой Азии, Римской, Византийской, Османской… И это, как ни парадоксально звучит, – в лучшем случае. Потому что в худшем случае Сирию рвали на части, и она становилась полем боя: римлян и Селевкидов – с парфянами, византийцев – с персами (когда в итоге многолетних боев оба истомленных противника сделались легчайшей жертвой арабов), крестоносцев – с мусульманами. В последнем случае, если уделить ему сейчас несколько большее внимание, Сирийская земля являла собой нечто, подобное нынешнему ее состоянию – войне всех против всех при множестве разнообразнейших участников, поскольку две заявленные стороны – крестоносцы и мусульмане – сами, в свою очередь, дробились на враждующие лагеря, что порой приводило к парадоксальным союзам – например, иерусалимского короля с дамасским халифом. И это притом что вокруг были иные сильнейшие игроки – византийский император (базилевс) – постоянный и беспокойный сосед латинского Антиохийского княжества, египетские мамлюки, вторгшиеся монголы (которых легкомысленно отказались подержать крестоносцы, предпочтя союз с мусульманами) и армянские киликийские государства, также веками имевшие в Сирии свои интересы. Сирии не довелось выступить в качестве надежного «плавильного котла» этносов и вер, последствия чего очевидны доныне. Поэтому справедливо поставить вопрос: способна ли она вообще, учитывая ее историю и все культурологические особенности, к политическо-государственному единству?.. Количество нынешних центробежных сил и тенденций – не меньшее, чем во времена Крестовых походов. И в каких границах, собственно, следует воспринимать Сирию? Речь не идет даже о современных политических – даже исторические определить невозможно, поскольку она постоянно то сжималась, то расширялась, принимая в состав своих земель или хотя бы в орбиту влияния многие окрестные земли, так что, не греша против истины, к Сирии можно отнести большой регион от Средиземного моря и реки Кидна до Евфрата, а также от малоазийского Тавра (или древних армянских земель вокруг озера Ван) до Аравии и Египта. В нем выделяли: Сирию Палестинскую (с Ханааном и Финикией), Келесирию («Полую Сирию») – после двух горных хребтов Ливана (Ливан и Антиливан), арену многовекового противостояния Селевкидов и Птолемеев, и Верхнюю Сирию, более-менее соответствующую тому, что известно под наименованием Сирии теперь. В принципе, эта «большая Сирия» помещается в границы одноименной римской провинции[1]. Поэтому от ее истории практически невозможно отделить, например, Палестину и Ливан, равно как и Кипр с Киликией, и Иорданию. Это не значит, что в данной работе будет представлена история всего Леванта (так было некогда принято называть этот благодатный и неспокойный регион), однако периодическое обращение к соседним регионам и их истории неминуемо. Опять же: Антиохия Сирийская, она же Антиохия-на-Оронте, некогда третий город Древнего мира по богатству и численности населения, блистательная столица селевкидской Сирии и антиохийского княжества Боэмунда и его преемников, мыслить которую в отрыве от Сирии просто невозможно – сейчас (точнее, вновь с 1938 г.) пребывает во власти турок, как Антакья, центр ила Хатай. И, с одной стороны, в Сирии не могут не помнить о том, что ее древняя столица – в руках турок. С другой – и в Турции не забывают о том, что еще в начале прошлого века ВСЯ Сирия являлась составной и, казалось, неотъемлемой частью Османской империи. Оттого так сильны сейчас там интересы Р. Т. Эрдогана, недвусмысленно подкрепляемые вооруженной силой. Если провести аналогии с тем, что сейчас Киев, «мать городов русских», не только пребывает за границами Руси-России, но и является столицей абсолютно враждебного квазигосударственного образования (вопрос, надолго ли), многое станет намного более понятным, хотя от этого и не менее сложным. Автор более историк, нежели политолог, поэтому, представив ход течения истории и проведя соответствующие аналогии, он не даст точного прогноза насчет того, какое будущее ожидает Сирию, – уцелеет ли она в своих нынешних границах, да и сможет ли она уцелеть вообще как суверенное государство, учитывая поистине стервятнические устремления своих соседей, в первую очередь Турции, грезящей о возрождении Османской империи с ее владениями в Северной Африке, на Ближнем Востоке и Балканах, и Израиля, находящегося сейчас в состоянии крутейшего пике (так что вопрос стоит о самом его существовании), но, тем не менее, бомбящего аэропорты Дамаска и Алеппо. Здесь нужен мощнейший аналитический ум вкупе с ближневосточными познаниями и остро-мудрым словом лучшего востоковеда и политолога нашего времени Е. Я. Сатановского. Опять же, как говаривал великий глубокомысленный острослов У. Черчилль, искусство настоящего политика в том и заключается, чтобы точно предсказать, что именно, где и когда произойдет, после чего объяснить, почему этого не случилось. Поэтому предлагаемая читателю книга – своеобразная пища для размышления, выводы по поводу которой ему предстоит сделать самостоятельно. Либо смотреть в прямом эфире, как развиваются события, стремительнейшим образом отводящие в историю то, что еще совсем недавно было современностью.

Не в последнюю очередь консолидации не способствует сильнейшее религиозное разнообразие. Разумеется, большая часть нынешних сирийцев (90 процентов) – мусульмане (три четверти – сунниты), к чему много веков старательно прикладывали свои сабли сначала арабы, а за ними – мамлюки и турки, вырезая христианское население. Тем не менее для исламской страны процент христиан довольно высок – 7. И вот в эти самые 7 % входят православные (греческого обряда, 300 000 человек на 1985 г.); католики (205 000 человек), представленные чрезвычайным разнообразием «гибридных» церквей (латинского обряда, грекокатолики, сирокатолики, армянокатолики, марониты, халдокатолики); древние раскольники армяно-григориане (150 000), якобиты (125 000), несториане (20 000), мало что имеющие с еретиком Несторием, на самом деле, кроме наименования. Протестантов и христианских сектантов мы в расчет не берем, хотя они тоже есть. Подобная пестрая картина христианства – и в соседнем Ливане, хотя доля христиан в этом государстве почти равна доле мусульман (последние также почти поровну делятся на суннитов и шиитов)[2]. Такова картина, можно сказать, сегодняшнего дня – но, как складывалась эта мозаика, одно удовольствие исследовать и рассказать! В ней – итог бесчисленных многовековых процессов, которые очень тесно зависели от политической ситуации и злобы дня. Можно ль представить, например, персидского шаха, покровительствующего местной монофизитской церкви? Запросто! Другой вопрос, почему. Не только оттого, что его любимая жена – христианка-монофизитка. А потому, что «местная» церковь будет у шаха «ручной», и не за страх, а за совесть будет выступать против церкви грекоправославной как орудия влияния византийского базилевса на сирийских землях. Различные формы униатских католических церквей Сирии – наследие крестоносцев, оказавшееся на удивление живучим, в отличие от прочих видов их деятельности. Сюда же можно отнести сирийские армянские церкви – также своеобразное наследие Крестовых походов (взаимодействие армян с крестоносцами – вообще отдельная глубокая тема, хотя и кажущаяся на первый взгляд необычной). Непростой истории сирийского христианства на общем ранневизантийском фоне становления этой религии планируется уделить изрядную часть внимания на страницах этой книги, учитывая, что античная история Сирии известна гораздо больше и соответствующим образом уже освещена во многих общих и отдельных работах, начиная с И. Дройзена, Э. Бикермана, Э. Бивена, Ф. Бенгтсона и др.

Особняком во всем этом стоит, разумеется, гибель Пальмиры. То, что человечество потеряло с некоторыми ее памятниками, невосполнимо. Конечно, жаль все – но скажу слово объективное и жесткое: театр, колоннады, тетрапилон, знаменитая арка, знакомая большей части из нас по обложке школьного учебника «История Древнего мира» Ф. П. Коровкина – это все объекты, скажем так, типовые. Аналогов их сохранилось много и в самой Сирии, и куда больше – в Турции. Это обычное римско-эллинистическое искусство и архитектура. А вот изничтоженные «под корень» храмы Бела, Баалшамина, башенные гробницы с росписями – вот это такой местный уникум, сочетавший искусство Запада и Востока, который не с чем сравнить. Именно исходя из этого надо оценивать масштаб происшедшей катастрофы. И, хотя бесполезно и поздно, ставить неудобные вопросы. Кто допустил? Почему не было ничего никем не предпринято? Почему, пропустив первое взятие врагом бесценных руин, допустили повторное? Вся американская псевдо-цивилизация не стоит одного из этих объектов. В шапкозакидательском угаре порой ликующе пишут, что мы спасли Пальмиру. То есть находка расчлененного скелетированного трупа теперь выдается за спасение, так надо понимать? Это в лучшем случае – неосведомленность. В худшем – сознательная ложь. Не изжить нам двоемыслие, видимо, никогда, с ловкостью эквилибриста меняя черное на белое и восхваляя поражение, как победу; как там у А. Градского? «А случайное паденье без стесненья и сомненья мы парением зовем». И речь вовсе не идет о дискредитации подвигов наших солдат, доблестно исполняющих свой интернациональный долг, не жалея жизни. Это поражение, которое нанесено всему человечеству и которое останется теперь с ним до самого конца его существования, своего рода – культурное самооскопление, сравнимое с гибелью 6 из 7 чудес Древнего мира. Повторю еще раз: утрачено главное. И многочисленные проекты новодельного или виртуального восстановления – не более чем несерьезные попытки успокоения себя или общественности. На страницах данной работы автор попытается показать Пальмиру, которую мы потеряли навсегда.

Естественно, поместить в один том подробную историю страны от неандертальцев до игиловцев (что, по сути, одно и то же), не говоря уж о том, что сначала ее надо должным образом написать, – задача нереальная. Поэтому одни разделы будут освещены более подробно, другие – менее, в зависимости как от наличия или отсутствия материала, так и интенсивности предшествующего его освещения. Разумеется, поскольку хочется представить читателям не просто сухую хронологию или сводку многовековых военных действий, но дать разностороннюю картину Сирии разных исторических эпох, хоть кратко, но обрисовать философию, религию, архитектуру, быт, нравы и т. п., картина будет выглядеть довольно пестро, по-импрессионистски (благо без превращения в поток сознания автора), очень многим пришлось сознательно пожертвовать. Естественно также, что какие-то вопросы более привлекают автора, какие-то – менее, в одном он более компетентен, нежели в другом. Любая книга, как ребенок, несет на себе черты ее «родителя», и от этого никуда не деться. Впрочем, никто не говорит, что это плохо, и если фамилия автора на обложке уже что-то обещает положительное читателю, знакомому с его предшествующими трудами, это хорошо. Равно как удержит его недоброжелателей от напрасной траты денег, согласно одному отзыву. Тоже благо. Заодно автор выражает глубокую признательность своим друзьям за советы и обеспечение некоторой полезной литературой – Николаю Марковичу Смирнову, Михаилу Борисовичу Елисееву и Николаю Валерьевичу Воловоденко. Отдельный суджуд – светочу мудрости, президенту Института Ближнего Востока, ведущему эксперту в области политики Израиля, стран Ближнего и Среднего Востока Евгению Яновичу Сатановскому, которого автор, к своему глубочайшему прискорбию, не изволит знать лично, но книги и выступления которого явились путеводным светочем в дебрях ближневосточной политики.

А теперь начинаем путешествие в лабиринте сирийской истории, воистину представляющей философское единство и борьбу противоположностей, где схватки идей не менее яростны, чем рубка закованных в броню воинов, вчерашний враг оказывается вернейшим союзником, а казавшийся друг – смертельным врагом, и неважно, чем он орудует – мечом или стилосом для письма. В исторической перспективе второе может оказаться куда эффективнее!

Согласно данным археологии, человек населял сирийские земли и их окрестности еще в палеолите – древнем каменном веке, т. е. 150 000 лет назад. Как в пещерах, так и на занесенных песком пустошах обнаружены останки людей, следы их жизнедеятельности и производства орудий, треугольные или яйцевидные каменные топоры (древнейшим считается кремневый ручной топорик). Последний ледниковый период не накрыл собой эти земли, однако сильно изменил их климат в смысле влажности, в те далекие времена Сирия цвела буйной зеленью, а по ее просторам ходили представители гигантской, впоследствии (в позднем палеолите) совершенно вымершей фауны – слоны, носороги, бегемоты. Так что местным неандертальцам, относившимся к так называемой мустьерской культуре[3], было на кого охотиться. Исследование человеческих останков в пещерах горы Кармель и у Галилейского моря позволило сделать вывод о том, что эволюция наших предков происходила здесь несколько раньше, чем в Европе, в частности зафиксировано увеличение черепной коробки и иных признаков, характерных уже для кроманьонского человека. Вместе с тем обнаруженные в пещерах среди «бытовых отходов» тщательно расщепленные человеческие кости (с целью извлечения костного мозга) свидетельствуют о широко распространенной среди древних людей практике каннибализма, который из простой физиологической потребности со временем переходит в нечто, сопровождаемое религиозным «налетом» – вроде зафиксированных в Новое время европейскими учеными воззрений дикарей о том, что, поедая врага или отдельные части его тела, вместе с тем получают его силу, красоту и т. п. Ибо следы зачатков религиозных верований довольно четко прослеживаются уже в поздней мустьерской культуре: «Костные останки неандертальцев, – пишет, к примеру, известный палеоантрополог Ян Елинек, – сопровождают, как правило, орудия мустьерской культуры». Однозначно: покойника «снаряжали» для перехода в мир иной, где ему могли пригодиться разного рода орудия, снедь и т. п., значит, посмертное существование явно подразумевалось уже тогда. Находки в пещерах углей из древесины дуба, тамариска, маслины и виноградной лозы свидетельствует об овладении огнем.

Каменные фигурки ранненатуфийской культуры. 14500–13500 гг. до н.э.

В позднем палеолите климат стал более засушливым, сменилась фауна, основным блюдом древнейших сирийцев стала газель; также они поедали лис, гиен, коз и, по-прежнему, друг друга. Среднекаменный век (мезолит) длился с 10 000 до 6000 гг. до н. э. и оставил образцы местной, т. н. натуфийской культуры[4]. Уменьшение в рационе газелей и смена их ланями свидетельствует о дальнейших процессах иссушения земли; исчезают лошадь и благородный олень. В широком употреблении – костяные зазубренные наконечники. Вместе с тем при переходе к неолиту (новому каменному веку) происходят одомашнивание сначала собаки, как незаменимого друга и помощника на охоте (древнейшие ее изображения находятся в пещерах горы Кармель), а затем – прочих животных, ныне известных как домашние. Вотивные (т. е. посвященные с религиозной целью) глиняные фигурки из Иерихона, изображавшие коров, коз, овец, свиней, а также собак, датируются примерно 5000 г. до н. э. Человек становится, т. о., более оседлым, уделяя больше внимания труду на земле, о чем свидетельствуют еще натуфийские кремневые серпы, скотоводству. Каменные орудия уже полируются, похоже, что именно на сирийских землях ранее всего происходит переход к осознанному растениеводству, в т. ч. хлебосеянию и виноградарству. Ф. Хитии отдает в этом приоритет Сирии по сравнению с Египтом, отмечая, что древнеегипетские слова qmḥw («пшеница») и ka(r)mu («виноградник») – семитско-ханаанского происхождения. Мезолитические брахицефальные обитатели «большой Сирии» предположительно уже относятся к семитам, хотя массовая миграция семитских народов на эти земли произойдет в «исторический период»; но одно вовсе не исключает другого, пришлые народы вполне могли быть родственны коренным, которые можно назвать и пра-семитами. Разумеется, с изменением образа жизни люди переселяются из пещер в глинобитные хижины и дома из кирпича-сырца, так возникают целые города, например древнейшие из существующих Иерихон и Библ. Развивается искусство резьбы по кости и дереву, сохранились наскальные изображения животных и охотников на северо-востоке нынешней Сирии, в Демир-капу; в эпоху неолита (6000–4000 гг. до н. э.) начинается изготовление керамики – известны расписные кувшины, блюда, вазы и прочие сосуды местной халафской культуры[5]. Под воздействием сельскохозяйственного цикла изменились религиозные воззрения человека, первобытный анимизм (поклонение различным духам и силам природы) вполне предсказуемо сменился представлением об умирающих и воскресающих богах, позднее отображенном в ближневосточных сказаниях об Иштар и Таммузе и др., также более отчетливы стали представления о богине луны, хозяйке жизни, дарующей урожай, наверняка родственной многочисленным женским богиням древнейшей истории – минойской «богине со змеями», малоазийской Кибеле, кипрской птицеголовой «царице», эфесской псевдо-Артемиде (назовем ее так, поскольку она не имеет ничего общего с греческой богиней-охотницей, кроме имени, которое, опять же, дали чужеземной таинственной многогрудой богине сами греки).

Настоящим революционным прорывом в развитии человечества стал переход к металлургии; именно этот переход в «металлический век» Сирии и идущего с ней почти на равных Египта позволил этим землям стать, что называется, лидерами тогдашнего культурного развития. Меди потребовалась тысяча лет – с 4000 до 3000 гг. до н. э. (эпоха халколита – медно-каменного века), чтобы окончательно вытеснить камень в качестве орудия и оружия. Последнее быстро усовершенствовалось благодаря изобретению бронзы – медного сплава, придававшего клинкам и броне дополнительную крепость. Оживляется международная торговля, для облегчения во многом и ее нужд зарождается алфавит – сиро-финикийское изобретение, для своего времени – весьма передовое по сравнению с иероглифическим письмом. Как известно, иероглиф мог обозначать и букву, и слог, и слово, и весьма сложное понятие, отчего их количество было неимоверным (например, китайских иероглифов насчитывается порядка 85 000), а познать всю эту премудрость простому человеку было сложно, некогда, да и, по большой сути, незачем. Другое дело – знаки, обозначающие звуки, из которых можно было «сложить» любое потребное слово!

Был, конечно, и довольно серьезный недостаток: в алфавите предусматривались только согласные буквы. То есть отсутствовала так называемая «огласовка». Покажем эту трудность на наглядном примере. Вот перед читателем слово «млк». Что же оно значит? «Мелкий» (со всеми производными по родам и числам)? «Молоко»? Рыбья «молока»? «Малек»? Давно вышедшее из употребления слово «малакия»? Семитское «малек» – «царь», или зловещий «Молох» (звуки «к» и «х» не только родственны, но нередко и взаимозаменяемы)? А может, совсем наоборот – яростный библейский пророк Малахия, обещавший от лица Бога размазать помет жертв по лицам жрецов? Вопрос! И контекст тут не всегда поможет. Положим, один древний сириец просит другого прислать или привезти ему рыбных «млк». Молок? Мальков? Или мелких рыбок? Кстати, по этой же самой причине пропало в истории «истинное имя» Бога, зафиксированное в еврейском писании (а еврейский алфавит – тоже модификация сиро-финикийского), как «священная тетраграмма», или «тетраграмматон» – сочетание согласных и слогового гласного, по-нашему – «йхвх». Вот отсюда и выходят Яхвех, Яхве, Ягве, Иегу, Иегова… Перенявшие эту полезную диковину у своих торговых партнеров греки оперативно устранили этот недостаток, использовав для обозначения своих гласных некоторые буквы, оставшиеся без употребления ввиду отсутствия в греческом языке соответствующих согласных звуков. Но о древней греко-сирийской торговле – несколько позже.

Теперь следует сказать несколько слов об этнической основе древних обитателей Сирии. На заре «письменной эпохи» ее составляли прасемиты и арменоиды (есть такой вполне научный термин). Присутствие последних отмечено не только черепами соответствующих типов, но и традициями, семитам чуждыми, – например, свиноедением. Здесь, правда, не все так однозначно, поскольку табу на свинину, отражение которого доныне видно в иудейской и исламской культурах, могло развиться позднее рассматриваемого периода, поэтому решительным доказательством быть не может. Некоторые ранние топонимы Северной и Центральной Сирии (такие, как Димашк – будущий Дамаск, и Тадмор, более известный, как Пальмира), по мнению Ф. Хитти – не семитского происхождения. Это тоже вопрос дискуссионный, по крайней мере, существует вполне еврейское имя Фамарь (Тамара), переводимое как «пальма» – фактически то же, что Тадмор, ибо и греческое название города Пальмира – не более чем калька с тем же значением.

Так или иначе, примерно с 2500 г. до н. э. сирийские земли испытывают на себе несколько волн переселений различных семитских народов. Их прародиной был, вероятнее всего, Аравийский полуостров – довольно пустынная земля, окруженная морем, и в целом мало способная к прокормлению того или иного народа в моменты, когда его настигает знаменитый «пассионарный всплеск». Наиболее показательным примером является, разумеется, арабская экспансия, начатая со времен пророка Мухаммеда, однако за века и даже тысячелетия до нее история периодически повторялась.

Видимо, первыми оттуда в 3500 г. до н. э. в благодатные земли Междуречья потянулись аккадцы, смешавшиеся с жившими там шумерами и давшие в итоге народ, именуемый вавилонянами. Бывшие кочевники быстро освоились в городской цивилизации шумеров со всеми ее достижениями и благами, приспособив, в числе прочего, местную письменность под свой язык. Наиболее известен аккадский царь Саргон Древний (правил в 2316–2261 гг. до н. э.), подчинивший шумерские царства и основавший собственную династию.

1000 лет спустя после аккадцев двинулась новая волна аравийцев – аморреи (амореи, амориты), предположительно то ли включавшие хананеев, которых иногда отождествляют с финикийцами, – в частности, об этом рассуждал знаменитый византийский историк Прокопий Кесарийский (500–565 гг.) в «Войне с вандалами», то ли позднее выделившие их из своей среды. Аморреями, «людьми с запада», их называли шумеры, самоназвание же их с точностью неизвестно; по одному из самых распространенных предположений – сутии. Часть их обосновалась в Сирии, часть – в Верхней Месопотамии. Именно по их наименованию шумеры назвали будущую Сирию «Амурру» (сразу отметим, что «Сирия» – топоним греческий). В Междуречье аморреи создали три царства, оккупировав Вавилонию (XX–XIX вв. до н. э.) и приведя в ужас тамошних «цивилизованных» обитателей, один из которых оставил следующие стихи:

Однако и эти пришельцы-кочевники довольно скоро приобщились к благам завоеванной цивилизации, о чем свидетельствует расцвет империи царя Хаммурапи (правил в 1793–1750 гг. до н. э.), по крови – аморрея, известного своим сводом законов и объединением аморрейских государств в единую державу под своим началом. Правда, говорить о государствах даже в приблизительно современном смысле этого слова не приходится – тогда государством мог считаться просто тот или иной относительно преуспевающий город, так что при желании можно насчитать по нескольку подобных образований как в Междуречье (Исин, Эшнуна, Ларса, Курда и др.), так и в самой «большой Сирии» (Ямхад в районе Алеппо и Алалах, Эмар у Тель-Мешкене, Мари у Тель-Харири, Каина, Эбла, Васан, Амурру). Но это государственное образование оказалось недолговечным «благодаря» экспансии хурритов на север Сирии, нападению хеттов из Малой Азии и касситов с востока на Месопотамию. Остатки тамошних аморреев концентрируются в степях Сирии, позднее они известны соседям как «хабиру», отчего есть основания полагать, что они внесли определенный вклад в формирование еврейского народа, – если не придерживаться строго догматически рассказов книги Бытия. Одна из наиболее сильно поддерживаемых ныне научных гипотез заключается в том, что некогда евреи были просто одним из множества ханаанских племен (а следы их исконного многобожия, идолопоклонства и даже человеческих жертвоприношений весьма отчетливы не только в данных археологии (напр., папирусах Элефантины), но и в самой Библии даже после многих веков ее редактирования – например, книжниками царя Иосии, жрецами в эпоху вавилонского плена, Ездрой и т. д.[6], впоследствии принявшими монотеизм (единобожие) и «сочинившими» себе особую Священную историю, для того чтоб четко отделиться от своих бывших родичей.

При этом аморреи – широко известный «библейский» народ, неоднократно появлявшийся на страницах Ветхого Завета в качестве упорного противника завоевывавших Ханаан евреев, – еще Иисус Навин разбил войска пяти аморрейских царей (а закончил это дело первый еврейский царь Саул), после многих лет ожесточенных боев их земли были поделены между коленами Рувимовым и Гадовым. Бог напоминает евреям об их сильном противнике устами пророка Амоса: «А Я истребил перед лицом их Аморрея, которого высота была как высота кедра и который был крепок как дуб; Я истребил плод его вверху и корни его внизу. Вас же Я вывел из земли Египетской и водил вас в пустыне сорок лет, чтобы вам наследовать землю Аморрейскую» (Амос 2: 9–10)[7]. Писание утверждает, что им принадлежал и древний Иерусалим. Интересны слова пророка Иезекииля: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! выскажи Иерусалиму мерзости его и скажи: так говорит Господь Бог дщери Иерусалима: твой корень и твоя родина в земле Ханаанской; отец твой аморрей, и мать твоя хеттеянка» (Иез. 16: 1–3). Может, это просто метафора для пущей глубины оскорбления, а может – действительное указание на языческое прошлое Святого города. По крайней мере, книга Иисуса Навина прямо называет иерусалимского аморрейского царя Адониседека инициатором сбора союзного войска пяти аморрейских царей, вышедшего на битву с евреями при Гаваоне (в 10 км от Иерусалима) и полностью там разгромленного, плененные цари были повешены (описание см.: Иис. Нав. 10: 1–27). Еще более древним могло бы быть свидетельство книги Бытия о встрече Авраама с царем-первосвященником Мелхиседеком, правившим Салимом (Иерусалимом) ок. 1950 г. до н. э., вполне, согласно хронологии, могшим быть аморреем, если б не полная легендарность этого эпизода (см. Быт. 14: 18).

Ветхий Завет содержит еще немало материалов по аморреям, которые нет особого смысла все собирать и приводить здесь, однако не безмолвствует и археология. В царском дворце государства Мари, лишенного независимости царем Хаммурапи, обнаружена богатейшая (после ниневийской) библиотека клинописных текстов, порядка 20 000 таблиц. Они дали интересные сведения по размерам аморрейских государств, упоминают такие города, как Халлабу (Халеб, Алеппо), Харрану (библейский Харран, связанный с праотцом Авраамом) и др.; сообщают об употреблении боевых колесниц, сигнальных огней и т. д.

Не менее интересен сам 300-комнатный дворец последнего независимого царя Мари Зимри-Лима (правил ок. 1730–1700 гг. до н. э.), украшенный росписями и статуями. Наличие ванн и уборных свидетельствует об успешном использовании аморреями воды в гигиенических целях. О верованиях на службе политики свидетельствует найденная там фреска с изображением аморрейского царя, получающего инвеституру (поставление на царство) от самой богини Иштар, опирающейся правой ногой о лежащего льва. Мифологическим супругом этой богини любви и природы был Хадад, бог-громовержец, он же – божественный бык, один из прототипов Ваала. Возможно, аморреи поклонялись Дагону – получеловеку-полурыбе, более известному как бог филистимлян (его храм разрушил легендарный библейский силач Самсон). Кажущееся противоречие снимается, если считать хананеев-финикийцев приморской ветвью аморреев, позже слившейся с эгейско-малоазийскими пришельцами-филистимлянами (см. ниже).

Руины дворца царя Мари. Около 1730–1700 гг. до н.э.

Об определенном упадке аморрейских царств под ударами врагов свидетельствует послание царя Абдаширты фараону Аменхотепу III (ум. в 1375 г. до н. э.), начинающееся такими словами: «Царю, солнцу, моему господину, так говорит Абдаширта, твой раб, прах твоих ног. Семь раз и семь падаю у ног царя, моего господина. Вот, я слуга царю и пес в доме его, сторожащий весь Амурру для царя, моего господина». Подольстившись, однако, к фараону и, вероятно, получив от него какие-то гарантии, аморрейский царь предпринял ряд мер к расширению своей территории (занимавшей часть современных Сирии и Ливана) за счет соседей – в частности, царь Библа Риб-Адди жаловался фараону, что аморрейский царь натравил на него народы хабиру (евреев?): «Риб-Адди сказал своему [господину], царю стран, ца[рю великому, [царю б]итвы: Владычица Библа дала [си]лу царю, моему господину: семь и семь раз я падаю к ногам моего господина, моего солнца. Знай, что с тех пор, как ко мне прибыл Аманаппа, все хабиру обернулись против меня по приказанию Ард-Ашерты. И пусть услышит господин мой слова раба своего и [отправит] мне стражу для охраны царского города, по[ка не вы]йдут местные (?) войска. Если нет местных (?) войск, то предадутся все страны Хабиру. И (?) с тех пор, как взят город Бит-А|рха?] [по] приказанию Абд-Ашерты, так же стремятся они [сде]лать с Библом и Беритом, и пре[дадутся] все страны Хабиру. 2 города, что остались мне, и те они стремятся взять из руки царя. Отправь, господин, стражу в [эти] два города свои, пока не выйдут местные (?) войска, а также дай чего-нибудь есть им – у меня ничего нет; как птица в силке килубу, так и я в Библе. Далее, [когда] не может [царь] взять меня из [руки] врага своего, [то] предадутся [все] страны [Абд]-Ашерте; [что] он [за] собака (?), что [хочет взять] страны царя себе?»

После того как предприимчивый царь был убит, его сын Азир (Азиру) продолжил его дело. На него также жаловались в Египет; из подобных смиреннейших эпистолий очевидно, что фараон играл роль арбитра среди своих, если так можно выразиться, сирийских вассалов, хотя, как показывает Тель-Амарнский архив, не очень активно – к примеру, сохранилось такое письмо:

«А царю Египта, нашему господину, так говорят жители Тунипа, твой раб. Да будешь ты благополучен, и я падаю к ногам нашего господина. Господин мой, вот что сказал город Тунип, твой раб: Тунип, кто прежде грабил (?) [его], чтобы его не разграбил (?) Манахперма – аммативуш (?). Боги и… – наприллан – царя Египта, нашего господина, живут в Тунипе, и пусть господин наш спросит стариков своих – аммати – (?), когда же это мы не принадлежали царю Египта, нашему господину. А теперь 20 лет мы писали царю, нашему господину, и гонцы наши живут у царя, нашего господина; а теперь мы пожелали [обратно] сына А[к]и-Тешупа у царя, нашего господина, – пусть отдаст же его господин наш. И господин мой, царь Египта, отдал сына Аки-Тешупа; а зачем же царь, господин наш, с пути его возвращает? А теперь Азиру, твой раб, слышит о них (т. е. жителях Тунипа) у твоего садовника, и в стране Хатти (?) постигает их горе (?). И если войска его (т. е. царя) и колесницы его задержатся, то и с нами Азиру сделает, как с городом Ни. Если же мы жалуемся (?), то и царь Египта, господин наш, будет жаловаться (?) из-за этих дел, которые сделает нам Азиру, когда он отпустит руку к нашему господину. И когда Азиру вошел в Сумур, то сделал им [жителям Сумура] Азиру, как хотел в доме царя, нашего господина, и из-за этих дел господин наш будет жаловаться (?). А теперь Тунип, твой город, плачет, и слезы его текут, и никто не подаст нам руки [помощи]. Мы 20 лет пишем царю, нашему господину, и ни одно слово нашего господина не доходит до нас».

Явно, что фараоны предпочитали не обращать на все это внимания, так как царь Амурру защищал их царство от хеттов. Впрочем, Азир с последними не только воевал, но и порой союзничал, так что в итоге своей хитрой политики прибрал к рукам почти всю Финикию, включая Сидон. А египетскому самодержцу он писал, строя из себя невинного агнца, начав вполне в стиле своего отца на плохом вавилонском языке:

«Царю великому, моему господину, моему богу, моему солнцу, так говорит Азиру, твой раб: семь и семь раз я падаю к ногам моего господина, моего бога, моего солнца. Господин мой! Я твой раб, и прибыв перед лицо царя, моего господина, и скажу все слова свои перед царем, моим господином. Господин, не слушай лжецов, которые клевещут на меня пред царем, моим господином. Я же раб твой навеки. А что до Хани, [о ком] говорит царь, господин мой, – я находился в Тунипе и не знал, когда он прибыл. Как только я услышал, я отправился вслед за ним, но не застал его. И если Хани прибудет благополучно, пусть царь, господин мой, спросит его, как я принимал его. Мой брат и Баттиэль находились при нем и давали ему рогатого скота, ослов (?), птиц, хлеба и секеру. Лошадей и ослов я дал ему на дорогу. А царь, господин мой, пусть выслушает мои слова: когда я прихожу к царю, моему господину, то Хани приходит ко мне и принимает меня, как мать, как отца. А теперь господин мой говорит – держался-де ты от Хани вдали (?). Твои боги и Шамаш воистину знают, не находился ли я в Тунипе. Далее, что до постройки Сумура, [о которой] повелел царь, господин мой: цари Нухашше (в северной Сирии. – Е.С.) враждуют со мной и берут мои города по повелению Хатиба, и я не мог его (т. е. Сумур) строить, а теперь в скором времени буду строить его. И господин мой знает, что половину утвари, которую дал царь, господин мой, забирает Хатиб, и все золото и серебро, которое царь, господин мой, дал мне, забирает Хатиб, и царь, господин мой, воистину знает [это]. Далее, господин мой сказал вдруг (?): зачем-де ты принимаешь гонца царя хеттов, а моего гонца не принимаешь? А это страна моего господина, и царь, господин мой, поставил меня среди градоправителей. Пусть придет гонец царя, моего господина, и все, что я сказал царю, моему господину, я дам: живых душ, кораблей, масла, бука (?) и [другого] леса (?) я дам».

Фрагменты стенной росписи царского дворца Зимри-Лима в Мари. XVIII в. до н.э.

Вместе с тем этническая картина сирийского населения продолжает формироваться почти параллельно двумя путями. Во-первых, в 1500–1200 гг. до н. э. с Аравийского полуострова проникает в Келесирию новое семитское племя – арамеи, давшее библейское название Древней Сирии – Арам; соответственно и язык – арамейский, ставший, если можно так выразиться, интернациональным языком обитателей Сирии на многие века – даже Иисус Христос, и тот говорил именно по-арамейски. Кстати, прибывшие вместе с арамеями евреи начинают занимать южную часть страны. Впервые арамеи упомянуты в анналах ассирийского царя Тиглатпаласара I (1114–1076 гг. до н. э.) ок. 1111 г. до н. э. В тот год во время своей западной кампании ассирийские войска столкнулись с «ахламу-арамеями» в районе между Хабуром и Евфратом – на северо-востоке нынешней Сирии, и позже ассирийцы переправились через реку, вступив в сирийские степи в районе Джабал Бишри – к северу от Пальмиры, бывшей тогда еще скромной деревенькой. Вскоре походы ассирийского царя против арамеев стали сезонным предприятием: «Противостоя арамеям-ахламу, я 28 раз пересекал Евфрат – это происходило дважды в год… Я привез их добычу и их добро в свой город Ашшур». А в 1094 г. он вообще провозгласил себя завоевателем всего Амурру, однако вскоре потерял большую часть завоеванных им сирийских земель, возвращать которые позже пришлось Ашшурнасирпалу (884–859 гг.). Пока же расселению арамеев в месопотамско-сирийском приграничье способствовало уничтожение хеттами месопотамского государства хурритов – Митанни (в египетской версии – Нахарин).

Впрочем, излагая «классическую» версию появления в Сирии арамеев[8], нельзя не отметить и альтернативную версию, представленную совершенно недавно, в 2017 г., французскими учеными Франсуазой Брикель Шатоннэ и Мюриэль Дебье в их работе «Сирийский мир. По дорогам игнорируемого христианства»[9]. Они полагают, что (пер. с франц. – Е.С.) «арамеи – потомки аморреев, обитавших в Сирии со II тысячелетия до н. э., а не новые поселенцы, как думали долгое время». Очевидно, что предмет исследования настолько темен и далек, что проблему возникновения арамейского народа можно толковать и так и эдак, «традиционалистски» и «новаторски»; разумеется, хотелось бы больше ясности в этом вопросе и более подробной аргументации со стороны француженок, ибо их утверждение выглядит, скорее, догматически – в стиле «Так говорит Заратустра»…

Но «арамейским вливанием», если таковое было, дело не ограничилось, поскольку приморским аморреям-хананеям добавляют свою кровь знаменитые «народы моря» греко-балканского и малоазийского происхождения, в XIII в. до н. э. буквально обрушившие свою экспансию на юг и восток Средиземноморья, включая Ливию, Египет и Палестину. Часть их позднее была известна на Святой земле, как филистимляне, откуда и пошло название «Палестина». Надо полагать, именно «народы моря» привнесли в финикийский этнос ту самую беспокойную жилку мореплавателей, которая и сделала из финикийцев знаменитейших по всему Древнему миру морских путешественников и купцов. Нынешние палестинцы, арабы по крови, не имеют с древними филистимлянами почти ничего, кроме названия – зато (правда, сложно сказать, насколько это мнение научно обоснованно) потомков филистимлян видят среди рыжеволосых евреев (многочисленные запреты разного времени на смешение с окрестными племенами, находимые в Библии, соблюдались весьма нетвердо, чему предостаточно доказательств в самой этой книге).

Так, мы видим новое смешение прасирийского этноса. С одной стороны, Палестину и большую часть современной Сирии населяют хананеи (отчего и вся страна называется Ханааном) – смесь аморреев с филистимлянами; в отрезанной от моря Келесирии (как и в соседней Месопотамии, куда они тоже проникли) арамеи создают свои государства – в первую очередь Дамаск, а также Арам-Совба (Сова, Сува), чьи цари позже воевали с Саулом (ок. 1025 г., см. I Цар. 14: 47) и его преемником Давидом (см. II Цар. 10: 6–19[10]); особняком стоят евреи, тем не менее, впитавшие в себя немало крови ханаанских народов (аморреев), о чем свидетельствует, например, запрет в начале 7-й главы книги Второзакония – если б не было нарушений, не потребовался бы и запрет: «Когда введет тебя Господь, Бог твой, в землю, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы, хеттеев, гергесеев, аморреев, хананеев, ферезеев, евеев и иевусеев, семь народов, которые многочисленнее и сильнее тебя, и предаст их тебе Господь, Бог твой, и поразишь их, тогда предай их заклятию, не вступай с ними в союз и не щади их; и не вступай с ними в родство: дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего; ибо они отвратят сынов твоих от Меня, чтобы служить иным богам, и тогда воспламенится на вас гнев Господа, и Он скоро истребит тебя» (Втор. 7: 1–4). Достаточно вспомнить случай Финееса: «И вот, некто из сынов Израилевых пришел и привел к братьям своим мадианитянку, в глазах Моисея и в глазах всего общества сынов Израилевых, когда они плакали у входа скинии собрания. Финеес, сын Елеазара, сына Аарона-священника, увидев это, встал из среды общества и взял в руку свою копье, и вошел вслед за Израильтянином в спальню, и пронзил обоих их, Израильтянина и женщину в чрево ее» (Числ. 25: 6–8). Такие вот жестокие времена ветхозаветные[11].

Но на данном историческом этапе, конечно же, первым делом интересует появление в истории нынешней сирийской столицы в ее аналогичной роли у арамеев. Но они лишь придали ей новое качество и могущество, на деле же город (вероятнее всего, просто в виде агломерации отдельных земледельческих поселений) существовал уже за несколько веков до новых аравийских пришельцев – его название (кстати, как помнит читатель, даже не семитское) уже значится в знаменитых Тель-Амарнских египетских текстах XVIII в. до н. э. Уже тогда Дамаск – видный торгово-ремесленный центр, а 800 лет спустя – это уже столица сильного Дамасского царства, местный храм бога Хадада знаменит по всем окрестным странам.

Во второй половине II тысячелетия до нашей эры возникают или оформляются такие знаменитые города «большой Сирии», как Тир и Сидон, Акра, Берит (Бейрут), Газа, Аскалон и иные. Они были довольно невелики – от 2,5 до 6,5 га, но хорошо защищены, Арад (Тартус), Тир и Сидон имели двойную линию обороны. Обороняться было от кого – волею случая и географии Сирия оказалась между молотом и наковальней, на ее полях решалась схватка (за ее же обладание) Египетского и Хеттского царств, кульминацией которой стала знаменитейшая «битва колесниц» при Кадеше ок. 1274 г. до н. э. (см. ниже).

Еще Тутмос III (1525–1473 гг. до н. э.) ходил походами в Сирию («страну Ретену»), разорив Северную Палестину, царство Кадеш и Митаннийское государство, о чем свидетельствуют дошедшие до нас его анналы: «Год 30. Его величество было в стране Ретену в своем шестом победоносном походе. Он прибыл к поселению Кадеш, разрушил его, срубил деревья его, захватил его жатву… Список дани, доставленной в этом году из-за мощи его величества князьями страны Ретену. Были увезены дети князей и их братья, чтобы пребывать в Египте как заложники. Если кто-либо из этих князей умирал, его величество отправлял его сына поставить на его месте. Список княжеских детей, приведенных в этом году: 36 человек. Рабов и рабынь 181. Лошадей 188. Колесниц, обработанных золотом и серебром и раскрашенных, 40. Год 33. Его величество был в стране Ретену… Список дани, принесенной его величеством из этой страны. Рабов и рабынь 513. Лошадей 260. Золота 45 дебенов и 1/9 кит. Серебряных сосудов как подати страны Джахи… Всякого воинского [снаряжения]… [Колесниц, обработанных серебром]… Быков иуа, безрогих быков, быков тепи 28. Быков ка 564. Мелкого скота 5323. Ладану сосудов мен 2028».

Руины храма Тутмоса III в Карнаке

Из описания похода на Мегиддо: «Далее я повторяю вам: слушайте, люди!! Он (бог Амон-Ра. – Е.С.) передал мне страны Сирии в первый поход, когда они пришли встретиться с моим величеством в количестве миллионов и сотен тысяч из лучших, [которые только имелись] во всех чужеземных странах, стоя на своих упряжках и в [количестве] 330 владетелей, причем каждый был со своим войском. И вот [находились] они в долине Кина, разбив стан у (?) нее… и произошло обстоятельство, удачное для меня среди них. Мое величество напало на них, и они тотчас бежали и были немедленно повержены. Они вошли в Мегиддо, и мое величество заперло их сроком на 7 месяцев, пока они не вышли наружу, моля мое величество, со словами: “Дай нам твое дыхание, наш владыка. Не восстанут на тебя вновь другой раз страны Сирии!” Тогда тот супостат и владетель, что были с ним, отправили, к моему величеству детей (?) их всех с обильной данью золотом и серебром, всеми их лошадьми и тех, кто с ними, их колесницами, колесницами из золота и серебра и теми, что пестро расписаны, всеми их бронями, их луками, их стрелами, всем их боевым оружием. Это [было] то, с чем они пришли, будучи готовы (?) биться против моего величества. И они доставили это в виде дани моему величеству. И они стояли на своих стенах, воздавая славу моему величеству, дабы было дано им дыхание жизни. Тогда мое величество велело заставить их принести клятву в следующих выражениях: “Мы не будем впредь плохими относительно Менхеперра – да будет он жив вечно! – нашего владыки, в течение всей нашей жизни, так как мы видели его могущество, и он дал нам дыхание, как он желает. Это его отец [Амон-Ра, владыка престолов обеих земель] совершил это, воистину, то [была] не рука человеческая!” Тогда мое величество велело их отпустить в их города. Они отправились все на ослах, так как я отобрал их лошадей. Я захватил их горожан в Египет, а также их имущество… (Теперь) [для меня] строятся [суда] в [Фин]икии ежегодно из настоящего ливанского кедра и доставляются во дворец».

Ранее уже была отмечена попытка аморрейского царя усидеть на двух стульях меж двумя агрессивнейшими и сильнейшими соседями. Об одном из них, державе фараонов, известно чрезвычайно много, посему и умолчим, о другом следует сказать несколько слов; Хеттское царство, по отношению к которому часто употребляют хоть и не совсем верное (анахронизм!), но довольно точное слово – «империя», не так избаловано вниманием широкой публики, а зря.

Хеттская анатолийская держава некогда (ок. 1800–1180 гг. до н. э.) занимала большую часть Малой Азии, а также периодически – Сирию и Палестину. В поздний – и наивысший – период своего существования (XV–XIII вв. до н. э.) основными ее врагами, кроме Египта (с интересами которого она сталкивалась как раз в Сирии и Палестине, а также на Кипре), были державы запада Малой Азии, а именно – Лукка, т. е. ликийцы, Аххиява (греческое малоазийское царство со столицей в Милаванде (позднейшем Милете)) и Арцава (земли, относившиеся к позднейшему Эфесу). Как всегда в политике, у всех вышеназванных сторон конфликта не было постоянных друзей или врагов, но были лишь постоянные интересы, однако нельзя не отметить ту стойкость, с которые эти небольшие западноанатолийские государства противостояли хеттскому колоссу. Но повторим: когда было выгодно, его же поддерживали против Египта, вступали в военные союзы и междинастические браки. Играли в эти игры и аморрейские цари – как-то хеттский царь Тудхалия IV расчувствовался до того, что в письме царю аморреев Истариуве признал царя ахейского одним из нескольких, равных себе (наряду с ассирийским, вавилонским и египетским, а также, видимо, адресатом[12]), однако в последний момент передумал, и имя греческого властителя было с таблички вычищено. Вообще хеттский царский архив, обнаруженный в турецком Богазкёе, – бесценный кладезь разносторонней информации, в т. ч. и по сирийским делам.

Ликийцы – свободолюбивые жители юго-западного побережья Малой Азии – выступили в качестве союзников хеттов в т. н. Кадешской войне, кульминацией которой и стала знаменитая Битва колесниц в Сирии, на реке Оронт, завершившаяся, несмотря на многошумящие и широковещательные заверения Рамзеса II (1303–1213 гг. до н. э., правил с 1279 г.), даже не «вничью» с хеттским царем Муваталлисом II (1295–1272 гг. до н. э.), как обычно принято писать в исторических трудах, а конкретным поражением египтян. Фараон привел 20 000 воинов, включая наемников из Палестины; его соперник собрал 30 000[13], из них 7500 находились на 2500 колесницах, фактически решивших исход боя. Богазкёйский архив недвусмысленно указывает на то, что страна Амурру и до, и после битвы при Кадеше оставалась в зависимости от хеттов. Более того, хетты после битвы при Кадеше пошли в наступление на египетские владения! Царем Амурру тогда был Бентешина.

Ю. Реунов приводит следующие фрагменты хеттских документов, касающихся этой битвы в Сирии и аморрейских царей. Из послания аморрейского царя Иштармуваша, преемника Бентешины, хеттскому царю Тутхалиясу, сыну узурпатора Хаттусилиса III: «…И он (Бентешина) был верен отцу Солнца[14], а также стране Хатти был он верен и не провинился по отношению к стране Хатти». «Когда, однако, Муваталлис, дядя Солнца, был царем, люди страны Амурру провинились перед ним и сказали ему следующее: “Искренними подданными были мы, теперь, однако, мы (более) не твои подданные”. И (на сторону) царя страны Египет перешли они. И дядя Солнца Муваталлис и царь Египта сразились из-за людей страны Амурру. И Муваталлис победил его, и страну Амурру уничтожил он оружием и подчинил ее. И в стране Амурру сделал он Шапилиша царем». После Кадеша (другой документ): «Так что, [однако, мой брат] вел против царя Египта [в стране Хурр] и войну. [Когда], однако, царь Египта из (?) страны Хурри [наза]д в страну Аба [от]ошел, [тогда (?)] завоевал мой брат Муваталлис страну Аба. [Арма-у-ас (Армадаттас), однако, был] в стране Хатти, я же [был] в стране Аба». Весьма интересно указание на то, что причиной войны стало именно обладание и подчинение Амурру.

Египетская реляция о победе тоже сохранилась, будучи высеченной на стенах храмов. Она сообщает о прибытии фараона с войском к югу от Кадеша, о том, как хеттские лазутчики сообщили Рамзесу ложные сведения, о перемещении египетского войска к северу, о получении истинных сведений от пленных «языков» и о военном совете, проведенном фараоном. И, наконец, хеттское войско нападает на врага врасплох, так что и жизнь самого фараона оказывается в опасности; впрочем, он спасается и хвастает несуществующей победой: «И вот, когда его величество сидел, беседуя со обоими серами, пришел этот побежденный князь страны хеттов вместе со своим войском и своими колесницами, равно как со всеми многочисленными странами, которые вместе с ним. Переправились они через канал, который к югу от Кадеша, и они проникли внутрь войска его величества, когда оно маршировало и не ожидало их. И тогда отступило войско и колесницы его величества перед ними, к северу от того места, где находился его величество. И враги (т. е. войско) этого побежденного князя страны хеттов окружили телохранителей его величества, которые были подле него. Когда увидел их его величество, стал он торопиться и разгневался против них, подобно отцу его Монту, владыке Фив. Схватил он оружие, и надел он сам свой панцирь. Был он подобен Ваалу в его час. Тогда вскочил он на свою колесницу «Победа в Фивах», и он быстро стал впереди (войска), один во главе его… Он врезался в середину врагов (т. е. войска) этого побежденного князя страны хеттов и многочисленных стран, которые вместе с ними. Его величество был подобен Сутеху, великого мощью, был подобен Сохмет, когда она неистовствует[15]. Его величество убивал всех врагов (т. е. войско) этого побежденного князя страны хеттов вместе с его великими старейшинами, со всеми его братьями, равно как со всеми его знатными всех стран, которых он привел вместе с собой, войском и колесницами, побеждая их одного за другим. Его величество убивал их там, где они находились, и они падали перед его лошадьми. Его величество был один, не было другого вместе с ним. Его величество низвергал врагов (т. е. войско) этого побежденного князя страны хеттов, и они падали один за одним в воды Оронта. Победил я все страны, я единственный, когда бросили меня мое войско и мои колесницы. Ни один из них не вернулся. Клянусь я, как любит меня Ра, как почитает меня отец мой Атум, что все сказанное его величеством сделано им воистину перед войском и колесницами». Один из барельефов показывает трагически-смешное положение царя сирийского Алеппо, который чуть не утонул при бегстве; его, нахлебавшегося воды, перевернули вниз головой его собственные воины, чтоб он от нее избавился. Кто-кто, а египтяне знали толк в пропагандистском искусстве!

Впрочем, несмотря на постоянные военные эксцессы, агломерация семитско-хананейских племен оказалась очень жизнеспособной и экономически устойчивой: что нарушала война, практически мгновенно исцеляла торговля – еще библейский пророк Осия жаловался: «Хананеянин с неверными весами в руках любит обижать» (Ос. 12: 7). Старейшим торговым партнером был Египет, еще с III тысячелетия до н. э. экспортировавший знаменитый ливанский кедр[16], необходимый для строительства как зданий, так и кораблей – самые старые останки ливанского кедра найдены в ступенчатой пирамиде Джосера (2650 г. до н. э.) и Саккаре (Мемфисе), а в 1954 г. была обнаружена сделанная из кедровой древесины прогулочная речная барка фараона Хуфу (Хеопса, сер. XXVI в. до н. э.); в обмен везли папирус, в итоге давший греческое имя городу Губла, куда его завозили – Библ (вспомните, что «Библия» в переводе с греческого – это «книги», отсюда и как бы наше (а на самом деле тоже греческое) слово «библиотека»). Египтяне очень ценили сириек, некоторые из которых становились наложницами и женами не только вельмож, но и фараонов. Ханаанцы первыми освоили плавку железа и разработали методы его укрепления путем добавления соответствующих примесей; они были превосходными ювелирами, и множество образцов их изделий найдено на землях их бывших агрессивных соседей. Более того, доказано, что в IX в. до н. э. «артели» сиро-финикийских резчиков по кости трудились на Крите – а Р. Уиллетс нашел куда более древние параллели еще даже крито-минойского искусства с сирийским (пер. с англ. – Е.С., цит. по работе А. Даниэлу): «Искусные архитекторы и художники приглашались из Азии (возможно, из Алалаха) строить и украшать дворцы критских правителей. Техника фресковых росписей и методы строительства, использованные во дворце Ярим-Лим (на сирийском берегу) – те же, что и в Кноссе. Более того, дворец Ярим-Лим более чем на столетие старше критских образцов того же самого типа». Одна монополия финикийцев на изготовление из моллюсков драгоценной пурпурной краски (которую они же «изобрели») чего стоит! В конфликтных ситуациях они предпочитали, если была такая возможность, откупаться, нежели воевать, что позже будет особо заметно на примере карфагенян – потомков финикийцев: предпочитая нанять войска, нежели воевать самим, они в итоге заложат основы для собственной гибели в столкновениях с сицилийскими греками, а позже – римлянами.

Одним из примеров сиро-финикийской древней инженерии можно привести способ добывания пресной воды в городе Араде, описанный знаменитым греко-римским географом и историком Страбоном: «Арад лежит перед скалистым побережьем, лишенным гаваней, как раз в середине между своей якорной стоянкой и Марафом, в 20 стадиях от материка. Это скала, омываемая морем, около 7 стадиев в окружности; на ней много жилищ. Население Арада до нашего времени (I в. до н. э. – Е.С.) столь велико, что люди живут в многоэтажных домах. Город основали, как говорят, сидонские изгнанники. Воду жители города получают частью дождевую и из водохранилищ, частью же с противоположного берега. В военное время они достают воду из пролива, неподалеку перед городом; в проливе есть обильный источник питьевой воды. В этот источник с лодки, в которой ездят за водой, опрокидывают свинцовую с широким раструбом воронку; последняя в своей верхней части суживается до основания со средней величины отверстием в нем. К основанию прикреплена кожаная трубка (или, так сказать, раздувальные мехи), которая принимает нагнетаемую вверх через воронку воду источника. Сначала нагнетается морская вода; дождавшись поступления чистой и питьевой воды, добывающие воду наливают ее сколько нужно в приготовленные сосуды и везут в город».

Теснимые арамеями из Сирии и филистимлянами с моря, в XIII–XII вв. до н. э. хананеи смогли совершить знаменитый всплеск т. н. финикийской экспансии, которая, вразрез с обычными представлениями, шла не только по морю, но и по суше (Прокопий Кесарийский пишет о сухопутной миграции ханаанцев в Африку еще при Иисусе Навине[17]!), чему способствовали одновременный упадок двух могучих львов, прежде терзавших Сирию, – Египта и царства хеттов (последнее вообще распалось). Ассирия (которая не имеет ничего общего с Сирией, кроме некоторого созвучия наименования) только еще набирала силу, а «морские ворота» распахнулись по причине гибели минойской талассократии (дословно с греческого – «власти над морем», которую Крит осуществлял от Малой Азии до Италии) от микенского нашествия и природных катастроф. Деловые и мореходные качества финикийцев, внесших большой вклад в кораблестроение и географию, бесспорны. Уже Геродот отмечает, что они «…пустились в дальние морские путешествия… перевозя египетские и ассирийские товары во многие страны». Одной из интересных особенностей финикийской экспансии считается то, что фактически финикийцы основали целую империю, не прибегая к силе оружия, но торговлей. Отчасти, с определенной натяжкой, это верно, особенно если сравнивать с историей Египетского царства, Римской республики и т. д., хотя полностью «бескровной» ее считать, разумеется, нельзя: продвигаясь все дальше от родных теперь им берегов, финикийцы основывали торговые колонии, перевалочные пункты, превращавшиеся в города и крепости. Первым объектом их экспансии стал, разумеется, Кипр, весьма удачно расположенный на своеобразном «перекрестке» между Малой Азией, Египтом и Сирией. Следующим пунктом стал Родос, за ним – Сицилия, Сардиния, Мальта (чье население доныне сохраняет порядка 40 % финикийской крови), Африка, Испания… И если морская торговля связывала Финикию со средиземноморским бассейном, а также Азовским морем (Меотидой), то снаряженные сухопутные караваны в разные века и эпохи успешно курсировали между Сиро-Финикией и Ассирией, Персией, Аравией и Индией. Эти свои наработки хананеи оставят своим преемникам, набатеям, проникшим в «большую Сирию» все с того же Аравийского полуострова около 500 г. до н. э., и жителям затерянной в песках «царицы пустыни» – великолепной Пальмиры, о которой будет особый разговор в соответствующем месте. По морю же особо оживленной в IX и последующих веках была торговля с Грецией через следующие северосирийские торговые пункты: Аль-Мин (древнее название неизвестно) в устье Оронта, где греки скупали роскошные ткани, слоновую кость, фаянс на манер египетского, изделия и золота и рабов, ввозя в обмен вино и оливковое масло; микенский Посидейон (Рас-эль-Бассит) к югу от Оронта, где находилась торговая фактория эвбейцев; Палт (Тель-Сукас, Будда) со следами микенских построек, в 50 км южнее Посидейона, через который возилась слоновая кость из Хамы и Хамата (до его разрушения ассирийцами в 720 г. до н. э.), минуя враждебное для греко-сирийской торговли царство Унки. Все они были разрушены около 700–675 гг., во время антиассирийского восстания киликийцев, но эта катастрофа не была для них окончательной. Первый центр пережил ассирийские и вавилонские нашествия и разорения, Палт был окончательно разрушен вавилонянами ок. 552 г. до н. э.

Говоря о религии ханаанцев, несмотря на разноречивые свидетельства, отметим, что в ней отчетливо прослеживаются два главных божества, мужское и женское; иногда – четыре, т. е. есть «старшая» пара и «младшая». Вот с их именами уже путаница. Главная богиня – Астарта (Иштар, Аштарот); она по-прежнему содержит в себе черты древней местной богини Луны, при этом она – богиня любви и вместе с тем – смерти, что было неотделимо в сознании древних (довольно вспомнить эросов на римских саркофагах). Большая часть обнаруженных статуэток Астарты изображает ее нагой, поддерживающей руками свои аппетитные груди.

Интересно описание изображений «Сирийской богини» ханаанской культуры, данное археологом В. Ч. Ч. Коллум, из Минет-эл-Бейды (в 10 км от Латакии), некогда – гавани Угарита (следует обратить внимание на признаки все той же древней богини Луны): «На конгрессе в Асконе я показала изображения двух золотых пластинок, обнаруженных во время раскопок в Минет-эл-Бейда в Сирии, которые я с любезного разрешения господина Клода Ф. А. Шеффера привела в англоязычном отчете по Трессе. На первой стоит обнаженная богиня с согнутыми руками, в руках она держит длинные стебли, наверху которых очевидно находятся мужские и женские цветы пальмы, на голове у нее изогнутые вниз вокруг лица коровьи рога, вследствие этого кажется, что ее голову окружает капюшон кобры. Фигурка выбита на фоне барельефа в форме щита vesica-piscis, окруженного цветами лотоса, розетками или звездами. Вторая, похожая фигурка держит в руках вместо стеблей растений небольшие фигурки животных, а ее смотрящие влево стопы (как и у первой фигурки) покоятся на спине миниатюрного льва. Круглые рога на голове в данном случае изображены как толстые косы парика. У обеих фигурок имеется ожерелье».

По одной из основных версий, супругом этой богини был бог Эл (отсюда, кстати, лингвистическое «родство» с иудейскими Элохимом (Элом, Илом)[18] и Илией, позднее «эволюционировавшем» в Илью-пророка[19], и мусульманским Аллахом). Эл, известный так же, как творец всего сущего, что интересно, был верховным богом, отстраненным ото всего старцем, «делегировавшим» часть своих полномочий по управлению отдельными народами, землями и городами богам помельче, так что финикийцы называли его богом «далеким и равнодушным» (что отчасти сближает его с иудейским Ягве); иногда изображался с четырьмя глазами – по два спереди и сзади, и четырьмя крыльями, два из которых сложены. Сыном Эла и Астарты был быкорогий Ваал (Вал, Бел), он же Хадад. Солнечный бог, умирающе-воскресающий. Иногда именно он считается супругом Астарты (и тогда в супруги Элу дают Ашеру), иногда его делают мужем свирепой богини Анат, «девственницы-распутницы», «зачинающей, но не рождающей», которая убивает его и даже поедает. Опять же «Ваал» в переводе – всего лишь «господин», даже «Господь», поэтому именоваться так мог любой верховный бог того или иного племени или города, почему потом, для большего удобства «идентификации», к «общему» имени добавлялись топонимы – например, Ваал-Гад, Ваал-Пеор и др.

Проводимые с 1928 г. раскопки в Рас-Шамре – на сирийском побережье напротив Кипра – явили миру древние стихи об Анат и Ваале, в которых содержится много любопытных деталей (изложено по докладу проф. Ш. Виролло). Богиня хлопочет за обделенного храмом супруга перед стариком Элом, обещая вернуть ему утраченную молодость (причем стареющий бог, видя в Ваале будущего конкурента, не особо торопится исполнить желание Анат, и той приходится прибегать к различным ухищрениям, включая грубую лесть и взятки кувшинами с благовониями); молодая пара добывает серебро и золото для отделки будущего храма, усмиряя дракона Лотана (библейского Левиафана, Анат надевает на него намордник); поскольку люди не горят желанием оказывать Ваалу божественные почести, его супруга «вразумляет» их, истребляя жителей побережья и неких «людей Востока».

Среди иных божеств можно вспомнить знаменитого Мелькарта – сына Астарты, отождествляемого с греческим Гераклом, его убийцу – бога морей Йамма, полурыбу Дагона, богиню города Библа Балаат – и др., эта тема огромна. Многие мистерии, связанные с местными богами, носили экстатически-оргиастический характер, порой принимавший изуверские формы вроде самооскопления мистов (об этом пережитке потом, во II в. н. э., напишет местный уроженец Лукиан в трактате «О сирийской богине»). Нередки были и человеческие жертвоприношения.

Что вообще нам дает в интересующем плане изучение Ветхого Завета? Случаи человеческих жертвоприношений неоднократно появляются на его страницах, и зачастую они как раз отражают традиции хананейско-финикийского населения Палестины. В частности, можно вспомнить обстоятельство восстановления города Иерихона: когда Иисус Навин взял и разрушил его, он произнес проклятие на того, кто дерзнул бы его восстановить: «На первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его». Во дни царя Ахава некто Ахиил из Вефиля так и сделал: «…построил Иерихон: на первенце своем Авираме он положил основание его и на младшем своем сыне Сегубе поставил ворота его, по слову Господа, которое Он изрек чрез Иисуса, сына Навина» (III Цар. 16: 34). Согласно данным раскопок, многие сиро-палестинские города и крепости заложены на костях принесенных в такую «строительную» жертву младенцев. Были и иные поводы. Когда израильтяне осадили царя моавитян Месу в его городе, он принес во всесожжение на стене своего сына: «И увидел царь Моавитский, что битва одолевает его, и взял с собою семьсот человек, владеющих мечом, чтобы пробиться к царю Едомскому; но не могли. И взял он сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него, и вознес его во всесожжение на стене. Это произвело большое негодование в израильтянах, и они отступили от него и возвратились в свою землю» (IV Цар. 3: 27). Еще Писание указывает, что «…сепарваимцы сожигали сыновей своих в огне Адрамелеху и Анамелеху, богам Сепарваимским» (IV Цар. 17: 31).

Но настали такие исторические моменты, когда и сами евреи обратились к практике человеческих жертвоприношений, о чем недвусмысленно свидетельствует Слово Божие. Правда, иногда возникают разногласия по поводу того, что же означает фраза «провести через огонь» – сожжение ли это или просто нечто вроде ритуала поклонения огню.

Генезис этого явления проследить нетрудно – он тянется еще от шумеро-аккадских обитателей Междуречья. Аккадо-вавилонский миф о сотворении мира уже рассказывает о том, что боги для осуществления этого дела принесли в жертву богиню Тиамат:

О. Ивик пишет: «Известны законы, за нарушение которых виновник должен был принести своих детей в жертву богам. Например, арамейский документ из Верхней Месопотамии… гласит, что за осквернение царского имени преступнику положена следующая кара: «Пусть семеро его сыновей будут сожжены для Хаддада, а семь его дочерей отданы Иштар в качестве жриц». Угаритцы на рубеже III–II тысячелетий до н. э., жившие на севере будущей Финикии, так молились Балу (Ваалу):

Какого первенца имеют в виду? Коровьего или все же человечьего? Да не особо важно, главное, опять мы видим принцип принесения в жертву первородного. Можно было бы, если б не ограниченность объема и темы данного труда, порассуждать о том, не было ли это еще и влияние «народов моря», поскольку, согласно сведениям археологии и мифам, идея человеческих жертвоприношений была вовсе не чужда минойцам и микенцам. Однако довольно об этом.

Около 1000 г. до н. э. арамейские царства Сирии (Дамаск и Арам-Сохба) в своей политико-экономической экспансии сталкиваются с еврейским царством Саула (о чем уже было упомянуто ранее) и его преемников Давида и Соломона. Молодому еврейскому царству относительно повезло, что к тому времени оно фактически выиграло длившуюся не один век войну с филистимлянами, избежав, таким образом, войны на два фронта. С аммонитским царем Наасом (Нахашем) Давид сохранял дружественные отношения, испортившиеся после смерти первого. Кто был в этом виноват, однозначно указать нельзя, 10-я глава II книги Царств повествует о том, что было дальше, и о вмешательстве сирийцев:

«Спустя несколько времени умер царь аммонитский, и воцарился вместо него сын его Аннон. И сказал Давид: окажу я милость Аннону, сыну Наасову, за благодеяние, которое оказал мне отец его. И послал Давид слуг своих утешить Аннона об отце его. И пришли слуги Давидовы в землю Аммонитскую. Но князья аммонитские сказали Аннону, господину своему: неужели ты думаешь, что Давид из уважения к отцу твоему прислал к тебе утешителей? не для того ли, чтобы осмотреть город и высмотреть в нем и после разрушить его, прислал Давид слуг своих к тебе? И взял Аннон слуг Давидовых, и обрил каждому из них половину бороды, и обрезал одежды их наполовину, до чресл, и отпустил их. Когда донесли об этом Давиду, то он послал к ним навстречу, так как они были очень обесчещены. И велел царь сказать им: оставайтесь в Иерихоне, пока отрастут бороды ваши, и тогда возвратитесь[20]. И увидели аммонитяне, что они сделались ненавистными для Давида; и послали аммонитяне нанять сирийцев из Беф-Рехова и сирийцев Сувы двадцать тысяч пеших, у царя Маахи тысячу человек и из Истова двенадцать тысяч человек. Когда услышал об этом Давид, то послал Иоава со всем войском храбрых. И вышли аммонитяне и расположились к сражению у ворот, а сирийцы Сувы и Рехова, и Истова, и Маахи, стали отдельно в поле. И увидел Иоав, что неприятельское войско было поставлено против него и спереди и сзади, и избрал воинов из всех отборных в Израиле, и выстроил их против сирийцев; остальную же часть людей поручил Авессе, брату своему, чтоб он выстроил их против аммонитян. И сказал Иоав: если Сирийцы будут одолевать меня, ты поможешь мне; а если аммонитяне тебя будут одолевать, я приду к тебе на помощь; будь мужествен, и будем стоять твердо за народ наш и за города Бога нашего, а Господь сделает, что Ему угодно. И вступил Иоав и народ, который был у него, в сражение с сирийцами, и они побежали от него. Аммонитяне же, увидев, что сирийцы бегут, побежали от Авессы и ушли в город. И возвратился Иоав от аммонитян, и пришел в Иерусалим. Сирийцы, видя, что они поражены израильтянами, собрались вместе. И послал Адраазар, и призвал сирийцев, которые за рекою, и пришли они к Еламу; а Совак, военачальник Адраазаров, предводительствовал ими. Когда донесли об этом Давиду, то он собрал всех израильтян, и перешел Иордан и пришел к Еламу. Сирийцы выстроились против Давида и сразились с ним. И побежали сирийцы от израильтян. Давид истребил у сирийцев семьсот колесниц и сорок тысяч всадников; поразил и военачальника Совака, который там и умер. Когда все цари, покорные Адраазару, увидели, что они поражены израильтянами, то заключили мир с израильтянами и покорились им. А сирийцы боялись более помогать аммонитянам».

Силы противников в первом столкновении оцениваются следующим образом: войска еврейского полководца Иоава – 25 000, войска арамеев – 32 000, численность аммонитян неизвестна; впрочем, есть мнение, что общее число союзников достигало 40 000. Во втором – войска Иоава – те же 25 000, вышедшие против аммонитян, войска самого Давида – 48 000, вышедшие против арамеев. Еврейский царь рискнул повести войну на два фронта и после удачного разгрома на следующий год послал Иоава на аммонитскую Равву (II Цар. 11: 1), а сам двинулся на Дамаск, где разбил союзных Адраазару арамейских царей, потерявших 22 000 воинов. После этого он пошел на Бефу (Бэтах) и Берофу (Бэйротай); после победы над ними арамейские цари прекратили сопротивление и признали себя данниками Давида – помочь аммонитянам теперь было некому, и Давид не только взял Равву, но и совершил жестокий рейд по аммонитским городам: «И собрал Давид весь народ и пошел к Равве, и воевал против нее и взял ее. И взял Давид венец царя их с головы его, – а в нем было золота талант и драгоценный камень, – и возложил его Давид на свою голову, и добычи из города вынес очень много. А народ, бывший в нем, он вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами аммонитскими» (II Цар. 12: 29–31).

Рассказ о победах Давида над сирийцами помещен во II книге Царств до сообщения о разгроме аммонитян, но очевидно, что прав П. Люкимсон, предлагая иную реконструкцию событий, тем более что сам фрагмент библейского текста заканчивается соответствующим образом, подводя итоги победоносной для евреев войны с сирийскими арамеями: «И поразил Давид Адраазара, сына Реховова, царя Сувского, когда тот шел, чтобы восстановить свое владычество при реке Евфрате; и взял Давид у него тысячу семьсот всадников и двадцать тысяч человек пеших, и подрезал Давид жилы у всех коней колесничных, оставив себе из них для ста колесниц. И пришли сирийцы дамасские на помощь к Адраазару, царю Сувскому; но Давид поразил двадцать две тысячи человек сирийцев. И поставил Давид охранные войска в Сирии Дамасской, и стали сирийцы у Давида рабами, платящими дань. И хранил Господь Давида везде, куда он ни ходил. И взял Давид золотые щиты, которые были у рабов Адраазара, и принес их в Иерусалим. А в Бефе и Берофе, городах Адраазаровых, взял царь Давид весьма много меди. И услышал Фой, царь Имафа, что Давид поразил все войско Адраазарово, и послал Фой Иорама, сына своего, к царю Давиду, приветствовать его и благодарить его за то, что он воевал с Адраазаром и поразил его; ибо Адраазар вел войны с Фоем. В руках же Иорама были сосуды серебряные, золотые и медные. Их также посвятил царь Давид Господу, вместе с серебром и золотом, которое посвятил из отнятого у всех покоренных им народов: у сирийцев, и моавитян, и аммонитян, и филистимлян, и амаликитян, и из отнятого у Адраазара, сына Реховова, царя Сувского. И сделал Давид себе имя, возвращаясь с поражения восемнадцати тысяч сирийцев в долине Соленой. И поставил он охранные войска в Идумее» (II Цар. 8: 3–14).

Итак, в войне с Адраазаром (Хада-Эзером) Давид временно оккупировал Дамаск и, что важно, получил контроль над месторождениями меди в Арам-Сохбе. Кроме того, контроль над Сирией и Идумеей надежно защищал еврейское царство от нападений с севера. Разумеется, все было не так благостно, как хотелось бы еврейскому автору, и конфликт с арамеями продолжался и далее. Его отзвуки видны в деятельности сына и преемника Давида – Соломона, в частности в основании Тадмора-Пальмиры. О деятельности дамасского царя Ризона (Разона) в Библии сказано: «И воздвиг Бог против Соломона еще противника, Разона, сына Елиады, который убежал от государя своего Адраазара, царя Сувского (т. е. Разон был вассалом Адраазара. – Е.С.), и, собрав около себя людей, сделался начальником шайки, после того, как Давид разбил Адраазара; и пошли они в Дамаск, и водворились там, и владычествовали в Дамаске. И был он противником Израиля во все дни Соломона. Кроме зла, причиненного Адером, он всегда вредил Израилю и сделался царем Сирии» (III Цар. 11: 23–25); следует отметить в заключении текста интереснейший момент, подчеркивающий переход гегемонии от Арам-Сохбы к Дамаску!

Итак, с одной стороны, налицо сильные дипломатические и военные успехи Соломона, расширившие и укрепившие его царство, о чем прекрасно повествует Ветхий Завет. С другой – потеря Дамаска, крупного и важного центра на путях караванной торговли. Как последствия – колоссальные убытки в виде несобранных налогов и сборов. Вроде бы, в Писании нет и намека на то, что Соломон попытался вернуть Дамаск вооруженным путем. Но одна зацепка есть – во II книге Паралипоменон сказано: «И пошел Соломон на Емаф-Сува и взял его. И построил он Фадмор в пустыне, и все города для запасов, какие основал в Емафе» (II Пар. 8: 2–3). И она объясняет все!

Премудрый царь поступил куда проще и, скажем так, менее затратно: избрал в оазисе в 250 км от Дамаска крохотное селение, которое иудейское предание именует центром какого-то давно погибшего царства и жилищем злых духов[21] – и именно там создал перевалочный торговый центр, «перенаправив» (что явно было в его силах) через него караванные пути, а следовательно – налоги и сборы. Это и был библейский Фадмор, он же – Тадмор, он же Пальмира, для обеспечения безопасности которой и была проведена упомянутая в Писании операция по взятию Емаф-Сувы[22]. И так Дамаск на века остался с носом. Явно, отчего тамошний царь был врагом Соломона «во все дни» его. Правда, некоторые современные израильские «ястребы» (Н. Шор, к примеру) ставят это Соломону в вину – что он, предпочтя мир войне, разложил войско, утратил чувство реальности, и в итоге враги погубили древнее еврейское царство. Ну, на то они и «ястребы», хотя не секрет, что разделом единого царства на Израильское и Иудейское, произошедшим вскоре после смерти Соломона, оперативно воспользовались сирийские цари – тем более что оба еврейских царства часто враждовали друг с другом, оставалось только и далее «разделять и властвовать».

В частности, Бен-Хадад I (879–843 гг.)[23] взял у иудейского царя храмовые сокровища и за эту плату напал на царя израильского, фактически подчинив его царство. Когда царь Израиля Ахав хотел было перестать платить дань Бен-Хададу, тот пришел с войском усмирять непокорного. Всего Ахав трижды воевал с Бен-Хададом, и третья война стала для него последней: сирийский стрелок «натянул лук и ранил царя израильского сквозь швы лат. И сказал он своему вознице: повороти назад и вывези меня из войска, ибо я ранен. Но сражение в тот день усилилось, и царь стоял на колеснице против Сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу» (III Цар. 22: 34–35).

Отдельно стоит отметить касательно описываемых персон и событий, что отношения израильских пророков, часто выступавших в роли своеобразных диссидентов – обличителей царских грехов – с правителями Сирии вообще весьма интересны. Есть мнение, что именно пребывание Елисея при сирийском дворе в Дамаске подвигло Азаила задушить своего отца, Бен-Хадада: «И пришел Елисей в Дамаск, когда Венадад, царь Сирийский, был болен. И донесли ему, говоря: пришел человек Божий сюда. И сказал царь Азаилу: возьми в руку твою дар и пойди навстречу человеку Божию, и вопроси Господа через него, говоря: выздоровею ли я от сей болезни? И пошел Азаил навстречу ему, и взял дар в руку свою и всего лучшего в Дамаске, сколько могут нести сорок верблюдов, и пришел и стал пред лицо его, и сказал: сын твой, Венадад, царь Сирийский, послал меня к тебе спросить, выздоровею ли я от сей болезни? И сказал ему Елисей: пойди, скажи ему: «Выздоровеешь»; однако ж открыл мне Господь, что он умрет. И устремил на него Елисей взор свой, и так оставался до того, что привел его в смущение; и заплакал человек Божий. И сказал Азаил: отчего господин мой плачет? И сказал он: оттого, что я знаю, какое наделаешь ты сынам Израилевым зло; крепости их предашь огню, и юношей их мечом умертвишь, и грудных детей их побьешь, и беременных женщин у них разрубишь. И сказал Азаил: что такое раб твой, пес, чтобы мог сделать такое большое дело? И сказал Елисей: указал мне Господь в тебе царя Сирии. И пошел он от Елисея, и пришел к государю своему. И сказал ему этот: что говорил тебе Елисей? И сказал: он говорил мне, что ты выздоровеешь. А на другой день он взял одеяло, намочил его водою и положил на лицо его, и он умер. И воцарился Азаил вместо него» (IV Цар. 8: 7–15).

Не менее интересны сведения об учителе Елисея, Илие-пророке, которого Бог ранее направил в Дамаск помазать того же самого Азаила на Сирийское царство (III Цар. 15); явно хронология хромает, тем более что в последующих главах еще жив и действует Бен-Хадад, «переживая» Илию, но интересно подчеркнуть то влияние, которым израильские пророки пользуются при сирийском дворе – или так еврейские книжники выдавали желаемое за действительное. При этом следует отметить, что библейское понимание термина «пророк» в значительной степени отличается от общепринятого ныне, сведенному к вульгарному предсказанию будущего. Да, библейский пророк нередко возвещает «волю Божию» или «гнев Божий», но при этом он – важная политическая фигура, выражающая интересы определенных кругов общества, далеко не всегда настроенных конструктивно и сугубо патриотично (достаточно вспомнить откровенную агитацию Иеремии за сдачу Иерусалима войскам Навуходоносора). Существовали целые т. н. пророческие школы, представители которых нередко конкурировали между собой перед царским престолом, обвиняя соперников в том, что они – лжепророки. При этом неоценим вклад древних пророков в создание твердого иудейского монотеизма, в создание образа Бога не как восточного царя-деспота, а нравственного и праведного сверхсущества, вместе с тем лично связанного с каждым человеком, требующего не кровавых и бесполезных жертв, а чистоты человеческого сердца и помыслов.

Но возвращаемся к древним сирийским царям и их «иудейским делам». Интересно сообщение о том, как сын Бен-Хадада Азаил (как уже было упомянуто, возможно, удушивший собственного отца, если только это не враждебная пропаганда еврейских книжников) ходил на Иерусалим – столицу Иудейского царства, с корыстной целью: «Тогда выступил в поход Азаил, царь сирийский, и пошел войною на Геф, и взял его; и вознамерился Азаил идти на Иерусалим. Но Иоас, царь иудейский, взял все пожертвованное, что пожертвовали храму Иосафат, и Иорам и Охозия, отцы его, цари иудейские, и что он сам пожертвовал, и все золото, найденное в сокровищницах дома Господня и дома царского, и послал Азаилу, царю сирийскому; и он отступил от Иерусалима» (IV Цар. 12: 17–18).

Но уже при Бен-Хададе настало время, когда потребовалось объединиться против общего врага – сильного, беспощадного, который в итоге подчинит и евреев, и арамеев. Речь об Ассирии. Это был уже довольно опытный, можно сказать, многовековой игрок на сирийском поле, на котором ассирийцы были и хеттов, и аморреев, и арамеев. Салманасар I (1274–1244 гг. до н. э.) захватил сирийское государство Митанни (интересные артефакты той войны найдены при раскопках северосирийской крепости на холме Тель-Саби-Абьяд). Там же воевал царь Тукульти-Нинурта I (1244–1207 гг. до н. э.), известный своим захватом Вавилона. Как было сказано ранее, уже Тиглатпаласар I ходил походом в Сирию и Палестину и относительно удачно там повоевал, вырубил и вывез ливанские кедры и создал и вывел в море флот (впечатленный фараон даже послал ему в зверинец крокодила и бегемота), но это все были эпизодические явления в общей картине. Последнюю еще прилично подпортило удачное контрнаступление арамеев около 1000 г. до н. э., когда они прорвали оборону ассирийцев по Евфрату и оккупировали большую часть Верхней Месопотамии. Однако теперь (с 934 г. до н. э.) положение изменилось – начался т. н. новоассирийский период существования государства-хищника, самый блистательный для него и страшный для окружающих.

Первым делом при Ададнерари II (912–891 гг. до н. э.) были усмирены и приведены в зависимость арамеи. Его дело в этом отношении продолжил свирепый воитель Ашшурнацирапал II (884–859 гг. до н. э.), хотя характерно, что на Дамаск (равно и как на освободившийся от Ассирии Вавилон) он так и не покусился.

Салманасар III (859–824 гг. до н. э.) ходил в «большую Сирию» периодическими походами (один из самых беспокойных владык Ассирии, совершивший за 34 года своего царствования 32 военных похода!). В 858 г. он выступил в первый антисирийский поход и ликвидировал арамейское государство Бит-Адини, чья столица Тиль-Барсиб, а с той поры – Кар-Шулмануашаред – стала столицей ассирийского наместника и военной базой для последующих походов против царств Сирии. В 853 г. Бен-Хадад собрал против него 60-тысячное войско[24], предоставленное 12 местными царями, включая царя Израиля Ахава, предоставившего второй по численности контингент; финикийские торговые города щедро профинансировали кампанию. Врага встретили при Каркаре на реке Оронт, и в тот раз победитель, очевидно, выявлен не был, хотя ассирийский царь повелел вытесать на большом камне в Тушхане следующую реляцию:

«…Я выступил от Евфрата, приблизился к Алеппо; битвы они убоялись, обняли мои ноги; я принял их дань серебром и золотом, принес жертву Шамашу. Я выступил из Алеппо, приблизился к поселениям Ирхулени, хаматца, покорил Аденну, Баргу [и] Аргану, его царский город. Его добычу, его имущество, богатство дворцов его я унес, дворцы его зажег. Я выступил из Арганы, приблизился к Каркаре. Каркару, его царский город, я разрушил, снес, спалил огнем. 1200 колесниц, 1200 конников, 20 000 воинов Адад-идри дамасского, 700 колесниц, 700 конников, 10 000 воинов Ирхулени хаматского; 2000 колесниц, 10 000 воинов Ахаббу (Ахава) израильского, 500 воинов [царя] куйского, 1000 воинов [царя] египетского (?), 10 колесниц, 1000 воинов [царя] ирканатского, 200 воинов Маттину-баала арвадского, 200 воинов [царя] усанатского, 30 колесниц, 1000 воинов Адуни-ба’ала шианского, 1000 верблюдов Гиндибу, араба, 1000 (?) воинов Ба’сы, сына Рухуба, аммонитянина, – этих 12 царей он (т. е. Ирхулени) взял в союзники, и они выступили против меня на войну и на битву. С помощью высокой силы, данной Ашшуром, и могучего оружия, дарованного Нергалом, моим предводителем, я с ними сразился, нанес им поражение от Каркары до Гильзау, поверг оружием 14 000 их бойцов, излил над ними свой ливень, подобно Ададу, разбросал (?) их трупы, многочисленным воинством их наполнил пространство пустыни, оружием пролил их кровь… Прежде чем вернуться, я достиг реки Оронта; в этом бою я отнял у них колесницы, конников, упряжных коней». Однако факт в том, что после этой битвы ассирийский царь остановил свое продвижение на запад.

Азаил, сын Бен-Хадада, неоднократно (в 840-х гг.) успешно отбивал Салманасара, в 841 г. даже безуспешно осаждавшего Дамаск, после чего внезапно ополчился на Израиль и нанес ему серьезное поражение, милостиво дозволив местному царю Иоахазу содержать войско из… 50 всадников и 10 колесниц! Иеровоам II взял реванш, оттеснив арамеев. Шамши-илу, полководец ассирийского царя Ададнерари III (810–783 гг.), сына знаменитой Семирамиды, наконец взял Дамаск. Однако предел, всевозрастающему укреплению Ассирии был положен усиливающимся могуществом государства Урарту, которое, сколотив союз с верхнемесопотамскими и сирийскими царями, взяло Ассирию в полукольцо и серьезно потеснило. Роковым образом дало себя знать многолетнее перенапряжение Ассирийского царства – большую власть захватили наместники, качество рекрутируемого населения изрядно упало, и т. п. К середине VIII в. до н. э. его войска были разбиты, Дамаск, судя по всему, обрел независимость, но путем воспользоваться ею не смог – бедой стало то, что в следующую волну конфликта евреев с арамеями (734 г. до н. э.) царь Иудеи Ахаз, воюя с царем Израиля Факеем и союзным с ним дамасским царем Ризоном, обратился за помощью к ассирийцам. В это время в итоге кардинальных реформ, проводимых Тиглатпаласаром III (790–727 гг. до н. э., правил с 745 г. до н. э.) в сфере гражданского управления, войска и флота, Ассирия буквально воскресла, дав это почувствовать всем соседям еще в 740-е гг. до н. э., начиная с Урарту и Сирии (ее северная часть была покорена к 738 г. до н. э.).

Прецеденты обращения к «ассирийским варягам» бывали и ранее – как свидетельствует надпись из Северной Сирии, когда царек государства Яади, чьей столицей был город Самала (откуда и происходит надпись) в середине IX в. до н. э. для решения своих проблем призвал ассирийцев: «Я – Киламу, сын Хайи. Царствовал Габар над Яади и не действовал; был Бама (?) и не действовал; затем был мой отец Хайа и не действовал; затем был брат Шеил и не действовал. Я же, Киламу, сын Таммы, то, что я сделал, не делали прежние. Был дом отца моего посреди могучих царей, и всякий простирал руку, чтобы поглотить… Я же был в руках царей, подобно огню, пожирающему бороду, подобно огню, пожирающему руку… Одолел меня царь данов, но нанял я против него царя ассирийского. Молодую женщину отдавали за овцу, мужчину – за одежду… Я, Киламу, сын Хайи, сел на престол отца моего. Пред лицом прежних царей бродили (?) мушкабы (земледельцы?), подобно псам… Я же им стал отцом, им стал матерью, им стал братом. Того, кто не видел лика овцы, сделал я владельцем стада, и того, кто не видел лика вола, я сделал владельцем воловьего стада, владельцем серебра, владельцем золота; и тот, кто не видел льна от юности своей, во дни мои покрыл его виссон. Я поддерживал мушкабов (земледельцев?) за руку (?), и они питали [ко мне] чувство, подобное чувству сироты к матери. Тот среди потомков моих, кто воссядет вместо меня и повредит эту надпись – мушкабы (земледельцы?) да не чтут бариров [кочевников?] и бариры да не чтут мушкабов. И кто уничтожит эту надпись – пусть уничтожит его голову Баал-Семед Габара, и пусть уничтожит его голову Баал-Хамман Бамы (?) и Рекубел владыка дома!» Однако в итоге это государство как раз в описываемое время, в 735 г. до н. э., было поглощено Ассирией, а Самала сожжена во время войн Асархаддона в начале VII в. до н. э. Но сейчас речь о другом.

Ассирийский царь, к тому времени весьма удачно усмиривший урартцев (после одного из боев остались лежать убитыми 72 900 человек, а царь Сардури II позорно бежал), стратегически очень правильно повел кампанию в защиту, как казалось, иудейского царя. Под началом Тиглатпаласара III было порядка 120 000 воинов. После молниеносного броска на прибрежные земли финикийцев он вошел в Дамасское царство, состоявшее тогда из 16 провинций, и 591 город был взят – «смыт, как холмы наводнением». Но взять Дамаск «с налету» не вышло, под его стенами пал один из союзников, царь Самаля Паннаму II, а царь Дамаска Ризон сбежал, «как мышь, он вошел в ворота его города», где и был заперт, «как птица в клетке».

Не теряя даром времени, ассириец, обложив Дамаск, вклинился меж членами коалиции и далее начал оперативно выбивать их поодиночке, не давая соединиться их вооруженным силам. В 734 г. до н. э. он буквально растоптал Израиль, сократив его территорию практически до размеров столицы – Самарии. Так Ассирия вышла практически на границу с Египтом. Через 2 года пал Дамаск – его царь был убит, роскошные сады вырублены, жители выселены. Позже город, конечно, возродился, но дамасской государственности на тот момент пришел явный конец. Падение Дамаска знаменовало также крах того центра, вокруг которого аккумулировались все антиассирийские силы региона. После этого, в 731 г. до н. э., царь начал трехлетнюю кампанию, в ходе которой опустошил Вавилонию и взял ее столицу, где короновался как царь вавилонский, пока прежний обладатель титула, Укинзер, скрывался на болотах. Царь привел к покорности государство Табал, поставив там своего ставленника. Дело было сделано.

Тиглатпаласар III на боевой колеснице. Рельеф VIII в. до н.э.

Можно представить, что тогда постигло Сирию и ее соседей. Жестокость ассирийцев не нуждается в особых комментариях, она широко известна по барельефам, изображающим людей на кольях и подсчет отрубленных голов, также и по хвалебным реляциям ассирийских царей – вроде этой: «Многих людей живыми захватил я в руки – одним я отрубил кисти или пальцы, другим отрубил носы, уши и пальцы (?) их, многим людям ослепил глаза. Я сложил одну башню из живых людей, другую из голов и привязал к столбам их головы вокруг их города. Их юношей и девушек я сжег в огне, город разрушил, снес, сжег в огне и пожрал его». И многострадальным сирийским землям еще не раз придется испытать все это. Кстати, недаром Ассирию порой называют Третьим рейхом Древнего Востока, а ее кровавый каток видят в действиях нынешнего ИГИЛ! При Саргоне II (765–705 гг. до н. э., правил с 721 г. до н. э.) Сирийское царство Хамат восстало при поддержке Арпада, Самарии и финикийских городов, и царь, несмотря на подобные же бунты в Вавилонии, оперативно справился с проблемой, разбив восставших у легендарного Каркара и затем уничтожив окончательно царство Израиль, царство Хамат (720 г. до н. э.) и взяв Тир (719 г. до н. э.). Одолев Урарту, Саргон ввел Ассирию в зенит могущества, хотя и погиб сам в борьбе с нашествием киммерийцев. Его сын Синаххериб (745–681 гг. до н. э., правил с 704 г. до н. э.) успешно справился с бунтами, и в 701 г. до н. э. обрушил свою ярость на Сирию, Финикию и Иудею, заодно разбив пришедших им на помощь египтян. Обратимся к его реляции, высеченной на шестигранной призме в 691 г. до н. э. и ныне хранящейся в Британском музее:

«[Я] – Синаххериб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, послушный великим богам, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро, приходящий на помощь убогому, обращающийся ко благу, совершенный герой, могучий самец, первый из всех правителей, узда, смиряющая строптивых, испепеляющий молнией супостатов. Бог Ашшур, Великая гора, даровал мне несравненное царствование, и над всеми сидящими на престолах возвеличивает он мое оружие. От Верхнего моря, где закат солнца, до Нижнего моря, где восход солнца, всех черноголовых склонил я к моим стопам, и враждебные правители устрашились боя со мной, поселения свои они покинули и, подобно пещерным летучим мышам, одиноко улетели в места неведомые. […] В третьем моем походе я двинулся на страну Хатти (в Северной Сирии. – Е.С.). Лули, царя Сидона, ниспровергли грозные сияния моего величия, в даль посреди моря он убежал и сгинул навеки. Сидон большой, Сидон малый, города Бит-Зитти, Царипту, Махаллиба, Ушу, Акзибу, Акку, города его могучие, укрепления в местах пастбищ и водопоев, оплоты его, ниспроверг блеск оружия бога Ашшура, моего владыки, и они склонились к стопам моим. Туба'ала на троне царском я посадил и дань, подать владычеству моему, наложил на него. Что касается Минхиму, самсимурунайца, Туба'ала, сидонца, Абидилити, арвадийца, Урумилки, библитянина, Метинти, ашдодца, Пудуэля, аммонитянина, Каммусунадбу, моавитянина, Айяраму, идумея, царей Амурру[25], то все они подношения свои, дары знатные пред меня принесли и облобызали стопы мои.

А Цидку, царя Аскалона, что не склонился под ярмо мое, богов дома отца его, его самого, его жену, сыновей, дочерей, братьев, родичей я забрал и переселил в Ассирию. Шаррулудари, сына Рукибту, прежнего их царя, я поставил над народом Аскалона и принесение дани, союзнического дара моему величию, наложил на него, и он влачил ярмо мое. Во время моего похода города Бит-Даганна, Яппу, Банайябарка, Азузу – города Цидки, что к ногам моим тотчас не склонились, я осадил, взял, захватил добро их. А у наместников, князей и людей города Экрона, которые Пади, их царя, принесшего союзническую присягу стране Ашшур, бросили в железные оковы и выдали его Хизкии (библейскому Езекии, царю Иудеи. – Е.С.), иудею, поступив враждебно и грешно, устрашились сердца их. Царей Египта, лучников, колесничих, конников царя Эфиопии – силы бесчисленные – призвали они против меня, и те пошли им на помощь. В окрестностях города Альтаку предо мной ряды их были выстроены, и они точили свое оружие. Могуществом Ашшура, моего владыки, я сразился с ними и нанес им поражение. Колесничих и воинов царя египетского и колесничих царя эфиопского живьем в разгаре сражения захватили руки мои. Города Альтаку и Тамну я осадил, взял, захватил их добро.

Я подступил к Экрону, правителей и князей, которые согрешили, я убил и трупы их повесил на кольях вокруг города. Сыновей города, совершивших грех и преступление, причислил к полону. Остатки их, не несущие на себе греха и преступления, тех, кто неповинен, я велел пощадить. Пади, их царя, из Иерусалима я вывел и на трон владычества над ними посадил, и дань моего владычества наложил на него. А Хизкию-иудея, который не склонился под мое ярмо, 45 городов его больших, крепости и малые поселения их окрестностей, которым нет счета, придвижением насыпей и приближением таранов, атакой пехоты и штурмовых лестниц я осадил, взял 200 150 человек, от мала до велика, мужчин и женщин, лошадей, мулов, ослов, верблюдов, крупный и мелкий скот без числа из них я вывел и причислил к полону. Самого же его, как птицу в клетке, в Иерусалиме, его царском городе, я запер. Укрепления против него я воздвиг, выход из ворот его города сделал ему запретным. Города его, которые я захватил, отделил от его страны и Метинти, царю Ашдода, Пади, царю Экрона, и Цилли-Белу, царю Газы, отдал и уменьшил его страну. К уплате прежней дани ежегодную подать их, союзнический дар моему владычеству, я прибавил и наложил на них. Он же, Хизкия, ужасные блески моего владычества ниспровергли его и вспомогательные отряды, которые для укрепления Иерусалима, его царского города, он собрал, и они захотели мира. Вместе с 30 талантами золота, 800 талантами отборного серебра, сурьмой, большими украшениями из камня, ложами из слоновой кости, тронами из слоновой кости, слоновыми кожами, слоновой костью, эбеновым деревом, самшитом – всем, что есть, знатным богатством, также и дочерей его, наложниц его дворца, певцов и певиц в Ниневию, мою столицу, за мной он прислал и для уплаты дани и исполнения службы направил своего гонца». Тогда же, вероятно, ассирийцами были уничтожены, хоть и не окончательно, три эмбория при реке Оронт, через которые Северная Сирия торговала с греками (Посидейон и др., об этом было сказано выше).

С правлением Синаххериба и Асархаддона (713–669 гг. до н. э., правил с 680 г. до н. э.) – по крайней мере, сюжетно – связан древнейший образец арамейской литературы, дошедший на элефантинском папирусе V в. до н. э., – «История о мудрости Ахикара», своеобразная восточная смесь интригующей повести с собранием мудрых изречений. Ахикар был советником ассирийских царей Синаххериба и Асархаддона. Он сам (или анонимный автор от его лица) пишет (пер. с франц. – Е.С.): «Вот слова Ахикара, писца мудрого и умелого, обращенные к его сыну Надину. Надин был сыном его сестры; но он (Ахикар. – Е.С.) сказал: “Он будет мне сыном”. До этих слов Ахикар был возвеличен (т. е. здесь намек на дальнейшие трагические события, связанные с усыновлением племянника. – Е.С.); он был советником всей Ассирии и хранителем печати Синаххериба, царя Ассирии. И он говорит: “Нет у меня сына. Моих слов и советов слушал Синаххериб, царь Ассирии”. Далее, после кончины Синаххериба, царя Ассирии, на месте его возвеличилось имя его сына Асархаддона, и он стал царем Ассирии вместо Синаххериба, отца своего. И сказал я себе: “Вот, я состарился, и кто будет мне сыном, который наследует мне после смерти моей, и кто станет писцом и хранителем печати Асархаддона, царя Ассирии, коим сам я был для Синаххериба, отца его, царя Ассирии. И вот я, Ахикар, назвал им Надина, сына моей сестры. Я возвеличил его, и наставил, и умножил [ему] благодеяния”».

Ахикар делится своей мудростью с приемным сыном и вместе с тем с читателями или слушателями (пер. с франц. – Е.С.): «Мой сын, не бахвалься, не рассказывай о том, что придет тебе на ум, ибо взирают глаза людей и повернуты уши их ко рту твоему; остерегайся, да не причинят они тебе вреда. Прежде всего охраняй уста свои, и на все, что слышишь, ожесточай сердце твое (видимо, не реагируй словесно, храни молчание. – Е.С.). Ибо слово – то же, что птица: человек его выпускает, и уже не вернет назад… Увидишь суровое выражение на лике царя – не настаивай на своем; гнев его скор… Если что царь прикажет, это огнь горящий, исполни немедленно. Не клади с собой сумы и не прячь лицо свое. Не обсуждай слово царя в гневе в сердце своем». Но оказалось, что премудрый пригрел змея на груди, и ему понадобилась вся его мудрость, чтобы уцелеть и одолеть разорителя его состояния, ставшего еще и предателем-клеветником, призвавшим фараона против Ассирии, подделав почерк Ахикара и приложив его печать[26].

Далее ничего особо примечательного в отношениях Сирии с Ассирией не было; периодически ассирийские цари вторгались в бунтовавшие сирийские владения, однако династические смуты и бесконечные войны привели к тому, что казавшийся незыблемым колосс ассирийской государственности с шумом пал (612 г. до н. э.). Его сменило Нововавилонское царство (попытка Египта подчинить Сирию, воспользовавшись коллапсом Ассирии, провалилась), довольно быстро уничтожившее Иудею (586 г.) и подавившее многолетнее восстание Тира. Так Сирия на полвека оказалась под владычеством халдеев, и в дальнейшем одна великая империя пассивно передавала ее «по наследству» своей победительнице. В 538 г. ей овладела Персия.

Вместе с Кипром Сирия с Палестиной вошли в состав пятой сатрапии царя Дария I (550–486 гг. до н. э., правил с 522 г. до н. э.) – т. н. Заречье, Абар-Нахара, обложенную ежегодной данью в 350 талантов, как свидетельствует Геродот: «Дарий разделил Персидскую державу на 20 провинций [округов], которые у персов называются сатрапиями. Учредив эти округа и назначив их правителей, царь установил подати по племенам… Область от города Посидея, основанного Амфилохом, сыном Амфиарая, на границе между Киликией и Сирией, до Египта, кроме Аравийской земли, свободной от податей, должна была платить 350 талантов подати. В этот округ входят вся Финикия, так называемая палестинская Сирия и Кипр. Это пятый округ». Каждая сатрапия представляла собой, по определению профессора В. С. Сергеева, самостоятельную социально-политическую единицу, с собственным войском, набираемым из местного населения, и собственным бюджетом. Сатрапы порой чувствовали себя чуть ли не независимыми государями – хотя в любой момент их могли вызвать к царю и предать лютой казни, процветали бюрократия и поборы, но в целом громоздкое государство, разнообразные (по климату, продукции, культуре и т. п.) части которого связывали прекрасные дороги, почтовые службы и твердая единая валюта – дарик, управлялось неплохо.

Сатрапии империи Ахеменидов

Вообще, смена владычества сказалась на определенных частях «большой Сирии» благообразно: мгновенно вновь расцвели финикийские порты (около 359 г. до н. э. Тир, Сидон и Арад даже основали тесный коммерческо-политический союз, выстроив город Атар, в который перенесли органы правления своего союза – у греков он получил название «Триполис», т. е. «Троеградие»), около 500 г. до н. э. прибыла очередная волна мигрантов с Аравийского полуострова, обосновавшаяся к северо-востоку от Синайского полуострова – набатеи, а в духовном плане отпущенные царем Киром (600–530 гг. до н. э., правил с 559 г. до н. э.) из покоренной Вавилонии иудейские пленники вернулись в Иерусалим, восстановили свой знаменитый храм, разрушенный Навуходоносором II (642–562 гг. до н. э., правил с 605 г. до н. э.), и уже окончательно, под руководством Ездры, «выковали» знаменитое еврейское единобожие. Не секрет, что для Моисея и его ближайших преемников Ягве был больше богом одного народа, своего рода племенным вождем, позднее осмысленным в качестве царя. Упадок единого еврейского царства, приведший к разделению его на Израиль и Иудею, а затем последовательная гибель их обоих, вызвали сильный импульс пророческого движения, «показавшего» Бога совсем в иной ипостаси – Бога истинного и единого, всесовершенного и вместе с тем глубоко личностного, который требует от человека «милости, а не жертвы» (об этом было ранее упомянуто в связи с функциями пророков); знаменитый «Вавилонский плен» заставил иудеев переосмыслить свою историю, сделать выводы из случившихся политических катастроф, и теперь возвращение на родину окончательно выкристаллизовало их твердое единобожие, парадоксально при этом обогатив Ветхий Завет многими вавилонскими сюжетами, включая Древо Познания и Всемирный потоп, и такими персонажами, как Даннииллу – мудрец-«посвященный», герой угаритской поэмы XIV в. до н. э., «ставший» библейским Даниилом, а также «старые знакомые боги» Астарта и Мардук, отныне – главные герои библейской книги Эсфири – сама Эсфирь и Мардохей. Не исключено, что Ездра не только окончательно создал Ветхозаветный канон, но и полностью написал его, есть такая теория, разделяемая даже вполне солидными библеистами. Это неудивительно, ввиду уничтожения Навуходоносором города и храма, старый текст вполне мог тогда погибнуть. Какие-то фрагменты могли уцелеть письменно или в памяти, но вопрос, что Ездра использовал, что отбросил, а чего внес своего, причем преизрядно, – это своя большая тема[27]. Важно то, что благодаря возвращению из «Вавилонского плена» и грандиозной мыслительной работе еврейских книжников при Ездре была выработана четкая основа последующих монотеистических религий, в той или иной мере произошедших от иудаизма, – христианства и ислама.

Но необходимо оговориться: сама идея монотеизма была если и не заимствована в Египте, то уж, во всяком случае, широко известна по всему Средиземноморью. Рассмотрим бегло этот важный вопрос «с конца»: греческий монотеизм – по идеям Ксенофана из Колофона (570–484 гг. до н. э.)[28], Эсхила (525–456 гг. до н. э.)[29] и, конечно же, Платона (427–347 гг. до н. э.) – неплохо известен. Другое дело, по времени он кажется уступающим еврейскому – отметив это, еще позднеантичные авторы иудеохристианского толка предположили знакомство Платона с Законом Моисея. Но Египет, со всеми его льво-, крокодило- и прочееголовыми божествами – казалось бы, при чем здесь монотеизм? И тем не менее. Известный британский египтолог У. Бадж пишет: «Доктор Г. Бругш извлек из различных папирусов множество эпитетов, которыми египтяне наделяли богов. Изучение составленного им списка со всей очевидностью демонстрирует, что представления египтян о Боге мало чем отличаются от еврейских или мусульманских… “Бог – единый и единственный, и никто другой не существует вместе с Ним. Бог единственный, единственный, кто создал все вещи”. “Бог – это дух, сокрытый дух, дух духов, великий дух египтян, священный дух”. “Бог изначален, он существовал с самого начала. Он существовал издревле и был уже тогда, когда ничего другого еще не было. Он существовал тогда, когда ничего другого не существовало, и все сущее Он создал после того, как появился. Он отец начинаний”. “Бог вечен, Он вечен и бесконечен и будет существовать веки вечные. Он существовал на протяжении бесчисленных веков и будет существовать вечно”. “Бог сокрыт, и никто не знает его облик. Ни один человек не может искать его подобие. Он сокрыт от богов и людей, и Он тайна для своих творений”. “Никто не знает, как познать Его. Его имя остается сокрытым. Его имя – загадка для Его детей. Его имена бесчисленны и различны, и никто не знает их число”. “Бог – это истина, Он живет истиной и питается ею. Он царь истины, он покоится на истине. Он создает истину и вершит истину по всему миру”. “Бог – это жизнь, и только благодаря Ему живет человек. Он дает жизнь человеку и вдыхает дыхание жизни в его ноздри”. «Бог – отец и мать, отец отцов и мать матерей. Он порождает, но никогда не был порожден. Он производит, но никогда не был произведен – Он порождает и производит себя сам. Он творит, но никогда не был сотворен. Он творец собственной формы, и Он создал свое собственное тело”. “Бог сам есть существование, Он живет во всех вещах и живет надо всеми вещами. Он пребывает, не увеличиваясь и не уменьшаясь, Он умножает себя миллионы раз и обладает множеством форм и множеством членов”. “Бог создал Вселенную и все, что находится в ней. Он создатель всего в этом мире, всего, что было, что есть и что будет. Он творец мира, именно Он создал его своими руками до того, как что-либо появилось. И Он утвердил его тем, что из него вышло. Он творец небес и земли, глубин, вод и гор. Бог распростер небеса и создал землю. То, что замыслило его сердце, тотчас же сбывается, и, когда Он говорит, его слова сбываются, и так будет всегда”. “Бог – отец богов и отец отца всех божеств. Он заставил своей голос звучать – и появились божества, и боги возникли после того, как Он заговорил своими устами. Он создал человечество и сотворил богов. Он великий Творец, изначальный Гончар, который извлек людей и богов из своих рук, и Он создал людей и богов на гончарном круге”. “Небеса покоятся над Его головой, и земля лежит под Его ногами. Небеса прячут Его дух, земля скрывает Его форму, подземный мир заключает в себе Его тайну. Его тело подобно воздуху, небеса покоятся над Его головой, и в новом разливе [Нила] заключена Его форма”. “Бог милостив к тем, кто оказывает Ему почтение. Он слышит того, кто взывает к Нему. Он защищает слабого от сильного и слышит плач закованного в цепи. Он может рассудить могущественного и слабого. Бог знает того, кто знает Его, Он награждает того, кто служит Ему, и защищает того, кто следует за Ним”.

Параллельных мест из Библии и догматического богословия хватило бы на целую отдельную книгу, исключая немногие детали (однако наша задача, конечно, не в этом), да и одна мысль о боге-творце, как Гончаре, возвращает к творчеству Платона с его идеей о боге-демиурге, как раз творящем все, подобно ремесленнику (а именно таково одно из значений слова δημιουργός) – см. его диалог «Тимей».

Современный итальянский автор Альберто Карло Карпичечи продолжает рассмотрение египетской религии именно с точки зрения монотеизма: «Мы должны освободиться от типичных предубеждений и банальностей, зачастую представляющих ее как мрачную чащу – обитель богов с головами чудищ, далеких от любой человечности, жестоких и омраченных тревожным ожиданием ужасов потустороннего мира. Подход к религии Древнего Египта с предубеждениями такого рода равнозначен попытке судить буддизм на основе бесчисленных идолов, которые кажутся холодно отстраненными или гротескно демоническими на первый взгляд… Подобно всем великим религиям, религия древних египтян была, в основном, монотеистическая… Вся египетская космогония глубоко пропитана чувством единого и абсолютного Бога, начала и конца всего видимого и невидимого, чувством вечного творческого акта, где божества имеют тысячи лиц и тысячи проявлений того иже самого Бога, как и все его творения, и все человечество в целом». Такова же точка зрения современного египетского археолога Аббаса Челеби (пер. с итал. – Е.С.): «В Древнем Египте религия, которую пытались представить политеистической, была в действительности, как и прочие великие религии, монотеистической, и сегодня ученые единодушны в том, чтобы рассматривать многочисленных божеств египетских храмов просто как атрибуты или слуг высшего Сущего, единого Бога, единственного, которого признавали и которому поклонялись в храмах жрецы, послушники и мудрецы. Наверху египетского пантеона восседал единственный Бог, бессмертный, несотворенный, невидимый и порождающий из неисследимых глубин своего сокровеннейшего существа, вечно сам себя порождающий и содержащий в себе всех божеств… Монотеизм древней египетской религии может показаться своего рода идолопоклонством, но ныне считается, что все бесчисленные образы египетского пантеона не что иное, как проявления (эманации) единого Бога».

Греческий подход к вопросу похож – все т. н. боги народной религии – лишь отражения Единого, ипостаси, грани – как угодно. Итак, вопрос: является ли монотеизм исконным изобретением евреев, пожалуй, остается без ответа. Если в той или иной степени допустить историчность событий т. н. египетского плена, «идею» вполне могли экспортировать из страны пирамид. Другое дело, что «ревность по Боге» заставила еврейское общество в его историческом развитии отказаться от всех этих самых рудиментарных «граней», и величайшей заповедью стало знаменитое «Шма Исраэль» («Слушай, Израиль»): «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6: 4). Если же египетского «экспорта» не было, тем важнее и значимей для данного исследования строгий монотеизм как сугубо сирийское явление. По крайней мере, в этом своем виде он однозначно выкристаллизовался на землях «большой Сирии».

Не менее важно появление у евреев в период разделенных царств (Израиля и Иудеи), их гибели и «Вавилонского плена», другой важнейшей религиозной идеи – Спасителя-Мессии, причем в двух вариантах. После славных дней Давида и Соломона произошло уничтожение еврейской государственности. Затем настает период осмысления произошедшей катастрофы; в цепях «Вавилонского плена» рождается и крепнет Писание, пророческое слово, и среди прочего – совершенно реваншистская идея Мессии – помазанника Божия, сына Давидова (обратите внимание! То есть речь идет о восстановлении государственности и прежней царской династии), который придет к своему народу как освободитель, поведет его в бой и при этом, совершенно логично, победит всех соседей, и если и не истребит полностью, то заставит служить богоизбранному народу. Под эту «национальную идею» приглаживаются старые тексты, сочиняются новые. Уже библейский патриарх Иаков пророчествует: «Иуда! Тебя восхвалят братья твои. Рука твоя на хребте врагов твоих; поклонятся тебе сыны отца твоего. Молодой лев Иуда, с добычи, сын мой, поднимается. Преклонился он, лег, как лев и как львица: кто поднимет его? Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресел его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов» (Быт. 49: 8–10). В псалмах, приписанных царю Давиду, поется: «Псалом Давида. Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Жезл силы Твоей пошлет Господь с Сиона: господствуй среди врагов Твоих. В день силы Твоей народ Твой готов во благолепии святыни; из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседека. Господь одесную Тебя. Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной. Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу» (Пс. 109); «Жив Господь и благословен защитник мой! Да будет превознесен Бог спасения моего, Бог, мстящий за меня, и покоряющий мне народы, и избавляющий меня от врагов моих! Ты вознес меня над восстающими против меня и от человека жестокого избавил меня. За то буду славить Тебя, Господи, между иноплеменниками и буду петь имени Твоему, величественно спасающий царя и творящий милость помазаннику Твоему Давиду и потомству его вовеки» (Пс. 17: 47–51), и др. – порядка 20 так называемых «мессианских» псалмов.

«Претендентов» на Мессию было немало: одним из первых чуть не стал сокрушитель Вавилонского царства персидский царь Кир Великий (538 г. до н. э.), отпустивший иудеев из «Вавилонского плена» и разрешивший им восстановить Иерусалимский храм; одна беда – иудаизм не исповедовал. Однако Исайя Вавилонский (он же Второисайя) без всяких сомнений именует его помазанником, что обычно в библейских текстах переводится с еврейского как Христос (см.: Ис. 45: 1–7). Затем – знаменитые братья Маккавеи, возглавившие во II в. до н. э. антисирийское восстание, приведшее к возрождению национального еврейского государства. В римское время – Февда, Иуда Галилеянин и др. вплоть до знаменитого Бар-Кохбы, восставшего при Адриане, так что итогом «воинствующего мессианизма» стало полное разрушение Иерусалима.

Однако мессианство имело и вторую сторону, диаметрально противоположную выше обрисованной. Мессия воинствующий – это Мессия юга, бывшего царства Давидова. Но был также и Мессия севера – бывшего Израильского царства, стертого с лица земли еще ассирийцами; и вот среди тамошних потомков евреев и переселенцев царя Саргона, в атмосфере полной нищеты и безнадежности, постепенно выкристаллизовался Мессия страдающий. Не воинственный царь, но жертва, своими страданиями и кровью искупающий грехи людские. Постигшая Южное царство катастрофа, оставившая в его пределах лишь руины и немногочисленных крестьян, привела к тому, что страдающий Мессия стал не чужд всем евреям независимо от государственной принадлежности их предков. Кроме того, далеко не все южане в плену были сторонниками воинствующего мессианства.

Весть об этом мирном, страдающем «спасителе» была вложена в уста пророка Исайи; реальный Исайя жил и проповедовал во второй половине VIII в. до н. э. в Южном царстве, и именно ему принадлежит большая часть ветхозаветной книги Исайи – с 1-й по 39-ю главы, исключая, скорее всего, т. н. Великий Апокалипсис Исайи (главы 24–27) и Малый Апокалипсис Исайи (гл. 34–35), созданные либо в «Вавилонском плену», либо по его завершении и вмонтированные в древний текст. «Второисайей» называют анонимного автора эпохи плена (вторая половина VI в. до н. э.), «продолжившего» писания пророка под его именем – ему принадлежат 40–55-я главы. Завершил многострадальную книгу «Третьеисайя» по возвращении евреев из Вавилона (рубеж VI–V вв. до н. э.) – ему (или даже им, что более вероятно, т. о. «Третьеисайя» – это может быть вообще коллектив анонимных авторов) принадлежат главы 56–66.

Пророк Исайя. Гравюра Г. Доре. 1866 г.

«Кроткий отрок Господень», «Мессия страждущий» – творение Второисайи: «Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон Его будут уповать острова. Так говорит Господь Бог, сотворивший небеса и пространство их, распростерший землю с произведениями ее, дающий дыхание народу на ней и дух ходящим по ней. Я, Господь, призвал Тебя в правду, и буду держать Тебя за руку и хранить Тебя, и поставлю Тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме – из темницы» (Ис. 42: 1–7); «Кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его. Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; через познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем» (Ис. 53).

Так вот и шло параллельное развитие двух течений иудейского мессианства, пока римляне не положили им обоим конец скорый и немилостивый. Однако идея не умерла, воплотившись в образ Иисуса Христа – Бога, пришедшего в мир, чтобы пострадать во искупление людей. Возможно, читатели уже увидели его образ за словами Второисайи, если нет – можно еще раз перечитать эти строки, уже держа в уме Боговоплощение. Богословское осмысление последнего еще станет огромным камнем преткновения в истории религии, в котором сирийская Антиохийская церковь примет самое действенное и живое участие, но об этом речь пойдет гораздо позже, в своем месте, ибо на описываемый момент времени даже сама Антиохия пока что еще не построена.

Возвращаясь же к делам военно-политическим до-эллинистической эпохи, именно пятая сатрапия поставляла персидским царям моряков и флот, впервые сослуживший отменную службу сыну Кира Камбизу II (559–522 гг. до н. э., правил с 530 г. до н. э.), фактически завоевав для него Египет[30]. К сожалению, превратные популярные рассказы о Саламинской битве с греками в 480 г. до н. э. и т. п. создали своего рода стереотип о громоздких неповоротливых персидских военных судах, этаких чуть ли не баржах, которые лихими таранными ударами яростно топили греки на своих маневренных триерах. Это умаляет подвиг эллинов, потому что персидский флот состоял как раз из первоклассных кипрских и финикийских кораблей, некогда как раз послуживших прототипами для греческих кораблей, так что дело было преимущественно именно в тактике и стратегии, и только потом – в несколько усовершенствованной конструкции греческих боевых кораблей. При этом полезно учитывать, что и на стороне персов воевало немало греческих кораблей, принадлежавших покоренным персами эллинским городам-государствам Малой Азии[31]. На все это почему-то не принято обращать внимания, хотя еще Фукидид четко прописал в своей «Истории», упомянув флоты коринфян, керкирян, самосцев и фокейцев: «По-видимому, у них (хотя тогда уже сменилось много поколений после Троянской войны) было мало триер, но они снаряжали еще пентеконтеры и длинные военные корабли, подобные кораблям троянских времен. Лишь незадолго до мидийских войн и кончины Дария (который стал царем персов после Камбиза) у сицилийских тиранов и у керкирян появилось уже много триер. Ведь это были самые значительные морские державы эллинов в последнее время перед походом Ксеркса. Действительно, у эгинцев и афинян (и, возможно, у некоторых других городов) тогда были лишь небольшие корабли, в большинстве – пентеконтеры. Только позднее, во время войны с эгинцами, когда уже ожидали нападения варваров, Фемистокл убедил афинян построить знаменитый флот, с которым они и дали бой варварам. Впрочем, и эти корабли еще не имели сплошной палубы. Столь незначительны были морские силы эллинов как в древнее время, так и впоследствии».

Геродот, рассказывая о великой армии и флоте Ксеркса (518–465 гг. до н. э., правил с 486 г. до н. э.), которые тот вел на Элладу, пишет о сиро-финикийских силах и командующих: «Число триер [во флоте Ксеркса] было 1207. Выставили же эти [корабли] следующие народности: финикияне вместе с сирийцами, что в Палестине, – 300 триер. Вооружены они были так: на головах воинов были шлемы почти такие же, как у эллинов. Затем они носили льняные панцири, щиты без [металлических] ободьев и дротики… На всех кораблях, кроме местных воинов, находились еще персидские, мидийские и сакские воины. Из этих кораблей лучше всех на плаву были финикийские, а из финикийских – сидонские… Наиболее выдающимися после военачальников во флоте были сидонянин Тетрамнест, сын Аниса; тириец Маттен, сын Сирома; Мербал, сын Агбала из Арада». По мнению автора, вполне реально видеть именно финикийские корабли в упомянутых Эсхилом 207 особо быстроходных судах персидского царя:

Во-первых, Эсхил был не только современником, но и, самое главное, непосредственным участником Саламинского боя, сообщая в своих «Персах» численность обоих флотов, близких к данным Геродота; что же касается понижения предполагаемого количества сиро-финикийских кораблей с 300 до 207, тут необходимо учитывать потери персов в битве при Артемисии (порядка 200–300) и в шторм при обходе Эвбеи (200), хотя в целом это не отразили ни Геродот, ни Эсхил. Ну, как говорится, чем больше врагов, тем больше чести.

Как известно, жестокое подавление ионийского восстания малоазийских греков (500–494 гг. до н. э.), нападение на Грецию войск Дария I, разбитых при Марафоне (490 г. до н. э.), и нашествие Ксеркса в 480–479 гг. до н. э., сжегшего Афины, обострило и без того сложные греко-персидские отношения, разрешившиеся в итоге походом Александра Македонского (356–323 гг. до н. э., правил с 336 г. до н. э.), не только сокрушившего Персидское царство, но и навсегда изменившего этот мир – в том числе и Сирию, почти на тысячелетие вошедшую в орбиту греческого мира. Прежде чем поведать об этом, остается рассказать еще об одном событии предшествующей эпохи, знаменующем, что далеко не все было ладно у персов в пятой сатрапии: в 351 г. до н. э. сидонский квартал в Триполи восстал против царя Артаксеркса III (425–338 гг. до н. э., правил с 359 г. до н. э.); восстание, поддержанное Египтом, быстро охватило всю Финикию, центром его стал Сидон. Персидские сатрапы Сирии и Киликии безуспешно пытались подавить его, и тогда из Вавилона выступил сам царь с несметным войском в 300 000 пехотинцев и 30 000 всадников – разумеется, как и большая часть всех древних цифр, она вряд ли соответствует действительности, но неплохо отражает масштаб нашествия. Осажденные сидоняне предпочли сжечь свои корабли, чтоб никто не мог бежать, а потом, исчерпав все силы и возможности, – и дома вместе с собой. Немногие уцелевшие были уведены в Вавилон. Устрашенные города Финикии сдались – но все запомнили, что довольно скоро проявилось в катастрофических для Персии обстоятельствах крушения ее государственности.

В начавшейся в 334 г. до н. э. войне Александра Македонского с персидским царем Дарием III (380–330 гг. до н. э., правил с 336 г. до н. э.) земли и вооруженные силы «большой Сирии» принимались в расчет обеими сторонами. Македонский справедливо опасался, что его главный и дальновидный враг, родосец Мемнон, с помощью персидского (вернее, кипрско-сиро-финикийского) флота сможет не только перерезать пути снабжения его армии вторжения, но и перенести войну, собственно, в Грецию и Македонию. Именно это опасение вынудило его после первой победы при Гранике проложить путь своей военной кампании сначала по западному побережью Малой Азии, а затем – по южному: захватывая главные военно-морские базы врага, он лишал его возможности нанести себе удар в спину. Так последовательно сдался Эфес, были взяты Милет и Галикарнас, приняты капитуляции городов Ликии и Памфилии. Мемнон начал было разорять греческие острова, но умер, и это обстоятельство, в принципе, вывело флот Дария из активных боевых действий; резонно предположить, что в его недрах зрело антиперсидское недовольство: греки-киприоты всегда ощущали себя порабощенными и воспряли по мере приближения Александра к Кипру, да и финикийцы не забыли разорения Сидона.

В Киликии противникам предстоял второй крупный бой, при Иссе, с треском проигранный персидской ордой. Перед ним Александр вошел было в Сирию, но «случайно разминулся» со вражеским войском, вышедшим из сирийских Сох; можно предположить и то, что Дарий в чем-то стратегически переиграл македонского юношу, фактически отрезав ему путь назад. Македонский повернул назад и сразился с Дарием. До судьбоносного столкновения персидский царь принял решение для пущего сбережения отослать свою казну в столицу «Полой Сирии» – Дамаск, как об этом повествует Арриан: «Лагерь Дария (после победы при Иссе. – Е.С.) взяли сразу, с ходу; захвачены были мать и жена Дария, она же и его сестра, малютка его сын, две дочери и некоторые другие жены персов, равных по достоинству; большинство персов успели отослать своих жен вместе с имуществом в Дамаск. И Дарий отправил в Дамаск значительную часть денег и всякой утвари, которая следует за великим царем даже на войну, чтобы и тут он мог жить в роскоши. В лагере поэтому нашли только 3000 талантов. Остальное имущество, отправленное в Дамаск, вскоре было захвачено Парменионом, посланным туда с этой целью»; о том же кратко пишет и Плутарх.

Квинт Курций Руф приводит подробный и интересный рассказ о том, что случилось в Дамаске, повествуя о небывалом предательстве персидского сатрапа по отношению к своему повелителю: «В руки высланных Парменионом разведчиков случайно попал мардиец; приведенный к Пармениону, он передал ему письмо, посланное Александру правителем Дамаска, добавив, что не сомневается в том, что правитель передаст Александру все сокровища и деньги царя. Парменион, приказав взять мардийца под стражу, вскрыл письмо, в котором было написано, чтобы Александр поспешил прислать одного из своих полководцев с небольшим отрядом, чтобы он мог передать ему то, что Дарий поручил ему охранять. Узнав, в чем дело, Парменион послал мардийца с несколькими спутниками обратно к предателю. По дороге мардиец вырвался из рук стражи и до рассвета прибыл в Дамаск.

Александр Македонский и Дарий. Мозаика с картины Филоксена из Эретрии или Апеллеса «Битва при Иссе». Приблизительно 100 г. до н.э.

Это очень обеспокоило Пармениона, опасавшегося засады, и он не осмелился идти по незнакомому пути без проводника. Однако, веря в счастье своего царя, он приказал захватить нескольких поселян, чтобы они показывали путь. Поспешно были найдены проводники, и он прибыл на четвертый день в город, где правитель уже опасался, что ему не оказали доверия. Будто не полагаясь на городские укрепления, правитель распорядился вынести из города до восхода солнца все деньги царя, называемые персами сокровищем, и самые большие драгоценности; он для вида готовился к бегству, на самом деле намереваясь передать сокровище врагу как добычу. Когда он покидал город, за ним шли много тысяч мужчин и женщин, толпа, способная возбудить сочувствие у всех, кроме человека, верности которого она была поручена. Чтобы повысить цену своего предательства, правитель готовился выдать врагу добычу дороже всяких денег: людей высокого рода, жен и детей полководцев Дария и, кроме того, посланцев греческих городов, которых Дарий оставил в руках у предателя как в самом безопасном месте. Персы называют людей, переносящих тяжести на своих плечах, «гангабами». На этот раз эти люди не смогли вынести внезапно последовавшего за бурей снегопада, когда скованная холодом земля смерзлась; они надели на себя пурпурные с золотом одежды, которые несли вместе с деньгами, и никто не посмел остановить их, так как судьба Дария освободила от страха перед ним даже людей самого низкого положения. Пармениону они показались армией, которой не стоит пренебрегать; он ободряет своих людей немногими, но особенно вескими словами, как перед настоящим сражением, и приказывает им, пришпорив коней, внезапно напасть на врага. Но носильщики, побросав свою ношу, в ужасе пускаются бежать; по этой же причине сопровождавшие их вооруженные воины стали бросать оружие и прятаться в известных им укрытиях. Префект, делая вид, что он сам в страхе, вызвал общую панику. По полям были разбросаны богатства царя, деньги, предназначенные для оплаты огромной армии, платья и украшения стольких знатных людей и благородных женщин, золотые сосуды, золотая сбруя, палатки, украшенные с царской роскошью, повозки, покинутые их владельцами и наполненные огромными богатствами. Печальная картина даже для грабителя, если что-либо препятствует удовлетворению его алчности. Столь невероятное и несметное богатство, накопленное в течение стольких лет, теперь частью было изодрано ветвями кустарников, частью втоптано в грязь; у грабителей не хватало рук, чтобы подобрать добычу.

Наконец добрались до тех, кто бежал первыми: много женщин тащили своих детей за собой. Среди них были три девушки, дочери Оха, царствовавшего перед Дарием; в свое время они из-за перемены обстоятельств потеряли высокое положение как дочери своего отца, но судьбе было угодно уготовить им еще более жестокую участь. В этой же толпе была жена названного выше Оха, также и дочь Оксатра, брата Дария, и жена главы царских приближенных Артабаза с его сыном по имени Илионей. Были взяты в плен также жена Фарнабаза, которому Дарий поручил верховное командование на морском берегу, вместе с ее сыном, три дочери Ментора (умершего брата Мемнона Родосского. – Е.С.) и жена и сын славного полководца Мемнона (жена – персиянка Барсина – одна из немногих женщин, сподобившаяся понравиться Македонскому; от нее он имел сына Геракла; обоих позднее убили диадохи во время войны за власть после смерти Александра. – Е.С.); едва ли какая-нибудь семья вельможи избежала столь печальной участи. Вместе с ними были захвачены спартанцы и афиняне, которые, нарушив обязательства союзников, присоединились к персам; Аристогитон, Дронид и Ификрат, славнейшие по рождению и влиянию афиняне, и известные у себя на родине спартанцы Павсипп и Ономасторид с Монимом и Калликратидом. Всего чеканной монеты было захвачено на 2600 талантов, а серебряных изделий на 500 фунтов весом. Кроме этого, были взяты 30 тысяч пленных и 7 тысяч вьючных животных, тащивших поклажу. Впрочем, боги вскоре послали предателю столь великой судьбы должное наказание. Один из его соучастников несомненно из чувства преданности царю даже в его несчастной судьбе принес Дарию голову убитого предателя: слабое возмещение преданному! Так отомстил Дарий своему врагу и вместе с тем убедился, что не во всех заглохла память о его величии».

После этой победы Александр продолжил захват портов Персидской державы, для чего снова вошел в Сирию, а оттуда – в Финикию. Тамошние города практически единодушно сдались, исключая Тир, на осаду которого ушли 7 месяцев и титанические усилия, и палестинскую Газу, при 2-месячной осаде которой македонский царь был опасно ранен[32]. Согласно Квинту Курцию Руфу, сатрапом Александра в Келесирии был назначен Андромах, который привел царю кипрский флот на помощь при осаде Тира: «Сирию, называемую Келесирией, (царь) передал Андромаху Парфению». Очевидно, выбор этот был неслучаен, человек явно разбирался в местных делах. Однако, когда Александр был в Египте, восставшие самаряне сожгли Андромаха заживо (332 г. до н. э.)[33]. По возвращении из Египта царь покарал их (331 г. до н. э.).

Изложение Арриана, возможно, противоречит этому, ибо сразу после битвы при Иссе «Александр поставил сатрапом Келесирии Менона (у Руфа – Мемнона. – Е.С.), сына Кердима, дав ему для охраны страны союзническую конницу, а сам пошел на Финикию». Сгладить это пытаются следующей реконструкцией: что Андромах был начальником всей Сирии (Руф упоминает вразнобой, что киприот начальствовал и над Келесирией, и над всей Сирией – см. цитату выше и сноску; возможно, римскому автору это и не особо важно), а Менон – только Верхней Сирии, и после убийства Андромаха владел уже всей Сирией. Впрочем, весьма скоро он был снят как не справляющийся со своими обязанностями и заменен Асклепиодором. Сам же Александр через Сирию прошел к Евфрату и продолжил свой беспримерный поход, чтоб никогда в Сирию более не вернуться[34].

Анализируя особенности монетной системы царя Александра, Иоганн Дройзен делает следующий вывод касательно того порядка, который царь установил – а еще точнее, сохранил – в «большой Сирии»: «Серебряные деньги Малой Азии до Тавра, выбитые… с известным чеканом Александра, все принадлежали к позднейшим классам монет Александра, – к тем, которые чеканились во время диадохов (полководцев – преемников Александра. – Е.С.) и после. Мы можем еще доказать, что во время Александра и пока его царство формально еще существовало (до 306 года) некоторые из этих городов чеканили свою собственную монету; отсюда мы можем вывести заключение, что греческие города Малой Азии, равно как и города Ликийского союза, были провозглашены Александром свободными, стоявшими с ним в союзе государствами, и что эта государственная независимость позволяла им так же полновластно пользоваться своим монетным правом, как это делали Афины, Аргос и другие государства Коринфского союза. По ту сторону Тавра (т. е. в интересующих нас землях. – Е.С.) картина меняется; многочисленные сохранившиеся серебряные монеты киликийских городов с чеканом Александра все принадлежат к более старым классам; таковы же монеты Коммагены, Дамаска, Арада, Сидона, Акки и Аскалона; притом здесь в надписи Александр почти всегда называется царем, что обыкновенно не встречается на принадлежащих к тому же времени монетах Македонии, Фракии и Фессалии. Стало быть, в Киликии, Сирии, Келесирии и Финикии Александр оставляет городам их общинное устройство, но города эти не делаются автономными государствами, подобно греческим городам Малой Азии; их монеты показывают, что они чеканят монету или по поручению царя и под своей ответственностью, или что они имеют право чеканить только царские деньги в пределах введенной Александром монетной системы и по ее типу…» Рассматривая большой сидонский клад в 3000 золотых монет того времени, Дройзен отмечает: «Весьма замечательно, что среди этого множества золотых монет не нашлось ни одной монеты Тира; это может быть и простым случаем, хотя мы имеем также право предположить, что в первое время по завоевании города его политические права были ограниченнее, чем права других финикийских городов».

При дележе «наследства» Александра меж его полководцами Сирия, безусловно, была одним из самых лакомых кусков. Согласно Аппиану, на нее имел виды еще Птолемей I Сотер (367–283 гг. до н. э., царь в 305–285 гг. до н. э.), обосновавшийся в Египте: «Первым сатрапом Сирии был Лаомедонт из Митилены при содействии Пердикки, а потом при помощи Антипатра, который после Пердикки был опекуном царей. Приплыв к Лаомедонту, Птолемей, сатрап Египта, стал убеждать его за большую сумму денег уступить ему Сирию, являющуюся передовым укреплением Египта, удобным местом для нападения на Кипр. Так как Лаомедонт на это не соглашался, Птолемей его арестует. Но Лаомедонт, подкупив сторожей, бежал в Карию к Алкету. Некоторое время Птолемей утверждал свою власть в Сирии, а затем, поставив по городам гарнизоны, он отплыл в Египет».

Подробнее к этим событиям мы вернемся при рассмотрении вопроса о борьбе за Келесирию, теперь же стоит привести взгляд на эти события иудейского историка Иосифа Флавия: «Вся Сирия претерпела от Птолемея Лагида, носившего тогда прозвище Сотера, как раз обратное тому, что значило его прозвище (Σωτήρ – в переводе «Спаситель»: так назвали Птолемея родосцы за ту помощь, которую он оказывал им во время осады острова Деметрием Полиоркетом в 305–304 гг. до н. э. – Е.С.). Он же овладел хитростью и обманным образом также и Иерусалимом, а именно, вступив в город в субботу под предлогом принести жертву, он не встретил со стороны иудеев ни малейшего к тому препятствия (они нисколько не предполагали в нем врага) и, вследствие того что они ничего не подозревали и проводили этот день в беззаботном веселье, без труда овладел городом и стал жестоко править им. Об этом свидетельствует между прочим и книдиец Агатархид, оставивший после себя историю диадохов, причем таким образом глумится над нашим суеверием, приписывая ему утрату нами свободы: «Существует народ, называемый иудеями, которые, обладая укрепленным и большим городом Иерусалимом, допустили занятие его Птолемеем только потому, что не желали взяться за оружие. Вот вследствие такого несвоевременного и неуместного суеверия им пришлось предпочесть столь сурового деспота». Таким образом рассуждал Агатархид о нашем народе».

Чуть было не ставший единственным наследником империи Александра, бывший сатрап Фригии Антигон I Одноглазый (он же Циклоп, 382–301 гг. до н. э., царь с 306 г. до н. э.) своими успехами объединил против себя прочих полководцев Александра, положивших конец его великодержавным устремлениям, равно как и жизни, в знаменитой битве при Ипсе во Фригии (301 г. до н. э.). Решающую роль в его разгроме сыграла «элефантерия», т. е. подразделение боевых слонов, Селевка I Никатора[35] (358–281 гг. до н. э., царь с 312 г. до н. э.) – бывшего сатрапа Вавилона[36], которого в свое время изгнал оттуда Антигон и не совсем дальновидно пригрел у себя владыка Египта Птолемей (за что он одно время, в 315–312 гг. до н. э., служил у Лага флотоводцем, а потом сыграл решающую роль в разгроме египетскими войсками сына Антигона Деметрия у Газы в 312 г. до н. э. – тогда противники Полиоркета военной хитростью нивелировали мощь его элефантерии, заранее вбив на поле битвы столбы с железными цепями, остановившими слоновий натиск) – их потомки веками будут воевать друг с другом за Келесирию. При разделе земель Антигона Селевк наконец получил Сирию и Палестину, в свое время захваченные Антигоном, выбившим египетские войска из Келесирии (куда они вскоре вернутся, причем надолго). Селевк стал основателем династии, правившей Сирией всю эллинистическую эпоху, вплоть до захвата Сирии римлянами в 64 г. до н. э., причем эта династия, моно сказать, изначально была наполовину азиатской: если после смерти Александра большая часть его полководцев и приближенных отослала прочь персидских жен, с которыми их насильно поженил Македонский (искусственно сплавляя, таким образом, разные народы), Селевк оставил свою азиатку Апаму при себе, называл в честь ее основываемые им города[37], и именно она стала матерью его наследника, Антиоха I[38].

Весьма часто самого Никатора и его преемников называют царями Сирии. Это, мягко говоря, неверно, хотя для простоты изложения и здесь порой будет говориться о Селевкидах как сирийских царях. Но правильнее говорить о них именно как царях государства Селевкидов, равно как и о, собственно, государстве (или царстве) Селевкидов, поскольку никакого «национального государства» тогда просто быть не могло. Да, так получилось, что географическая «большая Сирия» стала центром этого государства – если угодно, мозгом, сердцем, все равно; однако тянулось оно в лучшие свои времена, которые Селевкиды периодически пытались вернуть, от Индии до Эгейского побережья Малой Азии – фактически Селевк унаследовал всю «империю» Македонского, исключая земли в Европе и Египте; более того, лавры Александра и Антигона и старику Селевку затмили последний разум, так что он под конец жизни отправился завоевывать Македонию, чтобы, как говорится, «самому царствовати и всем владети». Предательский удар кинжалом на европейском берегу, нанесенный сыном Птолемея I Птолемеем Керавном, упокоил Никатора навсегда[39].

Монета Селевка I Никатора. IV в. до н.э.

Разумеется, государственное образование Селевкидов было рыхлым и аморфным, объединяя народы совершенно разных культур и менталитетов только личностью самого царя, отчего это объединение было не особо устойчивым, когда царь был тряпкой. Поэтому неудивительно, что история селевкидского царства – это фактически беспрерывное повествование о его упадке, так как век за веком в нем шли «разломы» именно в соответствии с «правами народов на самоопределение»[40]: еще основатель династии, Селевк I, благоразумно уступил индийскому царю Чандрагупте (правил в 322–298 гг. до н. э.) спорные земли, за которые воевал с ним. Во-первых, это облегчило ему удержание оборонительной среднеазиатской системы (ключевую крепость, обеспечивавшую проход в Индию, Александрию Кавказскую, он оставил за собой), во-вторых, любезный индийский зять[41] подарил ему 500 боевых слонов, принесших союзникам победу над Антигоном при Ипсе; в-третьих, раджа открыл Селевку торговые артерии вплоть до Китая, что не могло не сказаться на благосостоянии державы Никатора. Далее – вполне предсказуемо от селевкидского государства откололась полукочевническая Бактрия; возродившееся Персидское – отныне Парфянское – царство захватило Вавилон и теснило Селевкидов со стороны Междуречья; наконец, были потеряны владения в западной половине Малой Азии, где римляне поддержали молодое, но амбициозное и агрессивное Пергамское царство; восставшие иудеи отняли свое отечество, учредив теократическое царство Хасмонеев. Единственное, что «удалось» Селевкидам, – отстоять от Птолемеев часть (а впоследствии и всю) Келесирию, которая благодаря все тем же географически-демографическим условиям более тяготела все же к государству Селевкидов, нежели к замкнутому (географией и менталитетом) в своем самообеспечении Египту, также с веками лишившемуся «лишних» земель в Малой Азии и т. д. Так, в итоге держава Селевкидов и свелась к Сирийскому царству. Только тогда, по предположению Э. Бикермана, и стали Селевкиды именоваться царями Сирии, потеряв все прочие свои владения.

Согласно профессору В. С. Сергееву, список царей Селевкидов и хронология их правления выглядят следующим образом (включая предположительного самозванца Баласа и его сына Антиоха VI):

Селевк I Никатор (?–280 г. до н. э.)

Антиох I Сотер[42] (280–262/261 г. до н. э.)

Антиох II Теос (261–247 гг. до н. э.)

Селевк II Каллиник (247–226 гг. до н. э.)

Селевк III Сотер (226–223 гг. до н. э.)

Антиох III Великий (223–187 гг. до н. э.)

Селевк IV Филопатор (187–175 гг. до н. э.)

Антиох IV Эпифан (175–163 гг. до н. э.)

Антиох V Эвпатор (163–162 гг. до н. э.)

Деметрий I Сотер (162–150 гг. до н. э.)

Александр Балас (150–145 гг. до н. э.)

Деметрий II Никатор (145–139/138 гг. до н. э.)

Антиох VI Эпифан (145–142/141 гг. до н. э.)

Антиох VII Сидет (139/138–129 гг. до н. э.)

Деметрий II Никатор (129–125 гг. до н. э.)

Клеопатра Тея и Антиох VIII Грип (125–121 гг. до н. э.)

Антиох VIII Грип (121–96 гг. до н. э.)

Антиох IX Кизикский (115–95 гг. до н. э.).

После этого Антиоха была недолговечная агония государства с целым набором одновременно правивших разными частями Сирии и воевавших друг с другом Селевкидов – потомков Грипа («Крючка»), так что, в принципе, можно говорить о падении царства уже в 95 г. до н. э. Остается посмотреть, что было в историческом промежутке – «от» и «до».

Перед царем Селевком Никатором стояло множество важных задач, как, впрочем, и перед его сотоварищами, свежеиспеченными царями частей Александрова царства. Главнейшая – инкорпорирование греко-македонян как правящего привилегированного класса в пестрое азиатское общество со своим менталитетом и культурами, также отличавшимися многообразием даже внутри одного царства, – в первую очередь, у Селевка (его соседу, Птолемею, серьезно повезло хотя бы в том, что исконное население Египта было довольно однородным). С одной стороны, некоторый, хотя и совершенно недостаточный, опыт был наработан самим Александром – поселение греко-македонских ветеранов и колонистов, смешанные (порой принудительные) браки, создание войск македонского образца, но из местного населения (но так, чтоб они, в случае чего, не восстали, обратив полученные оружие и умение против самого царя[43]), и, главное, привлечение управленцев прежней власти и использование всего благого и полезного, что предоставляла в арсенал эллинистических царей канувшая в Лету империя Ахеменидов; разумеется, при этом требовалось избегать тех недостатков, которые ее в эту самую злосчастную Лету и увлекли. Приходилось отчаянно экспериментировать, каждый диадох решал свои проблемы по-своему; наиболее гибким и успешным оказался Птолемей, даже «выдумавший» для своего государства нового бога – Сераписа, совмещавшего божеств туземцев (Осириса и священного быка Аписа) и завоевателей (Аида-Плутона и Зевса). Но, повторим, ему было легче, надо было лишь сынтегрировать греко-македонян с египтянами. Каково было Селевку с его греко-македонскими ветеранами, ушлыми сиро-финикийцами, фанатичными иудеями, самодовольными изнеженными персами, дикими бактрийцами и согдами, пестрым собранием малоазийских племен, так до конца и не эллинизированных?..

Руины Антиохии-на-Оронте. Гравюра конца XVIII в.

Как и Александр, Селевк и его преемники сделали ставку на основание множества городов, являвшихся своеобразными островками эллинской культуры и цивилизации в бескрайнем море местного варварства (и в этом их серьезное отличие от Птолемеев, отнюдь не грешивших манией градостроения). В частности, избавившись от Антигона, Селевк 23 апреля 300 г. до н. э. заложил в Сирии свою столицу – новый город Антиохию (известную впоследствии как Антиохия-на-Оронте, чтоб отличать от великого множества прочих городов с тем же названием, регулярно основываемых Селевкидами). Планировкой и строительством руководил архитектор Ксенарий с тремя помощниками – Аттеем, Периттом и Анаксикратом. Как и Александрия Египетская, Антиохия была разделена на кварталы по этническому признаку своих обитателей: 2 квартала предназначались грекам, 6 – сирийцам. От подобной сегрегации город за века своего существования так и не уйдет, разве что позже греки слились с сирийцами, а отдельными кварталами станут еврейские. Город в виде прямоугольника площадью 2725 кв. м раскинулся по обоим берегам реки Оронт. Планировка его была решетчатая, сообразно весьма популярной в эллинистическое время гипподамовой системе, названной в честь ее создателя, родосского архитектора и философа Гипподама (по этой же системе были выстроены Лаодикея Приморская, Дура-Эвропос, Апамея, Алеппо, эллинистический Дамаск и др. знаменитые города Селевка и его преемников). В городе имелись две агоры (совмещавшие черты рынка и административного центра), храмы, театр и т. д. Главная улица шла параллельно реке. Вопрос заселения Селевк решил быстро и четко, согласно Страбону: «Первое поселение основал Никатор, переведя сюда поселенцев из Антигонии, которую построил поблизости незадолго перед этим Антигон, сын Филиппа» (так же он заселил и одну из своих Селевкий, можно полагать, ту, что на Тигре, переведя туда часть обитателей Вавилона). Позже Антиохия внушительно разрослась, как продолжает тот же Страбон: «Второе поселение (Антиохии) основал коллектив поселенцев, третье – Селевк Каллиник, четвертое – Антиох Эпифан»; при этом каждый «город» отделялся от другого внутренними стенами, в то время как одна общая наружная стена обходила все 4 части Антиохии, восходя на откосы гор и пересекая провалы. Довольно быстро пригород Антиохии Дафни (Дафне), располагавшийся в 7,5 км от столицы, превратился в гигантский дворцово-парковый ансамбль[44], полный роскоши и разврата, вместе с тем – центр религиозных и государственных празднеств (еще и сегодня это место отличается буйной зеленью и бурными ручьями и известно как Байт-аль-Маа – «Дом вод»).

Есть смысл обратиться к фрагменту «Всеобщей истории» Полибия с описанием великолепного празднества, устроенного потомком Никатора Антиохом Эпифаном в Дафне: «Прослышав о том, что в Македонии Эмилием Павлом, римским военачальником, устроены были игры, этот самый царь пожелал превзойти его великолепием празднества и разослал по городам послов и теоров оповестить, что он устроит игры в Дафне, будучи уверен, что эллины охотно отзовутся на его приглашение. Началом празднества служило торжественное шествие, совершавшееся в следующем порядке: впереди шли пять тысяч мужчин цветущего возраста, вооруженных по-римски, в панцирях; за ними следовали мисы тоже в числе пяти тысяч; к ним примыкали три тысячи киликийцев в легком вооружении, с золотыми венками на головах, а за ними три тысячи фракийцев и пять тысяч галатов. Дальше шли двадцать тысяч македонян, из коих пять тысяч вооружены были медными щитами, а все прочие серебряными, за ними следовали двести сорок пар единоборцев. Дальше помещалась тысяча нисейских всадников и три тысячи из граждан; большею частью лошади имели золотые уздечки, а всадники – золотые венки; у прочих лошади были в серебряных уздечках. Дальше шли всадники, именуемые сподвижниками, в числе тысячи человек; все лошади их носили золотые украшения; в том же числе и в таком же вооружении примыкал к ним отряд друзей, в сопровождении тысячи отборных воинов, за которыми следовал почти тысячный отряд всадников, именуемый агематом, который считается цветом конницы. Шествие замыкалось полуторатысячной панцирной конницей, в которой, как показывает самое название, лошади и люди были в панцирях. Все перечисленные здесь участники шествия одеты были в багряные плащи, у многих воинов расшитые золотом или украшенные изображениями. Кроме поименованных отрядов, было сто колесниц, запряженных шестериками, и сорок – четвериками, а за ними шла колесница в четыре слона и другая, запряженная парою слонов; в одиночку следовали еще тридцать шесть слонов в полном вооружении.

Трудно было бы описать все прочие части шествия, почему мы ограничимся кратким перечнем. В процессии участвовали около восьмисот юношей в золотых венках, около тысячи откормленных быков несли около трехсот жертвенных столов, тут же было восемьсот слоновых бивней. Число статуй не поддается определению. Нет такого божества или духа, известного людям или ими чествуемого, статуи которого не было бы здесь, или вызолоченной, или облеченной в шитые золотом одежды; тут же были и статуи героев. Все эти статуи имели при себе драгоценные изображения событий, как передается о них в сказаниях, к богам и героям относящихся. За ними следовало еще изображение Ночи и Дня, Земли, Неба, Утренней зари и Полудня. Как велико было число золотых и серебряных вещей, можно видеть из следующего: один из царских любимцев, писец Дионисий, имел в процессии тысячу рабов, несших серебряные предметы, причем не было предмета легче тысячи драхм. Царских рабов с золотыми вещами было в процессии шестьсот. Кроме того, около двухсот женщин кропили благовонными жидкостями из золотых кувшинов. За ними следовали восемьдесят женщин на носилках с золотыми ножками и пятьсот женщин на носилках с серебряными ножками, все роскошно одетые. Такова была наиболее блестящая часть процессии.

Из тех тридцати дней, в течение которых давались представления, все участники игр, единоборств и охоты умащали себя в гимнасии шафранным маслом из золотых сосудов; таких сосудов было пятнадцать, столько же с киннамоновым маслом и с нардовым. В следующие за этим дни употреблялись масла из фенигрена, амарака и ириса, все очень ароматные. Для пира накрывались ложи в числе тысячи и даже полутора тысяч, все роскошно отделанные… Распорядителем на празднестве был сам царь».

Впечатляюще, хотя, конечно, далеко до празднеств Птолемеев в Александрии, детально описанных Афинеем. Последний и Антиоха в связи с Дафне вспомнил: «Царь Антиох, празднуя игры в Дафне, тоже, согласно Посидонию, устраивал пышные приемы: “Прежде всего он устраивал раздачи гостям неразделанных туш, после чего раздавались живые гуси, зайцы и газели. Пирующим также вручались золотые венки и несметные количества серебряной утвари, рабов, лошадей и верблюдов. Причем каждый должен был взойти на верблюда и осушить кубок, после чего он принимал верблюда вместе с груженным на него добром и рабом-наездником”». «И все сирийцы, – пишет Посидоний, – которых изобилие пастбищ избавило от страданий бедности, устраивали непрерывные празднества, собираясь большими компаниями; гимнасии они использовали как простые бани, умащаясь в них дорогими маслами и благовониями; а в помещениях для общественных трапез они просто жили, как у себя дома, целыми днями набивая свои утробы едой и питьем и унося все, что не смогли съесть; слух свой они непрерывно оглушали громким бряцанием арф, наполняя шумом целые города». Известно, что по случаю празднеств в Дафне Антиох IV приказал отчеканить особые золотые монеты – статеры и серебряные тетрадрахмы с головами Зевса и Аполлона. По свидетельству Ливия, в 195 г. до н. э. Антиох III принимал на празднествах в Дафне Ганнибала. Как священное убежище пытался использовать храм в Дафне иудейский первосвященник Ония во дни Антиоха IV; вообще, преизрядный парадокс – служитель Бога Единого чает защиты в «бесовском» языческом храме (а именно храм давал право убежища), но, как говорится, жить захочешь – не так раскорячишься; другое дело – не помогло: «Верно дознав о том, Ония изобличил его и удалился в безопасное место – Дафну, лежащую при Антиохии. Посему Менелай, улучив наедине Андроника, просил его убить Онию; и он, придя к Онии и коварно уверив его, дав руку с клятвою, хотя и был в подозрении, убедил его выйти из убежища и тотчас убил, не устыдившись правды» (II Макк. 4: 33–34). Э. Бикерман пишет: «На принадлежавшей ему земле Селевк I основал роскошные святилища в Дафне, близ Антиохии. Мы читаем: «Селевк I посвятил Аполлону территорию, соседнюю с Антиохией». Заметим, что празднества в Дафне организует царь, а вовсе не город Антиохия. Это он устанавливает и меняет здесь идолов. Из письма Антиоха III мы узнаем, что верховного жреца Аполлона и Артемиды Дайттайских и других святилищ, расположенных в Дафне, назначал царь. Цари почитали этих богов Дафны. Аполлон считался божественным отцом основателя династии. Когда Селевк I приносил клятву, он призывал не божеств Антиохии или Македонии, а всех «царских богов».

Селевк пригласил для заселения столицы македонцев, жителей Центральной Греции, Кипра и Крита; много было афинян, фактически создавших в Антиохии мощную культурную прослойку. Известно, что в Дафне стояла статуя Аполлона[45] работы если не великого, то, по крайней мере, широко известного скульптора Бриаксида (принимавшего участие в украшении знаменитого Галикарнасского мавзолея – одного из Семи чудес Древнего мира, что свидетельствует о многом). Статуя относилась к типу Аполлона Мусагета – «Предводителя муз»; бог был представлен с лирой в руке и в длинных одеяниях. В том же храме Аполлона стояла и статуя его небесного отца – точная копия хрисоэлефантинной статуи Зевса, созданной Фидием для Олимпии; антиохийская копия, то ли изготовленная по заказу Антиоха IV, то ли отреставрированная или же заменившая пришедшую в негодность статую эпохи Никатора, держала на ладони статую богини Ники – полностью из золота. О печальной участи этого шедевра во время селевкидских междоусобиц рассказывает Юстин: «Наконец между царями (самозванцем египтянином Александром II Забиной, ставленником Птолемеев, и Антиохом VIII Грипом. – Е.С.) произошел бой. Александр, побежденный в этом бою, бежал в Антиохию. Здесь, нуждаясь в деньгах и не имея возможности выплатить жалование солдатам, он приказал забрать из храма Юпитера изображение Победы, сделанное из чистого золота, да еще отпустил по поводу этого святотатства шутку, сказав: «Эту Победу Юпитер дал мне взаймы». Затем, спустя несколько дней, когда Александр приказал тайно вынести [из храма] золотую статую самого Юпитера, огромного веса, он, изобличенный в святотатстве, был вынужден бежать от собравшейся толпы. Застигнутый бурей необычайной силы и покинутый своими, Александр был схвачен разбойниками, приведен [ими] к Грипу и убит» (123 г. до н. э.).

Богиней города была объявлена Тиха (Тюхе), сочетавшая черты богини – защитницы городов и крепостей (недаром на ее челе была т. н. городская корона, состоявшая из стен и башен), и богини удачи (аналогичной римской Фортуне). Византийский хронист Иоанн Малала так объясняет этот выбор Селевка, хотя, скорее всего, это не более чем легенда, не сказать – брехня: «Он (Ксенарий или Селевк, из хода изложения не совсем ясно. – Е.С.) создал бронзовую статую в виде человеческой фигуры, девушки, которая была принесена в жертву, в качестве Тихе города, над рекой, и он сразу же принес жертву этой Тихе»[46]. Изваял ее статую Эвтихид из Сикиона, ученик великого Лисиппа, – очевидно, нанимая подобных гениев, Селевк не жалел средств для благоукрашения своей столицы и, соответственно, собственного возвеличивания. Э. Бивен пишет: «Из всех великих произведений искусства, которыми была украшена Антиохия Прекрасная, это – единственное, которое можно увидеть в наши дни. Мраморная его копия находится в Ватикане и выглядит точно так, как она показана на многих антиохийских монетах. Персонифицированная Антиохия восседает с какой-то благородной свободой: в руке у нее колос, голова увенчана цветами, и небольшая фигура, воплощающая реку Оронт, поднимается из земли у ее ног. Оригинал должен был обладать тем драматическим воздействием, которое характерно для греческой скульптуры III в. до н. э.». В издании «Описания Эллады» Павсания 1994 г. приведено фото статуи «Тихе Антиоха», несколько отличающейся от приведенного описания, – как и следует из ее иконографического образа, она несет на голове «городскую корону», т. е. из стен и башен, а в руке – не один колос, а несколько. Можно еще добавить, что она вся задрапирована, за исключением правой руки с колосьями, а левой приподнятой ногой она попирает небольшую фигуру Оронта, раскинувшего руки. На одной из монет, представленной в «Библейской энциклопедии», Тихе Антиохийская представлена в обычной царской короне с шестью вытянутыми острыми зубцами; в руке ее – пальмовый лист, а нога, попирающая Оронт – голая.

Наследники Селевка, в целом, продолжали эту благую линию покровительства наукам и искусствам – при Антиохе III, например, местная библиотека уступала по своей значимости лишь Александрийской и Пергамской, являясь, как и они, не просто собранием книг, но мощнейшим региональным научным центром, своего рода античным университетом, привлекавшим лучшие греческие умы.

Но иммигрировали не только философы и деятели искусства – многие рядовые эллины охотно покидали насиженные, но бедные родные места в поисках счастья и богатства средь безбрежных просторов златообильной Азии. Далеко не всем удавалось реализовать свои мечты, но это не останавливало прочих, пока Греция и Македония полностью не истощили свои людские ресурсы. В. С. Сергеев пишет: «Общее число греков и македонцев, проживавших на азиатской территории, было довольно значительно, исходя из расчета, что в битве при Рафии (с египтянами в 217 г. до н. э. – Е.С.) греческая фаланга состояла из 20–25 тысяч человек (однако всего в распоряжении Антиоха III тогда были 62 000 пехоты и 6000 всадников, так что греко-македонский элемент уже не был превалирующим в его войске; в число отборных воинов входили 10 000 азиатов и 10 000 арабов. – Е.С.). При первых Селевкидах прилив населения из Греции и Македонии, страдавших от внутренних неурядиц, был очень велик. В дальнейшем же вследствие полного истощения Греции он стал слабеть, что не замедлило отразиться на состоянии эллинистических государств и силе их эллинизирующего влияния». Очень важный момент для сирийской истории – фактическое поглощение и переваривание сирийцами греко-македонского элемента, пусть даже при сохранении прежнего гордого имени эллинов и сильного налета греческой культуры. Это подметил еще Тит Ливий, когда вложил в уста римского консула следующие слова: «Так же и у растений, и у животных семья хранит природную силу потомства, а почва, небо, под которыми возрастают они, изменяют ее. Македоняне, основавшие в Египте Александрию, основавшие Селевкию и Вавилонию и другие рассеянные по всему свету колонии, выродились в сирийцев, парфян, египтян; массилийцы, расположившись в земле галлов, переняли немало туземных обычаев; а что осталось у тарентийцев от пресловутой суровости образа жизни спартанцев? Живое лучше хранит породу там, откуда оно происходит, а будучи пересажено на чужую почву, питаемо ею, изменяет свою природу и вырождается». Сюда же относится точное и презрительное замечание римлян касательно то ли армии, то ли разноплеменной орды, собранной Антиохом III на бой с ними, – народу, мол, много, а вот войска-то как такового и нет. Тит Квинкций Фламинин в собрании ахейцев говаривал: «Все это очень похоже на тот обед, каким потчевал меня в Халкиде мой гостеприимец, хороший человек и радушный хозяин. Он обходительно принимал нас в разгар лета, а когда мы подивились, откуда у него в это время года такое изобилие разнообразной дичи, он, улыбнувшись и не хвастаясь, как наши нынешние противники, объяснил, что все, казавшееся нам мясом различных диких зверей, изготовлено из домашней свинины с помощью разных приправ. Это же самое, – продолжал Квинкций, можно сказать о военных силах царя, которыми здесь только что бахвалились. Нам говорили о разных родах войск, поминали неслыханные имена различных племен – всех этих дахов, мидийцев, кадусиев, элимеев. Да это же все сирийцы, а значит, душою скорее рабы, чем воины». Не более лестно охарактеризовал их консул Маний Ацилий Глабрион, обращаясь к своим воинам перед битвой при Фермопилах в 191 г. до н. э.: «Здесь сирийцы и азиатские греки, ничтожнейшие людишки, прирожденные рабы».

Антиох III. III–II вв. до н.э.

Хорошо, может, дело здесь отдает пропагандой, но вот и относительно независимое суждение, если приводящий его Авл Гелий в этом отношении добросовестен. Ганнибал, после понесенного от римлян разгрома ставший странствующим полководцем на службе малоазийских царей, высказал своему очередному работодателю, Антиоху III, свою точку зрения на его воинство: «В книгах древних воспоминаний описано, как карфагенянин Ганнибал весьма остроумно осмеял царя Антиоха. Уязвил же он его так: Антиох показывал ему в поле огромную армию, подготовленную для того, чтобы вести борьбу с римским народом, и приказывал войску, блиставшему серебряными и золотыми украшениями, маневрировать; он выводил также серпоносные колесницы и слонов с башнями, и конницу, ярко сверкавшую уздечками, попонами, ожерельями и фалерами. И вот царь, ожидая похвалы за вид столь большого и столь нарядного войска, оборачивается к Ганнибалу и говорит: «Как ты считаешь, может ли все это сравниться с римлянами и достаточно ли для них [этого]?» Тогда пуниец, насмехаясь над слабостью и небоеспособностью его воинов, столь роскошно вооруженных, [отвечает]: «Достаточно; я уверен, что всего этого вполне достаточно для римлян, хотя они и необычайно жадны». Ведь действительно ничего более остроумного и беспощадного сказать нельзя; царь спрашивал о численности своего войска и о сравнительной оценке, Ганнибал ответил о добыче».

Но это будет позже, пока же Аппиан положительно характеризует Селевка как ловкого политика и удачливого полководца, кующего мощь своей державы: «Постоянно устраивая ловушки соседним народам, способный и силой заставить их подчиниться и уговорить убедительными речами… По всему пространству своего огромного царства он выстроил много городов: так, в честь своего отца он выстроил шестнадцать Антиохий, пять Лаодикей – в честь своей матери, девять – носящих его собственное имя, четыре – в честь своих жен, три Апамеи и одну Стратоникею. Из них самыми знаменитыми даже теперь (II в. н. э. – Е.С.) являются Селевкии, одна у моря, другая на реке Тигре, Лаодикея в Финикии, Антиохия под горой Ливаном и Апамея в Сирии. Другим городам он дал имена или по именам городов Эллады или Македонии, или по каким-то либо своим деяниям, или же в честь царя Александра. Поэтому в Сирии и у варваров за Сирией внутри материка есть много имен городов эллинских и македонских… Под властью его было семьдесят две сатрапии – над столь огромным пространством земли царствовал он. Передав большую часть их своему сыну, сам он правил землями только от моря до Евфрата».

Остановимся чуть подробнее на системе управления Селевка. Абсолютной властью обладал царь, владыка государственной земли, войска и флота, постепенной ставший своего рода живым богом. Он же – абсолютный закон, т. е., совершенно по-азиатски, любое его решение a priori было справедливым. От его замыслов (или капризов) зависело перемещение его служилых людей всех рангов, их жизнь и свобода. Селевкид был и верховным судьей – теоретически каждый подданный мог получить к нему доступ и настоять на личном рассмотрении «дела», которое, правда, обычно заключалось в передаче этого самого рассмотрения в соответствующие учреждения или тому или иному ответственному чиновнику; царь был и, как можно выразиться сегодня, верховным главнокомандующим, и собственным министром иностранных, а также и внутренних дел. Как правило, царь лично принимал послов и лично вел переговоры, равно как и работал с многочисленной корреспонденцией, несмотря на наличие развитой канцелярии под руководством эпистолографа (на склоне лет Никатор горько шутил по этому поводу, как засвидетельствовал Плутарх: «Если бы люди знали, какое бремя возлагают на царей письма, которые они должны диктовать и читать, никто не поднял бы диадему, даже если бы она валялась на земле»). Впрочем, порой царь был не прочь поиграть со своими греко-македонскими подданными в ту самую тошнотворную игру, что известна под названием демократических выборов, когда он выставлял себя кандидатом на какую-либо должность и, разумеется, беспрекословно побеждал на этих самых выборах, как пишет Полибий про Антиоха Эпифана: «Нередко случалось, что он снимал с себя царское одеяние и в тоге соискателя на должность эдила или народного трибуна обходил рынок, пожимал руки одним, обнимал других, убеждая подавать голоса за него[47]. По избрании на должность он, согласно обычаю римлян, садился в кресло из слоновой кости, выслушивал споры, какие происходили на рынке, и решал дела с большим вниманием и усердием. Такого рода действиями царь приводил людей рассудительных в большое недоумение». Видимо, и тогда гаранту становилось скучно без подобных электоральных волеизъявлений.

Двор царя был, естественно, грекоязычным, разделялся на «дом царя» и «друзей царя» – кстати, вполне официальная должность еще македонского происхождения (следует вспомнить этеров (гетайров) Филиппа II и Александра Македонского), подразделявшаяся на 4 степени (эти градации, скорее всего, уже более позднего времени, конца III в. до н. э., но это лишь предположение): «первые и весьма почитаемые друзья», «первые друзья», «почетные друзья» и ниже всех – просто «друзья царя» – в общем, все как в царстве кроликов в притче Фазиля Искандера «Кролики и удавы», где кроме категории «допущенных к столу» кроличьего короля была еще более почетная и высокая, но притом малочисленная категория «сверхдопущенных к столику». Но если серьезно – «друзья» исполняли также роль своеобразного личного совета царя, а равно и получали изрядную долю военной добычи; если царь был мягкотелым или легкомысленным, они присваивали даже само управление государством – либо ветреный царь перекладывал его на их плечи[48]. В отношении влияния «друзей» и их участия в политической жизни интересно рассуждение Э. Бикермана касательно одного события, к которому наше изложение еще вернется впоследствии: «“Друзья” действительно глубоко вовлечены в дела своего властелина. Во время войны они составляли его штаб. Общеизвестна знаменитая сцена, разыгравшаяся между Антиохом IV и Гаем Попилием Леной перед Александрией летом 168 г. до н. э. Римский представитель от имени сената потребовал, чтобы царь оставил Египет. Когда последний ответил, что «посоветуется с друзьями», Попилий палкой начертил вокруг него круг и потребовал дать окончательный ответ немедленно, не сходя с места. Это было не просто унижение, а явное нарушение органически присущего царской власти, хотя и неписаного закона, по которому монарх обо всех серьезных обстоятельствах сообщал своим “друзьям” и не принимал никакого важного решения, не спросив их мнения».

Выше «друзей» в иерархии стояли «родственники», не составлявшие, однако, ввиду своей малочисленности особой корпорации; к ним, однако, причислялись не только кровные родственники и свойственники, этим званием жаловались и иные люди за особые заслуги или выслугу, например, бывший воспитатель правящего царя или тот, кто учился или воспитывался вместе с ним, своего рода «однокашник», – все, как в песне Александра Градского «Спортивная»: «Того, кого знал и ценил по спортзалу, // Того, с кем сидел на соседнем горшке, // Никак невозможно отправить в опалу – // Заведовать банею в Нижнем Торжке». К родственникам царь почтительно обращался «брат», «отец» и наделял их золотыми цепями и пурпурными хламидами с золотыми застежками (при разжаловании все это прилюдно срывалось)[49]. Интендантство Селевкидов состояло из разного рода челяди, евнухов и рабов. «Вне расписания» при дворе состояли любовницы царя, царские друзья – это которые уже в прямом смысле собутыльники, прихлебатели-параситы, «карманные» философы, развлекавшие царя за трапезой псевдоумными разговорами[50], льстецы-литераторы и историографы, деятели искусств и т. д. «Военный дом царя» составляли немногочисленные телохранители (соматофилаки, которых следует отличать от «гвардейцев»-копьеносцев – дорифоров), высшие из которых (архисоматофилаки) являлись видными военными чинами – стратегами. Также к «военному дому» относился корпус «царских детей» – своего рода античных пажей, отпрысков высокопоставленных персон, проходивших своего рода стажировку при дворе, – это была еще старомакедонская традиция, и Курций Руф так образно отозвался о данном корпусе: «(Эта когорта) была (у македонян) как бы питомником военачальников и наместников» (при Антиохе IV число «царских детей» составляло 600). Одной из важнейших персон селевкидского двора был «ведающий делами», фактически – аналог восточного визиря, «заимствованный» Селевкидами у Персидской державы. Впрочем, обязанность царя самому за всем следить и во все вмешиваться, которой хотя и тяготились, но никоим образом не брезговали почти все Селевкиды, вряд ли способствовала восточному всемогуществу «ведающего делами»; кроме того, порой сложно отделить этого античного визиря просто от деятельного фаворита или помощника из числа царских «друзей». При этом ценно упоминание Э. Бикермана: «Везир, о έπι των πραγμάτων, представлял главного и единственного министра. Заметим в связи с этим примечательную деталь. Во время инспекционных поездок этого министра сопровождали вооруженные отряды. Отсюда видно, что все управление царством было продолжением военного командования». Однако эта должность, несмотря на ее военную «мутацию», была не единственным административным наследием Селевкидов от Ахеменидов. Во главе сатрапий стояли, разумеется, сатрапы, бывшие сугубо гражданскими чинами, в то время как военную власть осуществляли стратеги (и то – не факт; например, правитель Финикии и Келесирии именовался не сатрапом, а стратегом, равно как и некоторые другие; так что либо общепринятое ныне утверждение не совсем верно и является плодом своеобразного унификационного компромисса, либо были какие-то тонкости, сосредотачивавшие власть в руках одного лица, причем военного, – особенно в случае Келесирии, учитывая постоянное соперничество в том регионе Селевкидов с Птолемеями[51]). Сатрапии подразделялись на гиппархии, руководимые гиппархами, которые пребывали под двойным подчинением – как сатрапу, так и представителям царского финансового ведомства (см. ниже). Ф. Хитти, однако, сомневается в истинности данных Аппиана по сатрапиям: «Аппиан, утверждавший, что при Селевке I в империи целых 72 сатрапии, должно быть, перепутал некоторые части сатрапий с самими сатрапиями. По словам Посидония (Родосского, ученого и философа родом из сирийской Апамеи. – Е.С.), в Сирии было 8 сатрапий: 4 – на густонаселенном севере, в Селевкиде, и 4 – на юге, в Келесирии. Северные провинции группировались вокруг 4 городов-колоний: Антиохии, Селевкии, Апамеи и Лаодикеи. Видимо, Дамаск и Ливан вместе с Финикией образовывали первую южносирийскую сатрапию; Самария и Галилея вместе с побережьем – вторую; остальные 2 составляли Трансиордания и Идумея… Иудея большую часть времени была жреческим государством-данником при верховной власти Селевкидов. В административных целях сатрапии делились на округа, вверенные сатрапам более низкого ранга. Точно установить схему этого деления затруднительно, и, вероятно, время от времени оно менялось».

Государство Селевкидов

Обратим, однако, внимание, что автор не говорит о прочих владениях Селевкидов, от Индии до Эгейского моря. Но запутаться в селевкидском административно-территориальном делении воистину немудрено. Тем более что составные части их государства именовались совершено по-разному в зависимости от географического расположения и исторических традиций: сатрапии Внутренней Азии, Персиды и Троады делись на гиппархии (эпархии), во главе с гиппархами-эпархами, сатрапии Лидии – на хилиархии (с хилиархами во главе), сатрапии Сирии – на мериды (во главе с меридархами), но вместе с тем там были и территориальные стратегии (со стратегами) и топархии (с топархами), а в Палестине эти топархии сохраняли египетские название номы (с номархами) – как «наследие» долгое время оккупировавших ее Птолемеев… По крайней мере, Э. Бикерман выделяет порядка 19 сатрапий и 10 стратегий, при этом в разное время «районы» Красного моря и Геллеспонта числятся то сатрапиями, то стратегиями. И. Дройзен представляет свой взгляд на количество сатрапий и проблему разграничения гражданской и военной властей меж сатрапами и стратегами: «“72 сатрапии, – говорит Аппиан, – подчинялись Селевку”. Во владениях его во время Александра их было, вероятно, не свыше двенадцати; они управлялись, как оказывается, сатрапами, гиппархами и номархами. Селевк счел, конечно, необходимым сократить область и вместе с тем власть отдельных сатрапов; в более мелких областях они сами могли ревностнее вникнуть в управление и их легче было держать в пределах зависимости; в интересах державы оказалось выгодным распределять отдельные национальности между несколькими наместниками и таким образом расстроить связь между ними. Его непосредственные наследники вообще придерживались той же политики; от него же они, вероятно, унаследовали также другое учреждение, которое, как кажется, можно признать, по крайней мере, по некоторым примерам. В старое доброе время персидского владычества уже в сатрапиях начальство над войском было отделено от власти сатрапа; преобладавшее впоследствии слияние обеих должностей послужило именно во вред государственному строю. Такое слияние гражданской и военной власти в одних руках было следствием крайней опасности, угрожавшей в начале царствования Антиоха III».

Что же касается упомянутого Аппианом раздела власти Селевка с сыном, налицо, разумеется, разумное разделение бремени власти над столь необъятными краями, одновременно с этим – своеобразная школа управления для наследника (позже это неплохо применит Диоклетиан в системе тетрархии – двух правителей, Запада и Востока, на практике «воспитывающих» своих преемников, см. далее замечание о сорегентстве). Древние (Плутарх, Аппиан, Лукиан), однако, объясняли решение Селевка иначе, и эту историю стоит привести. Она связана с именем Эрасистрата Кеосского (303–250 гг. до н. э.), внука Аристотеля, одного из основоположников Александрийской школы медицины. Вместе со своим коллегой Герофилом он доказал психоневрологические функции мозга и развеял чудный миф о том, что сердце – вместилище чувств; увы, это оказался лишь насос для кровеносной системы.

Версия Плутарха несколько короче, но там он больше уклоняется в медицинские наблюдения Эрасистрата; Аппиан же сильнее подчеркивает политические моменты, поэтому слово будет предоставлено ему: «Своего сына Антиоха еще при своей жизни Селевк объявил царем внутренних земель вместо себя. И если кому-либо уже это кажется великодушным и царственным поступком, то еще более великодушно и мудро отнесся он к любви своего сына и к его сдержанности в своей страсти. Антиох был влюблен в Стратонику, жену самого Селевка, бывшую ему мачехой и уже родившую Селевку сына. Но, сознавая недопустимость такой страсти, он не покусился на злое дело и вида не подал, но он захворал, запустил болезнь и добровольно готовился умереть. Не раз знаменитый врач Эрасистрат, бывший при Селевке на огромном жалованье, хотел определить его страдание. Выяснив, что тело его не затронуто никакой болезнью, он предположил у него душевную болезнь; ведь когда душа здорова или больна, то этому соответствует и состояние тела; далее, огорчения, гнев и другие желания обыкновенно высказываются, но любовь люди разумные скрывают. Антиох на его настойчивые расспросы наедине ничего не говорил; тогда он сел около него и наблюдал по изменениям его тела, как он относится к каждому из приходящих к нему. И вот он обнаружил, что при посещении всех остальных его тело оставалось спокойным и вялым; но всякий раз, как входила Стратоника, чтобы повидать его, то он душевно терзался стыдом и укорами совести и молчал, но тело становилось, помимо воли, горячим и полным жизни, а когда она уходила, вновь слабело. Тогда врач сказал Селевку, что его сын неизлечим. Царь впал в страшное горе и стал громко кричать; тогда врач сказал: «Его болезнь – любовь, и любовь к женщине, но невозможно ее удовлетворить».

Селевк удивился: неужели Селевк, царь Азии, не может кого угодно убедить вступить в брак с подобным юношей, при помощи просьб, денег, подарков, ценою целого царства, которое перейдет к больному царю, но которое может быть подарено и теперь взамен его спасения, если уже кто-либо этого хочет?! Он только хотел узнать, что это за женщина. Тогда Эрасистрат сказал: «Он влюбился в мою жену». На это Селевк воскликнул: «Как, дорогой мой, ты, который встречаешь с нашей стороны так много дружбы и расположения, а по достоинству души и мудрости имеешь мало равных себе, неужели ты не спасешь мне юношу и царевича, сына и друга и царя, который так несчастен и так сдержан, скрывая свое горе и предпочитая для себя смерть? Неужели ты настолько отнесешься бессердечно к Антиоху, а вместе с тем и к Селевку?» Он, же, возражая ему, привел как бы неопровержимый довод: «Но ведь и ты, хотя ты отец, если бы Антиох влюбился в твою жену, ты бы не отдал ему жены?» Тут Селевк поклялся всеми царскими богами, что воистину он охотно и радостно отдал бы ее ему и был бы прекрасным примером доброты отца по отношению к сыну разумному, сдержанному в постигшей беде и не заслужившему такого несчастья. Высказав много таких слов, он начал горевать, что он сам не может быть врачом для себя в несчастье, но что и в этом случае он должен обращаться за помощью к Эрасистрату.

Когда Эрасистрат увидал возбуждение царя, обнаруживающее истинное настроение, а не притворство, он открыл ему страдание сына и как скрытно он подошел, чтобы его открыть. Селевк обрадовался, но для него было трудным делом убедить своего сына, а затем с таким же трудом и свою жену. Когда он их убедил, он собрал свое войско, которое уже подозревало кое-что, и прежде всего изложил перед ними все свои дела, указал, что его царство из владений преемников Александра является наибольшим по пространству, что поэтому ему, стареющему, трудно уже из-за его величины им управлять. «Я хочу, – сказал он, – разделить эту величину для вашего же будущего благополучия и часть ее уже сейчас отдать моим самым любимым существам. Будет справедливо, если вы во всем будете мне помогать, вы, которые после Александра мною вознесены на такую высоту власти и могущества. А самыми любимыми для меня и достойными власти являются из всех моих детей старший сын и жена. У них, так как они молоды, могут быть скоро дети, и для вас будет больше хранителей вашего государства. Поэтому на ваших глазах я сочетаю их между собою и посылаю быть царями народов, находящихся в глубине страны. Этим я не ввожу у вас никаких персидских обычаев или обычаев других народов, но скорее я устанавливаю следующий общий для всех закон: “Всегда справедливо то, что постановлено царем”»[52]. Так он сказал, и войско воздало ему хвалу как величайшему после Александра царю и как лучшему отцу. Затем, дав Стратонике и сыну такие же поучения, он сочетал их браком и отправил в их царство, совершив дело, более достойное славы и обличающее в нем больше силы, чем все, что он совершил на войне»[53].

Кроме всего прочего, в самом конце описанного случая прекрасно виден древний македонский обычай «одобрения» войском нового правителя. Как говорит Клитарх у Квинта Курция Руфа: «Царь Македонии не имел никакой власти, пока не подтвердил свою значимость в глазах народа». Разумеется, этим «народом» было войско. Впрочем, Э. Бикерман справедливо полагает, что в государства Селевкидов войско не имело реального права возводить царей на трон и низвергать их, так что, возможно, все это было просто проформой, данью старине глубокой. Какой азиатский самодержец позволил бы ограничивать свою власть? Данный автор пишет: «Существует теория, воспринятая с излишней готовностью, которая утверждает, что в эллинистических монархиях источником царской власти в конечном счете было как раз утверждение ее армией, представлявшей македонский народ. Эта теория, как легко заметить, не принимает во внимание различие между национальным царством Македонии и автократиями Востока и Египта… Правда, для доказательства роли армии в период, когда трон пустовал, приводят много текстов, но при внимательном их рассмотрении обнаруживается, что они мало что доказывают».

Итак, запутанная история Селевка, Антиоха и Стратоники – первый случай т. н. сорегентства, или соправления, нередкий у Селевкидов; его смысл заключался в предотвращении борьбы за престол своеобразным приобщением наследника к правлению при жизни прежнего правителя.

Наследовать тот или иной Селевкид мог по праву первородства, при этом предпочтение получали сыновья, и только при их отсутствии – братья; с другой стороны, царь был волен назначить преемника по своему усмотрению – например, предпочтя сына второй жены сыну первой, «отставленной». Престолонаследие по женской линии в государстве Селевкидов осуществлено ни разу не было, поэтому невозможно сказать, была ль там такая идея хотя бы в теории; но, по крайней мере, селевкидские принцессы стояли очень высоко и пользовались крайним почтением[54]. Э. Бикерман приводит список подобных сорегентств:

Антиох I при Селевке I, с 292 до 281 г. до н. э.;

принц Селевк при Антиохе I, с 279 до 268 г. до н. э.;

Антиох II при Антиохе I, с 264 до 261 г. до н. э.;

Антиох Гиеракс при Селевке II, около 236 г. до н. э.;

принц Антиох при Антиохе III, с 209 до 193 г. до н. э.;

Селевк IV при Антиохе III, со 189 до 187 г. до н. э.;

«царь Антиох» при Антиохе IV, со 174 до 170 г. до н. э.;

Антиох V при Антиохе IV, в 164 г. до н. э.;

сорегентство Клеопатры Теи и ее малолетнего сына Антиоха VIII.

При этом, однако, хотя соправитель и именовался царем, но по положению не был равным старшему правителю, например, его имя и изображение никогда не чеканилось на монетах (для контраста можно вспомнить нередкие случаи «присутствия» двух-трех, а в X в. н. э. – и четырех византийских императоров-соправителей на одной монете). Наряду с соправителями в государстве Селевкидов существовали мелкие царьки-династы, как правило, главы потерявших самостоятельность мелких царств или областей (в Малой Азии, например, или Пальмире), вожди племен (например, набатейские и итурейские эмиры; сюда же можно причислить и иудейского первосвященника – проводника власти Селевкидов и ответчика перед ними за свой народ), царские наместники и т. п. Но, разумеется, свою крайне урезанную власть они «получали» из рук царя-Селевкида (который так же был волен и забрать ее), зачастую – вместе с принцессой, по совместительству – «оком государевым», доносчицей, а при нужде – и мужеубийцей, как Антиохида, сестра Антиоха III, ликвидировавшая царя Армении Ксеркса, по местному – Шауаршу, и передавшая его царство (Софену) брату; Э. Бивен хорошо написал об одном из таких мужей женовидных, каппадокийском царе, и селевкидских хищницах: «Конечно, Ариарат не был подходящим супругом для одной из этих тигриц-царевен, которых продолжала порождать древняя македонская кровь»[55]. Аппиан повествует об этой практике Антиоха III и о мудрой проницательности его злейшего врага, царя Пергама Эвмена II (221–159 гг. до н. э., правил со 197 г. до н. э.): «Зная, что надо скрывать свои намерения относительно войны с римлянами, он (Антиох. – Е.С.) предусмотрительно связывает браком близких к нему царей: в Египет Птолемею он послал Клеопатру, имевшую прозвище Сира, в качестве приданого отдав Келесирию, которую сам отнял у Птолемея, ухаживая за юношей, чтобы он во время его войны с римлянами оставался спокойным. Антиохиду он послал Ариарату, царю Каппадокии, и еще одну оставшуюся у него – Эвмену – царю Пергама. Но Эвмен отказался принять ее (он видел, что Антиох уже задумывал войну против римлян и под давлением такой необходимости хочет связаться с ним узами родства), и когда его братья Аттал и Филетер удивлялись, что он отказывается вступить в родственные отношения со столь великим царем и своим соседом, причем тот сам его просит об этом, он указал им, что в будущей войне вначале положение той и другой стороны будет равным, но с течением времени римляне окажутся сильнее вследствие твердости духа и настойчивости. “Я лично, – сказал он, – в случае победы римлян спокойно буду править в своей стране; если же победителем окажется Антиох, то я могу ждать, что все будет у меня отнято, или же могу ждать, что, сохранив все свое, я буду царствовать так, что он будет царствовать надо мною”. Вследствие таких соображений он и отказался от брака».

Итак, пергамский царь отлично понимал: подобные «родственники», одним из которых он отказался стать, были обязаны проводить политику Селевкидов, производить выплаты центру и т. п., так что говорить всерьез о подобных местных «царях» не приходится. Рассуждать о том, что при слабом правителе они тут же начинали своевольничать, излишне, так всегда было, есть и будет. Начавшийся во II в. до н. э. распад Сирийского царства просто расплодил там тиранов – начиная с Деметрия в Гамале, Стратона в Берое (ок. 88 г. до н. э.), Феодора и Зенона в Амафунте на р. Иордан, Зоила в Доре и др.; ок. 96 г. до н. э. убийца царя Антиоха Грипа Гераклеон выкроил себе небольшое государство в Северной Сирии, включавшее его родную Берою, Иераполис-Бамбику и Гераклею. Их в изобилии застал пришедший туда в 64 г. до н. э. с римскими войсками Помпей; ход истории показал, что они оказались до поры до времени выгодны новым хозяевам, после чего их быстро ликвидировали, но это позже.

Монета Эвмена I. 262–241 гг. до н.э.

Теперь продолжим далее исследование структуры Селевкидского государства. Финансовая администрация состояла из главного «начальника доходов», которому подчинялись более мелкие, территориальные, с таким же наименованием. Для расследований финансовых затруднений царь мог назначить и послать диойкета. Экономы заведовали финансами в том отношении, что передавали царские распоряжения подчиненным сатрапам гиппархам и следили за их исполнением. Внутренний контроль финансовой системы, своего рода службу безопасности, исполняли, видимо, эглогисты. Культом и религией распоряжались, само собой разумеется, жрецы. Храмы, как это часто бывало в древности, обладали не только религиозной, но и финансовой властью, играя роль своего рода античных банков, оперировавших значительными суммами, давая их в рост и платя в государственную казну соответствующие налоги. Всемирно известна подобного рода деятельность храма Артемиды в Эфесе, одно время принадлежавшего Селевкидам. Вот что пишет А. Ранович в труде «Восточные провинции Римской империи в I–III вв.», цитируя античные источники: «Громадные средства накопились в казне храма Артемиды Эфесской. «Вы знаете, вероятно, – пишет Дион Хризостом, – про эфесян, что у них вложено в храме Артемиды много денег частных лиц, не только эфесян, но и иностранцев и людей откуда угодно, а также деньги, принадлежащие народам и царям. Все помещающие вклады помещают их ради верности, так как никто никогда не осмелится обидеть это место, хотя были бесчисленные войны и город не раз был взят. Ясно, что деньги лежат просто на счете, но обычно их дают взаймы эфесянам под заемные письма». Элий Аристид говорит, что Эфес – “общая казна Азии… убежище в нужде”».

Вторая книга Маккавейская довольно определенно говорит, что эта деятельность не была чужда и Иерусалимскому храму, также входившему в то время в финансово-государственную систему Селевкидов: когда эмиссар сирийского царя Илиодор прибыл конфисковать храмовые сокровища, ему сказали: «Первосвященник показал, что это есть вверенное на сохранение имущество вдов и сирот и частью Гиркана, сына Товии, мужа весьма знаменитого… обижать же положившихся на святость места, на уважение и неприкосновенность храма, чтимого во всей вселенной, никак не следует» (II Макк. 3: 10–12). Кстати говоря, царь-Селевкид, как суверен, имел полнейшее право изъятия храмовых сокровищ для своих нужд, чем потомки Селевка периодически не брезговали. Заодно, не мучаясь угрызениями совести (они ж сами были «Богами», «Спасителями» и т. д.), и чужие храмы разоряли в свою пользу – к примеру, Полибий свидетельствует, что описанное ранее шикарнейшее празднество в Дафне «устроено было частью на те средства, какие он (Антиох Эпифан. – Е.С.) вывез из Египта, когда предательски напал на Филометора, тогда младенца еще, частью на приношения своих друзей. К тому же он разграбил очень многие святилища». Впрочем, подобное мероприятие в итоге стоило Антиоху III жизни, как пишут Страбон и иные древние авторы: «Когда Антиох Великий пытался ограбить святилище Бела (в Элимаиде, входящей в его царство. – Е.С.), то соседние варвары сами по своему почину напали на него и убили». Антиох IV, лишившийся жизни при осуществлении подобного предприятия, придумал потрясающий ход – объявил себя супругом сирийской иерапольской богини и овладел сокровищами ее храма в Нанеи как приданым («se simulabat Hierapoli Dianam ducere uxorem»)! Вторая книга Маккавеев повествует, чем все это кончилось: «Когда царь пошел в Персию и с ним войско, которое казалось непобедимым, они поражены были в храме Нанеи через обман, употребленный жрецами Нанеи. Именно, когда Антиох, как бы намереваясь сочетаться с нею, пришел на то место, а бывшие с ним друзья пришли взять деньги как приданое, и жрецы Нанеи предложили их, и Антиох с немногими вошел во внутренность храма, тогда они заключили храм, как только вошел Антиох, и, отворив потаенное отверстие в своде, стали бросать камни и поразили предводителя и бывших с ним, и, рассекши на части и отрубив головы, выбросили их к находившимся снаружи» (II Макк. 1: 13–16). Впрочем, существуют и альтернативные сведения о смерти обоих царей, вовсе не назидательные, и оттого более правдоподобные, – Антиох III был зарезан на пиру одним из оскорбленных им «царских друзей», Антиох IV, действительно разграбив храм (причем Бела), умер чуть позже и своей смертью, после тяжелой и непродолжительной болезни – и об этом также рассказывает Маккавейская книга, только другая, первая (дело в том, что обе книги не являются друг для друга началом и продолжением – несмотря на наименования «Первая» и «Вторая»[56], это два повествования двух различных авторов об одних и тех же событиях): «Между тем царь Антиох, проходя верхние области, услышал, что есть в Персии город Елимаис, славящийся богатством, серебром и золотом, и в нем – храм, весьма богатый, и есть там золотые покровы, брони и оружия, которые оставил там Александр, сын Филиппа, царь Македонский, – первый, воцарившийся над эллинами. И он пришел и старался взять этот город и ограбить его, но не мог, потому что намерение его стало известно жителям города. Они поднялись против него войною, и он обратился в бегство и ушел оттуда с великою скорбью, чтобы отправиться в Вавилон. Тогда пришел некто к нему в Персию с известием, что ополчения, ходившие в землю Иуды, обращены в бегство, что Лисий ходил с сильным войском впереди всех, но был поражен иудеями, и они усилились и оружием, и войском, и многими добычами, которые взяли от пораженных ими войск, и что они разрушили мерзость, которую он воздвиг над жертвенником в Иерусалиме, а святилище по-прежнему обнесли высокими стенами, также и Вефсуру, город его. Когда царь услышал слова сии, сильно испугался и встревожился, упал на постель и впал в изнеможение от печали, что не сбылось так, как он желал. И много дней пробыл он там, ибо возобновлялась в нем сильная печаль; он думал, что умирает. И созвал он всех друзей своих и сказал им: “Удалился сон от глаз моих, и я изнемог сердцем от печали. И сказал я в сердце моем: до какой скорби дошел я и до какого великого смущения, в котором нахожусь теперь! А был я полезен и любим во владычестве моем. Теперь же я воспоминаю о тех злодеяниях, которые я совершил в Иерусалиме, и как взял все находившиеся в нем золотые и серебряные сосуды и посылал истреблять обитающих в Иудее напрасно. Теперь я познаю́, что за это постигли меня эти беды, – и вот я погибаю от великой печали в чужой земле”. И призвал он Филиппа, одного из друзей своих, и поставил его правителем над всем царством своим; и дал ему венец и царскую одежду свою и перстень, чтобы он руководил Антиоха, сына его, и воспитывал его для царствования. И умер царь Антиох в сто сорок девятом году» (I Макк. 6: 1–16). Неудивительно, что обоих Антиохов отчаянно путают и весьма маститые авторы, если их путали даже древние (не говоря о том, что «смерть святотатца» приписывали еще и Антиоху VII Сидету, про которого точно известно, что он погиб в походе против парфян).

В распоряжении храмов и их жрецов были не только сокровища, но и земли с обрабатывавшими их людьми, храмовые рабы-иеродулы и т. п. Храмы Селевкидов охотно и активно занимались работорговлей. Поскольку место было хлебное, нередки бывали случаи, вполне законные, покупки жреческих должностей: однозначно, тот, кто платил, имел холодный расчет нажить в своем новом положении суммы, куда большие. Зачастую в верховные жрецы определялись царские родственники; как везде и всегда, власти духовная и светская сращивались, взаимовыгодно поддерживая друг друга (особенно когда, начиная с Антиоха I, сына Селевка, царей по восточному принципу начали обожествлять) и общими усилиями угнетая население. Земледельцы платили подати с обрабатываемой земли, к которой фактически были прикреплены (освобождение от десятины было редкостным и великим благом – оно выпадало, например, военным колонистам или поселенцам, которым требовался «подъем» в первые лет 10[57]), причем порой – если это не были трудяги царского «домена» – платить им приходилось и государству, и собственнику земли, что важно, в обоих случаях – и деньгами, и натурой, в итоге отбиралось от трети до половины урожая и доходов. Сборы делились на регулярные и экстраординарные. Главным денежным поступлением в казну был форос, который платил не отдельный человек, а община – город, народ, племя. Форос был, в целом, фиксированным, что доставляло много бед в годы неурожая, землетрясений, войн и т. п., однако истинным благом было отсутствие посредников-откупщиков, все финансовые дела община вела сама; зная всесилие откупщиков в Египте и Риме, то, что у Селевкидов не было этой порочнейшей системы, было весьма прогрессивным явлением (правда, ее существование у Селевкидов предполагается в отношении работорговли, чеканки мелких бронзовых монет[58] и соляной промышленности, однако лишь гипотетически, по двусмысленным терминам; твердых доказательств нет). Лишним «приятным бонусом» для плательщиков являлось то, что сборы сдавались не сатрапу, как при Ахеменидах, а непосредственно представителям царской казны, что не позволяло значительной части денег «оседать» у сатрапа. Относительно твердая такса известна только для Палестины – налог с Иерусалима в разные времена достигал 300, 360 и 390 талантов. Варварские племена могли платить часть фороса натурой, например конями и мулами, ладаном и т. д. Разумеется, воля царя, облеченная в закон, могла «скостить» форос, например за помощь в войне, или, напротив, возложить недоимки на завоеванные города, прежде форос не платившие. Но этого было мало – по примеру персов Селевкиды обложили народ и индивидуально: практиковались десятина, подушный сбор, налог на ремесленников, «венечный сбор» (на подношение царю золотых венков, порой просто заменявшихся соответствующей суммой – в среднем 15 талантов; поздние Селевкиды поступили совсем просто – и деньги брали, и венки приказывали подносить), налог на наследование имущества (и, вероятнее всего, и на само имущество тоже, документации по этому вопросу не сохранилось), на землю (судя по данным Иудеи), за регистрацию частных актов, особо раздражавший население и торговцев соляной налог и т. п. Облагались налогами предметы потребления – путем таможенных сборов (как правило, это была одна десятая часть стоимости плюс плата за транзит; бралась портовая пошлина, плата за сплав по реке, за хранение груза, за охрану каравана[59], предоставление питьевой воды и т. п.). Брали налоги за куплю-продажу, налоги на ярмарки. Царским доходом считались продажа кедров из Ливана, разработка рудников, продажа бальзамических масел садов Иерихона, разного рода монополии, конфискации и штрафы, ну и, разумеется, военная добыча, равно как и продажа пленников (например, стратег Никанор в пользу казны продавал пленных евреев – по 90 человек за талант). Документальные свидетельства подтверждают, однако, что казна Селевкидов подразделялась на 2 части – государственную и лично царскую, куда стекались доходы от его «доменов» и которыми он финансировал свои личные нужды, потребности двора, значимых храмов и т. п. Экстраординарным мог быть назначен любой сбор, угодный царю, например «галатский» – на отражение орд кельтских варваров. Однако, описывая этот сложный и многоуровневый государственный доильный аппарат, не следует упускать из внимания и государственные расходы, в первую очередь – на войско и флот, включавший в среднем более 100 первоклассных боевых кораблей, не считая юрких судов дозорных и посыльных; гигантские суммы поглощали колонизация, строительство и починка крепостей, ведение военных действий, которые могли обогатить, а могли и разорить вконец[60], – вспоминаются контрибуции галатам, римлянам и пергамцам. А еще и своих пленных надо было выкупать. К блаженным сосцам государственного вымени кто только не приникал своими почтенными, но требовательными устами! Просившие дотации малоазийские города, приносившие жертвы за государево благоденствие жрецы, бесприданницы из Ясоса, нищие союзники и алчущие подкупа враги… Под настроение царь мог и город пожаловать (как говорится, государство не обеднеет!) – как Антиох IV подарил своей любовнице Антиохиде Тарс и Малл[61], а Деметрий I – Птолемаиду Иерусалимскому храму. А в Антиохии Эпифан вообще приказал заполнить общественный фонтан вином. Важную роль в финансовом деле играли купцы, благо Сирия по-прежнему являлась своего рода «золотым мостом», обеспечивая насыщение Запада роскошными изделиями, благовониями и пряностями Индии и Востока, отправляя взамен все потребное там. Царские деньги чеканились в Антиохии, Тире, Сидоне, Араде и прочих важных городах селевкидского государства.

Руины агоры в Селевкии (Памфлия)

Что касается упомянутого ранее массового градостроительства, то излишне подчеркивать важность функций городов как торгово-перевалочных путей, вместе с тем – царских крепостей, служивших обеспечению порядка и безопасности государства, притом они же еще исполняли цивилизаторскую миссию эллинизма среди безбрежного моря варварства. И. Дройзен пишет по этому поводу: «Крайне интересен факт возникновения множества греческих городов, которые появились в Нижнем царстве (т. е. сирийской части государства Селевкидов. – Е.С.); входившие в состав его земли, названные именами македонского отечества, представляли собою как бы Македонию в Азии; быть может, эллинистическая культура распространилась в Сирии еще быстрее и полнее, чем в долине Нила, а с нею развились и благосостояние страны, и более высокий и живой интерес к искусствам и наукам».

Среди знаменитых селевкидских цитаделей упоминают, кроме столичной, крепости в Дафне, Посидионе (на сирийском берегу напротив Кипра), Апамее Сирийской, Апамее-Келене, Вавилоне, Дура-Эвропосе, Экбатанах, Иерусалиме, Акре, Пергии (ныне мертвый город недалеко от Анталии), Коракесионе (совр. тур. Алания), Сардах, Селевкии Пиерийской, Солах Киликийских, Сузах и иных местах. В отличие от гражданских градоправителей-эпистатов (избираемых царем из самых выдающихся горожан), начальники крепостей, фрурархи (можно сказать, коменданты) или акрофилаксы (военные хранители размещаемой в цитаделях казны), были военными чинами, как правило, также назначавшимися лично царем. Цитадели позволяли задерживать продвижение неприятеля – порой на годы, содержали запасы для своих войск и держали в повиновении население окрестных территорий. Кроме того, в нескольких из них хранилась царская казна – в то беспокойное время хранить все яйца в одной корзине было неразумно (тем паче сосед Птолемей как-то захватил в одной из сокровищниц сразу 1500 талантов). Военные поселения, клерухии, своего рода оседлая армия воинов-земледельцев-землевладельцев, имелись в государстве Селевкидов, хотя и не в таком массовом виде, как у их соседей Птолемеев; Селевкиды предпочитали систему военного набора.

Антиохия была первой столицей (западной части государства), Селевкия-на-Тигре – второй (восточной части), малоазийские Сарды – в принципе, третьей[62] – там хранились царские архивы Селевкидов, и Э. Бивен даже выдвигает тезис о том, что именно Сарды (до потери Селевкидами Малой Азии) были «Западной» столицей в ущерб Антиохии[63]; торговля шла через порты Селевкии в Пиерии (совр. Салукия, где позже и был погребен Селевк, а вслед за ним – его потомки), Лаодикеи (совр. Латакия) и Апамеи (араб. Афамия). Антиохия являлась конечной точкой транзита китайских и индийских товаров к средиземноморскому побережью. Столица и три этих порта образовали сирийскую область, известную как Селевкида, – по отзыву Страбона, лучшую во всей Сирии (он дает ее подробное описание в XVI книге своей «Географии»). При этом Апамея была главное военной базой Селевкидов, именно там содержались полученные от раджи Чандрагупты слоны и их потомство (пока победившие Антиоха III римляне в 162 г. до н. э., раздраженные почти трехдесятилетней отсрочкой предписанного сирийцам разоружения не отдали жесточайший приказ – перебить всех боевых слонов[64]), как пишет Страбон: «Здесь Селевк Никатор содержал 500 слонов и большую часть своего войска, так же как и позднейшие цари… Здесь помещались также военное управление и конский завод, где было более 30 000 царских кобылиц и 300 жеребцов. Здесь жили и объездчики лошадей, люди, обучавшие обращению с тяжелым оружием, и все оплачиваемые учителя военного дела».

Еще немного о боевых слонах Селевкидов. Э. Бикерман сообщает: «Историческая традиция, сохранившая клички некоторых слонов (напр., Аякс, Патрокл. – Е.С.) и анекдоты, связанные с ними, показывают популярность этих животных в Сирии. Слоны получали даже знаки воинского отличия, например серебряные украшения. На войне слон, покрытый панцирем, нес на себе индийского погонщика и четырех стрелков, помещавшихся в башенке на спине животного. Слоны Селевкидов были индийского происхождения. Рассказывали, что африканского слона одолевал страх при встрече с его азиатским собратом. Чтобы возбудить ярость, им давали опьяняющее питье». Действительно, занимаясь «прикладным слоноведением» во время работы над книгами по истории Карфагена, Индии и Александрии, автору приходилось сталкиваться с этим явлением – стимулированием ярости боевых слонов различными подобными средствами. В Писании сказано о слонах Селевкидов: «Слонам показывали кровь винограда и тутовых ягод, чтобы возбудить их к битве» (I Макк. 6: 34). О хмельном слоновьем удовольствии узнаем из работы М. И. Пыляева «Старый Петербург», в которой он сообщает, что при Анне Иоанновне присланный в столицу слон в год потреблял «виноградного вина 40 ведер, водки 60 ведер и т. д.; водка употреблялась для слона лучшего качества; так, раз слоновщик доносил: “К удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и некрепка”». Кроме того, Арриан писал, что слонов лечат красным вином.

Изображение слона на античной мозаике

Не кто иной, как слоны, помогли Антиоху I, сыну Никатора, выиграть почти безнадежный бой с галатами, как об этом рассказывает греко-сирийский автор Лукиан, в свойственной ему остроумной и острословной манере: «Зная, что галаты храбры, видя, что силы их весьма многочисленны, что фаланга плотно и крепко сдвинута, что в первом ряду, выставив щиты, идут галатские воины в медных панцирях, а далее в глубину в двадцать четыре ряда построены гоплиты, что на каждом крыле разместилась конница численностью до двадцати тысяч, а из середины строя готовы вырваться восемьдесят вооруженных косами колесниц и, сверх того, вдвое большее число колесниц с парной упряжкой, – видя все это, он (Антиох I. – Е.С.) питал самые плохие надежды на благоприятный исход битвы, считая, что силы неприятеля для него неодолимы. Ибо, в короткий срок собрав свое войско, небольшое, не соответствовавшее значительности этого похода, он пришел, ведя с собою совсем немного людей, и то большей частью легковооруженных и стрелков: легкая пехота составляла свыше половины войска. Поэтому он решил начать переговоры о мире и искать каких-нибудь путей к благоприятной развязке войны. Но бывший при этом родосец Теодот, муж доблестный и в военном деле искусный, убеждал его не отчаиваться. Дело в том, что у Антиоха было еще шестнадцать слонов. Их Теодот велел держать до поры до времени спрятанными сколь возможно лучше, чтобы они не были видны, возвышаясь над войском. Когда же трубач подаст сигнал и нужно будет схватиться с врагом, перейдя в рукопашную, когда неприятельская конница помчится вперед, когда галаты разомкнут фалангу и, расступившись, выпустят на врага колесницы, вот тогда по четыре слона на каждом крыле должно двинуть навстречу всадникам, а восемь выпустить против тяжелых и легких колесниц. «Если это осуществится, – говорил Теодот, – то кони врагов испугаются и, кинувшись прочь, обрушатся на них самих». Так и случилось. Ни сами галаты, ни кони их никогда раньше не видали слонов и были приведены неожиданным зрелищем в величайшее смятение. Еще задолго до приближения животных, услышав только их похрюкивание и увидев бивни, отчетливо сверкавшие на совершенно черном теле, и высоко в воздух поднятые хоботы, будто готовые схватить врага, галаты, не сойдясь даже на расстояние пущенной стрелы, обратили тыл и бросились бежать в полном беспорядке. Пешие в давке пронзали друг друга копьями и гибли под копытами конницы, ворвавшейся, не разбирая пути, в их ряды; колесницы тоже повернулись обратно на своих, и немало пролилось крови, когда пролетали они сквозь толпу, и, по слову Гомера, “звеня, уносилися дальше”. Не выдержавшие вида слонов кони, раз перестав слушаться поводьев, сбрасывали возниц и “с грохотом мчали вперед колесницы пустые”, а косы, не щадя друзей, рассекали и губили всякого, кто попадался на пути, – попадались же многие при замешательстве столь великом. А следом за ними двигались на подмогу слоны, топча встречных, вскидывая хоботами на воздух или хватая и распарывая бивнями. Так, в конце концов, эти животные вырвали у неприятеля победу и передали ее Антиоху. Галаты частью погибли в этом великом кровопролитии, частью были захвачены живыми, за исключением очень немногих, которые успели скрыться в горы. А македоняне, бывшие с Антиохом, запели пэан (боевую победную песнь. – Е.С.) и, сбежавшись со всех сторон, возложили на царя победный венок, провозглашая его победителем. Но Антиох, как передают, даже заплакал и сказал: “Да будет нам стыдно, воины: только этим шестнадцати животным мы обязаны нашим спасением, – если бы невиданное зрелище не поразило врагов, что мы с вами могли бы против них сделать?”»[65] И потом на победном памятнике он велел вырезать только изображение слона и ничего более». К применению этих «танков Античности» мы еще вернемся позже, занимаясь битвой при Рафии, пока же продолжим общий обзор.

Положение Пальмиры, обеспечивавшее кратчайший торговый путь не только под защитой авторитета и оружия Селевкидов, но и местных племен, предоставлявших купцам и путешественникам охрану и воду, было вообще исключительным: от Средиземного моря в нее вели торговые пути из столицы, вышеназванных торговых городов-портов, также Антарадуса (Тартуса), старых финикийских городов типа Тира, Баальбека и Берита, сухопутные пути из Дамаска, Эмесы (Хомса); на Восток пальмирские торговые пути шли в Месопотамию через мосты на Евфрате в Суре (около Калаат-Джабера) и Дура-Эвропосе (Салихийе, город также основан Селевком I[66] – либо, по иным данным, сатрапом Антигона Циклопа Никанором в 312 г. до н. э.), далее, вниз по Евфрату, в Ктесифон-Селевкию (основана Селевком I), Вологезиану (около Вавилона) и Харакс-Спасину (у впадения Тигра и Евфрата в Персидский залив, основана Александром Македонским, отчего иногда зовется Александрия Месопотамская). Сразу очевидно, сколько трудов и сил вложил Селевк в развитие торговли своего государства. Лишние тому свидетельства – его планы прорыть канал, который бы соединил Каспийское и Черное моря, а также опыты по выращиванию в принадлежащей ему части Аравии индийских пряностей. Селевк I создал искусственные гавани в Селевкии и Лаодикее. Большие заслуги у Селевкидов были и в коневодстве – они разводили огромных коней, родом из Нисы (Маргианы), которых сравнивали чуть ли не со слонами, и использовали их для комплектации своей тяжеловооруженной шеститысячной конницы катафрактов (позднее именно эти кони станут основной силой грозной парфянской бронированной конницы).

Позднеантичный историк Аммиан Марцеллин отзывается о Никаторе с большой похвалой: «Восточная граница (Римской. – Е.С.) империи тянется на большом протяжении в прямом направлении от берегов реки Евфрата до берегов Нила, соприкасаясь слева с племенами сарацин, а справа открываясь к морскому прибою. Эти земли подчинил себе Селевк Никатор и весьма возвысил их, когда после смерти Александра Македонского он получил по праву наследования Персидское царство; то был царь чрезвычайно удачливый в своих предприятиях, как указывает его прозвище. Властвуя над огромным множеством народа, которым он долго правил в мире, он превратил селения в богатые и укрепленные города; хотя большинство этих городов и доныне носят греческие названия, которые дала им воля основателя, но они не утрачивают и своих первоначальных имен, какими нарекли их на ассирийском языке их древние основатели».

История царей Селевкидов весьма показательна в отношении их военной активности[67]; Э. Бикерман отмечает: «Царская доблесть проявляется прежде всего и главным образом с помощью силы… Власть, созданная победой, может исчезнуть в случае поражения. Во время войны царь принимал личное участие в сражениях. Он был не просто верховным и номинальным главнокомандующим. Он лично командовал армиями во время походов. Антиох III во время осады Сард два года оставался в лагере. В период борьбы с галатами (варварами-кельтами, наводнившими Балканы и Малую Азию. – Е.С.) Антиох I имел своей резиденцией Сарды и оттуда управлял своей державой. В боях царь доблестно рисковал своей жизнью. Антиох I был ранен в шею в битве с галатами. Во время похода в Азию Антиох III во главе своей конной охраны устремился против бактрийской конницы, преградившей ему путь; конь царя был убит под ним, сам он получил ранение. Двадцать лет спустя, уже приближаясь к пятидесятилетию, он участвовал в сражении при Фермопилах, где был ранен, а у Магнесии бросился против римлян во главе своей конницы. Из четырнадцати царей, сменившихся на сирийском троне до разделения династии (после смерти Антиоха VII), только двое – Антиох II и Селевк IV – умерли в своем дворце. Антиох V и Антиох VI еще детьми были убиты по приказу других претендентов. Остальные десять царей встретили свою смерть на поле боя или в походе. Между тем, чтобы отыскать римского императора, погибшего на войне, пришлось бы дойти до Траяна. Эта маленькая статистическая сводка наилучшим образом показывает военный характер царской власти Селевкидов». Действительно, как указывает Р. Груссе: «Среди них (Селевкидов. – Е.С.) не было “ленивых королей”[68]. Всегда на коне, во главе армии или банды, они не имели времени на литературный досуг, в отличие от Птолемеев. Не имели они и всех их пороков. В этой военизированной империи монархи, которые запирались бы со своими грамматистами и фаворитами, процарствовали бы не больше недели».

Из многочисленных войн, которые вели Селевкиды по периметрам своей огромной державы и за ее пределами, ввиду обширности вопроса, для рассмотрения будет выбран основной многолетний конфликт с египетскими Птолемеями – как наиболее затяжной, интересный и, самое главное, проходящий как раз на интересующих нас землях «большой Сирии». Яблоком раздора послужила Келесирия – «Полая Сирия», со столицей в Дамаске, представлявшая для египетских царей весьма и весьма лакомый кус, благодаря, разумеется, торговым возможностям. Во-первых, Дамаск сам был одним из крупнейших перевалочных центров караванных путей, уступая разве что Пальмире (впрочем, овладение Дамаском предоставляло большие и реальные возможности к овладению и «Царицей пустыни»). Не менее важным было то, что владение Келесирией предоставляло контроль над финикийскими портами, через которые, опять же, шел селевкидский экспорт и импорт. Камнем преткновения был знаменитый ливанский кедр, необходимый Птолемеям как воздух для кораблестроения (Египет, как известно, на нужного рода древесину скуп до крайности, из пальм ни корабль, ни путное здание не выстроишь). Само собой разумеется, что гораздо проще и дешевле овладеть Ливаном и вывозить из него древесину через захваченные же финикийские порты. Ф. Эдкок сравнивает эту страсть Египта к ливанскому кедру с событиями куда более позднего времени: «В эллинистический период желание Египта обрести господство на море привело к его стремлению получить контроль над Сирией, откуда можно было вывозить качественную древесину, которой в самой долине Нила не было. Это отразилось на его внешней политике, подобно тому как во время Наполеоновских войн британскую стратегию и внешнюю политику диктовало стремление импортировать из Скандинавии стволы высоких деревьев, которые впоследствии должны были стать мачтами 74 судов Нельсона, и смолу, для того чтобы законопатить их швы… То, что одним из направлений внешней политики Птолемеев было использование Сирии одновременно в качестве гласиса оборонительной системы Египта и опорного пункта для строительства и содержания флота, свидетельствует о правильной оценке наличия на этой территории природных ресурсов и преимуществ ее географического положения»[69].

Итак, цели и вожделения Птолемея I и его потомков относительно Сирии предельно ясны. Лагид вообще считал ее своей частью наследия империи Александра, так как овладел ею после гибели могущественного регента Пердикки в походе против Египта (321 г. до н. э.), затем она была отобрана у него Антигоном Одноглазым, но в 312 г., действуя совместно с Селевком против Циклопа, вернул ее себе (так же, как Селевк – Вавилон) и вновь лишился после страшного морского поражения при кипрском Саламине (306 г. до н. э.). В очередной раз Птолемей положил глаз на Сиро-Финикию во время очередной «дружбы» диадохов против Антигона Одноглазого (302 г. до н. э.) и накануне судьбоносной битвы при Ипсе тешил себя расчетами занять сиро-финикийские области. Поскольку мудрый Птолемей, вступив в коалицию, к полю боя поспешал медленно, имея холодный расчет как бы случайно опоздать и тем самым истощить своих временных союзников побоищем с Антигоном и его сыном Деметрием Полиоркетом и вместе с тем сохранить свои силы и лицо, обозленные на него победители – Кассандр, Селевк и Лисимах[70] – единогласно решили лишить его пресловутого «медвежьего ушка», тем самым заложив мину многолетнего противостояния Селевкидов и Птолемеев за Сирию. Это шло вразрез с прежними обещаниями Лисимаха Птолемею, однако владыка Египта и не полагался на них – вместо того чтоб соединиться с союзниками, он, словно война была уже выиграна, проследовал с войсками… прямо в Финикию и беспрепятственно занял Тир, Сидон и Библ. В Тире он дождался ложного известия о победе Антигона и спешно отступил. Узнав правду, он запросил себе, согласно прежним договоренностям, Келесирию, однако получил отказ в грубой форме – не заслужил, мол. Тогда, несмотря на восстание в соседней с Египтом Киренаике (которую царь Египта железной рукой вводил в сферу своего влияния), Птолемей вернул финикийское побережье и занял часть Келесирии: в прибрежной зоне граница прошла между Каламом и Триполи, а далее резко сворачивала на юг – Дамаск Селевк удержал за собой (при Антиохе I Лаг все же захватит его, но ненадолго; впрочем, Э. Бивен предполагает, что город не раз мог переходить из рук в руки). При этом он не решился на открытую войну с Птолемеем, пафосно провозгласив, что помнит об оказанной ему услуге (когда Птолемей пригрел его после изгнания Антигоном из Вавилона и потом был его союзником), но при этом многозначительно пригрозил, что «придумает, как ему обойтись с друзьями, захватившими то, что им не принадлежало по праву».

Птолемей I. III в. до н.э.

Итак, диадохи Птолемей Лаг и Селевк Никатор оставили войну за Келесирию и Финикию своим преемникам (как метко и едко написал Э. Бивен, «Келесирия, регион, которым предки Антиоха III никогда не владели по-настоящему, но только постоянно жаждали его получить»). Первыми, хоть и по иному поводу, схлестнулись их сыновья, Птолемей Керавн, убийца Селевка, и Антиох I, мстящий за смерть отца – в 280–279 гг. до н. э., после чего настала эпоха т. н. Сирийских войн, которых насчитывается порядка шести, и все они велись меж теми же государствами-противниками, и все по тому же поводу, кроме Лаодикиной, когда египетский царь мстил за убийство своей сестры Береники, ставшей сирийской царицей, и племянника, и последней, чуть не сокрушившей эллинистический Египет. Вот их хронология:

I Сирийская война (274–271 гг. до н. э., Птолемей II против Антиоха I);

II Сирийская война (260–253 гг. до н. э., Птолемей II против Антиоха II и македонского царя Антигона Гоната);

III Сирийская (она же Лаодикова/Лаодикина) война (246–241 гг. до н. э., Птолемей III против Селевка II);

IV Сирийская война (221–217 гг. до н. э., Птолемей IV против Антиоха III);

V Сирийская война (202–195 гг. до н. э., Птолемей V против Антиоха III);

VI Сирийская война (169–168 гг. до н. э., Птолемей VI против Антиоха IV).

Обзор этих войн показывает, что, в основном, агрессивной стороной выступали Селевкиды, атакуя Египет в самые тяжелые моменты его истории; при этом следует, конечно, помнить о том, что это Птолемей I положил начало войнам оккупацией части «большой Сирии». В I Сирийскую войну Антиох I попытался вернуть Келесирию и Финикию, и еще – южные малоазийские земли, также оккупированные египтянами, но Птолемей II вышел победителем из конфликта. Молодой царь Антиох II повел дело умнее, взяв в союзники македонского царя Антигона Гоната; коротко говоря, II Сирийская война закончилась «вничью»: флот египтян потерпел поражение, зато им улыбнулась удача на суше, и, более того, хитрый старый Птолемей II принудил Гоната к сепаратному миру. В итоге дело закончилось женитьбой сирийского царя на дочери царя египетского, Беренике.

Все бы ничего, но по смерти Антиоха II ранее оставленная, но до конца так и не брошенная им царица Лаодика (сестра по отцу, кстати) убила Беренику и ее малолетнего сына в Дафне (не исключено, что и сам бывший муж был отравлен ею в Эфесе)[71]. Новый египетский царь Птолемей III пошел мстить за сестру и чуть не уничтожил царство Селевкидов, разбив их войско в пух и прах и взяв его основные твердыни на противоположных концах державы – Эфес и Вавилон (III Сирийская, она же Лаодикина война); положение было осложнено междоусобицей средь потомков Никатора. Что касается Сирии, то по заключенному миру египетский царь получил еще преизрядный ее кусок, включая Селевкию Пиерийскую – фактически гавань Антиохии, столицы Селевкидов.

Э. Бивен логично полагает, что между Селевком II и Птолемеем III могла быть еще одна война, между III и IV Сирийскими, завершенная Селевком III, просто состояние источников по этому поводу довольно плачевно, но английский автор исходит из данных о том, что Селевкия-в-Пиерии была владением Селевкидов во время т. н. восстания Стратоники (тетки Селевка II[72]), но при восшествии на престол Антиоха III она снова была в руках египетского царя, а также из факта пленения египтянами Андромаха, тестя Селевка II, незадолго до 220 г. до н. э.

Когда при новом царе Египта, Птолемее IV, в государстве началось правление всесильных и бессовестных временщиков, Селевкид Антиох III, зоркий молодой сосед, увидев, насколько слаб его противник, не преминул напасть на сирийские владения Птолемеев, начав IV Сирийскую войну, но получил хороший отпор, а восстание собственных сатрапов заставило прекратить кампанию – Египет получил два года на то, чтобы хорошо подготовиться к войне, возобновившейся в 219 г. до н. э.

Решающей стала битва при палестинской Рафии близ Газы (217 г. до н. э.), накануне которой на египетского царя было совершено неудачное покушение этолийцем Теодотом; спас царя иудей Досифей. Птолемей выставил 70 000 пехоты, 5000 конницы и 73 африканских слона; Антиох – 62 000 пехоты, 6000 конницы и 62 индийских слона. Подробнейшее описание этой битвы дает Полибий в V книге «Всеобщей истории» (82–86), к которой мы и отсылаем читателя за многочисленными подробностями, отметим только несколько интересных моментов. Царя в бою сопровождала его сестра Арсиноя, на которой он, вполне в духе фараонов и своих предков Птолемеев, женится после победы; Полибий упоминает, что она обращалась к войскам, а потом, «когда Птолемей с сестрою достиг левого фланга всей линии, а Антиох с царским отрядом – правого, они дали сигнал к битве и открыли ее слонами». Интересную подробность добавляет анонимный автор библейской III книги Маккавейской, посвященной событиям царствования Филопатора: «Когда же произошло упорное сражение и дело Антиоха превозмогало, то Арсиноя, распустив волосы, с плачем и слезами ходила по войскам, усильно убеждая, чтобы храбрее сражались за себя, за детей и жен, и обещая, если победят, дать каждому по две мины золота. И так случилось, что противники поражены были в рукопашном бою, и многие взяты в плен» (III Макк. 1: 4–5).

Теперь о «танках Античности»: африканские боевые слоны Птолемея потерпели полное фиаско – ранее был случай отметить, что они боялись индийских сородичей; Полибий повествует: «Некоторые слоны Птолемея бросились на врагов; помещавшиеся на слонах воины доблестно сражались с башен; действуя сарисами на близком расстоянии, они наносили удары друг другу, но еще лучше дрались животные, с ожесточением кидаясь одни на других. Борьба слонов происходит приблизительно таким образом: вонзив друг в друга клыки и сцепившись, они напирают со всею силою, причем каждый желает удержать за собою занимаемое место, пока не одолеет сильнейший и не отведет в сторону хобота противника. Лишь только победителю удается захватить побежденного сбоку, он ранит его клыками, подобно тому как быки рогами. Птолемеевы слоны большею частью страшились битвы, что бывает обыкновенно с ливийскими слонами. Дело в том, что они не выносят запаха и рева индийских слонов, пугаются, как я полагаю, роста их и силы и убегают тотчас еще издалека. Так случилось и теперь. В беспорядке звери стали теснить ряды своих же воинов, и под их напором агемат Птолемея подался назад; тогда на Поликрата и его конницу ударил Антиох, обогнув слонов и приблизившись к неприятелю. В то же время по сю сторону слонов на пелтастов Птолемея ударили примыкавшие к фаланге эллинские наемники и выбили их из позиции, ибо ряды эти были уже расстроены слонами».

И только личная храбрость египетского царя, отмеченная Полибием, исправила дело и привела его к победе: «Птолемей, отступивший под прикрытием фаланги, вышел теперь на середину боевого поля. Появление его навело страх на неприятельские войска, а своих преисполнило военного духа и мужества. Поэтому отряды Андромаха и Сосибия тотчас взяли сарисы наперевес и пошли на врага. Отборные сирийские воины некоторое время выдерживали натиск, но отряд Никарха быстро подался назад и отступил… С помощью фаланги Птолемей решил участь битвы, а конница его на правом крыле и наемники в погоне за отступающими положили на месте большое число врагов». Победа обошлась египетскому царю более чем в 2000 убитых, сирийскому – более чем в 10 000 убитых, 4000 попали в плен. Война быстро завершилась мирным договором, весьма благоприятным для Антиоха.

Победоносный царь Птолемей, сохранив свою часть Сирии, совершил триумфальный вояж по ее городам, и, как пишет Полибий, «не было тогда недостатка в самом неумеренном выражении лести, и люди воздавали почет Птолемею венками, жертвами, алтарями и всякими иными способами». Восстание в своем царстве оказалось для Птолемея полной неожиданностью и, надо полагать, надолго отвлекло его внимание от Сирии, дав Антиоху время и возможность накопить сил для реванша.

Повод оказался обычный – внезапная смерть еще молодого Птолемея IV (204 г. до н. э.) и очередное «нестроение» вокруг трона его малолетнего сына, Птолемея V. Хищные соседи не замедлили сговориться и облегчить Египет от его «заморских владений» – Антиох III оперативно занял Палестину, начав, таким образом, V Сирийскую войну, а Филипп V Македонский вторгся в Малую Азию. Может, они были б рады и сам Египет завоевать, однако получили по этому поводу грозное предупреждение от римлян, начинавших после успешного завершения II Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) решительно распоряжаться в Средиземноморье. Египетский полководец Скопас, один из претендентов на регентство, возглавил армию по отвоеванию потерянных в Сирии и Палестине земель, дважды – в 202/201 и 200 гг. до н. э. – удачно сходил туда походом, вернув ряд городов юга Палестины, включая Иерусалим, однако третья попытка не удалась, Скопас был разбит и по прибытии в Египет казнен соперниками. Палестина была навсегда потеряна для Египта, и это оказалось очень важно: Птолемеи проводили исключительно терпимую религиозную политику, и еврейство всегда тянулось к ним; теперь же Иудея и Иерусалим попали под тяжелый каток эллинизации Селевкидов, и это вызвало большое кровопролитие и важные последствия – об этом будет сказано особо далее. Антиох III торжествовал: наконец он вернул (198 г. до н. э.) себе то, на что претендовали его предки, Финикию и Келесирию. Птолемей V был не в силах вернуть их, патовая ситуация разрешилась династическим браком: по мирному договору (195 г. до н. э.) царь Антиох выдал за египетского царя свою дочь Клеопатру, по прозванию Сира, т. е. Сирийка. При этом доход от спорной Келесирии было решено делить пополам меж Сирией и Египтом, интересные подробности об откупе с этих земель приводит Иосиф Флавий в 4-й главе XII книги своих «Иудейских древностей». Египетский регент Поликрат, постоянно вспоминая о доходных землях, захваченных Антиохом, тут же, когда римляне разбили Антиоха при Магнесии (190 г. до н. э.) и начали «кроить» избыточные, по их мнению, части его царства, попытался выпросить у победителей бывшие египетские земли в Сирии, но ничего не получил, только зря проунижался – а там и молодой царь Птолемей внезапно умер (180 г. до н. э.). Регентшей Египта при малолетнем сыне, Птолемее VI, стала дочь Антиоха, вдовая царица Клеопатра I, что сразу сбавило накал отношений между двумя государствами – но только до ее смерти, последовавшей в 176 г. до н. э.

Клеопатра I. Прорисовка египетского рельефа

Египетские евнухи Евлей и Леней, ставшие во главе нового правительства, тут же спланировали поход на Сирию, да и новый тамошний царь, Антиох IV Эпифан, немедленно присвоил все доходы от спорных земель, мотивируя это тем, что его сестра, царица Египта, умерла, и «приданое» он, таким образом, имел право забрать. Полибий пишет, излагая его аргументацию перед греческими послами: «В то время, когда Антиох завладел Египтом, явились к нему послы, отправленные из Эллады для мирных переговоров. Он принял их ласково и в первый же день позвал на великолепное пиршество, а на следующий допустил к переговорам и предложил им объяснить цель посольства. Первыми говорили послы от ахейцев, за ними Демарат от афинян, за Демаратом милетец Эвдем. Так как все посольства отправлены были при одинаковых обстоятельствах и имели одинаковое поручение, то речи послов были сходны между собою даже в подробностях. Виновниками событий все послы называли Эвлея (александрийского евнуха, см. выше. – Е.С.) и его друзей, а гнев царя против Птолемея старались смягчить напоминанием об узах родства и о молодости Птолемея. Никому из послов царь не возражал и, добавив еще кое-что от себя в том же направлении, перешел к защите своих исконных прав для доказательства того, что царям Сирии принадлежит право владения также Келесирией. Он опирался при этом на завоевания Антигона (Одноглазого. – Е.С.), первого царя Сирии, потом напомнил об уступках, какие были сделаны Селевку царями Македонии по смерти Антигона; вслед за тем сослался на последнее военное приобретение отца своего Антиоха; в заключение он отвергал состоявшееся, по словам александрийцев, соглашение между недавно умершим Птолемеем и Антиохом, отцом теперешнего Антиоха, по которому Птолемей должен был получить в приданое Келесирию, когда брал в замужество Клеопатру, мать нынешнего царя[73]. Этою речью Антиох убедил собеседников в правоте своих требований, в чем и сам был убежден, и затем отплыл в Навкратис. Там он милостиво обошелся с жителями, дав каждому из тамошних эллинов по золотому, и продолжал путь в Александрию. Дать ответ послам царь обещал по возвращении к нему Аристида и Ферида, которых он отправил к Птолемею, послов же от Эллады он желал бы, говорил царь, иметь свидетелями и очевидцами всех своих действий». Характерно, что для разрешения этого вопроса оба эллинистических государства обратились в Рим, что довольно четко показывает, кто уже был хозяином в Средиземноморье. Римляне, воюя в Македонии, предоставили противникам разбираться самим, и в итоге египтяне были разбиты (169 г. до н. э.), а Птолемей VI попал к родному дядюшке в полон. Тот дошел до того, что попытался организовать свою коронацию мемфисскими жрецами как царя Египта и уже чеканил монеты со своим ликом и птолемеевским орлом. Рим выказал свое недовольство, Родос пытался восстановить Птолемея на царстве путем дипломатии, как упоминает Полибий.

Тут известный своим буйством александрийский народ сверг правительство евнухов и короновал нового царя, Птолемея VII, брата Птолемея VI. Александрия была защищена, Антиох в итоге удалился, но проблема – в виде двух царей – осталась, ибо никто добровольно не хотел отказываться от царского титула; один Птолемей засел в Мемфисе, второй – в Александрии, но в данном случае это не особо важно, пока их вольно-невольно объединяла сестра, Клеопатра II, жена Птолемея VI, и общий враг – сирийский царь. Антиох попытался взять реванш на следующий год (168 г. до н. э.) – занял Кипр, добрался до Мемфиса и всего 4 миль не дошел до Александрии, но теперь уж его окоротили римляне, разделавшиеся к тому времени с Македонией, попросту потребовав убраться из Египта. Эту сцену, уже упомянутую в данной работе ранее по поводу вопроса о штабной роли «друзей царя», описали многие античные историки, дадим слово Титу Ливию: «У Элевсина, что в четырех милях от Александрии, он перешел Нил и тут повстречал римских послов. Антиох приветствовал их и протянул было руку Попилию, но тот ему подал дощечки с сенатским постановлением, велев сперва прочитать. Прочитав, Антиох пообещал созвать друзей и с ними обдумать, как быть ему, но Попилий повел себя по обыкновенью круто: палкой, с которою шел, очертил он ноги царя и сказал: “Дай мне ответ для сената, не выходя из этого круга!” Опешив от такого насилия, Антиох замешкался было с ответом, но ненадолго, и сказал: “Что почли за благо в сенате, то я и сделаю”. Лишь тогда Попилий подал Антиоху руку – как союзнику и другу. Затем в назначенный день Антиох покинул пределы Египта, а римские послы своим влиянием и весом упрочили мир между Птолемеями, с великим трудом достигнутый, и отбыли на Кипр, откуда отослали Антиохов флот, уже успевший, впрочем, разбить в сражении египетские суда. Посольство это стяжало добрую славу у всех народов, ибо теперь, без сомненья, Египет был отнят у Антиоха и род Птолемеев был восстановлен в царстве отцов».

Однако, несмотря на то что общепринятый «счет» Сирийских войн меж Птолемеями и Селевкидами закончен, это вовсе не значит, что они прекратились, тот же Птолемей VI много лет воевал с сирийцами, и в итоге в одной из этих войн, удачно пережив покушение, он все же нашел свою смерть, описание которой дает Иосиф Флавий: «В битве лошадь Птолемея, испугавшись рева слона, сбросила с себя своего всадника; враги же, увидев это, устремились на фараона, нанесли ему множество ран в голову и бросили его, подвергнув смертельной опасности. Телохранители фараона, однако, отбили его, но старик был в таком тяжелом положении, что в течение четырех дней не мог произнести ни слова и даже не приходил в сознание. Между тем арабский правитель Завил послал Птолемею голову Александра (I Баласа, царя Сирии (самозванец, правил в 150–145 гг. до н. э., зять Птолемея VI). – Е.С.), так что когда фараон на пятый день очнулся от ран и пришел в себя, то его ожидал приятнейший сюрприз – известие о смерти Александра и голова последнего в виде вещественного доказательства. Пораженный радостью по поводу смерти Александра, и сам Птолемей немного спустя умер». Поскольку обе враждующие династии с течением времени буквально переплелись за счет заключенных браков, общая история Сирии и Египта являет еще немало интересных и кровавых перипетий борьбы между этими, фактически, родственниками, но было бы излишне воспроизводить их все в этом труде, учитывая его объем. Приведем лишь одну жуткую историю, переданную античным историком Юстином:

«Во время этих семейных междоусобиц в Сирии умер египетский царь Птолемей (VI Филометор, о его гибели в 145 г. до н. э. см. выше. – Е.С.). Царство свое он оставил жене (здесь Юстин ошибается, Клеопатра III была его дочерью и вместе с тем племянницей и женой Птолемея Фискона; о нем и идет на самом деле речь; что же до Клеопатры, то ранее она уже пыталась предоставить египетскую корону сирийскому царю Деметрию II Никатору, но он был убит Фисконом, и одно время Клеопатра скрывалась в Сирии. – Е.С.) и тому из сыновей, которого она сама выберет [в соправители], как будто [тем самым] положение Египта становилось более спокойным, чем положение Сирии, ведь мать, избрав одного из сыновей, в лице другого непременно будет иметь врага. Хотя сама царица была более расположена в пользу младшего, но народ заставил ее выбрать старшего. Прежде чем предоставить этому последнему царство, она отняла у него жену: она заставила его развестись с горячо любимой им сестрой Клеопатрой и взять за себя вместо нее младшую сестру Селену. Не по-матерински поступила она с дочерьми, отняв мужа у одной, чтобы отдать его другой. Клеопатра, [в сущности] вовсе не отвергнутая мужем, но получившая от него развод по воле своей матери, вышла замуж в Сирии за Кизикена (Антиоха IX. – Е.С.), а чтобы не только назваться его женой, а и принести ему что-нибудь, она подговорила войска, расположенные на Кипре, и привела их с собой к Кизикену в качестве приданого. Поэтому Кизикен, сравнявшись силами с братом, завязал с ним сражение, был побежден и бежал. Затем Грип (Антиох VIII, брат и противник Кизикена. – Е.С.) начал осаду Антиохии, в которой находилась жена Кизикена, Клеопатра. После взятия Антиохии жена Грипа, Трифена, приказала прежде всего отыскать сестру свою Клеопатру, но не для того, чтобы оказать пленнице помощь, а для того, чтобы не могла избежать всех несчастий, сопряженных с пленом, та, что вышла замуж в Сирийское царство главным образом из-за соперничества с ней, Трифеной, и, выбрав себе в мужья врага сестры, стала сама своей сестре врагом. Трифена обвиняла сестру то в том, что она привлекла к участию в междоусобной войне между братьями чужеземные войска, то в том, что она, отвергнутая братом, против воли своей матери вышла замуж вне пределов Египта. Грип же, напротив, просил [жену], чтобы она не принуждала его совершить столь гнусное преступление. Он говорил, что никто из его предков во время столь многочисленных внутренних и внешних войн не бывал после победы жесток с женщинами, которых ведь сам их пол избавляет и от военных опасностей, и от ярости победителей; в данном же случае, кроме этого неписаного закона для воюющих сторон, к нему присоединяются еще обязательства, налагаемые родством; ведь та, по отношению к которой Трифена так жестока, приходится Трифене родной сестрой, Грипу – двоюродной [сестрой], а их общим детям – теткой. Кроме этих многочисленных обязательств, налагаемых родством, надо подумать и об уважении к храму, в котором укрылась Клеопатра; ему, Грипу, тем больше следует почитать богов, что он одержал победу с их помощью и по их милости. Наконец, смерть Клеопатры у Кизикена сил не убавит, а возвращение ее [к Кизикену] его не спасет. Но чем больше Грип противился, тем более Трифена загоралась женским упрямством, считая, что Грип говорит так не из милосердия, а из-за любви [к ее сестре]. Поэтому она сама вызвала солдат и послала их заколоть сестру. Когда солдаты вошли в храм, они не смогли оттащить Клеопатру от статуи богини, которую она обняла, и отрубили ей руки. И тогда Клеопатра, проклиная братоубийц, поручая отомстить за себя оскорбленным богам, скончалась. Немного спустя произошло еще одно сражение, в котором Кизикен одержал победу, захватил в плен жену Грипа Трифену, незадолго до того убившую свою сестру, и, казнив ее, принес ее в жертву манам своей жены. В Египте же Клеопатра, тяготясь своим соправителем и сыном Птолемеем, возмутила против него народ, разлучила его с его женой Селеной – поступок тем более недостойный, что Птолемей уже имел от Селены двух сыновей, – и заставила его уйти в изгнание. Младшего сына Александра она призвала [в соправители] и поставила его царем вместо брата. Не удовольствовавшись, однако, изгнанием [старшего] сына и лишением его царской власти, она, когда он избрал местом своего изгнания Кипр, начала против него войну. Когда же Птолемей и оттуда был изгнан, Клеопатра приказала убить командовавшего ее войском за то, что он упустил Птолемея живым. И это [сделала она], несмотря на то что Птолемей, считая недостойным вести войну против матери, покинул остров, хотя и обладал не меньшими силами, [чем нападающие]. [Но и] Александр испугался жестокости своей матери и добровольно покинул ее, предпочтя спокойную и безопасную [частную] жизнь опасностям, [сопряженным] с царской властью. Тогда Клеопатра стала бояться, как бы Кизикен не оказал ее старшему сыну помощи для захвата Египта. Поэтому она послала Грипу огромное вспомогательное войско и дала ему в жены Селену, которой [таким образом] предстояло выйти замуж за врага ее бывшего мужа; в то же время она через послов призвала обратно на царство сына своего Александра. Когда же она повела и против него тайные интриги, готовя ему гибель, он, опередив свою мать, ее убил (101 г. до н. э. – Е.С.). Так Клеопатра погибла не естественной смертью, а от руки сына. Эту позорную смерть вполне заслужила та, которая согнала даже свою мать с ее брачного ложа, которая двух своих дочерей превратила во вдов, выдавая их замуж то за одного, то за другого брата, та, которая против одного сына, отправленного в изгнание, вела войну, а другому сыну, отняв у него власть, готовила гибель».

Последние Селевкиды ушли из мировой истории, убивая друг друга и сами становясь жертвой вождей прежде подвластных племен; Финикия стала самостийной, что выразилось в чеканке собственных монет, а арабы-набатеи захватили Келесирию (85 г. до н. э.); Дамаск, периодически становясь столицей того или иного конкурирующего царство последних Селевкидов, в итоге предпочел отдаться под покровительство набатейского царя Арефы (аль-Хариту), нежели попасть под власть более диких итуреев, опустошающих окрестности Библа и Сидона…

Монета с изображением селевкидского царя Сирии Александра I Баласа с Клеопатрой Теей. 152–145 гг. до н.э.

Теперь пора обратиться от военной сферы к духовной. Ранее уже было отмечено пристрастие царей-Селевкидов к философам, что, помимо положительных сторон, имело и отрицательные: недальновидный царь мог пригреть пронырливых болтунов, приняв их за философов, но и самим философам могло в любой момент достаться от считающего себя просвещенным царя, на деле мало отличавшегося по уровню умственного развития от пресловутого орла-мецената из соответствующей сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина. Философ-эпикуреец Филонид из Лаодикеи Приморской, к примеру, получил от царя Александра Баласа свой родной город. Найденное среди обугленных и спекшихся геркуланумских папирусов жизнеописание этого философа необычайно интересно. Он прибыл к сирийскому двору еще в правление Антиоха IV и с целой группой сотоварищей попытался убедить царя в истинности проповедуемого им учения – а Антиох относился к эпикуреизму скептически. Погребенный под грудой 125 трактатов царь в конце концов сдался. Деметрий I хотел доверить ему политическое кормило страны, введя в число «друзей», однако он отказался, истинно по-философски не воспользовавшись возможностью разбогатеть. Греко-египетский писатель Афиней рассказывает о взлете и падении философа Диогена (тезки знаменитого обитателя коринфской бочки): «Но мне, любезные друзья мои, больше нравится то, что случилось на пиру царя Сирии Александра (Баласа. – Е.С.). Этот самый Александр считался незаконнорожденным сыном Антиоха Эпифана… Так вот, на этом пиру произошел случай следующего рода. Был такой эпикуреец Диоген, родом из Селевкии Вавилонской, ловкий в своем философском ремесле; он частенько бывал на приемах у царя, который, впрочем, предпочитал стоиков. Александр очень уважал Диогена, хотя человеком тот был негодным и злоречивым и ради острого словца не щадил даже царского достоинства. Однажды Диоген попросил царя о милости, странной для философа, – разрешить ему носить пурпурную тунику и золотой венок с ликом богини Добродетели, чьим жрецом хотел он стать. Царь согласился и даже прибавил ему в подарок золотой венок. Диоген же, влюбившись в актрису-лисиодку, преподнес все свои регалии ей. Узнав об этом, Александр созвал на пир философов и самых достойных и уважаемых людей, а потом послал за Диогеном. Когда тот явился, царь предложил ему возлечь в пожалованных венке и облачениях. Диоген отговорился тем, что это было бы неуместной профанацией священных предметов. И вот дали знак к началу музыкального представления; вышли артисты, и среди них та самая актриса в пурпурной тунике и венке Добродетели. Раздался хохот, но Диоген, как ни в чем не бывало, продолжал расхваливать актрису. Позднее Антиох (VII. – Е.С.), наследовавший царскую власть, не вынес злословия этого Диогена и приказал перерезать ему горло».

Интересно привести комментарии Э. Бикермана на этот рассказ, из которых следует, что оказанная философу почесть была куда серьезнее, чем может показаться с первого прочтения, ибо он просился в жрецы богини личного, «царского пантеона»: «Цари почитали этих богов Дафны (Аполлона и Артемиду. – Е.С.). Аполлон считался божественным отцом основателя династии. Когда Селевк I приносил клятву, он призывал не божеств Антиохии или Македонии, а всех «царских богов». Существование этих «царских богов» позволяет объяснить две истории, сохранившиеся у Афинея, которые вне этого остаются непонятными (вторая, как не относящаяся к философии, будет здесь опущена. – Е.С.). Афиней сообщает, что философ-эпикуреец Диоген, бывший в милости у Александра Балы, обратился к царю с просьбой «разрешить ему носить пурпурную тунику и золотой венок с изображением в центре бюста Арете, жрецом которой он хотел быть назначенным». Царь согласился на его просьбу и даже подарил ему такой венок. В восточных культах жрец носил венок, украшенный изображением божества, служителем которого он был. Селевкиды восприняли этот обычай. Такого рода венок был знаком отличия верховных жриц Лаодики. Понятно теперь, что Диоген мог испросить для себя право носить такое украшение и что его инвеститура не была номинальной. Но о какой Арете идет здесь речь? Диоген был уроженцем вавилонской Селевкии. Александр Бала не мог назначить его жрецом в этом городе; я не думаю, чтобы эллинистический царь вообще мог назначать жрецов муниципального культа. Впрочем, как показывает продолжение истории, философ остался при дворе и царь попросил его явиться туда в жреческом одеянии. Так Диоген стал жрецом Арете царского пантеона. При языческой религии каждый мог создавать пантеон по своему усмотрению. Одна ассоциация в Афинах воздавала сверхчеловеческие почести Софоклу. Гарпал соорудил в Афинах храм Афродиты Пифионики для своей возлюбленной Пифионики. Некий Артемидор из Перге построил на острове Фера около 250 г. до н. э. частное святилище, заполненное алтарями различных богов, которых владелец особо почитал. Поэтому нет ничего удивительного, что Александр Бала назначает жреца Арете».

Тот же Афиней сообщает (видимо, опираясь на сочинение Николая Дамасского, хоть это свидетельство кажется некоторым исследователям подложным) о репрессиях, вызванных указом одного из Антиохов: «И как прекрасно поступили во всем образцовые римляне, изгнав из города в консульство Луция Постумия эпикурейцев Алкея и Филиска за проповедь наслаждений. Подобным же образом по постановлению народного собрания изгнали эпикурейцев и мессеняне. А царь Антиох изгнал из своего царства всех философов вообще, издав указ: «Царь Антиох – Фанию. Мы и прежде предписывали вам, чтобы не было ни одного философа ни в городе, ни в стране. Однако стало нам известно, что из-за неисполнения вами этих предписаний их все еще остается здесь немало, и они продолжают развращать юношество. Поэтому, как только ты получишь это письмо, прикажи издать постановление, чтобы все философы были выдворены из наших мест, а все юноши, которые при них окажутся, были подвергнуты бичеванию, а отцы их привлечены к ответу самым строгим образом. Да будет так». Проанализировавший греческий язык послания Радермахер пришел к выводу, что это – народный язык, более того – иудейская подделка для очернения правителя. Э. Бивен, не исключая этой возможности, склонен видеть в нем подлинный документ эпохи упадка царства Селевкидов, когда и цари были полуграмотные, и философы им были не нужны как проводники свободомыслия.

Виднейшей фигурой сирийской философии является, без сомнения, Посидоний из Апамеи (135–51 гг. до н. э.), более известный по месту своего творчества, как Посидоний Родосский, оставивший в тени многих своих земляков и предшественников.

Первым среди них следует вспомнить киника и сатирика Мениппа из Гадары (300–260 гг. до н. э.) – бывшего раба, прославившегося необычными сатирами в виде фантастических путешествий по земле, небу, в царство мертвых и т. д. Произведения его, в которых он очень искусно смешивал прозу и различные стихотворные размеры, утрачены, но вторую жизнь автору и его сюжетам дал во II в. н. э. Лукиан, сделав его героем и рассказчиком ряда своих блистательных сатир. Историк философии Диоген Лаэрций пишет о нем так, оставив нам, скорее, какую-то низкосортную карикатуру: «Менипп тоже киник, был по происхождению финикиец и даже раб (по словам Ахаика в его «Этике»), а хозяин его, по имени Батон, был с Понта (так пишет Диокл). Но по неуемным своим просьбам, внушенным жадностью, ему удалось сделаться гражданином Фив. Важности в нем не было нимало: книги его полны смеха и отчасти даже схожи с книгами его современника Мелеагра. Гермипп говорит, будто он занимался суточными ссудами и за это даже получил прозвище. Он ссужал деньги корабельщикам, брал страховку и накопил большое богатство; но в конце концов стал жертвой злоумышленников, впал в отчаянье и удавился. Мы написали о нем также насмешливые стихи:

Некоторые полагают, что книги его писаны не им, а Дионисием и Зопиром Колофонскими, которые, сочинив их смеха ради, приписали их Мениппу как наиболее на такое способному[75]… Киник Менипп написал тринадцать книг: «Вызывание мертвых», «Завещание», «Письма от лица богов», «Возражения» физикам, математикам, грамматикам, «Рождение Эпикура», «Празднование двадцатого дня эпикурейцами» и др.».

Известны стоик Аполлофан из Антиохии (III в. до н. э., ученик Аристона Хиосского; некоторые отождествляют этого Аполлофана с его с тезкой из Селевкии – личным врачом Антиоха III, умело избавившим юного царя от тирании временщика Гермия и давшим ценные указания в начале очередной войны с Египтом); эпикуреец Зенон из Сидона (150–75 гг. до н. э.) – Диоген Лаэрций характеризует его, как «великого борзописца» (существование стоика Зенона из Сидона под вопросом, не исключено, что это – один и тот же человек); перипатетик Диодор из Тира (II в. до н. э.), ставший главой философской школы в Афинах и пытавшийся соединить положения стоиков и эпикурейцев, утверждая, что величайшее благо есть сочетание добродетели с отсутствием боли; атомист Диотим из Тира; перипатетик Боэт (Боэций) из Сидона (75–10 гг. до н. э.) и, конечно, Антиох из Аскалона (130–68 гг. до н. э.), философ-эклектик, сочетавший стоицизм и платонизм, основатель трех философских школ – кроме сирийской, еще в Александрии и Афинах, сторонник гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, как и местный астроном и философ Селевк из Селевкии[76] (190–150 гг. до н. э.), отстаивавший идею бесконечности Вселенной. Плутарх писал в биографии римского полководца Лукулла: «Что касается философии, то если ко всем учениям он относился с интересом и сочувствием, особое пристрастие и любовь он всегда питал к Академии – не к той, которую называют Новой и которая как раз в ту пору расцветала благодаря учению Карнеада, распространявшемуся Филоном, но к Древней, которую возглавлял тогда Антиох Аскалонский, человек глубокомысленный и очень красноречивый. Лукулл приложил немало стараний, чтобы сделать Антиоха своим другом и постоянным сотрапезником, и выставлял его на бой против последователей Филона».

Небезызвестен эпикуреец Филодем из Гадары (110–40 гг. до н. э.), ученик Зенона Сидонского, переехавший в Рим и в качестве хобби писавший эротические стихи (хотя лично Цицерон вряд ли ценил его именно за это). Вот как он обыгрывает собственное имя, значащее в переводе – «любитель людей», но, как оказалось, это ж еще и любитель красоток-тезок по имени Демо:

Его библиотека обнаружена в Геркулануме под слоем пепла, извергнутого Везувием, и хоть папирусные свитки буквально спеклись, новые технологии позволяют сканировать эти обугленные коконы, добывая древние тексты.

Но в веках остался все же именно Посидоний, несмотря на то что оригиналы его работ время не пощадило. Страбон вспоминает: «Посидоний занимал на Родосе государственные должности и преподавал там философию, хотя и был родом из Апамеи в Сирии». Как и его учитель, родосец Панеций, Посидоний принадлежал к так называемой Средней Стое, и, можно сказать уверенно, именно они «привили» стоическое учение римлянам – недаром оба одно время философствовали в Риме. Панеций был другом полководца Сципиона Младшего, Посидоний же, по свидетельству Страбона, «…был другом Помпея» (106–48 гг. до н. э.), хотя и не учил его, как об этом часто пишут. Плутарх пишет, что, разбив Митридата, Помпей привел «…в порядок азиатские дела (и)… с необычайной пышностью направился в обратный путь (т. е. в Рим. – Е.С.)… На Родосе он слушал выступления всех софистов и подарил каждому по таланту. Посидоний записал свою лекцию об изобретении вообще, читанную им в присутствии Помпея и направленную против ритора Гермагора». Кого Посидоний действительно учил, так это Цицерона (106–43 гг. до н. э.), который также учился у Аполлония Молона. Плутарх пишет, что, пройдя обучение у академиков (т. е. последователей Платона) Филона и Антиоха Аскалонского (против учения которого он, по свидетельству того же Плутарха, выступил) и азиатских ораторов Ксенокла, Дионисия и Мениппа, Цицерон прибыл на Родос и учился «…у оратора Аполлония, сына Молона, и философа Посидония». Идеал стоика, пришедшийся весьма по вкусу суровым и мужественным римлянам, – бесстрашный и бесстрастный мудрец, добрый, бескорыстный, живущий «не мудрствуя лукаво», бедный (по крайней мере, так считалось в Древней Стое, основанной Зеноном Китионским [346–333, 264–262 гг. до н. э.], разорившимся купцом и иными битыми жизнью людьми; поздний стоицизм от этого отошел); четыре добродетели стоиков – благоразумие, умеренность, справедливость и мужество; их установка – блаженное состояние души независимо от того, что происходит с телом; внутренне свободный раб счастлив более обуреваемого страстями богача.

Философ Посидоний. Римская копия греческого оригинала 100–50 гг. до н.э.

Учение Панеция и Посидония рассматривается как смесь стоицизма с платонизмом и аристотелизмом. Панеций учил о вечности мира, отрицая астрологию (Цицерон в своих философских трактатах «О природе богов» и «О дивинации» высоко ценит Панеция за его критику суеверия и астрологии и называет его не иначе как «князь стоиков») и призывал ввиду неравенства людей, врожденного и социального, жить согласно данным природой началам, развивая данные ею же способности. Веруя в божество как мировой огонь и душу Вселенной, не вмешивающуюся в человеческие дела, он отвергал греческих богов как вымысел и не верил в бессмертие души. Его самый выдающийся ученик Посидоний, слушавший его, когда Панеций переехал из Рима в Афины, напротив, срастив философию с религией, доверял астрологии и ворожбе и чаял огненного конца мира – но при этом сочетал глубокое и научное понимание природных явлений. Он вычислил земную окружность в 180 000 стадиев[78], ошибившись всего на пятую часть от истинной цифры, объяснил суточные, месячные и годовые движения вод океана влиянием Луны и т. д.; он признавал безупречность гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, на много веков предвосхитившую систему Коперника, и, признавая шаровидность земли, выдвинул предположение о возможности достижения Индии, плывя на запад – предвосхитив замысел Колумба. На Родосе он сконструировал планетарий, восхитивший Цицерона, – тот так свидетельствует об этом чуде науки и механики в своем трактате «О природе богов»: «Если бы кто-нибудь привез в Скифию или Британию тот шар (sphaera), что недавно изготовил наш друг Посидоний, шар, отдельные обороты которого воспроизводят то, что происходит на небе с Солнцем, Луной и 5 планетами в разные дни и ночи, то кто в этих варварских странах усомнился бы, что это шар – произведение совершенного рассудка?»

Под Посидониевым планетарием не нужно, естественно, разуметь привычную нам обсерваторию с полусферическим куполом. Нет, это был просто сложный механизм, возможно, довольно скромных размеров, который мог быть подобен описанной астрономом Птолемеем Клавдием (II в. н. э.) армиллярной сфере (вспомните цицеронову «сферу»), прекрасно известной в Александрии и Сиракузах. У нас есть счастливая возможность отчасти приоткрыть завесу исторической тайны, ибо у греческого острова Антикитера среди останков античного корабля в 1900 г. обнаружены обломки подобного рода родосского аппарата – наверняка прямого «потомка» Посидониева планетария (хотя Цицерон говорит о сфере, а здесь вся хитромудрая система помещалась в ящик). Спрессованный комок металла продолжают изучать с применением новейших технологий, и вот, что оказалось.

Более 30 шестеренок из особо прочного сплава, заключавшиеся некогда в деревянном ящике, приводили в движение указатели трех циферблатов – два на одной стороне (для Солнца и Луны) и один на другой. Сохранившиеся и на 95 % расшифрованные надписи сообщают о возможности наблюдения 42 астрономических явлений. Прибор совмещал в себе как минимум функции астролябии (угломерного прибора для определения долготы на море), календаря и метеорологического указателя. Он отображал годовые положения Солнца указателем с золотой сферой, месячные фазы Луны – указателем с серебряной сферой, показывал пути и скорости передвижения пяти известных тогда планет и позволял определять солнечные и лунные затмения (включая их формы и даже цвет, отчего, как считали древние, зависела погода), при этом прибор даже давал поправку на разную скорость движения Луны по эллиптической орбите. Еще он показывал даты важнейших древнегреческих игр: Олимпийских, Пифийских, Немейских и Истмийских, а также менее известных Галийских, проходивших на Родосе (отметим этот факт; Галия – сестра тельхинов, легендарных мудрецов и колдунов – обитателей Родоса, возлюбленная Посейдона; предполагается, что корабль плыл именно с Родоса; там же, по всей вероятности, и был изготовлен прибор, т. к. заданные астрономические параметры относятся к 35 параллели, на которой и расположен остров). Это все – как минимум. Не совсем ясно, как именно он функционировал, от чего зависело сообщение указателей меж собой – крутили ли ему ручку, как шарманке (а есть и такое мнение), или достаточно было вручную задать какие-то параметры, и прочее показывалось автоматически.

Вообще Цицерон высоко ценил своего учителя, часто называл его другом, хотя как-то раз вынес ему порицание в трактате «О судьбе» за то, что тот несколько перемудрил в этом вопросе. Бывали у Посидония промахи и в смысле географических расчетов, за что на его счет резко отозвался географ Страбон: «Я не представляю себе, как можно доверять Посидонию в отношении неизвестного (о чем он не может сказать ничего правдоподобного), если он и об известном-то говорит так неразумно». Посидоний много путешествовал, делая как ценные наблюдения для своей научной деятельности, так и просто отмечая интересные и необычные явления вроде бальзамирования галлами голов их умерших вождей. Пришлось ему послужить и послом в Риме, где он хлопотал о помощи против царя Митридата. Также во время междоусобной войны Мария с Суллой пребывавшие в сомнениях родосцы отрядили Посидония послом к Марию в Рим. Своими научно-политическими заслугами Посидоний не только получил родосское гражданство, но впоследствии даже возможность быть избранным пританом – высшим магистратом республики. Известно, что философ мучился подагрой, и его ученики засвидетельствовали, как однажды он, превозмогая страшную боль, посреди лекции обратился к ней со словами: «Ты трудишься понапрасну, боль: я все-таки не признаю тебя злом». Практический стоицизм Посидония по всему достоинству, пожалуй, может оценить только другой подагрик. В философском плане Посидоний учил о бессмертии разума и признавал единого Бога – творца Вселенной; отринув, подобно своему учителю Панэцию, народных греческих богов, он, тем не менее, поместил на их место демонов и божеств светил. Фатализм философа обнаружился в признании им силы рока, неотвратимого ввиду расположения светил. Душа бессмертна, после земной жизни возвращается в эфир, проходит очищение, какое-то время пребывает в блаженном состоянии в лунном Элизии, после чего вновь воплощается.

Однако следует оговориться, что вышеприведенный анализ философско-религиозных воззрений Посидония есть не что иное, как обобщающая реконструкция, более или менее удачная. И если она согласуется со многими исследованиями по истории философии, это не значит, что она – истина в последней инстанции. Замечательно написал Пьер Левек в своей работе «Эллинистический мир»: «Труды Посидония настолько плохо сохранились, что его интерпретировали в самых различных направлениях. Ему приписывали мистическую эсхатологию, которую он якобы позаимствовал у неопифагорейцев. Синтез стоицизма и пифагореизма, который он якобы выработал, пытались найти и в “Сне Сципиона” Цицерона, и в эсхатологических мифах шестой книги “Энеиды”, и в трактатах Плутарха “О лице, которое мы видим на Луне”. Эта теория не подтверждается сохранившимися фрагментами. Правильнее искать глубину его мыслей в мировой симпатии, столь дорогой ранним стоикам». Впрочем, насчет «Сна Сципиона» не все авторы столь категоричны. Практически общепризнано, что Марк Туллий Цицерон в заключении своего произведения «О государстве», как раз известном как «Сон Сципиона» (или «Сновидение Сципиона»), воспроизвел (несомненно, в угодном и подходящем ему виде) мысли своего учителя, Посидония Родосского (см., напр., Ф. Зелинский, «Религия эллинизма»: «Мысли это Посидония, слова – Цицерона… Благодаря его красноречивому изложению, эсхатология родосского философа овладела умами Запада и уже не выпускала их никогда: рай Посидония – это ведь также и рай Данте, полтора тысячелетия ни в чем его не изменили»). Текст «Сна Сципиона», конечно, слишком объемен для помещения в данный труд, но, полагаем, он вызовет определенный интерес, учитывая, сколь малые крохи мы имеем вообще от сирийской философии доримского периода. Легко найти оригинал и обратиться к нему непосредственно. Кстати, немецкий ученый Г. Дильс полагает, что Цицерон передал потомству «…неясную мысль великого Посидония о печатании подвижными буквами», впервые выдвинув, тем самым, идею книгопечатания.

На почве исторической науки Посидоний подвизался как продолжатель «Всемирной истории» Полибия. Известно, что он разрабатывал вопросы военной тактики, географии, космологии. В общественно-политических вопросах Посидоний выказал себя другом римлян и апологетом их захватнической деятельности с точки зрения своей стоической философии, что, конечно же, делает ему мало чести, поскольку эти его тезисы отдают скорее беспринципным приспособленчеством, нежели искренней убежденностью. Короче говоря, Римскую империю он расценивал как стоическое братство людей – коль скоро она подчинила себе все народы мира, а законы ее – как отражение божественного космического порядка, обязательные для соблюдения всеми людьми, в чем и заключается их предназначение на этой земле. Оставим этот политес на совести хитроумного сирийского грека и вернемся, собственно, к философии. Из недр стоической школы Посидония, основанной им в 97 году до н. э., в первой половине I в. до н. э. вышло значительное и солидное сочинение по истории философии «Древние изречения», впоследствии, к несчастью, утраченное, однако цитированное Цицероном, Варроном и иными писателями и философами. Античный мраморный бюст Посидония хранится в археологическом музее Родоса. Из учеников Посидония известны его внук Ясон, наследовавший ему в руководстве его философской школой, и некий Леонид.

Что касается веры и религии, то, исключая монотеистическую Иудею, о которой будет разговор особый, селевкидские земли имели схожую судьбу государств империи Александра, а потом и государства римлян. Древние местные боги прекрасно натурализовались в виде эллинских образцов (или наоборот, не суть важно). Громовержец Хадад стал Зевсом, распутная Астарта – Афродитой и т. п. Конечно, большая часть статуй погибла при «торжестве» христианства, а случайные остатки – при «торжестве» ислама, и даже то, что было раскопано в XIX–XX вв., попало под молоты игиловцев, однако, тем не менее, все эти метаморфозы можно прекрасно отследить по монетам Селевкидов, на которых с завидной регулярностью изображались божества эллинизированной Сирии и их символы; как правило (опять-таки, распространявшееся и за пределами государства Селевкидов), их изображали именно в виде особо почитаемых местных статуй. Так что, хоть оригинал погиб, изображения на монетах остались в изобилии. Это Зевс Никефор (Победоносец), нагой Аполлон, сидящий на дельфийском омфале («пупе земли») – отображение знаменитой статуи в Дафне, Тюхе и т. п. Признаком «царской бронзы» служило изображение нагого Зевса на монетах Антиохии-на-Оронте, Антиохии Птолемаиды и Эдессы. Так вот, в интересующем нас ракурсе: приморские города вполне предсказуемо чеканили бога морей Посейдона (на монете Лаодикеи – в виде синкретического божества Посейдона-Ваала), орел на монете из Кастабала символизировал как птицу Зевса, так и птицу Хадада; на монетах Иераполиса Сирийского (Бамбики) изображен «царский» Зевс, но вместе со львом, который является символом т. н. Сирийской богини (Атаргатис, родственной Кибеле и прочим подобным богиням) – а это именно она была «владычицей» Иераполиса (о ней еще вспомним позже вместе с Лукианом, изучая богиню Гелиополиса) и его эмблемой. Сама она на других монетах принимает образ Афины Никефоры, оставаясь при этом восточной Ма из Команы. Астарта Сидонская стала чеканиться на местных монетах в виде Европы – финикийской царевны, некогда похищенной Зевсом; богиня из Нанайи (к которой столь неудачно «сватался» Антиох IV) предстает на монетах в виде Артемиды-Охотницы; в Пальмире и Бицуре найдены монеты с изображением некоей богини, по-восточному закутанной в покрывало, и т. п. Как отметил И. Дройзен: «Во множестве основанных им (Селевком Никатором. – Е.С.) и его наследником городов приходилось сооружать храмы и отправлять культ по преимуществу эллинским божествам; по крайней мере имена их встречаются; а впрочем, ничего не могло быть проще, как Астарту переименовать в Афродиту, Анаитиду – в Артемиду и т. д.; и если бы даже стали поддерживать различные роды культа, то сущность религиозных понятий нельзя уже было предохранить от взаимного омрачения. Обменивались тем, что у кого было в наличности. Берос – один из высокопоставленных халдейских жрецов, видевший еще Александра и написавший для Антиоха I историю Вавилонии по священным книгам, – отправился на остров Кос и преподавал там астрологическое искусство. Дочь его была прозвана вавилонскою Сивиллою (т. е. пророчицей. – Е.С.)». Ту же точку зрения отстаивает и Р. Груссе: «Принимая азиатских богов, греки старались переделать их под свои мерки, очеловечить, но им это не слишком удавалось. Местные Астарты и Ваалы просвечивали из-под греческих одежд. Антиохия приняла Богиню-Мать под именем Артемида Периске (Пирейская). Селевкия Пиерийская почитала конический камень – символ финикийского Ваала – Зевса Громовержца, как его переименовали греки. Немного желания и игры словами (а греки, как известно, использовали ее как инструмент толкования), и вот уже все культы стали идентичными. Селевк Никатор, найдя в Лаодикее статую Астарты, моментально признал в ней афинскую Артемиду Бравронскую. Таков был процесс. Не было бога, не использовавшегося бы им. Царица Стратоника, жена Антиоха I, воздвигла храм Атаргатис Бамбикской и ее священным евнухам. Митра, Изида, Серапис, как известно, так успешно обратили в свою веру азиатских и египетских греков, что те едва не повели их на завоевание Рима».

Монета из Антиохии с изображенем головы богини Тихе. 65–66 гг. до н.э.

Религия иноземных захватчиков прекрасно укладывалась в парадигму местных сиро-финикийских языческих верований, но коса нашла на камень с обитателями Иудеи. И дело было даже не в том, что Селевкиды пытались эллинизировать эту страну, хотя, разумеется, олимпийская религия была одной из знаковых форм эллинизации. Она была частью греческой культуры, но оттого, что последняя подавалась, в числе прочего иного, под соусом религии, именно поэтому и была отвергнута иудеями. Впрочем, верхушка общества была отнюдь не прочь эллинизироваться – но не судьба; этническо-религиозная обособленность в очередной раз помогла евреям сохранить себя как народ. Обстоятельный рассказ об этих событиях, их причинах и следствиях содержится в двух библейских Маккавейский книгах – довольно субъективных, но, что особо ценно, практически современных описываемым в них событиях, а также в трудах Иосифа Флавия – посредственного иудейского полководца, оказавшегося первоклассным историком, – впрочем, как Фукидид и Ксенофонт. Некоторые особо показательные фрагменты покажут провал эллинизаторской политики Селевкидов.

Причины ее понятны: хоть в государстве Селевкидов, по сути, не было единой государственной религии как таковой (исключая разве что культ царя и его предков, вроде как бы обязательный, так что статуи Селевкидов устанавливались в Парфеноне и иных чтимых храмах)[79], возвращенные из-под владычества Птолемеев иудеи культурологически должны были быть причесаны под одну гребенку, в т. ч., как только что было сказано выше, при помощи религии. Птолемеи мало внимания обращали на иудейскую обособленность (хотя случалось разное – см., напр., III Маккавейскую книгу, посвященную гонениям в Египте, когда евреев хотели потоптать напившимися вина слонами), в том числе из-за сильного влияния, которым иудеи пользовались в финансовой и интеллектуальной жизни Александрии. Птолемеи были достаточно мудры, чтоб не слишком сильно ломать через колено древний народ и его верования, обучившись на многолетней практике обращения с египтянами. Селевкиды пошли иным путем – и просчитались.

Мало того, что Антиох III обобрал Иерусалимский храм (выше говорилось, что Селевкиды рассматривали подобную практику как свою прерогативу). Он «написал всему царству своему, чтобы все были одним народом и чтобы каждый оставил свой закон. И согласились все народы по слову царя. И многие из Израиля приняли идолослужение его и принесли жертвы идолам, и осквернили субботу. Царь послал через вестников грамоты в Иерусалим и в города иудейские, чтобы они следовали узаконениям, чужим для сей земли, и чтобы не допускались всесожжения и жертвоприношения, и возлияние в святилище, чтобы ругались над субботами и праздниками и оскверняли святилище и святых, чтобы строили жертвенники, храмы и капища идольские, и приносили в жертву свиные мяса и скотов нечистых, и оставляли сыновей своих необрезанными, и оскверняли души их всякою нечистотою и мерзостью, для того чтобы забыли закон и изменили все постановления. А если кто не сделает по слову царя, да будет предан смерти. Согласно этому писал он всему царству своему и поставил надзирателей над всем народом, и повелел городам иудейским приносить жертвы во всяком городе. И собрались к ним многие из народа, все, которые оставили закон, – и совершили зло в земле; и заставили Израиля укрываться во всяком убежище его. В пятнадцатый день Хаслева, сто сорок пятого года, устроили на жертвеннике мерзость запустения, и в городах иудейских вокруг построили жертвенники, и перед дверями домов и на улицах совершали курения, и книги закона, какие находили, разрывали и сожигали огнем; у кого находили книгу завета и кто держался закона, того, по повелению царя, предавали смерти. С таким насилием поступали они с израильтянами, приходившими каждый месяц в города. И в двадцать пятый день месяца, принося жертвы на жертвеннике, который был над алтарем, они, по данному повелению, убивали жен, обрезавших детей своих, а младенцев вешали за шеи их, домы их расхищали и совершавших над ними обрезание убивали. Но многие в Израиле остались твердыми и укрепились, чтобы не есть нечистого, и предпочли умереть, чтобы не оскверниться пищею и не поругать святого завета, – и умирали» (I Макк. 1: 41–63).

Итак, анонимный автор не скрывает, что «отпали» многие. Автор II книги Маккавейской подробно, приводя имена, повествует о коллаборационизме еврейской «верхушки». Первосвященник Симон характеризуется как «предатель сокровищ и отечества», а Иасон-первосвященник, например, получив власть от сирийского царя таким вот способом, вот что он ему обещал и что сделал: «Но когда умер Селевк и получил царство Антиох, по прозванию Епифан, тогда домогался священноначалия Иасон, брат Онии, обещав царю при свидании триста шестьдесят талантов серебра и с некоторых доходов восемьдесят талантов. Сверх того обещал и еще подписать сто пятьдесят талантов, если предоставлено ему будет властью его устроить училище для телесного упражнения юношей и писать иерусалимлян антиохиянами[80]. Когда царь дал согласие и он получил власть, тотчас начал склонять одноплеменников своих к еллинским нравам. Он отверг человеколюбиво предоставленные иудеям царские льготы по ходатайству Иоанна, отца Евполемова, который предпринимал посольство к римлянам о дружбе и союзе; нарушая законные учреждения, он вводил противные закону обычаи. Намеренно под самою крепостью построил он училище для телесного упражнения юношей и, привлекши лучших из юношей, подводил их под срамную покрышку. Так явилась склонность к еллинизму и сближение с иноплеменничеством вследствие непомерного нечестия Иасона, этого безбожника, а не первосвященника, так что священники перестали быть ревностными к служению жертвеннику и, презирая храм и не радея о жертвах, спешили принимать участие в противных закону играх палестры по призыву бросаемого диска. Ни во что ставили они отечественный почет; только еллинские почести признавали наилучшими… Когда праздновались в Тире пятилетние игры и царь присутствовал там, тогда нечестивый Иасон послал туда зрителями Антиохиян из Иерусалима, чтобы доставить триста драхм серебра на жертву Геркулесу; но сами принесшие просили не употреблять их на жертву, считая это неприличным, а назначить на другие расходы: итак, им посланы эти деньги в жертву Геркулесу от имени посылавшего, а принесшими они обращены на устройство гребных судов» (II Макк. 4: 7–15, 18–20).

Еще одна, весьма наглядная картина эллинизации: «Спустя немного времени царь послал одного старца, афинянина, принуждать иудеев отступить от законов отеческих и не жить по законам Божиим, а также осквернить храм Иерусалимский и наименовать его храмом Юпитера Олимпийского, а храм в Гаризине, так как обитатели того места пришельцы, – храмом Юпитера Странноприимного. Тяжело и невыносимо было для народа наступившее бедствие. Храм наполнился любодейством и бесчинием от язычников, которые, обращаясь с блудницами, смешивались с женщинами в самых священных притворах и вносили внутрь вещи недозволенные. И жертвенник наполнился непотребными, запрещенными законом вещами. Нельзя было ни хранить субботы, ни соблюдать отеческих праздников, ни даже называться иудеем. С тяжким принуждением водили их каждый месяц в день рождения царя на идольские жертвы, а на празднике Диониса принуждали иудеев в плющевых венках идти в торжественном ходе в честь Диониса» (II Макк. 6: 1–7). Иосиф Флавий добавляет: «Царь поставил на месте, где происходили жертвоприношения, алтарь и заклал на нем свинью, т. е. животное, которое как по божеским, так и по человеческим законам считалось у иудеев недозволенным».

Упрямых карали, причем жестоко. Это не фантазии иудейских книжников, в черных красках расписывающих события, предшествовавшие национальному возрождению эпохи Хасмонеев. Э. Бикерман пишет, что у Селевкидов «смертная казнь сопровождалась варварскими пытками, которые не слишком преувеличены в рассказе о мученичестве Маккавеев. Эти пытки были варварскими и по их происхождению: Менелай (иудейский первосвященник, сторонник эллинизации – недаром носил греческое имя, проштрафился переговорами с Иудой Маккавеем при Антиохе V. – Е.С.) был казнен по персидскому обычаю[81], ужасная казнь Ахея (полководца-родственника, восставшего против Антиоха III и провозгласившего себя царем. – Е.С.) – четвертование – была совершена по ассирийскому образцу[82]. Молон (сатрап Мидии, восставший против Антиоха III и провозгласивший себя царем. – Е.С.) покончил с собой после поражения, чтобы не попасть живым в руки победителя. Полибий объясняет это страхом перед пытками. Тем не менее по приказу Антиоха III тело его было распято на кресте».

Так сирийское начальство расправлялось с непокорными иудеями: «Не соглашавшихся переходить к еллинским обычаям убивали. Тогда-то можно было видеть настоящее бедствие. Две женщины обвинены были в том, что обрезали своих детей; и за это, привесив к сосцам их младенцев и пред народом проведя по городу, низвергли их со стены. Другие бежали в ближние пещеры, чтобы втайне праздновать седьмой день, но, быв указаны Филиппу, были сожжены, ибо неправедным считали защищаться по уважению к святости дня… Был некто Елеазар, из первых книжников, муж, уже достигший старости, но весьма красивой наружности; его принуждали, раскрывая ему рот, есть свиное мясо. Предпочитая славную смерть опозоренной жизни, он добровольно пошел на мучение и плевал, как надлежало решившимся устоять против того, чего из любви к жизни не дозволено вкушать. Тогда приставленные к беззаконному жертвоприношению, знавшие этого мужа с давнего времени, отозвав его, наедине убеждали его принести им самим приготовленные мяса, которые мог бы он употреблять, и притвориться, будто ест назначенные от царя жертвенные мяса, дабы через это избавиться от смерти и по давней с ними дружбе воспользоваться их человеколюбием. Но он, утвердившись в доброй мысли, достойной его возраста и почтенной старости и достигнутой им славной седины и благочестивого из детства воспитания, а более всего – святого и Богом данного законоположения, соответственно сему отвечал и сказал: немедленно предать смерти; ибо недостойно нашего возраста лицемерить, дабы многие из юных, узнав, что девяностолетний Елеазар перешел в язычество, и сами вследствие моего лицемерия, ради краткой и ничтожной жизни, не впали через меня в заблуждение, и через то я положил бы бесчестие и пятно на мою старость. Если в настоящее время я и избавлюсь мучения от людей, но не избегну десницы Всемогущего ни в сей жизни, ни по смерти. Посему, мужественно расставаясь теперь с жизнью, сам я явлюсь достойным старости, а юным оставлю добрый пример – охотно и доблестно принимать смерть за досточтимые и святые законы. Сказав это, он тотчас пошел на мучение. Тогда и те, которые вели его, незадолго пред сим оказанное ему доброжелательство изменили в ненависть по причине вышесказанных слов, ибо они почли их за безумие. Готовясь уже умереть под ударами, он, восстенав, произнес: Господу, имеющему совершенное ведение, известно, что я, имея возможность избавиться от смерти, принимаю бичуемым телом жестокие страдания, а душею охотно терплю их по страху пред Ним. И так скончался он, оставив в смерти своей не только юношам, но и весьма многим из народа образец доблести и памятник добродетели» (II Макк. 6: 9–11, 18–31). Вся 7-я глава посвящена мученичеству семи братьев, принуждаемых «царем есть недозволенное свиное мясо, быв терзаемы бичами и жилами», и поочередно запытанных на глазах их матери, чье имя по иудейскому преданию – Мариам бат Нахт, по христианскому – Соломония. Первому царь приказал «отрезать язык и, содрав кожу с него, отсечь члены тела в виду прочих братьев и матери. Лишенного всех членов, но еще дышащего велел отнести к костру и жечь на сковороде». Второму содрали с головы кожу с волосами и затем казнили, как первого. Третьему отсекли язык и руки, и т. п., но ни пытки, ни уговоры не заставили хоть кого-то из оставшихся изменить своей вере и обычаям; «после сыновей скончалась и мать», сама подбодрявшая своих сыновей на мучения.

Здесь следует становиться на одном важном идейном моменте: «большая Сирия» в лице этих мучеников породила новый тип людей, страдальцев за веру, ставший широко известным в раннем христианстве. Обратимся к анализу Э. Бивена: «Оказалось… что в этот момент испытаний проявились более строгие и возвышенные качества, о которых позднейший эллинизм, и прежде всего эллинизм сирийский, и понятия не имел, – бескомпромиссная верность идеалу, стойкость, которая могла подняться до полного самоотречения, страстная приверженность к чистоте. Это были качества, отсутствие которых не могли восполнить все богатства эллинской культуры. Это была эпоха в истории. В тех муках родились новые типы людей и новые формы литературы, которые закрепились и были унаследованы христианством. Фигура мученика, такая, какой ее знает церковь, датируется преследованиями Антиоха: все последующие мартирологи происходят из иудейских (Маккавейских. – Е.С.) книг, рассказывающих о страданиях в те дни людей, которые «усилятся и будут действовать»».

Семь мучеников Маккавеев, их мать святая Соломония и учитель святой Елеазар (фрагмент пелены «Явление Богоматери Сергию и праздники»). 1525 г.

В итоге такого небывалого давления разразилось грандиозное антисирийское восстание, во главе которого (вполне предсказуемо) стали провинциальный священник по имени Маттафия и его сыновья, известные как Маккавеи (вообще-то это прозвище старшего брата, Иуды – «Молот»). Упомянутые источники дают полную картину восстания и многолетней борьбы с сирийцами (в ней отчетливо видны два этапа – сначала иудеи сражались за веру, а потом, одержав несколько побед и добившись того, что их религию оставили в покое, вошли во вкус и продолжили воевать уже за идеалы политической самостийности), в которой один за другим погибли все братья, равно как и от предательства сородичей, однако здесь мы ограничимся констатацией факта: Иудея была потеряна для Сирии, и там власть перешла в руки первосвященников из рода Маккавеев (Хасмонеев) – пока ее хитрым образом, через женитьбу на Мариамне Хасмоней, которую он позже убил, не присвоил идумеянин Ирод – тот самый «евангельский» Ирод Великий, прозорливо сделавший ставку на римлян. Рассказ о них пойдет в следующей главе, здесь же, завершая разговор о религиозных делах царства Селевкидов, следует отметить деятельность индийских буддистских миссионеров, посланных знаменитым царем Ашокой (он же Пиядаси, правил в 268–232 гг. до н. э.), внуком Чандрагупты.

Надо сказать, что греки, их язык и культура давно были для индийских раджей не чужими, т. к. они овладели территориями, на которых поселились греко-македонские колонисты и ветераны Александра Македонского (впоследствии они станут основой т. н. индо-греческих царств)[83]. XIII Большой наскальный эдикт сообщает о послах и вместе с тем буддийских миссионерах (дута), посланных Ашокой к эллинистическим правителям (там буддийский прозелитизм представлен витиеватой формулой «победа дхармы): «Ведь желает наперсник богов непричинения вреда всем живым существам, сдержанности, справедливости и мягкости. И эту победу считает главной наперсник богов – а именно победу дхармы. Она же одержана наперсником богов и здесь, и во всех пределах, даже до шести сотен йоджан, где царь греков по имени Антийога и за тем Антийогой четыре царя: по имени Туламая, по имени Антикини, по имени Мага, по имени Аликасудара». Растолкуем: Антийога – это внук Селевка Антиох II Теос, Туламая – сын Птолемея I египетский царь Птолемей II Филадельф, Антикини – сын Деметрия Полиоркета македонский царь Антигон II Гонат, Мага – царь североафриканской эллинистической Кирены Маг. С Аликасударой дело обстоит сложнее. Обычно в нем видят эпирского царя Александра II, сына Пирра, однако, как предположил А. А. Вигасин, это мог быть и сын коринфского тирана Кратера Александр, ставленник Гоната, впоследствии изменивший своему покровителю и провозгласивший себя царем «Коринфа и Эвбеи». Кстати, связи Ашоки (их можно трактовать и в русле буддистского милосердия, и чисто дипломатически) с Селевкидами и иными греческими царями отражает и II Большой наскальный эдикт: «Повсюду на земле, подвластной царю Пиядаси, наперснику богов, а также в окраинных землях – как то: Чолы, Пандьи, Сатьяпутра, Кералапутра, вплоть до Тамрапарни, царь греков, по имени Антийока, а также другие цари, соседи того Антийоки, – повсюду царем Пиядаси, наперсником богов, два вида врачеваний устроено: врачевание людей и врачевание скота. И травы целебные для людей и целебные для скота – где их нет – повсюду приказано привезти и вырастить. И коренья и плоды – где их нет – повсюду приказано привезти и вырастить. И колодцы приказано выкопать вдоль дорог, и деревья посадить скоту и людям во благо».

Вряд ли можно было всерьез рассчитывать на обращение Селевкидов в буддизм… хотя индо-греческому царю Менандру I (индусы называли его Милиндой) удалось даже большее: он, ни много ни мало, стал буддистским святым. Но это уже совсем другая история. А прежде чем распрощаться с Селевкидами, стоит обраться к блестящему анализу, данному им и их государству Р. Груссе: «Держава Селевкидов была древней Персидской империей, лишившейся Египта и Палестины, поверхностно эллинизированной и перенесшей свой центр из Суз в Антиохию, в Сирию, поближе к Средиземному морю». Ключевое здесь слово – «поверхностно». Именно «винегрет народов», древних и разнокультурных, в итоге не допустил своего «переваривания» греко-македонянами – активно (как иудеи) или пассивно (как персы или хананеи). Груссе продолжает: «Какая связь существовала между парсизмом Ирана, древней ассиро-вавилонской цивилизацией Месопотамии, полуэллинизмом лидийцев, сирийской культурой Оронта на селевкидском Востоке? Два века ахеменидского владычества объединили народы, но не смешали их, персы никогда не заботились об иранизации своих 32 сатрапий. Они жили обособленно друг от друга под одним скипетром. И Селевкид, которому после войн диадохов достался этот скипетр, не мог опереться ни на один доминирующий народ». Греко-македонян был слишком мало, они были чересчур рассеяны по империи Селевка, от Эфеса до Индии. Грандиозные труды талантливого Никатора и его преемников не смогли эллинизировать Азию – скорее наоборот. Была ль их попытка изначально обречена на провал, и была ль она полезной для дела эллинизма? Первый вопрос – скорее риторический, история не терпит сослагательного наклонения; второй, несмотря на неожиданную обреченность первого, получает положительное разрешение: в лице долго агонизирующей державы Селевкидов Запад сдерживал реакцию Востока – в первую очередь, в «армянской части» Малой Азии, а затем и возрождение Персидского государства в лице Парфянского царства (в походе против парфян в 129 г. до н. э. погиб царь Антиох VII Сидет, а его гигантская 200-тысячная армия разбита и рассеяна); как только римляне окончательно подрезали ей жилы, эллинский мир стремительно покатился к потерям – духовным и материальным; по меткому выражению Э. Бивена, «мы видим, что когда династия (Селевкидов. – Е.С.) рушилась, люди, не принадлежавшие к эллинистической культуре, – персы, арабы, армяне, иудеи, – рванулись во все концы, чтобы снова захватить то, что завоевали Александр и Селевк» – и, если верить выводам Р. Груссе, «очень скоро Греция и Рим узнают, что потеряли, позволив погибнуть Селевкидам. В 64 г. до н. э. эллинизм в Иране уступил место парфянской реакции, а в Сирии – арабскому проникновению. А в Малой Азии с приходом Митридата Евпатора наступила «ахеменидская» реставрация, захватившая собственно Грецию и создавшая угрозу для Рима»[84]. Впрочем, Э. Бивен более оптимистичен: «Каким бы слабым и неорганизованным ни был дом Селевкидов в свои последние дни, он продолжал удерживать эти позиции (защитника эллинизма. – Е.С.), пока Рим не оказался готов принять наследие Александра»[85].

Под самый конец стоит хотя бы мельком отметить, что во время агонии селевкидской Сирии ею в 83 г. до н. э. овладел армянский царь Тигран II Великий (140–55 гг. до н. э., правил с 95 г.), исключая юг, обороняемый царицей Клеопатрой Селеной. Сирия фактически упала в его руки, как спелый плод, тем более что его амбиции архитектора «большой Армении» совпали с намерениями части сирийского общества найти себе нормального царя, которая и призвала его, словно нашего Рюрика, «царствовати и всем владети» в богатой стране, где не было порядка. Вскоре, однако, она поняла свою ошибку. Плутарх пишет о том времени: «Для (сирийских. – Е.С.) греков армянское владычество было невыносимым бременем, в особенности потому, что под влиянием своих необычайных удач царь преисполнился дерзости и высокомерия: ему стало казаться, будто все, что составляет предмет зависти и восхищения со стороны обыкновенных людей, не только находится в его власти, но нарочито ради него создано». Действительно, Тигран рассматривал Сирию, по меткому выражению Р. Груссе, лишь в качестве «одного из внешних склонов армянской крепости, из которой он черпал свои ресурсы». Арабы-кочевники Сирийской пустыни тоже почувствовали его тяжелую длань, когда он стал приручать их к оседлому образу жизни вкруг своей новой столицы, знаменитого Тигранакерта. Позже Тигран разбил Селену (71 г. до н. э.), пленил и казнил ее, но в 69 г. до н. э. в рамках борьбы с Митридатом VI Евпатором (зятем Тиграна) римляне вытеснили армян из Сирии; Лукулл назначил царем Антиоха XIII, сына Кизикена. Польза Сирии от владычества царя Тиграна была в том, что он разбил парфян, а Армении – в той мощной струе эллинизации, которую бывшая Селевкидская Сирия влила в Тигранов двор – Плутарх отмечает: «Узнав, что в городе (Тигранакерте. – Е.С.) находится множество актеров, которых Тигран отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного им театра, Лукулл использовал их для игр и зрелищ по случаю своей победы». При дворе жены Тиграна трудился афинский ритор Амфикрат, о котором упоминает тот же автор: «По рассказам, он изгнанником прибыл в Селевкию-на-Тигре, и, когда его попросили там давать уроки красноречия, он кичливо и презрительно ответил: “В лохани дельфин не уместится!” Потом он уехал ко двору Клеопатры, Тиграновой супруги и дочери Митридата, но вскоре был оклеветан; ему запретили всякие сношения с греками, и он уморил себя голодом. Он… был с почестями похоронен Клеопатрой, и могила его находится близ Сафы». Своих царевичей Тигран воспитывал совершено по-гречески, и один из них, впоследствии царь Артавазд III, казненный «той самой» Клеопатрой, считается даже выдающимся писателем, а творил он, разумеется, на греческом – Плутарх писал: «Он сочинял трагедии, а также писал речи и сочинения по истории, часть которых дошла до наших дней». Тигранакерт обороняли от римлян греческие и киликийские наемники, в итоге и сдавшие город[86]. Пантеон армянских божеств стремительно эллинизировался, но характерно при этом, что, посредством сирийского влияния, он вобрал в себя и восточных богов – персидских и вавилонских! Как пишет Д. Лэнг: «Ахурамазда стал иранским эквивалентом Бела, Митры Шамашского, а Анахит, “матерь Армении”, – Иштар (Нанаи). В самой Армении Иштар почитали в облике Астгик, сестры Анахит. Астгик – Армянская Венера – это была пышногрудая и широкобедрая богиня материнства и чувственных утех. Нани появилась в Армении в образе Нанех, святой покровительницы воинов и девственниц. Постепенно боги и богини Эллады в Армении безнадежно смешались с божествами Ирана и Месопотамии. В святилищах Анахит практиковалась храмовая проституция – несомненно, в подражание вавилонским и сирийским традициям[87]. Возлюбленным Астгик был Веретрагна, иранский бог войны и победы, известный в Армении под именем Ваган. Почитаемый в образе Геркулеса, победителя драконов, Ваган отождествлялся с греческим богом войны Аресом… Другим важным богом армян считался Тир… первоначально Тиштрия, – еще одно иранское божество, предводитель Звезд Ахурамазды в битве против Планет Анхра-Майнью… Тиштрия отождествлялся со звездой Сириус… Позднее его отождествили с Аполлоном и Гермесом римского пантеона». Но довольно об этом.

Фрагменты бронзовой статуи Анахит. II–I вв. до н.э.

В эпоху римского владычества Сирия несколько веков выполняла роль боевого фронтира, препятствуя натиску парфян, поэтому в эпоху империи она относилась к разряду проконсульских провинций, над которыми бдел лично император, и была постоянным полем боя в хронических Римско-персидских войнах[88]. Овладение рассыпавшейся на части бывшей державой Селевкидов не вызвало у римлян никаких особых проблем, и бывшее независимое царство в 64 г. до н. э. стало римской провинцией. Что говорить, если, по суровому замечанию И. Дройзена, погрязшие в гражданских войнах греко-македоняне, обитатели селевкидских городов, «все более и более стали склоняться к распутной жизни Востока и вполне предались шумным публичным кутежам, они выступали в поход друг против друга в сопровождении множества вьючных ослов, переносивших вина и лакомства, дудки и флейты, словно шли не на войну, а на вакханалии». Возможно, немецкий автор имел в виду следующий фрагмент из Посидония, сохраненный Афинеем: «Стоик Посидоний, рассказывая о войне апамейцев с лариссийцами (между 145 и 140 гг. до н. э. – Е.С.), в третьей книге «Истории» пишет вот что: «Расхватав кинжалы и копьеца, грязные и ржавые, покрыв головы широкополыми шляпами, затенявшими лицо, но не стеснявшими горла, они тащили за собой ослов, нагруженных вином и разными кушаньями вместе с фотингами и монавлосами, отличными на гулянках, но никак не на войне». А презрительное мнение римских полководцев о селевкидских вояках уже было изложено ранее, когда последние того заслуживали еще гораздо меньше.

Правда, и сам Рим последовательно прикладывал руку к упадку царства Селевкидов после прямого военного разгрома, учиненного им при Магнесии, – как верно пишет профессор В. С. Сергеев, «неудачи последних Селевкидов в значительной мере обусловливались хитрой политикой Рима, желавшего расчленения царства Селевкидов и поэтому поддерживавшего все враждебные Селевкидам коалиции. Внешняя слабость и внутренняя коррупция достигли такой большой степени, что в 64 г. до н. э. оставшаяся часть царства Селевкидов автоматически превратилась в римскую провинцию Сирию».

Ее привел под римское ярмо Помпей Великий в рамках осуществляемого им разгрома Митридата. Плутарх пишет просто: «Помпей… спустился в Сирию и под предлогом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну провинцией и достоянием римского народа. Помпей покорил также Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая наказанию тиранов, захвативших их. Больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая опоры городов и царей. Куда он сам не мог прибыть, он посылал своих друзей»[89]. Но здесь древний автор кое в чем не совсем прав – нельзя ж быть всеведущим во всем! Речь об отсутствии законных царей (несмотря на то что Тигран изрядно «прополол» селевкидских отпрысков (так, «исчезли» Филипп, сын Грипа, и Антиох Х, сын Кизикена, один, Антиох XIII, вроде бы еще оставался, причем с римского благословения – см. выше, да и прочих претендентов хватало) и ликвидации тиранов.

Антиох XIII, внук Кизикена, оставленный на царствии Лукуллом, решил верноподданно обратиться к пришедшему в Сирию Помпею с прошением, видимо, подтвердить его право на трон предков (или избавить его от плена хомсского эмира и вернуть на царствие, см. ниже), но римский полководец с презрением отказал ему, как пишет Юстин: «То, что даровал Лукулл, впоследствии отнял Помпей, который сказал [этому] претенденту [на престол], что если бы даже Сирия желала иметь его царем, а не отказывалась от него, и то он не поставил бы в цари человека, который в течение семнадцати лет, пока Тигран правил Сирией, скрывался в каком-то укромном уголке Киликии, а теперь, когда Тигран побежден римлянами, требует награды за чужие труды. Поэтому, раз Антиох не отнял власть у того, кто ею завладел, то и он, Помпей, не отдаст Антиоху того, что тот уступил Тиграну, потому что Антиох не сумеет защитить Сирию и сделает ее опять жертвой разбойничьих набегов иудеев и арабов. Поэтому Помпей превратил Сирию в провинцию. Так постепенно весь Восток из-за раздоров между царями-родичами перешел в руки римлян». Юстин косвенно намекает на слухи о том, что сами антиохийцы дали взятку римлянам, только чтоб они не посадили им этого царя. Позже его убил арабский вождь Шемаш-Герам (Сампсигерам), овладевший Эмисой (Хомсом).

Когда – точно неизвестно, но приводимая иногда дата – 67 г. до н. э. – идет в противоречие со всем рассказом Юстина – как бы в этом случае Антиох мог встретиться с Помпеем – три года спустя после своей смерти? Однако некоторые схватываются за эту дату, оправдывая ею сведения Плутарха о том, что Помпей не застал в Сирии законных царей. Э. Бивен принадлежит к сторонникам версии Юстина и передает версию Вилькена по этому поводу: «Когда в 64 г. до н. э. Помпей, выгнав Митридата из Азии, явился в Сирии, как завоеватель, чтобы уладить дела от имени Рима, он получил прошение от Антиоха XIII, который хлопотал, чтобы ему вернули трон… Был ли Антиох в этот момент пленником Сампсигерама? Кун считает, что это так и было; Вилькен думает, что это невозможно. То, что так дело обстояло раньше, – это точно; то, что так было потом, – тоже, поскольку именно Сампсигерам убил его. Вилькен остроумно предполагает, что Сампсигерам хотел, чтобы Антиох стал царем, чтобы Сирия не превратилась в римскую провинцию, и поэтому предоставил ему свободу, чтобы тот мог обратиться к Помпею, и что, когда Помпей отказался, он снова лишил его свободы». А потом и убил.

Еще пара селевкидских царевичей пыталась закрепиться в Египте, но одного задушила египетская царица, другой благоразумно бежал. Однако, подобно ильфо-петровским детям лейтенанта Шмидта, вплоть до III в. н. э. в разных частях Римской империи появлялись люди, претендовавшие на происхождение от Селевка Никатора, средь которых была жрица Артемиды из Лаодикеи-на-море, Гай Юлий Антиох Филопапп, воздвигший в Афинах знаменитый монумент, сохранившийся доныне, и придворная дама супруги императора Адриана Сабины, корявыми стихами расписавшаяся на египетском колоссе Мемнона.

Что же касается сирийских тиранов, то, как показал Г. Берве, они продолжали прекрасно существовать и далее, выполняя роль своеобразных дойных коров, платя явное отступное за сохранение своих насиженных мест и питательных угодий. На кого все это ложилось? Естественно, на народ. Сирийских тиранов доил Помпей Великий, готовясь к схватке с Цезарем – последний так и пишет: «Помпей… собрал много кораблей из Азии, с Кикладских островов, с Керкиры, из Афин, с Понта, из Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта и распорядился построить большой флот также и во всех других местах. Кроме того, он наложил контрибуцию на Азию, Сирию, на всех царей, династов и тетрархов и на ахейские республики, много денег он заставил уплатить так же римские корпорации в принадлежащих ему провинциях». Проконсул Габиний в 57/56 гг. до н. э. заключил с ними прямой договор о подобных выплатах; после злосчастной для Помпея Фарсальской битвы, проигранной Цезарю, сторонник проигравшего, Метелл Сципион, взыскал с сирийских тиранов весьма большие суммы. «Тираном Ливана» в 47 г. до н. э. был некто Птолемей, сын Соэма. Когда Сирия досталась республиканцу Кассию, число платежеспособных тиранов еще больше увеличилось, так что даже Иосиф Флавий отмечал, что в 43/42 гг. до н. э. вся страна была поделена на тиранические владения. Некто Марий из Тира, ставленник или сторонник Кассия, распространил свою власть на Галилею и умудрился пережить падение своего патрона, для подкрепления своих позиций не побрезговав обратиться за помощью к парфянам. Таких, как он, сирийских тиранов – сторонников парфян, зачистил в своем – в целом, катастрофическом – Парфянском походе Марк Антоний.

Сирия также стала для римлян удобнейшим плацдармом для наблюдения и совершения оперативных вмешательств в окрестные земли (каким она была и для Антигона Циклопа, и для Селевка). Из Сирии римляне регулярно отправлялись против Парфии, арабов и Египта; в последнем случае, например, тот же наместник (в должности в 57–54 гг. до н. э.) Авл Габиний, да и осажденный в Александрии Цезарь (100–44 гг. до н. э.) также держался, ожидая подкрепления именно из Сирии: «Еще в самом начале Александрийской войны Цезарь послал за подкреплениями в Сирию и Киликию Митридата из Пергама… Полная симпатия азиатских общин и личная энергия Митридата позволила ему быстро организовать большие силы, с которыми он и достиг Пелусия сухим путем, соединяющим Египет с Сирией».

Сирия хоть и не была для Рима хлебной житницей, подобно Латинской Африке и Египту, своими богатствами, ресурсами и транспортно-купеческими связями она представляла собой важную часть империи – не хлебом ведь единым жив человек. Мамертин в панегирике Юлиану Отступнику (331–363 гг., правил с 361 г.) в 362 г. н. э. именует Сирию богатой и плодородной. Статистика по народонаселению римской Сирии начала нашей эры следующая: всего – примерно 10 миллионов человек (в позднеантичное время сократившееся до 6 миллионов), из них жителей Апамеи – 400–500 тысяч, Антиохии – 300 тысяч, Селевкии-на-Тигре – 600 тысяч (во времена Марка Аврелия уже куда меньше, 300–400 тысяч), Иерусалима перед разрушением Титом – порядка 100 тысяч.

Разумеется, Рим, со своей стороны, тоже вкладывал в Сирию средства и силы – Павсаний упоминает о трудах Тиберия (42 г. – 37 г. н. э., правил с 14 г. н. э.): «Так как река Сирии, Оронт, не везде до моря течет по ровному месту, но по скалистым протокам и порогам, и с них стремительно несется вниз, то римский император, пожелав, чтобы было возможно плыть на кораблях вверх по течению до города Антиохии, велел выкопать удобный для плавания канал, затратив на это много труда и денег, и отвел в него течение реки».

При Октавиане Августе (63 г. – 14 г. н. э.) в Сирии размещались 4 легиона, из них при Адриане один был передан палестинскому наместнику из ведения сирийского; еще 3 легиона размещались в Иудее. При этом говорить о каком-то постоянном составе тамошнего контингента невозможно: легионы постоянно переводились с места на место, и даже печально знаменитый IX легион, якобы разбитый в Британии в начале правления Адриана (76–138 гг., правил со 117 г.), вполне мог погибнуть в Палестине при подавлении восстания Бар-Кохбы (132–135 гг. н. э.). В Сирии отметились IV Скифский легион, Х «Фретензис» и др. По сведениям Иосифа Флавия, еще в его время большая часть сирийских легионов комплектовалась из местных уроженцев, что было не особо типично, однако «сирийские римляне» служили Риму верой и правдой, подавляя восстания своих вынужденных соседей-иудеев.

Руины Апомеи на Оронте

Сохранились 4 письма примерно 30 г. до н. э., полные похвалы и привилегий, дарованных Октавианом сирийскому наварху (флотоводцу) Селевку из города Розос (обнаружены в 1934 г.). Они явно показывают, как власть старалась привлечь к себе провинциальное население, и заслуживают публикации целиком:

«I. «Год… месяца Аппелая Император Цезарь, сын. Божественного Юлия, император в четвертый раз, приветствует архонтов, совет и народ священного, неприкосновенного и автономного города Розоса. Я и мое войско пребываем в здравии. Ниже написанное взято со стеллы, которая находится на Капитолии в Риме. Это должно быть помещено в вашем общественном архиве. Копию пошлите в Таре совету и народу, в Антиохию совету и народу… [пропуск] чтобы была поставлена. Прощайте».

«II. Цезарь, император, триумвир по устройству государства. По закону Мунация и Эмилия даны(?) права римского гражданства и льготы по налогам со всех имуществ в следующих ыыражениях: Поскольку Селевк, сын Феодота, розосец, сражался вместе с нами и под нашим командованием… из-за нас испытывал несчастия и подвергался опасностям, ничего не щадя для преодоления трудностей, показал всю преданность и верность государству, соединил собственные интересы с нашим благополучием, претерпевал ущерб ради государства и народа римского, как при нас, так и в нашем отсутствии, приносил нам пользу.

§ 1. Ему и родителям его, детям, родившимся от него, жене, живущей с ним… даем гражданство и освобождение от всех налогов сообразно тому, как распространяется это на тех, кто пользуется полными правами гражданства и освобождением от налогов; да будут они освобождены от военной службы и от городских литургий[90].

§ 2. Сам вышепоименованный, его родители, дети, рожденные от него, пусть будут приписаны к трибе Корнелиев, и пусть там он подает голос и… да будет. И если пожелает пройти ценз… пожелает быть в Италии…

§ 3. Поскольку вышеозначенный, как и жена, и родители, и дети, рожденные от него, до получения прав римского гражданства был свободен от податей и повинностей… и, став римским гражданином, свободным от повинностей, если по закону пожелает пользоваться, да будет ему позволено; жреческие же обязанности… почести, привилегии… какие он имел ранее, пусть пользуется [ими] согласно полным правам и на основании всех преимуществ.

§ 4. Никто из сборщиков налогов или прокураторов… на постой или зимовку.

§ 5. Азию и Европу… ему самому, детям его, жене его.

§ 6. …брак… закону Атлия и закону Юлия.

§ 7. …ему в города или области Азии и Европы… если он привозит или вывозит ради своей пользы из города или из области… если он из города или из области вывозит ради своей пользы принадлежащее ему поголовье… ни один город, ни один откупщик налогов не должен со всех этих предметов взимать с Селевка пошлину.

§ 8. [Если кто-нибудь] захочет их обвинить… вызвать в суд, возбудить иск, добиться решения, во всех этих случаях, если они хотят судиться у себя дома по собственным законам или в свободных городах, или у наших магистратов и промагистратов, выбор их… чтобы никто, иначе как здесь написано, не судил бы и не выносил бы решений. Если же приговор по делам против них будет в противоречии с этим, да будет он недействителен.

§ 9. Если кто-нибудь захочет выступить с обвинением вышепоименованного, родителей, жены, детей и потомков, предъявив обвинение, грозящее по предварительному установлению смертною казнью… пусть имеют право принять участие в посольстве к нашему сенату, нашим магистратам и промагистратам… посылать, посольства ради своих интересов. Всякий же город, всякий магистрат, если он не выполнит этого или будет действовать вопреки этому, или будет знать о противоречащем этому, или возьмет залог против него, или недобросовестными поступками воспрепятствует тому, чтобы вышепоименованные пользовались установленными привилегиями, обязан заплатить штраф в сто тысяч сестерциев в пользу народа римского. Деньги же надлежит взимать или в провинциях нашим магистратам и промагистратам, или же сделать это в Риме… Если [осужденный] дает надежное поручительство в этой сумме, таковое пусть принимается. Ради исполнения вышесказанного пусть позаботятся и примут меры наши магистраты и промагистраты, наблюдающие за исполнением».

III. «Года… месяца Дистра 15, император Цезарь, сын божественного, император в шестой раз, консул в третий раз, избранный консулом в четвертый раз, приветствует архонтов, совет и народ священного, свободного и пользующегося правом убежища города Розоса. Если вы здравствуете, это хорошо, сам я с войском пребываю в здравии. Послы, направленные к нам: Селевк, мой наварх, Гер, Калли… Сим и…ер, Симмах, мужи добрые от народа доброго, дружественного и союзного, прибыли ко мне в Эфес и вели беседу по тем вопросам, по каким было им поручено. Я оказал хороший прием этим людям, найдя их мужами достойными, любящими родину, и принял от них почести, а также венок. Постараюсь, когда прибуду в ваши края, сделать вам добро и сохранить вместе с тем привилегии вашего города. Сделаю это я охотно ради наварха Селевка, сражавшеюся со мной в течение всего времени войны, во всем отличившегося и всегда дававшего подтверждение своей преданности и верности, который не упускал ни одного случая, прося за вас, проявляя усердие и готовность при защите ваших интересов. Прощайте».

«IV. Года… месяца Апеллая девятого числа. Император Цезарь, сын божественного, император в третий раз, консул в четвертый раз приветствует архонтов, совет и народ священного и пользующегося убежищем города Розоса. Если вы здравствуете, хорошо, а сам я с войском пребываю в здравии. Селевк, ваш согражданин и мой наварх, сражался за меня во всех войнах и показал многие примеры преданности, верности и мужества, и, как сражавшийся за нас и отличившийся, он удостоен был пожалованием таких привилегий, как освобождение от налогов и права гражданства. Его я и ставлю вам в пример, ибо такие-то люди проявляют усердие вследствие благожелательности к своей родине. Я охотно сделаю вам все, что в моих силах, ради Селевка, без боязни посылайте ко мне смело с просьбами обо всем, о чем вы думаете. Прощайте».

Впрочем, Сирия на то и Сирия, восточная страна роскоши, неги и распущенности. Как ей не переварить суровых воинов Рима? Свои-то уж давно ко всему привыкли… А. Д. Назаров полагает, что Плиний Младший описывает именно сирийских вояк в письме своему другу Титию Аристону, т. к. при Домициане (51–96 гг., правил с 81 г.). Плиний служил в Сирии войсковым трибуном[91]: «И мы в молодости были на военной службе, но в то время храбрость была в подозрении, а бездеятельность в цене, у вождей не было авторитета, а у солдат послушания; никто не командовал, никто не повиновался; все было разнузданно, спутано, извращено; все вообще следовало скорее забыть, чем запомнить».

Корнелий Фронтон в 163 г. жаловался, что воины в Антиохии больше заботятся о своем внешнем виде, нежели о службе, император Марк Аврелий (121–180 гг., правил со 161 г.) с возмущением писал префекту, что сирийские легионеры «утопают в роскоши и усвоили нравы Дафны», а в биографии Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.), написанной Элием Лампридием, сказано: «Когда он прибыл в Антиохию и ему сообщили, что воины проводят время в банях, с женщинами, в наслаждениях, он приказал всех их схватить и заключить в оковы», – после попытки бунта, вызванной арестом сослуживцев, легион был разоружен и раскассирован, но через месяц по настоятельным просьбам воссоздан – однако трибунов его император «предал казни за то, что вследствие их нерадивости воины предавались роскошной жизни в Дафне…».

Римский сирийский флот был крайне скромен и относился к разряду эскадр средиземноморских провинций. Единственное, сохраненное историей имя его префекта – Секст Корнелий Декстер, получивший свою должность рескриптом императора Адриана и до того командовавший алой (конным подразделением союзников) при подавлении восстания Бар-Кохбы. Ч. Старр полагает, что сирийский флот возник при Августе, был выстроен из древесины ливанских кедров, базировался на Селевкию; его главной функцией являлась охрана коммуникаций и патрулирование побережья Сирии; также, возможно, борьба с иудейскими пиратами, чьей базой была Иоппия (Яффа), пока ее не взяли римские сухопутные войска, а корабли корсаров Иеговы не погубил шторм. Корабли сирийского флота мельком, но неоднократно упоминает Тацит, повествуя о кипучей деятельности «человека неукротимого нрава», «отца легионов», наместника Сирии Гнея Пизона (консула 7 г. н. э., репрессирован в 19 г.), особо подчеркивая, что, когда Пизона свергала центральная власть, а он усиленно и притом вооруженно сопротивлялся, моряки classis Syriaca не поддержали его: «Между тем Пизон тщетно попытался овладеть флотом, ожидавшим невдалеке исхода сражения». Также Веспасиан (9–79 гг., правил с 69 г.), фактически обязанный своей властью сирийским и иным занятым в Иудейской войне легионам и флоту, позже отличил его.

Границы сирийской провинции не оставались неизменными, да и составляющие римской Сирии – тоже; гражданская война в Иудее привела к антиримскому восстанию и, как вполне логичное следствие, ее разорению, включая гибель Иерусалимского храма (70 г. н. э.); большое количество пленных было отправлено на тяжкие работы и в амфитеатры по всей империи. Вот свидетельство Иосифа Флавия об участи иерусалимлян: «(Фронтон) казнил мятежников и разбойников, выдававших друг друга, и выделил самых высоких и красивейших юношей для триумфа. Из оставшейся массы Тит отправил тех, которые были старше 17 лет, в египетские рудники, а большую часть раздарил провинциям, где они нашли свою смерть в театрах, кто от меча, кто от хищных зверей; не достигшие же семнадцатилетнего возраста были проданы… 11 000 умерло от голода». И о пленных евреях, нашедших свою смерть в играх на территории «большой Сирии», в частности: «Во время своего пребывания в Кесарии Тит блестящим образом отпраздновал день рождения своего брата (Домициана. – Е.С.), в честь которого много пленных иудеев было предано смерти. Число погибших в бою с животными, сожженных и павших в битвах, устроенных между самими пленниками, превышало 2500. Но все это и другие бесчисленные виды мученической смерти, которым подвергались иудеи, казались римлянам чересчур легким наказанием. Из Кесарии Тит отправился в Берит – римскую колонию в Финикии, где он оставался более продолжительное время и ко дню рождения своего отца устроил блестящие игры и всевозможные празднества с еще большими затратами. И здесь опять множество пленников погибли точно таким же путем, как и раньше».

Шествие с трофеями, захваченными в Иерусалиме, и пленными евреями. Рельеф Арки Тита. 82 г. н.э.

Поскольку уцелевшие в Палестине иудеи не мирились со своей участью и периодически восставали, после очередного (и последнего) восстания Бар-Кохбы Иерусалим был практически стерт с лица земли (135 г.), и его место занял вполне римский город Элия Капитолина. Для истории христианства оба этих события будут просто судьбоносными, но об этом будет рассказано в свое время и в своем месте. Равно как и об истории Пальмирского царства, как-то «внезапно» образовавшегося на территории римской Сирии и дошедшего до завоевания Египта и доброй половины Малой Азии, после чего низвергнутого римскими легионами в небытие. Его блистательная и трагическая история обычно держит в тени историю еще одного «возникшего» там царства – арабов-набатеев со столицей в Петре, в лучшие времена владевшее Келесирией вплоть до Дамаска. Только в 106 г. н. э. его окончательно покорил римский наместник Корнелий Пальма, и его земли образовали отдельную – Аравийскую – провинцию. Марионеточным царством была сирийская Коммагена, окончательно лишенная своего призрачного статуса при Веспасиане, также и Иудея – до ее уничтожения. Насколько сильна была власть Рима среди всех этих разнородных племен и их шейхов, остается только гадать, хотя в принципе ответ налицо, как пишет А. Ранович: «В сущности Сирия окончательно так и не была организована как провинция вплоть до Диоклетиана. Помпей, так же как и после него правитель Сирии Габиний, должен был считаться с существующим положением и видел свою задачу на первых порах в том, чтобы подчинить все многоразличные области Сирии, не совершая коренной реорганизации их, а лишь раздробляя их и ослабляя их военную мощь». В этом отношении показательно свидетельство Иосифа Флавия о съезде местных царей (или уж, скорее, царьков) и реакции на него наместника Сирии Вибия Марса: «Агриппа (I, «царь» Иудейский, вполне эллинистическо-римский по духу, даже устраивавший гладиаторские бои. – Е.С.) отправился в галилейский город Тивериаду. В это время Агриппа пользовался уже большим уважением в глазах прочих царей. Поэтому к нему сюда съехались Антиох, царь Коммагены, Сампсигерам, царь эмесский, Полемон, владетель Понта, и, наконец, его собственный брат Ирод, царь халкидский. Всех этих лиц Агриппа принял радушно и любезно, выказывая тем самым большое великодушие, почему эти цари и считали его достойным своего почетного посещения. Пока гости еще были у него, прибыл сирийский наместник Марс. Желая почтить в его лице римлян, царь Агриппа выехал ему навстречу за семь стадиев от города. Впрочем, этот же самый поступок его относительно Марса послужил поводом к недоразумению. Дело в том, что Агриппа выехал к нему навстречу в сообществе прочих гостивших у него царей. Однако это согласие между последними и такая их дружба показались Марсу подозрительными, так как он полагал, что столь тесное общение нескольких правителей между собою не может быть особенно полезно в римских интересах. Поэтому Марс вскоре послал к каждому из царей по одному из своих приближенных и советовал каждому немедленно вернуться в свою область. Агриппа отнесся к этому поступку Марса с крайним неудовольствием, и с этих пор между ними установились дурные отношения».

Из ранних административных попыток Рима в Сирии стоит отметить образование (видимо, еще при Помпее) области т. н. Десятиградия (Декаполиса) в Заиорданье, куда, по Плинию, входили Дамаск, Филадельфия, Рафана, Скифополь, Гадара, Гиппос, Дий, Пелла, Гераза, Каната; правда, список периодически менялся, ряд городов входит в нынешнее королевство Иордания (Филадельфия теперь столица, Амман; руины Джераша [Герасы] широко известны), Гадара «отметилась» в Новом Завете рассказом о местном бесноватом и утопленных свиньях[92].

Иосиф Флавий оставил интересное свидетельство греко-иудейского конфликта населения Антиохии после взятия Титом Иерусалима, которое следует здесь привести: «В то же время случилось, что оставшиеся в Антиохии иудеи подверглись обвинениям, которые грозили им опасностью: против них восстали коренные граждане, отчасти вследствие возведенной на них тогда же клеветы, отчасти вследствие прежних происшествий. О последних я должен вкратце сообщить, чтобы сделать понятным рассказ о первых. Известно, что иудейский народ рассеян по всей земле между обитателями различных стран. Большая часть Сирии, как соседняя страна, ими населена, а в особенности много их в Антиохии, как в величайшем городе Сирии. К тому еще цари, последовавшие за Антиохом, позволяли им свободно селиться. Этот Антиох, по прозвищу Эпифан, при разрушении Иерусалима разграбил и храм, но его преемники возвратили антиохийским иудеям медную храмовую утварь, установили ее в их синагоге и предоставили им одинаковые права гражданства с эллинами. Встречая такое же обращение и со стороны позднейших царей, иудейское население в Антиохии с течением времени значительно разрослось. Они украсили свою святыню высокохудожественными и драгоценными дарами и, привлекая к своей вере множество эллинов, сделали и этих последних до известной степени составной частью своей общины. В то время, когда объявлена была война, и Веспасиан только что прибыл сухим путем в Сирию, когда ненависть к иудеям возгорелась повсюду с ужасающей силой, выступил один из них, по имени Антиох, пользовавшийся почетом благодаря тому, что его отец состоял представителем антиохийских иудеев, и публично в театре перед собранием граждан обвинил собственного отца и других иудеев в том, что они решили между собой сжечь весь город в одну ночь; одновременно с тем он указал на некоторых иногородних иудеев как на соучастников этого замысла. Услышав об этом, народ не мог удержать свой гнев: он потребовал возвести немедленно костер, и тут же в театре все выданные иудеи были сожжены. Вслед за этим эллины набросились на остальную массу иудеев, предполагая, что чем скорее отомстят им, тем вернее они спасут свой родной город. Антиох еще больше разжигал их ярость и, чтобы убедить всех в перемене своего образа мыслей и в своем презрении ко всему иудейскому, он вызвался совершить жертвоприношение по эллинскому обряду и предложил принудить остальных иудеев к принесению жертв, а отказавшихся от этого считать заговорщиками. Антиохийцы приступили к этому испытанию. Только немногие уступили, все же отказавшиеся были казнены. Тогда Антиох получил от римского военачальника отряд солдат и с их помощью жестоко притеснял своих сограждан, запрещая им также праздновать субботу и заставляя их в этот день выполнять повседневные работы. С такой настойчивостью умел он преследовать свои принудительные меры, что не только в Антиохии, но и в других городах было приостановлено на некоторое время празднование субботы.

Вскоре после того как в Антиохии были возбуждены эти преследования против иудеев, последних постигло другое несчастье. Этот именно случай и подал мне повод к описанию предыдущего. Сгорели в Антиохии четырехугольный рынок, городское здание, архив и царский дворец; только с большими усилиями удалось остановить распространение огня на весь город. Антиох объявил виновниками пожара иудеев. Такая клевета, брошенная в ту минуту, когда все находились еще под свежим впечатлением случившегося несчастья, могла бы иметь успех даже в том случае, если бы антиохийцы не были еще раньше предубеждены против иудеев, но Антиох не преминул подтвердить свои показания ссылками на прошедшее и таким образом довел граждан до того, что они, хотя и никто не видел, чтобы иудеи подложили огонь, с бешеной яростью готовы были обрушиться на оклеветанных. Только с трудом они были обузданы легатом Гнеем Коллегой, потребовавшим, чтобы ему было предоставлено право прежде всего сообщить о случившемся императору (Веспасиан хотя послал уже в Сирию в качестве правителя Цезенния Пета, но последний еще не прибыл). Тем временем Коллега тщательным следствием установил истинную причину происшествия; иудеи, на которых Антиох взвалил всю вину, оказались ни к чему не причастными: весь пожар был делом рук нескольких погрязших в долги негодяев, которые вообразили, что, если они истребят здание совета и общественный архив, тогда к ним нельзя будет предъявить никаких требований. Но пока над иудеями тяготело обвинение, они находились в большом страхе».

Во II в. н. э. Сирия достигла, видимо, максимального расцвета, а потом – вместе со всей империей города Сирии постепенно приходили в упадок, самоуправление было фиктивным, пышные должности отцов города являлись пустой маской для разорительных обязанностей магистратов, а «деревне», по-прежнему далекой от греко-римской культуры, вообще милостиво разрешалось только эти самые города кормить. Налоги и повинности, в целом, оставались такие же, как при Селевкидах (в смысле видов), однако налоговый пресс римлян был порой очень тягостен (об этом можно прочитать у Аппиана, Тацита и др. древних авторов), усугубляясь произволом сборщиков, которых иудейская Мишна открыто приравнивает к разбойникам: «Не платят “милостыни” ни из кассы сборщиков, ни из кошеля воров, ибо это грабленные деньги». Недоимки взыскивались сурово, нередким гостем в бедных семьях был голод. А. Ранович пишет, приводя показательные примеры: «“Римский мир” позволял богатым богатеть, а бедных ввергал в нищету. Мы можем судить о бюджете средней и малоимущей семьи по нормам, предусматриваемым Мишной для содержания жены (Кет. V, 8): “Кто выдает жене своей пропитание через посредника, тот должен дать ей в неделю не менее 2 каб пшеницы или 4 каба ячменя (р. Иосе сказал: только р. Измаил, который жил около Идумеи, назначал женам ячмень) и дает полкаба стручковых плодов и пол-лога масла и каб сушеных смокв или мину смокв свежих[93]; а если у него этого нет, то он назначает ей соответствующее количество из других припасов; и дает ей кровать, миппац (циновку), плетенку и дает ей покрывало на голову и пояс на бедра, пару башмаков к каждому празднику и платья стоимостью 50 зуз ежегодно; при этом он не дает ей нового платья летом, а подержанного осенью, но дает ей платье стоимостью 50 зуз осенью, потому что она летом надевает обноски”. Тосефта к этому разъясняет: “И он дает ей кубок, котел, кувшин, светильник и фитиль; вина он ей не дает, так как жены бедняков не пьют вина; подушки ей не полагается, так как жены бедняков не спят на подушках”. Таков был идеальный (по закону) жизненный уровень рядового трудящегося».

Ф. Хитти справедливо пишет, что «главная услуга, оказанная римской администрацией сирийской провинции, заключается в иммунитете от гражданских беспорядков и защите от внешних врагов. А кроме того, она открыла перед Сирией более широкий рынок – мировой». Из положительных моментов римского владычества несомненны дорожное и прочие виды строительства, а также водоснабжение и ирригация. Знаменитый ритор Либаний, учитель Св. Иоанна Златоуста, в IV в. пишет в своей «Похвале Антиохии»: «И теперь, чем мы особенно побеждаем, это то, что город у нас снабжен орошением. И хотя бы иной бесстыдно оспаривал прочие преимущества его, при поминании о его водах все уступают. Красоты мы побеждаем количеством, количество красотою, вернее же изобильное количеством, привлекательное красотою. Каждая из общественных бань изливает воды, сколько река, а из частных одни, как те, другие разве не многим менее. У кого же есть средства возвести баню в дополнение к прежним, в виду обилия влаги он смело возводить и не боится, чтобы, быв отделана с высшим изяществом, она не получила прозвания “томимой жаждою”, по скудости Нимф, но так далек он от того, чтобы по недостатку воды приходилось отказаться от своего рвения, что и тот, у кого такого рвения немного, имеет побудительным мотивом самые воды. Поэтому всякая городская часть гордится отделкою частных бань, которые превосходят это свое название. Ведь они настолько красивее общественных, насколько меньше их размерами, и между жителями разных частей большой спор о том, что у каждой такая самая красивая. Можно усмотреть богатство источников в количестве домов. Дело в том, что сколько домов, столько водоемов, вернее же при каждом их много, и большинство мастерских прикрашено этим. Поэтому мы не вступаем в борьбу около общественных водоемов, кто вперед кого зачерпнет воды, что удручает многие города из богатых золотом. У них сильная толкотня вокруг водоемов, плач из-за разбитой посуды, раны подле источников. У нас же, благодаря тому, что у каждого водоем внутри дома, общие текут напоказ. Прозрачность же воды хорошо можно проверить тем путем, если, наполнив водовместилище, остановить приток в него воды. Подумаешь, он – пустой. Так дно отчетливо блестит под водою. Поэтому не знаю, зрелище это может ли скорее разжечь жажду, чем утолить. Так оно и позывает выпить, и заранее, еще до вкушения, радует».

Руины римских бань Берита

Из отрицательных явлений, привнесенных римлянами, помимо тяжких налогов и повинностей – гладиаторские игры и иные кровавые цирковые зрелища; в области права заметны взаимные влияния – славны были местные юридические школы, особенно Берита (Бейрута), основанная Септимием Севером и существовавшая несколько веков; из нее вышли Папиниан Эмесский (150–212 гг., казнен Каракаллой) – советник императрицы Юлии Домны, и Ульпиан Тирский (170–228 гг., убит при воинском мятеже), а позже император Византии Юстиниан назвал Берит «матерью и кормилицей законов» (он многое вобрал в свое законодательство из творений сих двух мужей, а помогал ему третий знаменитый бейрутец-законовед, Дорофей); существовал даже т. н. особый императорский «Сирийский сборник» V в. н. э. для восточной части империи.

Так мы плавно переходим к демонстрации того, что «движение» было двусторонним, и не только Рим влиял на Сирию, но и Сирия – на Рим. Еще Ювенал ворчал в одной из своих сатир:

Первым делом, конечно, Сирия пленяла роскошью и диковинами – ее купцы оставили свои следы во всех уголках империи[94], философией и различными божествами, прежде всего – знаменитой Сирийской богиней (о ней – чуть позже), храмы которой покрывали практически всю империю: Павсаний упоминает подобные храмы в Греции, Диодор пишет, что под ее влиянием воздвиг восстание против римлян на Сицилии апамеец Евн[95], в британском Карворане есть надписи сирийской Богине-Матери, иначе – Хаммии, от сирийских стрелков – скорее всего, упоминаемых Ф. Хитти пальмирских. Вот одна из них (пер. с англ. – Е.С.): «Сирийской богине при Кальпурнии Агриколе, легате-пропреторе Августа, Лициний Клемент, префект первой когорты хамийцев, (соорудил это)». Вторая – еще более интересна, в ней в виде религиозной аллегории представлены император североафриканского происхождения (ливиец) Септимий Север, окончивший свои дни в Британском походе, и его жена, сирийка Юлия Домна (о них см. ниже) (пер. с англ. – Е.С.): «Дева в своем небесном чертоге едет на льве, подательница зерна, установительница закона, основательница городов, благодаря чьему дару наша благая удача – познать богов; вот, это Мать богов, Мир, Честь, Церера, Сирийская богиня, взвешивающая на своих весах жизнь и законы. Сирия послала созвездие, видимое на небе, в Ливию, чтобы там получить поклонение. От нее мы все узнали это. Так, ведомый божеством, Марк Цецилий Донациан понял это, служа трибуном на почтовой службе префекта милостью императора»[96]. Также в Корбридже есть надписи сиро-финикийским Астарте и Мелькарту; надписи сирийскому богу, известному как Юпитер Долихен, обнаружены в Великом Честерсе, Корбридже, Пирсбридже. Удивительного в этом ничего нет, это было то самое время римского богоискательства, когда империю заполонили лысые египетские жрецы и разного рода прохвосты вроде Александра из Абонотиха с дрессированным божественным змеем Гликоном, которых настолько едко высмеял сириец Лукиан, что чуть не был за это убит. До Иудейской войны в Риме был в моде иудаизм, так что даже при императорском дворе (вероятно, через частое пребывание там разного рода иудейских царьков) ходили слухи об обращении в него высокопоставленных особ, включая, например, саму императрицу Поппею Сабину, а то и ее мужа Нерона. Да и многолетняя любовница Тита (39–81 гг., правил с 79 г.) еще с 67 г., царевна Юлия Береника, правнучка идумеянина Ирода Великого, чуть не ставшая римской императрицей, явно исповедовала иудаизм – Светоний упоминает о «пресловутой его любви к царице Беренике, на которой, говорят, он даже обещал жениться», а Дион Кассий более многословен: «В это время (75 г. – Е.С.) в самом расцвете [своего влияния] находилась Береника, которая по этой самой причине явилась в Рим вместе со своим братом Агриппой. Его удостоили преторского звания, а она жила во дворце и вступила в любовную связь с Титом. Береника рассчитывала выйти за него замуж и во всех отношениях вела себя так, как будто уже стала его женой, в результате чего Тит, узнавший, что римляне проявляют недовольство по этому поводу, отослал ее прочь (вероятно, он отсылал ее дважды, между 76 и 79 гг., а потом – после воцарения. – Е.С.). И действительно, кроме того, что об этом судачили на всех углах, как раз в это время и некоторые софисты кинического толка каким-то образом проникли в город, и первым из них Диоген, войдя в переполненный театр, стал в пространной речи осыпать бранью Тита и Беренику, за что был подвергнут бичеванию; вслед за ним и Герас, ожидавший, что его постигнет не большее наказание, долго выкрикивал всякие нелепости в киническом духе и за это был обезглавлен… Став единоличным правителем, Тит не совершил ни одного убийства и ни одного поступка, продиктованного любовной страстью, но, несмотря на заговоры, был справедлив и, хотя Береника снова приехала в Рим (!!! – Е.С.), рассудителен». Ну, во многих семитско-восточных женщинах есть бездна красы и очарования, так что можно вполне понять и Артаксеркса, и Тита.

Не в последнюю очередь, христианство, фактически сирийское по происхождению, также обязано своим широким распространением жажде всего духовного и диковинного, томившую римлян: знать – от пресыщенности, нищету – от безнадежности бытия.

Однако верхом экспансии стало воцарение в Риме сирийской династии – благодаря браку Септимия Севера (145–211 гг., правил со 193 г.), уроженца североафриканского Большого Лептиса, с Юлией Домной (170–217 гг.), уроженкой Эмесы, происходившей из знатного жреческого, а некогда – царского рода[97] и увлекавшейся философией: когда она уже была императрицей, при ней образовался целый кружок из философов и литераторов – в него входили Флавий Филострат, написавший по заказу Юлии «Житие Аполлония Тианского» – знаменитого философа, кормившегося шарлатанскими трюками, историк Дион Кассий, софист Филиск Фессалийский, пергамский врач Гален, правоведы Ульпиан и Юлий Павел. Считается, что именно ее имел в виду историк философии Диоген Лаэрций, когда писал в главе о Платоне: «А теперь для тебя, истинной любительницы Платона, ищущей во что бы то ни стало воздать честь учениям этого философа, почел я за должное описать и самую природу его рассуждений, строй его диалогов, способ его индукции, насколько это возможно при изложении, упрощенном почти до перечня. Я не хочу в этом очерке оставить жизнь Платона без его учения; но рассказывать для тебя все в подробностях означало бы, по пословице, таскать сов в Афины». Ей он и всю книгу посвятил.

Историк Элий Спартиан так описывает выбор Севером, тогда еще не императора, но явно стремившегося к верховной власти, этой превосходной невесты: «Потеряв свою первую жену и пожелав взять вторую, он внимательно исследовал гороскоп невест, будучи сам очень опытным в астрологии. Узнав о том, что в Сирии есть некая девушка, в гороскопе которой значится, что она соединится с царем[98], он посватался к ней, то есть к Юлии, и благодаря содействию друзей получил ее; в скором времени он стал от нее отцом». Она стала матерью Геты, но у Севера был старший сын – Антонин Бассиан, по прозвищу Каракалла[99] (188–217 гг., правил с 211 г.), который после смерти отца с поистине африканским темпераментом зарубил брата-соправителя (сам или нет – показания разнятся), причем в объятиях пытавшейся защитить сына Домны (Дион Кассий свидетельствует, что у нее была ранена рука)[100]. Но африканские страсти только-только накалялись! Тот же Спартиан пишет: «Важно знать, каким образом он, как говорят, взял себе в жены свою мачеху Юлию. Она была очень красива и как будто случайно обнажила перед ним большую часть своего тела. Антонин сказал: “Я пожелал бы, если бы это было дозволено”. На это она, говорят, ответила: “Если угодно, то и дозволено. Разве ты не знаешь, что ты император и предписываешь законы, а не получаешь их?” Когда он услышал это, его необузданная страсть усилилась и толкнула его на преступление: он справил свадьбу, которую он первый должен был бы запретить, если бы действительно понимал, что он предписывает законы. Ведь он взял в жены свою мать (другим словом ее назвать нельзя) и к братоубийству прибавил кровосмесительство, сочетавшись браком с той, чьего сына он незадолго до того убил». Вопрос, чего в этом поступке Домны было больше, разврата или инстинкта самосохранения, решить сложно. Элий Спартиан недвусмысленно пишет по этому поводу: «Однако у себя дома он (Септимий Север. – Е.С.) был менее осмотрительным и удержал при себе свою жену Юлию, прославившуюся своими любовными похождениями и виновную в участии в заговоре». В этой связи можно вспомнить следующий исторический анекдот о Юлии Домне, переданный Дионом Кассием (она тогда сопровождала мужа в его последнем – Британском – походе): «Рассказывают о весьма остроумном замечании, которое высказала жена каледонца Аргентококса Юлии Августе. Когда императрица после заключения мира шутливо беседовала с ней о вольных отношениях [британских женщин] с мужчинами, та сказала: “Мы гораздо лучше выполняем требования природы, нежели вы, римские женщины, ибо мы открыто вступаем в связь с наилучшими мужами, тогда как вы позволяете тайно соблазнять себя самым худшим”. Так высказалась тогда британская женщина».

Юлия Домна. III в. н.э.

Но сирийская семья за себя отомстила и вознеслась к вершинам власти. Сама Домна сошла со сцены около 217 г., когда Макрин (164–218 гг., правил с 217 г.) убил ее пасынка-мужа и воцарился сам; была ль она убита или покончила с собой – неизвестно, по крайней мере, то, как Макрин обошелся с ее сестрой, однозначно не свидетельствует именно о первом. Историк Геродиан, ошибочно именуя Домну матерью Каракаллы, сообщает: «Макрин, предав огню останки, заключив прах в сосуд, послал его для погребения матери, жившей в Антиохии. А та, видя схожую судьбу своих сыновей, уморила себя голодом – то ли добровольно, то ли по принуждению».

О дальнейшем ходе событий Юлий Капитолин пишет так: «Была некая женщина Меза, или Вария, родом из города Эмисены, сестра Юлии, жены африканца Севера Пертинакса. После смерти Антонина Бассиана Макрин высокомерно выгнал ее из дворца, но все же оставил ей все то, что она накопила за долгое время. У нее были две дочери – Симиамира и Маммея; старшая из них имела сына Гелиогабала (он получил имя Бассиана и Антонина). Гелиогабалом финикийцы называют солнце. Благодаря своей красоте и званию жреца Гелиогабал обращал на себя общее внимание и был известен всем посетителям храма, а особенно воинам. Меза, или Вария, говорила, что Бассиан является сыном Антонина (Каракаллы. – Е.С.), и мало-помалу это стало известно всем воинам. Сама Меза, вдобавок, была очень богата[101] (поэтому и Гелиогабал очень любил роскошь); своими обещаниями воинам она склонила легионы к отпадению от Макрина. Меза вместе со своей семьей была впущена ночью в лагерь, и ее внук, наделенный знаками императорской власти, получил имя Антонина. Когда об этом было донесено Макрину, находившемуся в Антиохии (именно там он и принял власть над империей. – Е.С.), он, удивляясь дерзости этой женщины и вместе с тем презирая ее, послал для осады лагеря префекта Юлиана с легионами. Но, как только им показали Антонина, все они, под влиянием необыкновенной любви к нему, перешли на его сторону, убив префекта Юлиана. Затем, присоединив к себе часть войска, Антонин двинулся против Макрина, который сам спешил против него. Произошло сражение (как уточняет Геродиан – на границе Финикии и Сирии. – Е.С.), и Макрин был побежден вследствие измены его воинов и любви их к Антонину. Убегая с небольшим числом спутников и сыном, Макрин был убит вместе с Диадуменом (своим сыном и соправителем. – Е.С.) в каком-то вифинском поселке. Голова его была отрублена и принесена Антонину».

Знали бы римляне, на что они променяли Макрина!.. Читая биографию Гелиогабала (204–222 гг., правил с 218 г.) работы Элия Лампридия, поистине сложно удержаться от омерзения. Разумеется, любой источник подобного рода субъективен, но не до такой же степени! Все и не воспроизведешь, стыдоба. Сам автор вынужден начать так: «Я никогда не стал бы описывать жизнь Гелиогабала Антонина, который назывался также Варием (пусть бы никто не знал, что он был римским государем), если бы раньше это же государство не имело Калигул, Неронов и Вителлиев. Но так, как одна и та же земля производит ядовитые травы и хлеб, а также другие полезные растения, одна и та же земля порождает змей и домашних животных, то прилежный читатель вознаградит себя, когда в противовес этим чудовищным тиранам будет читать об Августе, Траяне, Веспасиане, Адриане, Пии, Тите и Марке. Вместе с тем он поймет и суждение о них римлян, так как эти последние императоры правили долго и умерли естественной смертью, а те были убиты, трупы их волокли по улицам, к тому же – они были прозваны тиранами, и даже имена их неприятно произносить». Итак, уже ясно, что это был за персонаж и чем он кончил – выберем же из его «жития» то, что касается «сирийских моментов» – верований и истории династии:

«Прежде он назывался Варием, а затем Гелиогабалом, потому что был жрецом бога Гелиогабала, которого он привез с собой из Сирии и которому он воздвиг храм на том месте, где раньше был храм Орка… Этот Гелиогабал был в такой степени послушен своей матери Симиамире, что во всех государственных делах руководился ее волей, а она жила во дворце наподобие блудницы и делала всевозможные мерзости; она находилась в позорной связи с Антонином Каракаллой и таким образом, как обычно считали, был зачат этот Варий, или Гелиогабал. Некоторые говорят, что и самое имя Варий было дано ему школьными товарищами по той причине, что, рожденный от блудницы, он, по-видимому, был зачат от семени разных отцов[102]… Как только Гелиогабал вступил в Рим (мы оставим в стороне все то, что делалось в провинциях)[103], он освятил Гелиогабала на Палатинском холме, возле императорского дворца, и построил ему храм. Он стремился перенести в этот храм и лепное изображение Матери богов, и огонь Весты, и Палладий, и священные щиты – словом, все, что глубоко чтят римляне. Он добивался того, чтобы в Риме почитался только один бог – Гелиогабал. Кроме того, он говорил, что сюда надо перенести религиозные обряды иудеев и самаритян, а равно и христианские богослужения, для того чтобы жречество Гелиогабала держало в своих руках тайны всех культов. Затем на первое же заседание сената он велел вызвать свою мать. Прибыв туда, она была приглашена к сиденьям консулов и присутствовала при редактировании, т. е. была свидетельницей составления сенатского постановления: Гелиогабал был единственным из императоров, при котором женщина вступила в сенат со званием светлейшей, словно мужчина… (да и сам сенат во что превратился, в статиста-зрителя всего этого экстатического обезьянствования, по Геродиану: «Вокруг алтарей он плясал под звуки различных музыкальных инструментов; вместе с ним плясали женщины, его соплеменницы, пробегая вокруг алтарей, неся в руках кимвали и тимпаны; весь сенат и сословие всадников стояли кругом наподобие театра». – Е.С.).

Когда он проводил зиму в Никомедии, занимаясь всяким грязным развратом, отдаваясь мужчинам и ведя себя по-свински, воины сразу раскаялись в том, что они сделали, – именно в том, что они составили заговор против Макрина с целью поставить государем этого Гелиогабала. Они стали склоняться на сторону двоюродного брата Гелиогабала – Александра, которого после убийства Макрина сенат провозгласил цезарем. В самом деле, кто способен терпеть государя, у которого все полости тела служат для похоти, если даже зверя такого никто не потерпит?

Он позволил себе обесчестить деву-весталку (за потерю своей девичьей чести весталка, хранительница священного огня Рима, приговаривалась к погребению заживо. – Е.С.)… Он надругался над святынями римского народа. Он хотел погасить вечный огонь. Он хотел уничтожить не только римскую религию, но и другие религии на всем земном круге; он стремился к единой цели – чтобы повсюду поклонялись богу Гелиогабалу… Он принял затем посвящение в таинства Матери богов и совершил тавроболии (священный обряд убийства быка, характерный для некоторых культов Малой Азии, Сиро-Финикии и Персии. – Е.С.), чтобы отнять ее лепное изображение и другие святыни, которые хранятся внутри святилища. Он тряс головой среди кастрированных изуверов, подвязывал свои половые органы и делал все, что обычно делают галлы (галльские жрецы Сирийской богини сами себя оскопляли, см. позже; разумеется, хитрый юнец потому и подвязывал то, что, как он считал, ему еще пригодится; еще далее Лампридий пишет: «Запрягал он в свою колесницу и львов, называя себя Великой Матерью». – Е.С.). Похищенную святыню богини он перенес во внутреннее хранилище своего бога. Жалобными криками и воем сирийского культа он изображал из себя Саламбо, тем самым давая себе знамение грозившей ему гибели. Всех богов он называл служителями своего бога: одних он называл его спальниками, других – рабами, третьих – обслуживающими те или иные его нужды. Он хотел доставить камни, называемые божественными, из их собственного храма… (более того, он даже женил своего бога, как рассказывает Геродиан: «Он забавлялся браками не только человеческими, но и богу, жрецом которого он был, искал жену; почитаемую римлянами скрытую и невидимую статую Паллады он перенес в свою опочивальню; ее, которую не сдвигали с тех пор, как она прибыли из Илиона, исключая тот случай, когда храм был истреблен огнем, он сдвинул и принес во дворец для брака с богом. Сказав, что его бог недоволен ею как богиней войны, носящей полное вооружение, он послал за статуей Урании, которую чрезвычайно почитают карфагеняне и обитатели Ливии. Говорят, что ее поставила финикиянка Дидона, когда она, разрезав воловью шкуру, основала древний город Карфаген. Ливийцы называют ее Уранией, финикийцы же именуют Астроархой, желая отождествить ее с луной. И вот, утверждая, что брак солнца и луны является вполне подходящим, Антонин послал за статуей и за всем золотом оттуда и приказал, чтобы собрали вдобавок огромную сумму денег на приданное богине. Привезенную статую он выдал замуж за бога, приказав всем людям в Риме и Италии предаться всенародно и частным образом всевозможному веселью и пиршествам, так как боги вступали в брак». – Е.С.).

Гелиогабал приносил и человеческие жертвы, выбирая для этого по всей Италии знатных и красивых мальчиков, у которых были живы отец и мать, – думаю, для того, чтобы усилить скорбь обоих родителей. При нем находились и ежедневно действовали всякого рода маги, а он подбодрял их и благодарил богов, которые, по его представлениям, были их друзьями, и в то же время он рассматривал внутренности детей и мучил жертвенных животных согласно обрядам своего племени…

Воины не могли больше переносить, что такая язва прикрывается именем императора: они стали вести об этом речи сначала наедине между собой, а затем и в кружках, все более склоняясь на сторону Александра, которого сенат к тому времени уже провозгласил цезарем и который был двоюродным братом Антонина по матери: Вария была их общей бабкой, почему Гелиогабал и назывался Варием… (Далее древний автор повествует о попытках Гелиогабала убить Александра, мятеже воинов, их попытке заставить братьев примириться, но император продолжает репрессии; тогда преторианцы перебили его фаворитов, и) после этого бросились на Гелиогабала и убили его в отхожем месте, куда он бежал. Затем на виду у всех тащили его труп. Воины – в виде последнего надругательства – хотели бросить его труп в клоаку. Но, так как оказалось, что эта клоака не могла вместить его, они сбросили его с Эмилиева моста в Тибр, привязав к нему груз, чтобы он не всплыл на поверхность и никогда не мог быть похоронен. Но, прежде чем сбросить труп в Тибр, его протащили по всему пространству цирка… Он – единственный из государей, чей труп тащили по улицам, кинули в клоаку и сбросили в Тибр. Этот позор выпал на его долю вследствие общей ненависти, которой особенно должны остерегаться император, так как те, кто не заслуживает любви сената, народа и воинов, не заслуживают даже погребения… Убита была с ним и его мать Симиамира, порочнейшая женщина, вполне достойная своего сына».

Когда был убит Гелиогабал, императором был провозглашен Александр Север, его двоюродный брат, сын Маммеи – племянницы Юлии Домны; на нем династия сирийских императоров и прервалась. Человек простой, строгий и достойный, он ссылал правителей провинций, если их судьи воровали, а трибунов, обкрадывавших воинов, предавал казни; разогнал дворцовых евнухов, поощрял торговлю и свиноводство, терпимо относился к христианам – среди изображений почитаемых им философов, правителей и божеств находились Христос, Авраам и Орфей. Лампридий пишет: «К своей матери Маммее он относился с исключительной почтительностью; так, в Риме он устроил в Палатинском дворце апартаменты имени Маммеи, которые необразованный люд называет теперь «у Маммы»; в байской усадьбе он выстроил дворец с прудом, который и до сих пор еще именуется дворцом Маммеи. В байской усадьбе он воздвиг и другие великолепные сооружения в честь своих родственников и устроил изумительные пруды, проведя воду из моря». Впрочем, Геродиан добавляет, что «жаловался Александр на мать свою и весьма огорчался, видя ее сребролюбие и непомерное усердие в этом. Ведь, делая вид, что она накапливает богатства для того, чтобы Александр щедро и без труда мог делать приятное воинам, она умножала собственное состояние; иногда она навлекала нарекания на власть Александра тем, что против его воли и к его негодованию отнимала состояния и наследства некоторых людей на основании наветов… Царствование Александра полностью заслужило бы добрую славу, если бы ему не ставили в упрек сребролюбие и скаредность матери».

Эта его любовь к матери, которую Лампридий называет не иначе как «превосходной», была не всем по нраву – самовластие сириек из его семьи еще у всех было свежо в памяти, да и Маммея, как было сказано, проявляла сребролюбие и властность. Обратимся вновь к Геродиану: «Мамея женила его на женщине из патрицианского рода, которую впоследствии изгнала из дворца, хотя и жила та с мужем в супружеском согласии и была любима им; надменная и желавшая одна быть государыней, завидуя ее званию, она дошла до столь великого бесчинства, что отец молодой женщины, как ни сильно был он уважаем своим зятем Александром, не вынеся притеснений Мамеи по отношению к нему самому и к его дочери, бежал в лагерь и, принося Александру благодарность за почести, ему прежде оказанные, жаловался на Мамею за все ее обиды. Она же в гневе повелела убить его, а дочь, выгнав из дворца, сослала в Ливию. Все это делалось против воли принуждаемого к тому Александра, ибо мать имела над ним чрезмерную власть, и все, ею приказанное, он исполнял. В том единственно можно упрекнуть его, что из-за чрезмерной кротости и большей, чем следует, почтительности к матери он повиновался тому, чего сам не одобрял».

И Лампридий пишет, что Александр «во всем руководствовался советами матери, вместе с которой он и был убит» – во время военного мятежа 235 г., то ли в Галлии, то ли в Британии. Юлий Капитолин добавляет: «Когда Александр находился в Галлии и стал лагерем неподалеку от какого-то города, он был неожиданно убит, в то время как он пытался бежать к матери, воинами, подосланными, по словам одних, самим Максимином, а по словам других – трибунами-варварами; Максимин был уже раньше провозглашен императором. Причиной убийства Александра одни называют одно, другие – другое. Некоторые говорят, что Маммея советовала своему сыну прекратить войну в Германии и отправиться на Восток, и поэтому среди воинов вспыхнул мятеж. Некоторые же говорят, что Александр был слишком строг и хотел раскассировать легионы в Галлии, как он это сделал на Востоке» (об этом случае про легионеров с женщинами в банях в Антиохии было рассказано ранее).

Филипп Араб. Около 250 г. н.э.

Империя погрузилась в хаос гражданских войн, во время которых на вершине власти оказался еще один уроженец Сирии – Филипп Араб (204–249 гг., правил с 244 г.), вступивший на престол через труп и сам, в свою очередь, убитый вместе с сыном-соправителем. Отличился в войне с персами и торжественно отметил 1000-летие Рима. Свое родное поселение в 90 км от Дамаска он расширил и благоустроил до состояния приличного города и наименовал в свою честь – Филиппополем. Его считают человеком смелым, хитрым, беспринципным и жестоким – а вот «отец церковной истории» епископ Евсевий Кесарийский полагал, что он был первым римским императором-христианином: «После полных 6 лет правления Гордиана власть получил Филипп вместе с сыном своим Филиппом. Рассказывают, что он был христианином и захотел в последнюю предпасхальную всенощную помолиться в церкви вместе с народом, но тамошний епископ разрешил ему войти только после исповеди и стоять вместе с кающимися на отведенном для них месте. Не сделай он этого, епископ не допустил бы его по множеству взводимых на него обвинений. Говорят, что Филипп сразу же согласился и на деле доказал, что он искренне благочестив и боится Бога». Разумеется, Евсевий опустил обстоятельства пришествия Филиппа к власти, явно не вяжущиеся с образом добродетельного императора-христианина.

Коль скоро в связи с сирийской правящей династией неоднократно упоминалась Сирийская богиня, самое время обратиться к соответствующему труду Лукиана – хотя в данном случае его авторство подвергается сомнению, видимо, оттого, что трактат не искрится свойственным этому «Вольтеру древности», как его наименовал Ф. Энгельс, ядом – возможно, это был «средний» Лукиан, еще не отточивший свое жало (ранним назвать его нельзя исходя из заключительных слов «Я также сделал это, будучи еще молодым, и до сих пор в храме находятся мои волосы и мое имя»). Извлечения из данного произведения дают прекрасную картину древних сирийских верований и обрядов по их состоянию на II в. н. э.

«В Сирии, неподалеку от реки Евфрата, находится город, называется он «священным» и посвящен Гере ассирийской… Вот об этом городе я хочу рассказать и о том, что в нем находится: рассказать о правилах, которыми руководствуются при священнодействиях, о празднествах, которые там совершаются, и жертвоприношениях, которые там выполняются. Расскажу также и предания об основании святилища и об условиях, при которых оно возникло. Пишу я, будучи ассирийцем, и передаю то, что видел своими глазами, а все, что произошло до меня, я рассказываю со слов жрецов…

В святилище находится много драгоценных вещей, древних посвящений, много удивительных предметов и божественных изображений… По богатству святилище это среди всех известных мне занимает первое место, так как к нему стекаются деньги из Аравии, Финикии, Вавилона и Каппадокии; приносят их также киликийцы и ассирийцы. Я осматривал в храме и тайные его хранилища; в них я видел много одежд и прочее, что сделано одно из серебра, другое – из золота. Ни в одной стране я не наблюдал столь многолюдных празднеств и торжеств…

Большинство считает, что это святилище основано Девкалионом Сисифейским, тем самым, при котором произошел великий потоп… Другие думают, что это святилище основала Семирамида Вавилонская, от которой осталось много сооружений в Азии. Но она построила его не в честь Геры, а в честь своей матери Деркето. Я видел в Финикии изображение этой Деркето – странное зрелище: верхняя часть представляет собою женское туловище, тогда как нижняя, от бедер до ног, сделана в виде рыбьего хвоста. Но изображение Деркето, находящееся в Гелиополе, выполнено целиком в виде женщины… Существует и другое священное предание, я слышал его от одного мудрого мужа, – а именно: богиня – Рея, а храм – произведение Аттиса. Аттис был родом из Лидии и первый научил людей справлять оргии в честь Реи; и все, что совершают на этих оргиях фригийцы, лидийцы и самофракийцы, они узнали от Аттиса. Когда Рея его оскопила, он перестал быть мужчиной, стал похож на женщину, одевался в женскую одежду и, скитаясь по всей земле, справлял оргии, рассказывая о постигшей его участи и воспевая Рею. Между прочим побывал он и в Сирии, и так как живущие по ту сторону Евфрата не оказали ему должного гостеприимства и не приняли его оргий, то он основал святилище в Гелиополе. За достоверность этого предания говорит то, что изображение богини гелиопольского храма во многих отношениях похоже на Рею: богиню несут львы, в руках у нее – тимпан, на голове – башня; подобным образом Рею изображают лидийцы. Там же мудрый муж в подтверждение своего мнения указывал на галлов, которые служат в святилище и вовсе не в честь Геры изувечивают себя, а в честь Реи и в подражание Аттису… (Также) считают, что храм этот посвящен Гере и воздвигнут Дионисом, сыном Семелы…

Говорят, что в древности на месте современного храма стоял другой, впоследствии разрушенный временем. Нынешний же храм построен Стратоникой, женою ассирийского царя. Мне кажется, это была та самая Стратоника, которую любил ее пасынок, чья страсть была открыта проницательным врачом царя (эта история была приведена в изложении Аппиана ранее, т. о., Лукиан приписывает возведение храма бывшей жене Селевка Никатора. – Е.С.)».

Далее Лукиан рассказывает потрясающую уникальную историю из жизни царицы Стратоники, которую нельзя не привести целиком, тем более что она по-своему объясняет изуверский обычай самооскопления жрецов Сирийской богини – явно практиковавшийся за много веков до того, как случилось это происшествие: «Эта-то вот Стратоника, живя еще с первым мужем, увидела однажды во сне, что Гера дает ей приказание построить в Гелиополе храм в ее честь и угрожает в случае неповиновения страшными бедствиями. Стратоника сначала не обратила на это внимания, но, когда ее постигла тяжелая болезнь, она рассказала свой сон мужу и, желая умилостивить Геру, дала обет выстроить ей храм. После этого она немедленно выздоровела, и муж послал ее в Гелиополь. Он дал ей много денег на постройку и большой отряд войска для охраны. Признав к себе одного из своих друзей, очень красивую юношу по имени Комбаб, царь сказал ему: “За твою доблесть, Комбаб, я люблю тебя больше всех наших друзей и высоко ценю тебя за мудрость и привязанность к нам, которую ты всегда проявлял. Теперь мне нужна твоя верность, так как я хочу, чтобы ты сопровождал мою жену и вместо меня построил бы святилище и распоряжался войском. Когда ты вернешься, ты будешь у нас в великом почете”. В ответ на это Комбаб стал умолять царя не посылать его, не поручать ему непосильного дела, не доверять ему жены и постройки святилища. Комбаб боялся этого поручения из-за того, чтобы впоследствии царь не стал ревновать его к Стратонике, которую он должен был сопровождать один.

Но так как царь был непреклонен, то Комбаб попросил отсрочки на семь дней, как бы для одного очень важного дела, после исполнения которого он мог бы свободно отправиться в путь. На эту просьбу он легко получил согласие царя. Придя домой, он бросился на землю и стал горько жаловаться: “О, я, несчастный! К чему мне это доверие? Зачем мне это путешествие, злополучный конец которого я предвижу? Ведь я молод, мне придется сопровождать красивую женщину. Мне предстоят страшные несчастия, если только я не уничтожу самую возможность их возникноаения. Я должен принести тяжелую жертву, которая вполне освободит меня от страха”.

Римский театр в Филиппополе

Решив так, Комбаб оскопил себя и отсеченную часть тела положил вместе с мирром, медом и другими благовониями в небольшой сосуд, приложив печать, которую всегда носил при себе. Потом он принялся лечить рану и вскоре оправился настолько, что был в состоянии предпринять путешествие. Тогда он пошел во дворец и в присутствии многих дал царю сосуд и сказал: “Господин мой, этот драгоценный сосуд лежал у меня в доме, и он мне очень дорог. Теперь, отправляясь в далекий путь, я поручаю его тебе. Сохрани мне его в безопасном месте. Мне он дороже золота и милее жизни. Когда я вернусь, я хочу получить его целым и невредимым”. Царь взял сосуд, запечатал его также и своей печатью и отдал на сохранение казначеям.

После этого Комбаб благополучно совершил путешествие и, прибыв в Гелиополь, усердно принялся за постройку храма. Дело это длилось три года, в течение которых и произошло то, чего опасался Комбаб. Стратоника, проводившая вместе с ним много времени, постепенно влюблялась в него, и в конце концов любовь эта превратилась в бешеную страсть. Жители Гелиополя говорят, что это произошло по воле Геры; она знала, что Комбаб чист, но хотела наказать Стратонику за то, что она неохотно обещала ей выстроить храм.

Сначала Стратоника держала себя благоразумно и скрывала свою болезнь. Но молчание увеличило ее страдания; тогда она стала на виду у всех терзаться и плакать по целым дням. Она постоянно звала к себе Комбаба, который для нее сделался всем. Наконец, не зная, чем помочь своему горю, она начала искать благовидный предлог для признания. Боясь доверить свою любовь третьему лицу и стыдясь самой открыть свое чувство Комбабу, она задумала вступить с ним в разговор, опьянив себя вином, ведь вместе с вином приходит откровенность, а неудача не будет постыдной, так как все, сделанное в опьянении, забывается.

Как она задумала, так и сделала. Встав после обеда, она пошла в дом, где жил Комбаб, с мольбами охватила его колени и призналась в любви. Но он сурово выслушал ее слова, отказал ей в просьбе и упрекнул ее за опьянение. Тогда Стратоника стала угрожать, что наложит на себя руки. Комбаб в испуге рассказал ей о своем несчастье и открыл ей всю истину. Эта неожиданность успокоила страсть Стратоники, но любовь свою она не могла забыть. Проводя целые дни с Комбабом, она утешала этим свое безнадежное чувство.

Подобную же любовь и теперь еще можно встретить в Гелиополе. Женщины страстно влюбляются в галлов, которые, в свою очередь, безумно к ним стремятся; такая любовь не вызывает ничьей ревности и почитается даже священною.

Однако то, что произошло в Гелиополе со Стратоникой, не осталось скрытым от царя. Многие, вернувшись домой, обвиняли ее и рассказывали обо всем царю. Страдая от этого, царь еще до окончания постройки отозвал Комбаба. Другие рассказы об этом событии нельзя считать правдой. Стратоника будто бы, не достигшая того, к чему стремилась, сама написала мужу, обвиняла Комбаба в покушении на ее честь. Рассказы эллинов о Сфенебее и Федре кносской ассирийцы относят к Стратонике. Я же сомневаюсь, чтобы Сфенебея или Федра могли так поступить, особенно если Федра действительно любила Ипполита. Впрочем, пусть все будет так, как оно было.

Когда приказ царя пришел в Гелиополь и Комбаб узнал причину своего отозвания, он спокойно отправился в путь, так как знал, что дома у него оставалось доказательство его правоты. Когда он явился к царю, то тотчас же был связан и взят под стражу. Потом царь созвал друзей, которые присутствовали при отправлении Комбаба, вывел последнего на середину и стал обвинять его в прелюбодеянии и распущенности. Горько жалуясь на злоупотребление доверием и дружбой, он упрекал его в трех преступлениях: в совершении прелюбодеяния, в нарушении верности и в нечестии по отношению к божеству в то время, когда он строил храм. Многие из присутствующих свидетельствовали, что видели Стратонику и Комбаба в объятиях друг друга. Под конец всем было ясно, что Комбаб будет умерщвлен как совершивший преступление, наказуемое смертью.

До сих пор он стоял, не сказав ни одного слова. Но лишь только его повели на казнь, он заговорил и попросил вернуть ему его сосуд, добавив при этом, что царь убивает его не за своеволие и преступление по отношению к Стратонике, а лишь из желания овладеть тем, что Комбаб передал ему перед отправлением в путь. Тогда царь призвал казначеев и приказал им принести то, что они хранили. Когда принесли сосуд, Комбаб сломал печать и показал то, что в нем находилось. “Царь, – сказал он, – именно этого обвинения боялся я, когда ты посылал меня в путешествие. Я не хотел идти, но ты принудил меня, и потому я совершил над собой это насилие, которое должно было обеспечить честь моего господина, но которое было так тяжело для меня. Несправедливо поэтому обвинять меня в преступлении, совершить которое мог только мужчина”. Тогда царь обнял его и со слезами воскликнул: “О, Комбаб! Какой ужасный поступок ты совершил. Зачем ты, а не кто-нибудь другой нанес себе это позорное увечье! О несчастный! Не могу же ведь я хвалить тебя за это. Лучше бы не было твоих страданий, лучше бы мне их не видеть. Ведь мне не надо было такого оправдания. Но если уж бог так судил, то пусть мщение постигнет клеветников. Они будут преданы казни; тебя же я осыплю дарами, ты получишь груды золота и серебра без счета, ассирийские наряды, царских коней. Входи ко мне без доклада, никто тебе не запретит видеть меня, даже когда я возлежу с женой”.

Как царь сказал, так и сделал. Доносчиков тотчас повели на казнь, Комбаб же получил богатые подарки и стал лучшим другом царя. Казалось, что никто в Ассирии не был равен ему по мудрости и богатству.

Когда же Комбаб пожелал достроить храм, который он бросил неоконченным, царь тотчас отпустил его. По окончании постройки Комбаб остался на всю жизнь в Гелиополе. В награду за его доблесть и добрые дела царь разрешил Комбабу воздвигнуть себе в святилище статую; и до сих пор там стоит эта бронзовая статуя, работы Гермокла Родосского, с телом как бы женщины, но в мужской одежде. Говорят, что самые близкие друзья Комбаба из сочувствия к его горю захотели разделить с ним его участь. Они подвергли себя тому же увечью и вели одинаковый с ним образ жизни. Другие же объясняют их поступок участием богов: они говорят, что Гера полюбила Комбаба и, чтобы не оставлять его одиноким в горе, внушила многим желание последовать его примеру.

Вскоре это вошло в обычай, который сохранился и до наших дней. Каждый год многие оскопляют себя и становятся похожими на женщин, желая этим утешить Комбаба или умилостивить Геру. Они никогда не надевают мужской одежды, но носят женское платье и исполняют женские работы. Я слышал, что и этот обычай следует приписать Комбабу. С ним однажды случилось следующее. Прибывшая на праздник чужестранка увидела его в мужской одежде и, пораженная его красотой, страстно в него влюбилась. Но, узнав об его увечье, она с горя покончила с собой. После этого случая Комбаб, убедившись, что в делах Афродиты его преследуют несчастья, решил одеваться в женскую одежду, чтобы никогда больше не вводить женщин в заблуждение. По той же причине и галлы не носят мужской одежды.

Это все, что я хотел рассказать о Комбабе. О галлах я упомяну далее, когда буду говорить об их оскоплении и о том, как они его совершают, каким образом их хоронят и почему они не входят в храм. Но сначала я хочу рассказать о расположении и величине храма».

Однако начинает свой рассказ Лукиан с необычного обычая, который читателю еще предстоит вспомнить в дальнейшем, когда речь пойдет о таком феномене сирийского отшельничества, как столпничество. Занятно и неожиданно было увидеть его истоки в строках великого сирийца: «Воздвигнутый на холме, который находится в самой середине города, храм окружен двойными стенами, из которых одна сооружена в древности, а другая – незадолго до нашего времени. Пропилеи храма повернуты в сторону северного ветра, высота их около ста саженей. В этих-то пропилеях и стоят фаллы высотой в тридцать саженей, сооруженные Дионисом. На один из этих фаллов два раза в год влезает человек и остается на его вершине в течение семи дней. Большинство объясняет такой обычай тем, что этот человек со своей высоты вступает в близкое общение с богами и испрашивает у них блага для всей Сирии. Благодаря этому боги внимают его мольбам с более близкого расстояния. Другие же думают, что это делается в честь Девкалиона и в память о потопе, когда люди спасались от воды на горах и на вершинах деревьев. Мне это последнее представляется мало вероятным; я думаю, что и этот обряд совершается в честь Диониса. Мое мнение подтверждается тем, что при посвящении фаллов Дионису, как известно, ставят на них человеческие фигурки из дерева; зачем это делается, я не могу объяснить, но мне кажется, что человек, влезающий на фалл, подражает этим деревянным человечкам. Взбирается же этот человек следующим образом. Обвязав себя и фалл небольшой веревкой, он постепенно поднимается по выступам фалла, на которые легко можно опереться кончиком ноги. По мере того как человек поднимается, он подтягивает к себе с обеих сторон веревку вроде того, как это делают возницы, натягивая вожжи. Если же кто-нибудь не видел, как это делается, но видел людей, взлезающих на пальмы в Аравии, Египте или в другой стране, тот поймет, о чем я говорю. Поднявшись наверх, человек спускает вниз другую, длинную веревку, заранее припасенную, и на ней подтягивает все, что ему нужно: дерево, одежды, орудия. С их помощью он устраивает себе шалаш, где и сидит, оставаясь на фалле в течение упомянутого числа дней. Многие приносят ему золото, серебро и медь, оставляют их в ящике неподалеку от него и, сказав свое имя, уходят. Человек, стоящий внизу, сообщает имена жертвующих верхнему, и тот творит за каждого молитву. Молясь, он ударяет в медный инструмент; приведенный в движение, он издает громкий и резкий звук. Человек этот совсем не спит; если же дремота одолеет его, то к нему влезает скорпион, пробуждает его и причиняет ему нестерпимую боль, – и это ему наказание за сон. Вот какое святое и благочестивое предание существует о скорпионе, но насколько оно достоверно, я не могу сказать. Мне лично кажется, что этому человеку мешает заснуть главным образом страх перед падением. Но довольно о людях, влезающих на фалл». Действительно…

Вот описание самого храма и статуй внутри него, несколько сокращенное: «Внутренность храма не состоит из одного помещения, но в нем сделано особое отделение. Вход в это отделение невелик; он не закрывается дверьми и постоянно остается открытым. В самый храм все могут входить, тогда как отдельное помещение доступно только жрецам, да и то не всем, а лишь особенно близким к богам и заведующим богослужением.

В храме находятся изображения Геры и Зевса; последнего, однако, здесь зовут другим именем. Оба изображения сделаны из золота, причем Геру несут львы (явно азиатская Кибела. – Е.С.), а Зевс восседает на быках (не менее явно – семитский Ваал. – Е.С.). Бог всеми своими чертами напоминает Зевса: и головой, и одеждой, и троном. Его нельзя, даже при желании, спутать с другим богом. Гера же, если ее внимательно рассматривать, представляет многообразный вид. В общем она все же напоминает Геру, хотя у нее и есть и от Афины, и от Афродиты, и от Селены, и от Реи, и от Артемиды, и от Немезиды, и от Мойр. В одной руке она держит скипетр, в другой – веретено. На голове ее, украшенной лучами, находятся башня и повязка – последней украшают лишь Афродиту-Уранию; изображение выложено золотом и украшено драгоценными камнями… Когда стоишь перед ней, то кажется, что она смотрит прямо на тебя, но и когда ты отойдешь, ее взгляд следует за собой. Если же кто другой посмотрит на изображение, хотя бы и с иного места, – то же повторяется и с ним.

Между обоими изображениями стоит другая золотая статуя, ничем не похожая на них. Собственного вида она не имеет и свои черты заимствует у прочих богов. Ассирийцы зовут ее «знаменьем», не прибавляя никакого собственного имени… Дважды в год изображение это носят к морю за водой…

Богиня Реа-Кибела

В самом храме, влево от входа, стоит прежде всего трон Гелиоса, но самого бога на нем нет. Вообще ни Гелиос, ни Селена не имеют своих изображений в храме. Мне удалось узнать причину этого. Здесь считают, что создавать изображения всех других богов благочестиво, так как не всякий может их лицезреть, тогда как Гелиос и Селена (т. е. солнце и луна. – Е.С.) непосредственно знакомы и видимы всем. Для чего же делать изображение богов, видимых в воздухе?

Дальше за троном находится статуя Аполлона, далеко не обычного вида: на всех изображениях Аполлон представляется обычно в образе совсем молодого юноши. Только здесь, в Сирии, его изображают бородатым и очень гордятся этим, порицая эллинов и других, которые думают угодить Аполлону, изображая его в виде мальчика. Причина в этом следующая: по их мнению, неразумно делать изображения богов несовершенными; молодость же они считают несовершенством… Рядом со статуей Аполлона стоит изображение Атланта, далее следуют статуи Гермеса и Илифии. Таково внутреннее украшение храма.

Вне храма находится бронзовый алтарь, на котором стоят десятки тысяч бронзовых изображений царей и жрецов… Влево от храма стоит изображение Семирамиды, указывающей правой рукой на храм… Там же я видел изображения Елены, Гекубы, Андромахи, Париса, Гектора и Ахилла. Видел, далее, изображение Нирея – сына Аглаи, Филомелу и Прокну в образе женщин, а Терея в виде птицы; видел также другие изображение Семирамиды, Комбаба, о котором я уже говорил, прекрасное изображение Стратоники и Александра. Рядом с последним стоит Сарданапал…»

Далее Лукиан сообщает: «Во дворе храма пасутся на свободе крупные быки, кони, орлы, медведи и львы – они никогда не причиняют вреда людям, так как все они приручены и посвящены богам. При них состоит много жрецов, из которых одни закалывают жертвенных животных, другие совершают возлияния, третьих зовут огненосцами, некоторых – алтарниками. При мне во время жертвоприношений было свыше трехсот жрецов. Одежда у них белая, на голове – войлочная шляпа. Главный жрец меняется ежегодно; только он один носит пурпурное платье и золотую тиару. Сверх того при храме имеются еще множество священнослужителей, флейтистов, свирельщиков, галлов, исступленных и поврежденных разумом женщин.

Жертвоприношения совершаются два раза в день; при них все могут присутствовать. Зевсу приносят жертвы в безмолвии, без пенья и игры на флейтах, а при служении Гере поют, играют на флейтах и щелкают кроталами…

Есть там и озеро неподалеку от святилища; в нем прикармливаются много рыб самых разнообразных пород. Некоторые из них вырастают до очень больших размеров. Все рыбы имеют имена и приплывают на зов. При мне у одной из них было украшение, прикрепленное к плавнику. Я часто видел ее с этим украшением. Глубина озера очень значительна. Сам я его не измерял, но, говорят, в нем более двухсот саженей глубины. Посредине озера возвышается каменный алтарь. На первый взгляд кажется, будто он плавает и двигается на воде, и многие этому верят. Мне же представляется, что алтарь просто стоит на большом, поддерживающем его столбе. Алтарь всегда украшен венками и покрыт курильницами. Каждый день много украшенных венками людей направляется к нему вплавь, по обету.

На озере происходят большие празднества, которые называются «Спуском к озеру», так как во время них все священные изображения спускаются к озеру… Наиболее торжественные празднества справляются у моря… Но самый большой среди известных мне праздников справляется в начале весны. Одни зовут его «Костром», другие – «Светочем». Жертвоприношение тогда совершается следующим образом. Срубаются большие деревья и складываются в костер во дворе храма; затем пригоняют коз, овец и других животных и вешают их живьем на срубленные деревья; сюда же помещают птиц, платья, золотые и серебряные вещи. Когда все готово, вокруг сложенного костра обносят священные изображения, после чего в костер бросают огонь, и тотчас все загорается. На это празднество стекается множество народа из Сирии и соседних стран; каждый несет с собою свои священные предметы, и каждый имеет отличительные значки, изготовленные для этого.

В установленные дни толпа собирается в святилище, чтобы присутствовать при оргиях: множество галлов и священнослужителей, которых я уже назвал, справляют оргии, причем режут себе руки и бьют друг друга по спинам. Находящиеся тут же многочисленные музыканты играют на флейтах, бьют в тимпаны и поют боговдохновенные священные песни. Все это происходит вне храма, и никто из участников оргий в него не вступает.

В эти дни многие становятся галлами. В то время как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее – расскажу и о том, что они делают: юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения. Вот все, что совершается во время оскопления». Далее следует описание еще многих ритуалов, но пора, как говорится, и честь знать. Разве что следует разъяснить, почему оскопленных жрецов сирийской богини именуют галлами.

Это – наследие из Фригии, что в Малой Азии, где тамошние жрецы-скопцы богини Кибелы действительно являлись галлами, просто они «передали» название своего народа вместе с культом в Сирию. Именно поэтому, по Лукиану, можно именно стать галлом. Так про них еще Страбон упоминает, описывая знаменитую пещеру Плутона у храма Аполлона в Иераполисе (турецк. Памуккале): «Что касается святилища Плутона, то это – небольших размеров отверстие пещеры, лежащей под маленьким выступом горной области; эта пещера настолько велика, однако, что в ней может поместиться человек, а в глубину она идет далеко. Перед ней находится четырехугольное пространство, огороженное решеткой, около ¹/₂ плефра в окружности. Это пространство наполнено густым в виде облака дымом, так что с трудом можно различить пол. Для тех, кто приближается к решетке вокруг огороженного пространства, воздух безвреден, так как в тихую погоду он очищен от дыма, ибо дым держится внутри ограды; если же животное проникнет внутрь, то его ожидает моментальная смерть. Во всяком случае загнанные туда быки падают и их оттуда вытаскивают уже мертвыми. Я выпускал туда воробьев, и они тотчас падали бездыханными. Однако оскопленные галлы проходят внутрь безопасно, приближаясь даже к самому отверстию; затем, нагнувшись, они спускаются в глубину до известного предела, причем задерживают, насколько возможно, дыхание. Ведь по выражению их лиц я мог заметить признаки припадка вроде удушья. Свойственна ли такая безопасность всем людям, изувеченным таким образом, или только жрецам этого святилища, и проистекает ли она в силу божественного попечения, как это возможно при божественной одержимости, или же, наконец, она является результатом воздействия известных физических сил, противодействующих дыму?»

Пещера Плутона у храма Аполлона в Иераполисе

От религии переходим к сирийской философии римского периода. Она представлена плеядой видных мудрецов, среди которых – софист Исей (I в.), Максим Тирский (II в.), принадлежавший к т. н. среднему платонизму; киник Эномай из Гадары (II в. н. э.) отрицал влияние богов на людскую жизнь, за что посмертно был обвинен императором Юлианом в неверии; неопифагореец, математик и теоретик музыки Никомах из Герасы (60–120 гг.), платоник-неопифагореец Нумений из Апамеи (II в. н. э.), знаменитый не только сочетанием платонизма и пифагореизма, но и платонизма с иудаизмом, назвав Платона Моисеем, говорившим по-гречески; и, наверное, самые крупные философские величины – неоплатоник и критик христианства Порфирий Тирский (или Газский, он же Малх, 232–306 гг.) и его ученик Ямвлих (III–IV вв.), описавший жизнь Пифагора (поскольку сочетал неопифагореизм с неоплатонизмом да еще добавил восточные учения), основатель и глава Сирийской школы неоплатонизма. Этими двоими мы теперь займемся конкретнее.

Вообще неоплатонизм – философская система, разработанная греко-египетским философом Плотином из Ликополя (205–270 гг.). Если говорить о ней коротко, это своего рода «скрещение» идей великого Платона с религиозным мистицизмом, наследием иудейско-египетского мудреца Филона Александрийского и гностиков. Со временем неоплатонизм выделил много разных течений и школ, основное отличие которых сказывалось в более или менее широко применяемой мистике. Наиболее известные неоплатоники, кроме сирийских Порфирия и Ямвлиха, – Ипатия Александрийская и ликиец Прокл. Несмотря на идеологические противоречия, развивавшаяся параллельно с неплатонизмом христианская догматика многое впитала в себя из него, к неоплатоникам причислялись такие христианские «столпы», как Блаженный Августин, Великие Каппадокийцы и др., а также мученик «от философии» Боэций, Давид Анахт и Фома Аквинский.

Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает три субстанции (сиречь ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, в мифологическом плане – Уран, Кронос и Зевс, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную). Единое – это бог, но только ни в коем случае не личностный, это – важное отличие от христианства; бог Плотина бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина одновременно все – и ничто; все – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что все это содержимое еще не проявлено.

От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – это тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое, вдобавок, мыслит все сущее и, таким образом, содержит его. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода».

Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность не воплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Отсюда – сотериологическое учение Плотина (т. е. учение о спасении) о постепенном восхождении души из низшего мира в высший: сначала идет освобождение от материального тела, превращение в бестелесную душу, потом – в идею Ума и, наконец, слияние с Единым. Т. о., смерть – великое благо, позволяющее душе начать восхождение ввысь, к Единому, завершающееся слиянием с ним. Впрочем, мудрец и при жизни периодически на это способен – как сам Плотин.

Итак, пройдемся кратко по сути процесса бытия: если для Единого характерно переполнение, то для Ума – то же переполнение, но еще и истечение, т. е. он испускает Душу, словно семя, и так идеальное входит в материальное, земное; происходит овеществление. Возращение души к Единому по только что описанной схеме – напротив, развеществление. Процесс этот, надо полагать, циклический: Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой. Зло для Плотина – не нечто лично сущее само по себе, как христианский дьявол (хотя и для христианства эта идея абсолютно не чужда, только вот «бытие» дьявола с ней совсем не согласуется); это все дефекты, неизбежные при смешении духовного, благого, с аморфным материальным; как в физике – положительный и отрицательный заряд вместе дают отрицательный.

Отличие Сирийской школы неоплатонизма от прочих (Афинской, Александрийской, Пергамской) заключается, в целом, в гораздо большей степени погружения ее в мистицизм, хотя для Порфирия это было еще не очень характерно. Он вообще опустил учение Плотина о Едином, делая акцент на моральные выводы из этого самого учения. Он видел цель нравственной деятельности в очищении души, продвигающейся к этому через 4 категории добродетелей – политические (гражданские), обуздывающие аффекты; катартические (очистительные), освобождающие от всего земного и ведущие к бесстрастию; душевные, обращающие душу к ее первопричине; духовные (умственные), образующие первообраз (парадигму) всех добродетелей. Известно знаменитое «древо Порфирия» – схема дихотомии (разделения) всего сущего. Существа (или сущности) делятся на бестелесные и телесные; телесные – на неживые и живые; живые – на бесчувственные и чувствующие; чувствующие – на неразумные и разумные; разумные, в итоге, разделяются на отдельные индивидуумы.

Интересно весьма едкое и поразительно логичное сочинение Порфирия «Против христиан» в 15 книгах – оно и было уничтожено в V в.[104], однако крохи его сохранились в цитатах полемизировавших с ним Святых Отцов[105]. О желчи Порфирия также свидетельствует отрывок из его произведения об оракулах, сохраненный Блаженным Августином: «На вопрос, какого бога надо молить, чтоб отвлечь жену от христианства, Аполлон ответил в стихах следующее:

Но наиболее известен труд Порфирия «О пещере нимф», где он аллегорически толкует стихи Гомера из 13-й песни «Одиссеи»:

Так вот, Порфирий представил эту пещеру космосом и средоточием мировых потенций; нимфы-наяды – души, нисходящие в этот мир, соединяющиеся с влагой, а пурпурные одежды – это плоть, сотканная из крови; северный вход – путь нисхождения душ в этот мир, противоположный – путь восхождения душ к богам после отрешения от плоти. А. Ф. Лосев пишет в 7-м томе своей «Истории античной эстетики»: «Порфирий не поступает произвольно, придавая нимфам-наядам глубокое символическое значение. Для него это души, пришедшие в мир, соприкоснувшиеся с глубинами космических сил, обретшие в материи смертность, присущую всему телесному. Этот красочный образ у философа совпадает внутренне со старинной греческой народной традицией, понимавшей водных нимф как вечное становление, рождение, приобщение к мудрости и безумию, к жизни и смерти. Этот образ является достоянием не только Порфирия, но и всего общегреческого мифологического и поэтического мышления». К сожалению, этот величайший философ поздней Античности родился уже не в подходящее его таланту время, и часть его трудов разделила судьбу трактата «Против христиан». Однако и то, что сохранилось, занимает три объемных тома в современном издании. О нем, как о человеке, свидетельствует Евнапий Сардский: «Существом, вместившим в себя всяческую добродетель, был этот муж… Кажется, Порфирий был женат, и до нас дошла его книга, которую он адресовал своей жене Марцелле, которую, как он говорит, он взял в жены, хотя она уже была матерью пятерых детей, взял не для того, чтобы иметь от нее детей, но чтобы дать образование тем детям, которые уже у нее были; ибо отец детей его жены был его другом».

Ямвлих из Халкиды (в Келесирии) привнес в неоплатонизм оттенок пифагореизма, видя в математике подготовительный этап в постижении учения о трех Плотиновых субстанциях – Едином, Уме и Душе. Он куда круче учителя делает разворот к религии и буквально погрязает в ней: любит выстраивать различные иерархии, логически подразделяя эти данные. Между Единым и Умом он помещает благое бытие – «самородного отца», который «излучил сам себя». Ум разделяется на «вечно сущий» (состоящий из «отца», «потенции» и собственно «ума», т. е. бытие, его возможность и мышление самой этой возможности; все трое – самостоятельные божества) и совокупность «родов сущего», т. е. идей. Далее Ямвлих разделяет три ипостаси «вечно сущего» Ума, потом Души и в итоге приходит к постулированию существования пантеона сверхмировых божеств, за которыми следуют внутримировые боги трех классов – 12 небесных, разделяющихся на 36, а те – на 360; потом 72 порядка поднебесных богов, 42 творящих, 21 бог-правитель, потом идут ангелы, демоны, герои (в греческом понимании, т. е. полубоги) и т. д.

Что это? Чушь? Безумие? Морока для простаков? Увы, однозначно на это ответить, не будучи древним сирийцем, невозможно. Что-то тут, несомненно, было, коль скоро школа Ямвлиха была весьма обширной, и из нее вышел не кто иной, как император Юлиан Отступник. Неоплатонизм вообще мало ценится историками философии. Он для них – откровенный упадок, скатывание в мистику, шарлатанство. Но его блестяще защитил известный историк античной эстетики и философии А. В. Лосев, написав, что современные «философы-мещане настолько запуганы мистицизмом, что за ним уже ровно ничего не видят у Плотина и Прокла… Неоплатонизм учит, что бытие не есть ни цвет, ни звук, ни запах, ни тяжесть, что оно не есть ни материя, ни идея, ни душа, ни дух, ни природа, ни человек, ни бог, ни ощущение, ни чувство, ни мысль, ни переживание. Оно есть чистое «сверх». Чтобы бытие было самим собою, бытием, надо, чтоб оно было «выше всякого бытия и познания»; и чтобы оно было познаваемым, надо, чтобы оно было сначала непознаваемым… Для того чтобы бытие было именно бытием, необходимо, чтобы оно в последней своей глубине и основе было неопределимо… Отрицать учение Плотина об едином – это значит думать, что для дыхания надо знать сначала химию и метеорологию». Так что, конечно, мысленно вычтя регулярные впадения в экстаз Плотина, левитацию великого «Божественного Ямвлиха» и т. п. остается некое рациональное зерно, и немалое, поиски которого, однако, выходят за рамки данной книги.

Ямвлих. Гравюра начала XVII в.

К сирийской философии римского периода, несомненно, относится и Лукиан (120–180 гг.), неоднократно цитируемый ранее. Но это – не «камерный философ», оторванный от жизни и размышляющий об отвлеченных материях с чашей вина в руке под сенью старой оливы. Это и не «карманный философ», прихлебатель-паразит властьимущих, тип которого он навеки опозорил в произведении «Пир, или Лапифы». Это – философ-борец, истинный «овод, впивающийся в неповоротливую задницу» (так говорил о себе и афинской демократии Сократ). Поднявшись из низов (он происходил из семьи скульптора – тоже как Сократ!) и объездив всю империю, обучаясь и трудясь адвокатом, ритором, учителем и т. п., – а его видели и главное, слышали такие великие культурные и образовательные центры, как Антиохия, Эфес, Афины, Александрия, – Лукиан не щадит никого, и заслуженно. Он обличает прощелыг, морочащих головы людям, будь то последователь Аполлония Тианского Александр из Абонотиха («Александр, или Лжепророк») или Перегрин-Протей, «переквалифицировавшийся» из содомита в вождя христиан («О смерти Перегрина»). Цель его острот – неуч, для вида покупающий много книг (так и называется его произведение), завистливый бедняк, которого отучает от этой привычки его же домашний петух («Сновидение, или Петух»), сочинители («Любитель лжи, или Невер»), паразиты, клеветники и т. д. и т. п. Ладно люди – и боги не избежали его карающего жала! Насколько блестяще он высмеял верования людей в этих немощных и сварливых богов («Собрание богов», «Разговоры богов», «Морские разговоры», «Зевс трагический», «Зевс уличаемый» и др.)! Недаром доныне актуально высказывание К. Маркса: «Богам Греции, которые были уже раз – в трагической форме – смертельно ранены в “Прикованном Прометее” Эсхила, пришлось еще раз – в комической форме – умереть в “Беседах” Лукиана». Действительно, неподражаем, например, «Зевс уличаемый», когда добравшийся до «отца богов» философ буквально достает его своими острыми вопросами о несправедливом мироустройстве, бессилии богов и т. п., на которые тот и ответить не в состоянии, и даже испепелить докучливого философа тоже не может.

Бессмысленность молитв и жертвоприношений мастерски обрисована в «Икаромениппе»: «По дороге Зевс стал расспрашивать меня (взлетевшего на небо Мениппа, героя рассказа. – Е.С.) о всевозможных обстоятельствах земной жизни: первым делом о покупной цене пшеницы в Элладе; спрашивал, была ли последняя зима сурова, нуждаются ли овощи в более обильном дожде, остался ли кто-нибудь из рода Фидия, почему афиняне в течение стольких лет не справляли Диасии, думают ли они закончить постройку для него Олимпийского храма и задержаны ли ограбившие храм в Додоне… Беседуя таким образом, мы подошли к тому месту, где Зевсу следовало сесть, чтобы выслушивать молитвы. Здесь находился целый ряд покрытых крышками отверстий, весьма напоминающих колодцы; возле каждого из них стоял золотой трон. Сев на трон возле первого отверстия и сняв с него крышку, Зевс стал прислушиваться к молитвам, которые доносились к нему со всех мест земли и отличались большим разнообразием. Я сам мог слышать их, так как вместе с Зевсом наклонился над отверстием. Вот, например, каковы были эти молитвы: «О Зевс, дай мне достигнуть царской власти!», «О Зевс, пусть произрастут у меня лук и чеснок!», «О боги, да умрет мой отец как можно скорее!» А другой говорил: «О если бы я мог получить наследство после жены!», «О если бы мне удалось скрыть козни против брата!», «Дайте, боги, мне победить на суде», «Пусть я буду увенчан на олимпийских состязаниях». Возносили свои молитвы мореплаватели: одни молили о северном ветре, другие – о южном; земледелец просил о ниспослании дождя, суконщик – о солнечном свете. Зевс все это выслушивал, тщательно взвешивая каждую молитву; он обещал исполнить их далеко не все, а

Справедливым молитвам он позволял подниматься вверх через отверстие и помещал их по правую сторону от себя, а мольбы несправедливые отгонял назад неисполненными, сдувая их вниз, чтобы они не могли приблизиться к небу. Между прочим, относительно одной молитвы я заметил в нем нерешительность: дело в том, что два человека молили Зевса как раз о противоположном, обещая принести одинаковые жертвы. И вот Зевс, не зная, чьей просьбе отдать предпочтение, испытывал чисто академическую нерешительность; не будучи в состоянии принять какое-либо решение, он предпочел, подобно Пиррону[106], “удержать суждение”. Достаточно позанявшись молитвами, Зевс пересел на соседний трон, снял крышку с другого колодца и стал слушать произносивших клятвы. Покончив с этим делом и поразив громом эпикурейца Гермодора, Зевс перешел к следующему трону, где занялся предсказаниями, оракулами и знамениями. Затем он направился к колодцу с жертвоприношениями, через который поднимался дым от жертв и возвещал Зевсу имена всех совершавших жертвоприношения».

«Собрание богов» отображает глупость обращения греко-римлян к восточным культами богам. Бог-насмешник Мом обращается к Зевсу:

«Но Аттис, о Зевс, но Корибант и Сабазий, – откуда они приведены к нам вместе с этим мидийцем Митрой, в персидской одежде и с тиарой, даже не говорящим по-гречески, не понимающим, когда пьют за его здоровье?… Но это еще что, боги! Ты же, египтянин с собачьей мордой, завернутый в пеленки, – ты кто таков, милейший, и как можешь ты, лающий, считать себя богом? И почему пятнистому быку из Мемфиса воздаются почести, почему вещает он, окруженный пророками? Уж об ибисах, обезьянах и многом другом, еще более нелепом, что неизвестно как проползло к нам из Египта и заполнило все небо, мне и говорить стыдно. О боги, как вы все терпите, что им поклоняются в равной мере или даже больше, чем вам? Как терпишь ты, Зевс, бараньи рога, которые выросли у тебя?

Зевс. Действительно, ты рассказываешь постыдные вещи о египтянах; но все же многое здесь – тайны, над которыми не следует смеяться непосвященному.

Мом. Конечно, без тайных учений нам не понять, что боги суть боги, а павианы – павианы!»

Не щадил сатирик и самого себя, то выставляя себя действующим лицом многих произведений под именем Лукий, то сочиняя поэму о своей болезни – «Трагиподагра».

Было ль у Лукиана что-то положительное в его писаниях? Бесспорно. Он очень любит свою родину, восхваляет ее и нисколько не стыдится быть сирийцем, о которых даже Цицерон лишь презрительно говаривал, что они годны только для рабства. Критикуя не столько различные философские системы, сколько негодных их представителей, Лукиан однозначно склоняется к кинизму («Киник», «Жизнеописание Демонакта»), причем использует образы великих киников прошлого – знаменитого обитателя бочки Диогена («Продажа жизней», эпизоды «Разговоров в царстве мертвых») и соотечественника, Мениппа из Гадары – в своих произведениях. Последнего, например, в «Икаромениппе» и «Мениппе, или Путешествии в подземное царство»; кстати, эти вещи вместе с «Правдивой историей» проложили дорогу великому Джонатану Свифту, когда под видом описания путешествий в диковинные несуществующие страны преподносится жесткая сатира на действительность. Наиболее едко другое описание путешествия Мениппа в царство мертвых («Разговоры в царстве мертвых»), где киник, приставая с расспросами к его обитателям, беспощадно осмеивает псевдоидеалы прошлого (и вместе с тем, естественно, настоящего), причем не меньшую роль играет Диоген. Встретив рыдающих о своих утерянных богатствах Креза и Сарданапала, лукиановский Менипп отмечает: «Прекрасно, так и надо. Плачьте, а я буду вам подпевать, повторяя: “познай самого себя”; это очень хороший припев к вашим стонам». Он издевается над длиннобородыми философами и атлетом Дамасием, чья сила сгнила вместе с мышцами, и теперь ему нечем гордиться. Диоген издевается над Александром Македонским, осмеивая его претензии на божественное происхождение:

«Диоген. Что это, Александр? И ты умер, как все?

Александр. Как видишь, Диоген. Что же в этом удивительного, если я, будучи человеком, умер?

Диоген. Так, значит, Аммон солгал, говоря, что ты – его сын, а на самом деле ты сын Филиппа?

Александр. Очевидно, Филиппа: будучи сыном Аммона, я бы не умер».

Позже Александр получает еще и выволочку от своего отца, Филиппа, встретившись с ним на том свете.

Там же Диоген высмеивает Геракла, доказывая, что с его обожествлением получаются целых три Геракла: один сожжен на Эте, второй пирует с Гебой на Олимпе, а третий вот тут, в царстве мертвых, беседует с ним, Диогеном; даже если учесть, что у него было два отца, земной (Амфитрион) и небесный (Зевс), выходит, надо еще искать и третьего.

Менипп хочет увидеть красу Елены Прекрасной, погубившей столь многих героев, – и чем это оборачивается?

«Менипп. Покажи мне все-таки Елену! Без тебя мне ее не узнать.

Гермес. Вот этот череп и есть Елена.

Менипп. Значит, из-за этого черепа целая тысяча кораблей была наполнена воинами со всей Эллады, из-за него пало столько эллинов и варваров и столько городов было разрушено?

Гермес. Менипп, ты не видал этой женщины живой. Если бы ты мог ее тогда видеть, ты сказал бы, как и все: нельзя возмущаться, что

Ведь и цветы засохшие и поблекшие покажутся тому, кто на них посмотрит, безобразными, а между тем в своем расцвете и свежести они прекрасны.

Менипп. Вот это меня и удивляет, как это ахейцы не понимали, что сражаются за то, что так кратковременно и скоро отцветает».

Вот он пытается найти Сократа, чтоб побеседовать с ним:

«Менипп. …Но скажи, Эак, куда девался Сократ?

Эак. Он обыкновенно беседует с Нестором и Паламедом.

Менипп. Мне хотелось бы его увидеть, если он где-нибудь поблизости.

Эак. Видишь этого, с лысиной?

Менипп. Здесь все с лысинами, так что по этому признаку трудно кого-нибудь узнать.

Эак. Я говорю о том, курносом.

Менипп. И по этому не отличишь: все здесь курносые».

Диоген же издевается над карийским царем Мавзолом, которому супруга выстроила одно из 7 чудес Древнего мира – галикарнасский мавзолей. Вдоволь потешившись над тщеславием варвара, Диоген заключает в ответ на его реплику:

«Мавзол. Значит, все это ни к чему? Мавзол будет равен Диогену?

Диоген. Нет, не равен, почтеннейший, совсем нет. Мавзол будет плакать, вспоминая свою земную жизнь, казавшуюся ему блаженной, а Диоген будет над ним смеяться. Мавзол скажет, что его могилу соорудила в Галикарнасе его супруга и сестра Артемизия, а Диоген не знает даже, есть ли у его тела вообще какая-нибудь могила: он об этом не заботился. Зато после себя он оставил среди лучших людей славу человека, жившего, презреннейший из карийцев, жизнью более высокой, чем твой памятник, и основанной на более твердой почве».

Добавить нечего – разве что о поистине счастливой судьбе произведений Лукиана. В отличие от многих, его не забывали никогда. Его проклинали византийские церковники, измышляя басни о том, что его за злоречие разорвали собаки, оставив нетронутым лишь ядовитый язык, и им же восхищались византийские вольнодумцы. Парадокс – с веками число произведений Лукиана не то, чтоб уменьшалось, напротив, увеличивалось, поскольку его именем пользовались, для того чтоб скрыть истинных авторов византийских сатир – например, «Патриота» (Х в.), «Тимариона» (XII в.), «Мазариса» (XV в.)! В этом он в чем-то повторил судьбу Мениппа, которого он «воскресил» в своих сочинениях. Поэтому существует «лукиановский вопрос» о подлинности некоторой части его произведений – впрочем, небольшой по сравнению с основным корпусом, чья аутентичность несомненна. Возрождение же и Новое время заслуженно оценили великого сатирика, нашедшего себе новых учеников и подражателей в виде Эразма Роттердамского, Ульриха фон Гуттена, Франсуа Рабле, Джонатана Свифта и многих иных.

Сложно представить в сжатом очерке весь огромный талант этого, наверное, самого остроумного и острословного из античных писателей, поэтому остается только порекомендовать читателю достать томик хотя бы избранных его произведений и вволю насладиться волшебным ядом Лукиана. Когда автор этих строк в поздне-школьные годы приобрел в книжном магазине такой сборник, он и не предполагал, что греко-сирийский классик станет его спутником, а можно сказать, и другом на долгие-долгие годы…

Из сирийских ученых и литераторов можно вспомнить латиноязычного Марка Валерия Проба (I в. н. э.) – филолога и критика из Берита; бесценного историка, хотя и посредственного военачальника – Иосифа Флавия (37–100 гг.); автора трактата о финикийской религии Филона из Библа (61–141 гг.); ритора и хрониста Менандра Лаодикейского (III в.); географа Марина Тирского (100–150 гг.) – основоположника т. н. математической картографии; ритора Адриана Тирского (113–193 гг.), «прославившегося» убийством философа-софиста в Афинах, позже Марк Аврелий пригласил его в Рим, а Коммод назначил его своим личным секретарем. Его ученик Антипатр Иерапольский (II–III вв.) стал личным секретарем Септимия Севера и наставником его сыновей, Геты и Каракаллы, а позже – префектом Вифинии, но был снят с должности за жестокость, и от позора уморил себя голодом.

С эпохой римского владычества в Сирии непосредственно связаны возникновение христианства, а также история стремительного взлета и не менее резкого падения Пальмирского царства, однако эти темы выделены в отдельные главы, здесь же остается дать краткий обзор памятников римской архитектуры и искусства в Сирии – с прибавлением нескольких слов о наследии Антиохии, ныне пребывающей в составе Турции, и Ливана. Уникальными памятниками Израиля и Иордании – монументами Десятиградия, Петры и т. д. – приходится жертвовать сознательно, учитывая прокрустово ложе объема книги.

Частые землетрясения, не менее частые войны, а также постоянное уничтожение памятников старины из идеологических или утилитарных мотивов привели к тому, что Антиохия-на-Оронте не может похвастать обилием античных строений – а ведь когда-то ее главная улица эпохи правления Тиберия, вымощенная мрамором, 10-метровой ширины, беспрерывно обрамлялась по сторонам крытыми портиками на протяжении 4 км, будучи самым ранним примером подобной архитектуры! Юлий Цезарь заложил там огромную базилику, впоследствии названную в его честь Кесарионом, также по его указу там строились бани, амфитеатр, акведук. Тит, знаменуя победу над Иерусалимом, воздвиг у южных ворот бронзовую статую богини Луны, повернутую лицом в сторону Иерусалима (город был взят в лунную ночь). Немыслимо, что мы потеряли за тысячелетия! Дион Кассий так описывает чудовищное землетрясение зимой 115 г., при котором чуть было не погиб отправившийся к Парфянский поход Траян (53–117 гг., правил с 98 г.):

Руины акведука Адриана в Антиохии

«В то время, когда [император] находился в Антиохии, произошло страшное землетрясение; при этом пострадали многие города, но наибольшее бедствие выпало на долю Антиохии. Так как Траян проводил здесь зиму и сюда отовсюду в большом количестве собрались и воины, и частные лица, прибывшие кто по судебным и торговым делам, кто с посольствами и ради развлечения, не было ни одного народа и ни одной общины, которые не понесли бы потерь, так что в Антиохии весь мир, находящийся под властью римлян, стал жертвой этого несчастья. Бушевали мощные грозы и дули чудовищные ветры, но никто не мог даже предположить, что они повлекут за собой столь огромные беды. Вначале неожиданно прогремел жуткий гром, за ним последовало сильное сотрясение, вздыбилась вся земля, строения взлетели вверх, одни из них, поднятые на воздух, сразу обрушились и разбились на куски, другие же рушились, колеблемые в разные стороны, словно во время морской качки, и [их обломки] далеко разлетались на открытые места. Стоял ужасающий грохот трескающихся и ломающихся бревен, черепицы и камней; и взметнулись столь огромные тучи пыли, что невозможно было ни увидеть ничего и ни сказать, ни услышать ни слова. Пострадало множество людей, даже тех, кто находился вне домов: их трясло и с силой подбрасывало вверх, и они ударялись о землю, словно падая с утеса; одни получали увечья, другие погибали. Даже некоторые деревья выбрасывало вверх вместе с корнями. Число же тех, кто погиб, оказавшись погребенным в домах, невозможно подсчитать, ибо многие были убиты самим обрушением обломков, великое же множество задохнулись под развалинами. Ужасные страдания претерпели те, кто был частично погребен под [обрушившимися] камнями и бревнами и не мог ни выжить, ни принять мгновенную смерть. Тем не менее и из них, учитывая их многочисленность, было спасено немало, но далеко не все они выбрались невредимыми. Многие ведь лишись ног или рук, у некоторых были разбиты головы, другие истекли кровью; одним из них был консул Педон, который тут же скончался. Говоря в целом, не было вообще такого вида страдания, которого не претерпели бы тогда эти люди. И, поскольку божество продолжало сотрясать [землю] на протяжении многих дней и ночей, люди оставались без средств к существованию и без помощи, одни из них погибали под тяжестью рухнувших зданий, другие – от голода, даже если им удавалось уцелеть в каком-нибудь небольшом пространстве, образовавшемся среди завалов балок или под сводами арочных колоннад. Когда же наконец бедствие прекратилось, некий человек, отважившийся взобраться на руины, обнаружил еще живую женщину. Она была не одна, но имела при себе младенца и выжила благодаря тому, что и сама питалась, и дитя кормила собственным молоком. Ее вместе с ребенком извлекли из-под завалов и вернули к жизни, а затем обследовали и другие груды развалин, но не смогли найти в них никого, кто был бы еще жив, за исключением одного ребенка, который сосал грудь своей уже умершей матери. Извлекая же мертвые тела, они уже не могли больше радоваться собственному спасению. Такое вот великое бедствие обрушилось тогда на Антиохию. Траян же выбрался через окно комнаты, в которой находился, с помощью одного человека исключительно мощного телосложения, который и вывел его наружу, так что он получил только несколько легких повреждений, и, так как землетрясение продолжалось в течение многих дней, он жил под открытым небом на ипподроме. Даже сама гора Касия сотряслась настолько мощно, что казалось, будто ее вершины закачались и вот-вот оторвутся, чтобы обрушиться на город. Другие горы также осели, и появились многие источники, которых раньше не существовало, а те, что текли прежде, исчезли».

Тем ценнее то, что пережило все природные и социальные катаклизмы и осталось: мост, датируемый эпохой Диоклетиана (284–305 гг.) с изображением римского орла на одной из подпорок, водопровод II в. н. э., фрагменты эллинистических укреплений и т. д.; самое ценное и интересное – мозаики римских вилл, особенно из района Дафне, собранные в местном археологическом музее, поспорить с которым по богатству и разнообразию собрания может разве что тунисский Бардо. Многие места их нахождения условно называются как раз по теме мозаик или особых архитектурных особенностей – например, «Дом триумфа Диониса», «Дом атриума», «Дом красного пола», «Дом календаря», «Дом Нарцисса», «Дом Ариадны и Диониса», «Дом сервировки ужина», «Дом ладьи Психеи», «Вилла Константина» и др. Большая (и лучшая) их часть относится ко II–III вв. Примечательно, что почти нет кровавых сцен – не то что в Северной Африке. Божественно прекрасны широкобедрые нимфы с бабочкиными крыльями, везущие по волнам Эрота; маститый старец Океан среди морских обитателей; Орфей, чарующий своей музыкой диких зверей, – ему внимают лев, тигр, нахмуренный бык, кабан с каким-то хитро-задорным видом, барс, газель и частично пострадавший от времени слон, а также орел. Очень популярны Афродита и Дионис, времена года, портреты греческих философов, мифологические и эпические сцены – Федра и Ипполит, суд Париса, похищение Европы, Андромаха с сыном, Ганимед с орлом, спор Аталанты с Мелеагром, состязание Геракла с Дионисом – кто кого перепьет. Некоторые мозаики позволяют воскресить быт древних антиохийцев. Вот, например, мозаичный стоп-кадр из V века: перед мастерской расположился, полулежа, ее хозяин, Маркелл, рядом с которым сосуд, чаша, и еще сидит собака – хвост крючком, а слуга наливает ему вино в другую чашу. Рядом с ними стоят, взявшись за руки, мужчина, пожилая женщина и девушка, причем старшее поколение осуждающе взирает на пьяного гражданина, и мужчина, видимо, говорит что-то назидательное, повернувшись к спутницам, наполовину подняв правую руку в жесте беседы. За ними виден олимпийский стадион, перед которым мальчишка несет корзину. После стадиона видна частная баня Ардавурия (он в 450–457 гг. был командующим вооруженными силами Византийской империи), состоящая из двух зданий, соединенных меж собой конструкцией с пирамидальной крышей, за баней виден сад с деревьями. На переднем плане меж стадионом и баней – всадник, перед которым бежит слуга, расчищая путь хозяину; в баню готовится войти человек, несущий корзину в вытянутой руке, а под мышкой – сверток. Вот такая сценка.

Не менее интересна мозаичная сервировка стола: чем же угощался хозяин дома? Видим блюдо с яйцами на подставках, артишоки, жареные поросячьи ноги, крупную рыбу на серебряном подносе, большой кусок мяса на круглом блюде.

Из антиохийской скульптуры найдены статуи разной сохранности и качества: импортные изделия и «контрафактные копии» работы местных умельцев. Особенно много Афродит, но встречаются, например, богиня здоровья Гигиея, бюсты философов и императоров.

Посмотрим, что где еще сохранилось – или сохранялось до последнего конфликта. По возможности, данные будут обновлены, но оговоримся сразу: сведения подобного рода – предварительны. Подсчет и точная фиксация культурных потерь будут возможны только в случае умиротворения Сирии и всего Леванта, во что, в свете последних событий, верится с большим трудом.

Многие античные архитектурные детали (в основном, колонн и капителей) хранит знаменитая мечеть Омейядов в Дамаске (постройки 705–715 гг.), будучи перестроенной из христианской базилики Св. Иоанна, также обильно черпавшей стройматериалы из «языческих» зданий, подлежащих сносу при новой идеологии. Впрочем, есть мнение, что это, в принципе, все тот же древний римский храм Юпитера Дамасского (перестроенный, в свою очередь, из древнего храма местного бога Хадада, часть построек двора храма Юпитера сохранилась у рынка аль-Хамидия), и колоннада его – «природная», а не собранная из различных строений. Считается, что именно в этой мечети впервые был обустроен михраб – ниша, указывающая верующим направление на Мекку. Юго-восточный минарет Исы возведен в XI в. на фундаменте римской башни. При боях с ИГИЛ мечеть определенным образом пострадала, хотя масштаб разрушений, очевидно, не очень большой.

На т. н. Прямой улице (сук Мидат-паши) стоит центральная часть римской арки, бывшей некогда трехпролетной. Эта улица заканчивается римскими трехпролетными воротами, носящими ныне название Баб аш-Шарки. Центральный пролет вдвое выше и шире боковых. Через него вела улица шириной в 13 м, она была по бокам оформлена портиками с колоннами и лавками. Археологами вскрыта часть древней мостовой (она ниже современной на полтора метра) и основания колонн и строений. Сбоку над воротами высится кубическая в сечении структура минаретного типа – исламское наследие. Стена при этих воротах сохранила часть кладки римского времени.

В археологическом музее Дамаска, будем надеяться, еще можно увидеть немало античных экспонатов со всей Сирии, пока до них не дотянулись молотобойцы и воры из ИГИЛ. Из статуй во дворе музея можно отметить богиню Викторию из темного камня, сидящего льва с головой быка из Латакии, архитектурные детали; внутри – скульптуры сидящего греко-египетского бога Сераписа и монументальной Афродиты из Латакии; различные мозаики – например, аллегория Правосудия в виде восседающей на троне женщины в окружении столь же аллегорически представленных Философии и Образования. В особом помещении – перенесенные из синагоги г. Дура-Эвропос (III в.) росписи – уникальный памятник синкретической сирийской культуры и иудаизма, отображающий сцены из Ветхого Завета – нахождение младенца Моисея в воде, исход евреев из Египта, источение Моисеем воды из камня, битву евреев с филистимлянами, триумф Мардохея, храм Соломона (с коринфскими колоннами, что характерно). Есть и иные фрески из храмов того же города, уже языческих – например, из храма Пальмирских богов (или Бела, по другим данным; датируется 70-ми гг. I в. н. э.) с изображением двух жрецов, в белых одеяниях и колпаках, приносящих жертву на алтаре в присутствии некоего Конона, сына Никострата, и его детей – наверняка «жертвователя, благотворителя и благоукрасителя святаго храма сего». Интересно, что сохранилось и имя художника – Иласамсос. В том же зале – известняковый рельеф местной богини Азаниконы. Из Дуры-Эвропоса происходит интересный барельеф музея – аллегория Антиохии, попирающей Оронт (парный барельеф с изображением Селевка Никатора украден американцами, хранится в Йельском университете).

Перенос в музей Дамаска некоторых экспонатов из Пальмиры, несомненно, спас их, по крайней мере на время, от уничтожения или продажи на черном рынке антиквариата. В первую очередь – это яркая и дерзкая мозаика нагой Кассиопеи (причем в подписи – ошибка древнего мастера, он выложил камешками имя «Кассиепея»). Ее роскошное ало-розовое тело выделяется на фоне темно-пурпурного плаща, который она держит, раскинув над плечами; рядом с ней – нимфы и тритон, а сверху – Эрот с брачным факелом, предвещая свадьбу с ее освободителем, Персеем. П. Левек недаром отметил дородность сирийских и александрийских Афродит по сравнению с их европейскими «сестрами», ему, как французу, можно в этом вопросе вполне доверять. Интересен рельеф с изображением сидящей на троне богини Иштар: у ее ног – собака, а рядом с ней стоит Тюхе с ветвями лавра в руке. Другой уникальный барельеф представляет триаду богов – Баалшамина (в центре), Аглибола и Малакбела (первая пол. I в.). Интересно, что пальмирские божества облачены в римские доспехи, левые руки покоятся на мечах. Головной убор первого – толос (круглая постройка) с лентами по бокам или медимн (хлебная мера, как у Плутона или Сераписа), у второго – нимб в виде солнца, поверх которого лежит месяц рогами вверх, у третьего – просто солнечный нимб. В музее также представлены многие надгробия, представляющие усопшую пальмирскую знать, а убранство одного из захоронений – гипогея Иараи – перевезено и размещено в особом подвальном помещении музея.

Отдельный зал посвящен базальтовой скульптуре юга Сирии (из районов Хаурана и Джебель-Друза), особо выдается вооруженная Афина и две сопровождающие ее Виктории на шарах (как и положено сирийкам, они весьма широки), а также серебряные шлемы из Эмессы с пластинами, изображающими человеческие лица. Мозаики этого региона представляют богиню земли Гею с аллегорическими фигурами времен года, плодами и т. п. (из Филиппополя).

То, что было сказано о следах Античности в мечети Омейядов, справедливо и для старейших мечетей Халеба (Алеппо) – Большой (715 г., при боевых действиях в 2013 г. был утрачен минарет XI в.) и отчасти Халавии; этот город – музей под открытым небом, но, в основном, иных, более поздних эпох эпох, вся Античность – в музее: вазы, надгробия, саркофаги… Недалеко расположены античные «мертвые города» – Капроперия и Рувейя (около селения Эль-Бара), а также виллы знати. Подобных «мертвых городов» в Сирии много – можно вспомнить Бакирху с храмом Зевса 161 г., Кир, Фафертин. Многие сейчас находятся под контролем т. н. Свободной армии Сирии и прочих оппозиционно-бандитских формирований, что вызывает справедливые опасения по поводу сохранности строений и артефактов – «черные раскопки» идут вовсю.

Филиппополь, родина Филиппа Араба, в 1985 г. еще сохранял большую часть своих сооружений, а именно Филиппейон – храм в честь отца императора (о котором ходили нелицеприятные слухи, что он был разбойником), он же – мавзолей родителей императора, располагавшийся перед театром, большие термы, небольшой театр из черного базальта, главный городской храм, ворота, вымощенную базальтовыми плитами мостовую. Сохранилось основание тетрапиллона и загадочные «калибе» – каменные «священные хижины» богов. Большая часть мозаик вывезена в музеи Дамаска и Сувейды, в местном музее есть изображения Орфея, играющего животным и птицам, Диониса с Ариадной и своими извечными спутниками – сатирами, менадами и т. п.; Афродиты и Ареса; старца Океана среди морских рыб и прочей подводной живности, а также амуров-рыболовов.

Храм Юпитера в Баальбеке

Роскошный ливанский Баальбек (Гелиополь), расположенный меж Ливаном и Антиливаном (горными цепями), на караванном пути из Дамаска в Тир, доныне знаменит руинами т. н. Большого храма Юпитера (натурализовавшегося Ваала), которые превосходят своей мощью все известные ныне остатки древнеримских сооружений, включая руины в самом Риме. Средневековые арабы приписывали его строительство джиннам, которых использовал великий царь Сулейман ибн Дауд – библейский Соломон, сын Давида. Стоящие еще теперь 6 массивнейших колонн в коринфском стиле[107] датируются эпохой Нерона (37–68 гг., правил с 54 г.). Каждая из них состоит из 3 блоков и имеет 19 м в высоту и 2,3 м в ширину. Некогда их было 48 – по 10 на фасадах и по 19 с боковых сторон, общая площадь прямоугольника самого храма была 49×90 м. Храмовый фриз был украшен протомами (т. е. верхними частями туловища вместе с головой) львов и быков, соединенных гирляндами, а карниз – большими масками львов, исполнявших еще и роль водометов. Встречаются изображения пшеницы и маков – символов жизни и смерти, бюсты императоров и божеств. Отдельные камни храмового подиума достигают массы в 500 тонн. Некогда внутри стояла золотая статуя божества – местный бог был безбород и держал в левой руке колосья и молнии, а в правой – кнут. Во II в. находившийся на открытом воздухе алтарь (как это было принято в большинстве древних храмов – Артемиды в Эфесе, Афины в Приене, Божественного Клавдия в британском Камулодунуме и др. – там же сжигались жертвы, будь то животные, благовония и т. п., поэтому это не подходило для замкнутого помещения) был окружен перистилем (т. е. крытой колоннадой), к югу был возведен Малый храм-периптер, посвященный Вакху (либо супруге Ваала – Атаргатис), сохранившийся намного лучше, хотя отдельный алтарь утрачен. Его колонны поставлено довольно близко друг к другу, количество по разным фасадам – дважды 8×15, это создает иллюзию дополнительной высоты здания. Символика украшений – чисто вакхическая: виноградные лозы, гирлянды, сатиры, вакханки, животные и птицы; также видны шестиконечные звезды и бюсты божеств и императоров, как и на главном храме. Внутри целлы остались ниши, в которых когда-то стояли статуи, и адитон – месторасположение статуи главного храмового божества. В III в. были созданы парадные пропилеи (вход) с башнями, и небольшой (внутренний диаметр – 8 м), круглый и изящный храм Венеры, сохранившийся практически полностью (благодаря перепрофилированию в Средние века в часовню Св. Варвары). Фактически ротонда, соединенная со внешним портиком с двумя рядами колонн – по 4 в каждом. Этот храм считается уникальным во всей римской архитектуре. Конечно, по сохранности храмы Баальбека весьма уступали пальмирским, ведь еще Феодосий I отдал приказ об их разрушении, потом Юстиниан, выискивая лучшие стройматериалы для своей Софии, вывозил из Баальбека колонны[108]; после него к разрушению приложили руки монголы и Тамерлан, равно как и многочисленные землетрясения (особенно 1759 г.), однако целенаправленного уничтожения под корень, как Пальмире при ИГИЛ, Баальбеку пока избежать удалось. Правда, во время боевых действий против ИГИЛ возникали опасения насчет захвата и уничтожения этого храмового комплекса, но пока что обошлось – хотя опасность была реальной: так, в Баальбеке от рук сирийских мятежников-суннитов пострадала мечеть над могилой правнучки пророка Мухаммеда Сайиды Хавла. Повторим: ПОКА. В связи с уничтожением священных строений Пальмиры храмовый комплекс Баальбека, и без того уникальный и бесценный, становится еще драгоценнее во всех отношениях – историческом, культурном, научном и т. д. В Бейруте некогда были капитолий, два форума, театр, амфитеатр, термы, триумфальная арка, храмы, портики и т. п.; по состоянию на 1985 г. сохранялись часть акведука длиной в 240 м и три яруса аркад.

Среди римских театров Сирии самый большой – в Апамее (диаметр театрона, т. е. «воронки» с рядами, где сидели зрители – 145 м), а самый хорошо сохранившийся – в Бостре, датируется II в., диаметр театрона – 100 м; выстроен из базальта. 35 рядов составляют три яруса, наверху – портик с колоннами. Мусульмане позже обратили его в девятибашенную крепость, обнеся дополнительными стенами, что нарушило его древний внешний вид, зато неплохо сохранило – до нашего времени. В марте 2015 г. Бостра была захвачена антиправительственными войсками, и тогда авиация Асада нанесла бомбовый удар по скоплению боевиков в театре… Его состояние оценивается, как серьезно пострадавший. В Бостре же (на 1985 г., по состоянию на 2015 г. ее контролирует сирийская «оппозиция») оставались еще многие образцы римской архитектуры, включая тройную арку (средний пролет высотой 13 м шире боковых в два раза), недалеко от нее – подземный криптопортик, видимо, городская клоака, связанная с агорой. 4 коринфские колонны высотой 14 м, встроенные в жилые дома, видимо, являются остатками нимфеума – городского фонтана и вместе с тем святилища, посвященного нимфам. Также средь домов можно разглядеть немногочисленные элементы императорского дворца, некогда двухэтажного, в центре которого находился большой зал с двумя полукруглыми апсидами друг напротив друга. Также различимы конструкции терм и остатки их восьмиколонного портика (уцелела одна колонна). Была там и каменная «калибе» – по преданию, «колыбель царской дочки», которой якобы было предсказано умереть от укуса скорпиона, отчего эта дочь последнего местного набатейского царя и жила в каменной «колыбели», подвешенной к 4 колоннам. Руины строения датировались рубежом I и II вв., по данным на 2016 г., оно уничтожено. Недалеко от Бостры – город Сувейда, в Античности – Дионисиас; состояние его античных памятников не менее удручающее, все они были повторно использованы арабами, практически единственное, чем можно полюбоваться, – 4 коринфские колонны от городского храма в сквере. Зато в местном музее много интересных находок, аналогичных представленным в соответствующем разделе столичного музея – мозаики из Филиппополя (лучшие – купающаяся Артемида с нимфами; нагая Афродита, едущая в морской раковине, поддерживаемой тритонами, и любующаяся на себя в зеркальце; Таласса – олицетворение моря в окружении морских чудовищ), базальтовые скульптуры – Виктории на шарах, торс статуи императора в доспехах, большие головы, некогда отделенные от колоссальных статуи, барельефы. Среди последних интересны схватка всадника со змееногим чудовищем и смешанная троица сирийско-греческих божеств: в центре – Баалшамин, а по бокам от него – Афина и Афродита. Неподалеку от Сувейды (по данным на 1985 г.) сохранялся мавзолей I в. до н. э., выполненный в дорическом ордере; меж его полуколоннами высотой 5,84 м – рельефы воинских доспехов, а надпись на греческом и арамейском языках сообщает: «Одинат, сын Аннела, воздвиг эту гробницу своей жене Хамрат».

Канафа (Канат) сохранила множество древних построек – руины храма-периптера, т. е. полностью окруженного колоннадой, посвященного Гелиосу (II в., стоят 7 из 24 колонн), храма Зевса того же времени и храма неустановленного божества, позднее перестроенного в христианский храм; развалины гостиницы (124–125 гг.), одеона с 9 рядами, нимфеума, акведука, цистерны и т. д. В Атии, рядом с Канафой – руины двух античных храмов, а в Шакке, недалеко от Шахбы (бывшего Филиппополя), – руины гражданского здания и т. п.

В Апамее в 1980-е гг. начали было восстанавливать главную улицу шириной в 30–34,5 м и длиной 1840 м, оформленную портиками, прикрывавшими торговые лавки. В этом городе были агора, театры, бани, храмы – среди них один, центральный, около форума, посвященный Тюхе, в общем, типичная застройка. В центре стояли тетрапилон и две монументальные колонны (одна была восстановлена). Из дворца правителя происходит ряд изумительных мозаик, например олимпийские боги, нимфа, портреты философов Хилона Лакедемонского и Фалеса Милетского, речной пейзаж, сцена охоты и др. Акрополь Апамеи стерла с лица земли арабская крепость. От античной Эпифании-на-Оронте (Хама, знаменита огромными водяными колесами-нориями, которым уже несколько веков) тоже мало что осталось (ее Большая мечеть перестроена из христианского храма, перестроенного, в свою очередь, из храма Юпитера), но хорош музей, хранящий такой уникум, как мозаику III в. размером 6×5 м, с изображением шести женщин, пять из которых музицируют на водяном органе, арфе, флейте, цимбалах и бронзовых чашах, а шестая, самая юная, пляшет с погремушками. В селе Хаварти под полом древней церкви обнаружились фрески храма Митры, которые, по данным 2015 г., находятся под угрозой уничтожения захватившими в тех местах власть фанатиками; они же овладели музеем Маарат-аль-Нумана с античными статуями и мозаиками.

Из всех сирийских городов только Пальмира, по сравнению с прочими, представляла собой единственный относительно хорошо сохранившийся городской комплекс. Увы, теперь приходится писать об этом исключительно в прошедшем времени; о ней – особый разговор в отдельной главе. В Лаодикее оставался прекрасный пример тетрапилона – своего рода соединенных вместе четырех триумфальных арок (и это почти все, что там осталось от Античности, не считая еще нескольких колонн); подобный монумент Пальмиры был взорван во время ее второго захвата игиловцами. Триумфальные арки (обычно трехпролетные – центральный выше и шире, для прохода конницы, боковые, соответственно, ниже и уже, для пехоты) некогда стояли в Антиохии, Берите, Дамаске, Бостре. Зачастую в их виде строили городские ворота – одно- и трехпролетные (последние – в Дамаске и Филиппополе). Имелись образцы римских военных лагерей, типично составлявшие прямоугольник (от 100×100 до 200×200 м) из стен и башен по углам. Его, как и города, пересекали две основные оси (кардо и декуманум), в центре стоял алтарь и дом военачальника, в западной половине – казармы легионеров, в восточной – арсенал, канцелярия, святилище, хранилище штандартов и т. п., в юго-восточной части – конюшни. Один из таких лагерей, эпохи Диоклетиана, был выстроен у Пальмиры, к чьей печальной истории и не менее скорбному настоящему теперь настало самое время обратиться.

В предыдущих главах уже было упомянуто о полулегендарном основании Пальмиры царем Соломоном на караванных путях в обход враждебного арамейского Дамаска и о более ранних свидетельствах существования там поселения, равно как и богатстве местных торговцев и шейхов, обслуживавших караваны. И. Ш. Шифман отмечает: «В побиблейской иудейской литературе мы находим указания об участии пальмирцев в разрушении иерусалимского храма Йахве (Берешит Рабба, 56)[109], а также об их занятиях (Иевамот, 16б-17а; Иер. Терумот, 8, 46б, а также некоторые другие). Все эти сообщения весьма тенденциозны: они представляют в черном свете “грешный” народ, участвовавший в разрушении святыни, проникнуты ожиданием его близкой гибели. Любопытно, что даже семитское название Пальмиры – Тадмор – здесь сознательно искажается, дабы избежать его произнесения… Тем не менее эти сведения показывают некоторые стороны быта пальмирского общества времени римского господства и, по-видимому, отражают реальные факты, а потому заслуживают пристального внимания».

Поразительно, что Пальмира эпохи Селевкидов таинственным образом ускользает от внимания как современников, так и историков, отчего некоторые исследователи Нового времени произвольно отрицают ее важную перевалочно-финансовую роль и чуть ли не само существование. Пожалуй, это можно объяснить тем, что никто не собирался резать курицу, несущую золотые яйца, а если кто из врагов Селевкидов рискнул бы это сделать, местные шейхи грудью встали б на защиту своих финансовых интересов, как сейчас это делают владыки Саудовской Аравии, Бахрейна и т. п. Единственная зацепка доримской эпохи – упоминание полководца Антиоха III Забдибела, сражавшегося при Рафии, – это имя известно только в Пальмире; однако Р. Вуд сообщает важную деталь – что Пальмира в своих надписях использовала т. н. эру Селевкидов, начавшуюся в 312 г. до н. э.

По крайней мере, для Плиния Старшего в I в. н. э. благосостояние и процветание Пальмиры, нажитые торговлей, – данность (пер. с англ. – Е.С.): «Затем мы доходим до арабских обитателей шатров. Там Евфрат течет, пока не достигает местности под названием Ура, где, сворачивая на восток, оставляет сирийские пустыни Пальмиры, которые тянутся до самого города Петра в Аравии Счастливой. Пальмира – город, знаменитый благодаря красоте своего месторасположения, богатству почвы и изысканному качеству и изобилию воды. Ее поля со всех сторон окружены песками, и таким образом [она] самой природой отгорожена от остального мира. Хотя и располагающаяся меж двух великих империй, Рима и Парфии, она, между тем, все еще отстаивает свою независимость (весьма интересный момент! – Е.С.), постоянно становясь целью пристального внимания обоих, как только в их отношении начинается разрыв. Она располагается в 337 милях от Селевкиды Парфийской, более известной как Селевкия-на-Тигре, в 203 милях от ближайшего сирийского морского побережья, и менее чем в 27 милях от Дамаска»[110].

Живший веком позже Аппиан привел сведения о захвате Пальмиры Марком Антонием в 41 г. до н. э., заодно сообщая об особенностях пальмирской торговли «с вашими и нашими»: «После отъезда Клеопатры на родину, Антоний послал всадников разгромить Пальмиру, город, находившийся на небольшом расстоянии от Евфрата; причины недовольства против него были незначительные; находясь на границе владений римлян и парфян, пальмирцы ловко вели свои дела и с теми и с другими (купцы Пальмиры вывозят от персов индийские и аравийские товары и распространяют их в римских владениях), на деле же Антоний рассчитывал, что таким путем всадники могут поживиться. Когда жители Пальмиры, заранее узнав об этом, перенесли все, что было им необходимо, на другую сторону реки и, расположившись на высоком берегу ее, на случай нападения, вооружились стрелами – в этом роде оружия они были особенно сильны[111], всадники, найдя город пустым, повернули обратно, не вступив в бой и ничего не захватив. По-видимому, это обстоятельство вызвало немного времени спустя войну Антония с парфянами, когда к ним сбежалось много правителей из Сирии».

Уроженец Пальмиры служил послом действовавшего в Сирии Германика (внучатого племянника Августа и отца Калигулы) в Эмессу. Происходящие из Пальмиры надписи позволили установить, что в 129 г. город посещал император Адриан – факт, не отмеченный в дошедших до нас трудах античных историков. Более того, имела место церемония «повторного основания» города, и город принял новое название – Адрианос Пальмиринос, а его жители упоминаются в пошлинном тарифе 131 г., как «адрианополиты», т. е. «жители города Адриана».

В 137 г. тариф был пересмотрен в еще более благоприятную для пальмирцев сторону. Это благодатнейший материал для изучения, открытый нашим археологом князем С. С. Абамелек-Лазаревым в 1881 г. и фактически выпрошенный Россией у Турции (тогда владевшей Сирией), ныне хранится в Эрмитаже. Первая публикация принадлежит князю, в недавнее время (1980 г.) двуязычный (греческий и арамейский) текст опубликован, проанализирован и переведен И. Ш. Шифманом. В нем просматриваются отголоски прежних законов: по Сирии – Германика (начало н. э.) и Корбулона, исключительно для Пальмиры – наместника Муциана (68–69 гг.), в котором перечислены объекты налогообложения (по И. Ш. Шифману): «рабы, шерсть, елей благовонный, мясники, продукты питания, орехи, верблюды, верблюжьи шкуры, зелень и фрукты, гетеры, бронзовые статуи, соль, торговцы одеждой и портные, кожа и мелкий скот».

Пальмирский таможенный тариф, открытый археологом князем С.С. Абамелек-Лазаревым в 1881 г.

Вот некоторые фрагменты: «Декрет совета. В месяце нисане, в 18-й день, совет, собравшийся в законном числе, утвердил нижеследующее. Так как в предшествующее время в торговом законе некоторые пошлины не были перечислены и были собираемы по установившемуся обычаю, как об этом было изложено в договоре с откупщиком, а он взимал деньги то по закону, то по установившемуся обычаю, и вследствие этого часто возникали препирательства между торговцами и откупщиками, совет решил, чтобы по постановлению правительства декапроты указали то, что в прежнем законе не было перечислено, и то, что написано в новом договоре с откупщиками, и чтобы для каждого сорта товаров отмечена была обычная пошлина. После того как этот договор будет одобрен откупщиком и он будет написан вместе с прежним законом на камне, стоящем против храма Рабасиры, правительство, декапроты и синдики должны будут позаботиться о том, чтобы откупщик ни с кого не взимал лишнего. За груз какого бы то ни было сорта, везомый на одной телеге, пошлина взимается в таком количестве, в каком она взимается за груз, везомый на четырех верблюдах. С тех, кто ввозит в Пальмиру или вне ее границ рабов, откупщик взимает за каждого раба 22 денария. За раба, который продается в городе, – 12 денариев. За продаваемого старика-раба – 10 денариев… За груз сухих предметов, ввезенный на одном верблюде, откупщик взимает 3 денария; за груз, вывозимый на одном верблюде, – 3 денария. За пурпуровую шерсть, за каждую ввозимую и вывозимую волну, – 8 ассов. За благовония, ввозимые в сосудах на одном верблюде, – 25 денариев… За вывозимые – 13 денариев. За благовония, ввозимые на одном верблюде в козьих мехах, – 13 денариев, за вывозимые – 7 денариев. За груз благовоний, ввозимый в сосудах на одном муле, – 13 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз благовоний, ввозимый в козьих мехах на одном муле, – 7 денариев, за вывозимый – 4 денария. За груз оливкового масла, ввозимый на верблюдах в четырех козьих мехах, – 13 денариев, за вывозимый – 13 денариев. За груз оливкового масла, ввозимый в двух козьих мехах на одном верблюде, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз оливкового масла, ввозимый на муле, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз жира, ввозимый в 4 козьих мехах на одном верблюде, – 13 денариев, за вывозимый – 13 денариев. За груз жира, ввозимый в 2 козьих мехах на одном верблюде, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз жира, ввозимый на муле, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз соленой рыбы, ввозимый на одном верблюде, – 10 денариев, за вывозимый… С мастерских и лавок кожевников откупщик взимает… согласно обычаю, за каждый месяц по одному денарию с лавки. За шкуры, ввозимые и предназначенные для продажи, за каждую шкуру 2 асса. С торговцев платьем, которые ходят по городу, пошлина остается неустановленной. За пользование двумя городскими источниками – 800 денариев. Откупщик взимает за груз хлеба, вина, мякины и т. п. с каждого верблюда и за каждую поездку – денарий. За верблюда без груза – денарий… За овечью шерсть, за каждую волну, ввозимую и вывозимую… денария. За один модий коста – асс… С съестных припасов, с каждого груза, ввозимого в Пальмиру или вывозимого из нее, должно взимать денарий, а тот, кто ввозит съестные припасы в села или вывозит из них, не облагается пошлиной согласно заключенному условию. Что касается сосновых орехов и т. п., решено: за все это, ввозимое для торговли, пошлина взимается та же, что за сухие товары, как это бывает и в других городах. За верблюдов с грузом или без него, выезжающих из пределов [Пальмиры], с каждого платится денарий… За верблюжьи шкуры пошлина не должна быть взимаема… Относительно соли решено, чтобы она продавалась на городской улице, где собирается народ; кто покупает соль у торговцев для себя, платит за модий асс…»

Что касается населения Пальмиры, общепринят тезис о том, что оно было арамейским, но правила им арабская аристократия. Среди этих обитателей новоарабских шатров постепенно выдвигается на первый план некто Септимий Оденат (по-арабски Удхайнах, «маленькое ухо»). Двуязычная надпись 225 г. гласит: «Гробницу построил на свои средства Септимий Оденат, сиятельнейший сенатор, сын Хайрана сына Вахбаллата сына Нацора, для себя и для сыновей своих и внуков навсегда, ради вечной славы». Он вполне мог участвовать в снабжении продовольствием войск императора Александра Севера, который в 229 г. шел через Пальмиру против царя Ардашира, – этот снабженческий факт был увековечен надписью на одной из колонн главной улицы[112]. Анонимный продолжатель Диона Кассия сообщает, что этот Септимий Оденат был убит Руфином – возможно, императорским легатом Сиро-Финикии, за якобы планируемый переворот. В октябре (месяце тишри) 251 г. некий Аврелий Филин, легионер из Киренаикского легиона, расквартированного в Бостре, воздвиг сыну этого персонажа, Септимию Хайрану, сыну Одената, статую, где поименовал его не иначе как «сиятельнейший сенатор» и «экзарх пальмирян» (в арамейской версии текста – «глава Пальмиры»). И. Ш. Шифман делает верный вывод о том, что этот Септимий наверняка оттеснил собой городской совет – короче, всех заменил собой одним, став единоличным правителем-тираном[113], для чего в Пальмире созрели определенные предпосылки, нам, к сожалению, точно неведомые. В 258 г. впервые встречаются надписи с упоминанием Септимия Одената II, сына Хайрана – уже консуляра, т. е. добившегося высшей (вне собственной администрации императора) римской магистратуры. В Пальмире, именующей его «господин наш», он – воистину главная фигура, и, очевидно, довольно самостоятельная, поскольку в сочинении ранневизантийского историка и дипломата Петра Патрикия (на совести которого устранение готской королевы Италии Амаласунты в 535 г., по утверждению Прокопия Кесарийского) указывается на попытку его переговоров с царем Шапуром I, воевавшим тогда с римлянами: «(261 г. по Р. X., 9 г. Галлиена). Оденат оказывал большое уважение Сапору, как далеко превосходящему римлян могуществом. Желая приобрести его благосклонность, он отправил к нему на верблюдах великолепные подарки, такие предметы, каких Персия не производит. Он послал и письма, содержавшие разные просьбы и объяснения о том, что он не сделал никакого зла персам. Но Сапор велел служителям принять дары и побросать их в реку, а письма разодрал и сказал: «Это что за человек! Как он осмелился писать к своему господину! Если он хочет получить легчайшее наказание, то пусть повергнется к ногам моим с завязанными назад руками, не то пусть знает, что я погублю и его самого, и род его, и отечество».

После такого Оденат вполне предсказуемо выступил на стороне римлян, причем весьма успешно, как повествует Требеллий Поллион, фактически представляя пальмирского властителя спасителем Римской империи: «Но пока Валериан дряхлел, живя у персов (в плену. – Е.С.), Оденат Пальмирский, собрав войско, привел дела Римского государства почти в прежнее положение. Он захватил царские сокровища и то, что для парфянских царей дороже сокровищ, – наложниц. Поэтому Сапор, еще больше опасаясь римских военачальников, из страха перед Баллистой и Оденатом поспешно удалился в свое царство. Таков был пока конец войны с персами». Павел Орозий добавляет интересную и важную деталь – Оденат даже собрал своего рода крестьянское ополчение.

Переходя в своих повествованиях от правления Валериана к царствованию Галлиена, Поллион отмечает, что, «в то время как состояние государства стало шатким… Оденат уже захватил власть на Востоке». Эпоха бестолкового и слабовольного Галлиена вообще часто именуется «эпохой 30 тиранов», когда каждый владел, чем мог, при полной и наглядной импотенции центральной власти. Поучаствовал в этих игрищах и Оденат: «В то время как государство было охвачено смутой на протяжении всего круга земель, Оденат, узнав о том, что Макриан с сыном умерщвлены, что царствует Авреол, что Галлиен ведет дела крайне небрежно, поспешил ко второму сыну Макриана, чтобы захватить его с войском, если судьба предоставит такую возможность. Но те, кто был с сыном Макриана, носившим имя Квиет, вступив по почину префекта Макриана Баллисты в соглашение с Оденатом, убили молодого человека и, перебросив через стену его труп, немедленно все сдались Оденату. Итак, Оденат стал императором почти всего Востока, в то время как Иллириком владел Авреол, Римом – Галлиен. Тот же Баллиста убил одновременно с Квиетом и хранителем сокровищ многих эмесян, к которым бежали воины Макриана, так что город был почти уничтожен. Между тем Оденат, как бы держа сторону Галлиена, направлял ему по поводу всех событий сообщения, соответствовавшие истине. Узнав о том, что Макриан со всеми детьми убит, Галлиен, словно положение дел больше не внушало беспокойства и отец его (Валериан. – Е.С.) был уже возвращен, предался разврату и удовольствиям».

Тем временем Оденат продолжил боевые действия против персов; характерно, что Поллион, пусть из своего, немного отдаленного времени, уже именует Одената царем: «В консульство Галлиена и Сатурнина пальмирский царь Оденат получил императорскую власть над всем Востоком, главным образом по той причине, что он благодаря своим смелым действиям выказал себя достойным освящения своего высокого положения, в то время как Галлиен либо ничего не делал, либо тратил время на излишества, на нелепые и смехотворные затеи. Он немедленно объявил войну персам во имя отмщения за Валериана, чем продолжал пренебрегать собственный сын последнего. Он немедленно занимает Низибис и Карры, причем низибийцы и каррцы сдались ему, браня Галлиена. Однако Оденат выказал по отношению к Галлиену почтительность: он отправил к нему взятых в плен сатрапов, едва ли не с целью посмеяться над Галлиеном и выставить в лучшем свете себя. После того как они были приведены в Рим, триумф, хотя победителем был Оденат, справил Галлиен, ни словом не упомянув об отце. Даже к богам он причислил его только потому, что его к тому принудили, после того как он услыхал о смерти отца; в действительности последний был тогда еще жив, и сообщение о его смерти оказалось ложным. Между тем Оденат осадил в Ктесифоне множество персов и, опустошив вокруг всю местность, перебил бесчисленное количество людей. Но когда сюда спешно собрались для общей защиты из разных областей сатрапы, произошли длительные битвы с переменным успехом, но победа римлян оказалась более прочной. И так как Оденат имел в виду только одно – освободить Валериана, то он каждый день теснил врагов; однако, хотя он и был превосходным полководцем, он все же страдал от неудобств местности в чужой земле».

Позднеантичный историк Зосим добавляет некоторые подробности военной кампании Одената: «Галлиен… направил Одената из Пальмиры на помощь Востоку, где положение было совершенно отчаянным. Оденат соединил все возможные силы из своих собственных людей и легионов, остававшихся на Востоке, после чего решительно атаковал Сапора, отвоевав города, уже захваченные персами. Нисибис, который был взят Сапором и стоял за персов, он разгромил и сровнял с землей. После этого, преследуя персов не только до самого Ктесифона, но и вдвое дальше, Оденат запер персов в их собственной столице так, что они были рады спасти своих детей, жен и самих себя в то время, пока он восстанавливал порядок в землях, уже разграбленных, где только мог».

Поллион продолжает: «Хвалят один его (Галлиена. – Е.С.) прекрасный поступок. В консульство своего брата Валериана и Луцилла, близкого к нему человека, узнав, что Оденат опустошил страну персов, что Нисибис и Карры возвращены под власть римлян, что вся Месопотамия стала нашей, наконец, что римляне дошли до Ктесифона, что царь бежал, сатрапы взяты в плен, множество персов убито, Галлиен разделил с Оденатом власть, назвал его Августом и велел отчеканить монеты с изображением Одената, ведущего за собой пленных персов. И сенат, и город, и люди всех возрастов с радостью приняли весть об этом».

Оденат (вероятный портрет). 230–250 гг. н.э.

Оденат получил небывалые почести не только в Риме, сделавшие его фактически соправителем Галлиена и повелителем Востока; пальмирские надписи свидетельствуют о том, что он официально принял как пожалованный Римом титул «восстановителя всего Востока», так и старый персидский титул «царя царей», что было серьезной заявкой на наследие Кира и Дария.

Повторяя вышеизложенное в обзорном своем произведении «30 тиранов», Поллион дает Оденату следующую характеристику: «Если бы после пленения Валериана, когда силы Римского государства были истощены, Оденат, князь Пальмирский, не взял в свои руки императорскую власть, Восток был бы потерян. Поэтому, приняв прежде всего царское звание, он собрал войско и двинулся против персов вместе со своей женой Зенобией, старшим сыном, по имени Герод, и младшими – Гереннианом и Тимолаем. Прежде всего он возвратил под свою власть Нисибис и большую часть Востока вместе со всей Месопотамией, а затем, победив самого царя, обратил его в бегство. Наконец, преследуя Сапора и его детей до самого Ктесифона, захватив в плен его наложниц, захватив большую добычу, он вернулся на Восток в надежде одолеть Макриана, который, выступив против Галлиена, начал править как император. Макриан, однако, уже отправился против Авреола и против Галлиена; когда же он был убит, Оденат умертвил его сына Квиета, причем Баллиста, как сообщают многие, захватил власть, боясь, как бы его самого не убили. Упорядочив в значительной степени дела на Востоке, Оденат был умерщвлен своим двоюродным братом Меонием, равно как и его сын Герод, который по возвращении из Персии был вместе с отцом провозглашен императором. Я верю, что на наше государство разгневались боги, если они после умерщвления Валериана не пожелали сохранить Одената. Конечно, он вместе со своей женой Зенобией мог бы восстановить порядок не только на Востоке, где он уже восстановил прежнее положение, но и во всех прочих частях всего мира; это был человек, проявлявший решительность на войне и, как говорит большинство писателей, всегда славившийся своими замечательными охотами: с ранних лет он гонялся за львами, леопардами, медведями и другими лесными зверями, с увлечением отдаваясь этому достойному мужей занятию, жил всегда в лесах и на горах, перенося жару, дожди и все невзгоды, которые сопряжены с охотничьими удовольствиями. Закаленный благодаря всему этому, он перенес и солнце, и пыль персидских походов. Точно так же ко всему этому была привычна и его жена, которая, по мнению многих, была еще храбрее мужа; это была знаменитейшая из всех женщин Востока и, как утверждает Корнелий Капитолин, красивейшая».

Так что беда пальмирскому правителю пришла совсем не от взбалмошного императора – хотя учеными выдвигается и такое предположение, вроде бы как Оденат стал опасен Галлиену: «Когда Оденат был занят войной с персами, а Галлиен, по своему обыкновению, увлекался самыми нелепыми вещами, скифы, построив суда, добрались до Гераклеи и оттуда вернулись с добычей в свою землю; впрочем, многие из них погибли от кораблекрушения, потерпев поражение в морском бою. В это же время вследствие козней своего двоюродного брата был умерщвлен Оденат вместе со своим сыном Геродом, которого он также провозгласил императором (267 г. – Е.С.). Тогда Зенобия, жена Одената, под тем предлогом, что оставшиеся дети его – Геренниан и Тимолай – являются еще малолетними, сама взяла власть в свои руки и правила долго, не по-женски, не так, как правят женщины, но тверже и искуснее не только Галлиена (лучше которого могла бы править любая девушка), но и многих других императоров». Историк Зосим добавляет ряд подробностей: «Пока Оденат находился в Эмесе, празднуя свой день рождения, он был убит в результате заговора. Его наследницей стала Зенобия, которая, хотя и была его женой, обладала храбростью мужа и, с помощью друзей своего мужа, сравнялась с ним в славе своим точно взвешенным правлением».

Оставив пока в покое Зенобию, посмотрим, что Поллион пишет о Меонии и Героде; это важно, если мы хотим докопаться до истинной причины гибели пальмирского властителя: «Герод, рожденный не от Зенобии, а от первой жены, принял власть вместе с отцом; это был человек, превосходивший всех своей изнеженностью и совершенно утопавший в восточной и греческой роскоши: у него были палатки с рельефными украшениями, золоченые шатры и вся персидская пышность. Принимая во внимание его природные наклонности, Оденат, движимый отцовской снисходительностью, отдал ему всех захваченных царских наложниц, все богатства и драгоценные камни. Зенобия относилась к нему, как настоящая мачеха, что вызывало к нему еще большее расположение со стороны отца. Больше о Героде сказать нечего. Меоний… был двоюродным братом Одената и, руководимый не чем иным, как проклятой завистью, погубил превосходного императора, хотя не мог выставить против него никаких обвинений, кроме роскошной жизни его сына Герода. Говорят, что сначала он сговорился с Зенобией, которая не могла выносить, что имя ее пасынка Герода стояло в перечне государей впереди имен ее сыновей, Геренниана и Тимолая. Но и он был грязнейшим развратником. Поэтому, ошибочно провозглашенный императором, он был в скором времени умерщвлен воинами, как того и заслуживал из-за своих излишеств».

Итак, Поллион проговаривается насчет того, в чем практически уверен И. Ш. Шифман: в том, что устранением Одената и нелюбимого пасынка фактически руководила Зенобия (Зейнаб, Зубайдат) – по-арамейски Бат-Заббай, Бат-Зебина – последнее С. С. Абамелек-Лазарев и П. А. Стенин расшифровывают как «дочь купца»[114]; ничего особо неожиданного, вся Пальмира – купеческий город, однако имя-то выдает происхождение царицы, претендующей на родство с самой Клеопатрой, что называется, с головой (как там у Н. В. Гоголя? «И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица»). Э. Джэймсон приводит ее генеалогию: дочь арабского вождя Амрона, сына Дхарба, сына Гассана; до Одената она уже была недолгое время замужем и осталась вдовой; (пер. с англ. – Е.С.): «Она была необычайно прекрасна, с восточными глазами и телосложением, зубами, подобными жемчугу, голосом необычной силы и сладости». Корнелий Капитолин считал ее красивейшей женщиной Востока. Подлинных изображений царицы, надо полагать, не сохранилось, все, известные ныне, – плод эпохи романтизма. У. Райт вспоминал, как он обещал своим копателям-арабам в Пальмире пять пиастров (целый франк, что по курсу конца XIX в. составляет аж 37 с половиной царских… копеек!!!), если они найдут голову от статуи Зенобии; ему «ее» и нашли – голову от статуи пальмирской дамы в тюрбане; красота неимоверная (он приводит рисунок), но, разумеется, это была не царица. Равно как и вторая найденная для него мраморная женская голова, типично греческая. Однако он приводит в своей работе пару разных монет с профилем Зенобии – со сложной прической, большими глазами, прямым, но притом довольно острым носом, тонким ртом, подбородком не выдающимся, но довольно властным, тонкой и довольно длинной шеей[115]. Теперь эта дважды вдова стала управлять государством. Интересно, что Поллион еще и свидетельствует о перемене Пальмирой политического курса после смерти Одената – что вполне логично позволяет выдвинуть теорию об устранении Одената персами: «Что касается Галлиена, то, получив известие о гибели Одената, он стал готовиться к войне с персами – это было слишком позднее отмщение за отца, и, когда стараниями его полководца Гераклиана войска были собраны, он пытался вести дело, как искусный государь. Однако этот Гераклиан, отправившийся против персов, был побежден пальмирцами (!!! – Е.С.) и потерял всех собранных им воинов, ведь Зенобия правила пальмирцами и многими восточными народами по-мужски».

Итак, согласно Поллиону, она правит от имени своих малолетних сыновей, Геренниана и Тимолая, провозгласив себя при этом Августой[116]. «Умирая, Оденат оставил двоих маленьких сыновей – Геренниана и брата его Тимолая; от их имени Зенобия захватила императорскую власть и дольше, чем это подобало женщине, удерживала управление государством в своих руках, выставляя вперед двоих мальчиков, одетых в порфиру – одеяние римского императора, беря их с собой на солдатские сходки, которые она всегда посещала, словно мужчина, поминая по разным поводам Дидону, Семирамиду и Клеопатру, родоначальницу своего рода. Остается неясным, как они окончили свою жизнь. Многие говорят, что они были умерщвлены Аврелианом; многие – что они умерли своей смертью, ведь еще и теперь среди римской знати имеются потомки Зенобии. Тимолай… в одном отношении… отличался от брата: он с такой страстью занимался латинским языком, что, как говорят, в короткий срок усвоил то, что преподал ему грамматик, и мог бы даже стать превосходным римским ритором». Однако надписи на камнях и монетах знают только одного сына Зенобии по имени Вахб-Аллат, он же, по-эллински, Атенадор, а официально – Цезарь Луций Юлий Аврелий Септимий Вабаллат Атенодор Август, консуляр, император, полководец римлян[117]; также он наследует титулы отца – «восстановитель Востока» и «царь царей». Зенобия не отстает от сына, титулуясь Септимией Зенобией Августой, «сиятельнейшей царицей», «матерью царя царей», «сиятельнейшей благочестивой царицей» и т. п.

О строительном буме в Пальмире будет особый рассказ, а о прочем стоит привести сведения Прокопия Кесарийского об основании крепости Зенобия из его «Войны с персами»: «Пройдя вдоль берега Евфрата расстояние, равное трем дням пути для легковооруженного воина, он (персидский царь Хосров. – Е.С.) достиг города Зиновии. Некогда этот город выстроила Зинобия и, что вполне естественно, дала ему свое имя. Была Зинобия женой Одоната, вождя тамошних сарацин, издревле являвшихся союзниками римлян. Этот Одонат вернул римлянам восточные земли, оказавшиеся под властью мидийцев. Но это происходило в давно прошедшие времена». И в другой работе, «О постройках», Прокопий отмечает ее слабое место: «Этот город на очень близком расстоянии окружали утесы; поэтому врагам было возможно поражать с них в голову тех, которые защищались с верху крепостной стены». Теперь же остановимся на делах внешнеполитических. Великодержавные амбиции правительницы в 270 г. приводят к открытой военной экспансии против Рима, точнее – одной из его главных житниц, Египта. Плачевное состояние центральной власти позволяет надеяться на безнаказанность.

Однако в этом заключался роковой просчет царицы: римским императором вскоре стал способнейший человек, Аврелиан (214–275 гг., правил с 270 г.), о котором мальчишки распевали: «Столько и вина не выпить, сколько крови пролил он». Правда, еще Клавдий II (214–270 гг., правил с 268 г.), победитель готов, планировал решить «пальмирский вопрос», но ему помешала смерть – в частности, он писал сенату о том, что «у нас нет уже ни щитов, ни палашей, ни копий. Галлии и Испании[118] – источник силы нашего государства, держит в своей власти Тетрик; всеми стрелками, стыдно сказать, владеет Зенобия», а при провозглашении его императором сенаторы в храме Аполлона восклицали: «“Клавдий Август, охрани нас от пальмирцев!” – сказано пять раз. “Клавдий Август, освободи нас от Зенобии и Витрувии!” – сказано семь раз».

И вот, как пишет Поллион, «в то время как божественный Клавдий был занят всем этим (т. е. войной с готами. – Е.С.), пальмирцы под предводительством Сабы и Тимагена начинают войну против египтян, но терпят поражение вследствие упорства и неутомимости египтян в бою. Однако египетский полководец Пробат был умерщвлен вследствие козней Тимагена. Все египтяне отдались под власть римского императора и присягнули отсутствовавшему Клавдию». Однако, анализируя сообщение Флавия Вописка Сиракузянина, обнаруживаем, что пальмирцы все же не только захватили Египет, но и удерживали его от войск императорского полководца Проба, позже ставшего императором (232–282 гг., правил с 276 г.): «Сражался он также и против пальмирцев, которые, держа сторону Одената и Клеопатры, защищали Египет, сражался сначала счастливо, а потом проявил такую неосторожность, что чуть было не попал в плен; однако, вновь собравшись с силами, он затем подчинил власти Аврелиана Египет и большую часть Востока». Считается, что пальмирцы захватили даже Александрию.

Проб и Непобедимое Солнце. Портрет на медальоне. Около 280 г. н.э.

Изложение этих событий Зосимом более последовательно и внятно, одна беда – он «убивает» Проба. Это ставит перед исследователями ряд вопросов, на которые они отвечают по-разному, в том числе, что Зосим прав во всем, а Флавий Вописк Сиракузянин, спутав похожие имена, приписал императору Пробу войну, которой он на самом деле не вел (а вел ее упоминаемый Поллионом и, кстати, погибший в ней полководец Пробат): «Теперь Зенобия стала проявлять такое честолюбие, что отправила Забду в Египет, потому что египтянин Тимаген, который должен был подчинить Египет власти Пальмиры, поднял войско в 70 тысяч пальмирян, сирийцев и варваров на противостоявших им 50 тысяч египтян… В жестокой битве пальмиряне одержали решительную победу, и, после того как они оставили в Египте гарнизон в 5 тысяч воинов, они ушли оттуда. Когда Проб, который должен был по распоряжению императора очистить море от пиратов, узнал, что Египет попал под власть пальмирян, он атаковал этот гарнизон своими силами при помощи всех египтян, враждебных Пальмире. Враг был изгнан из страны. Когда пальмиряне поднялись на новый поход, Проб собрал войско из египтян и африканцев. Там были не только победоносные воины, но и изгнанные пальмирянами из Египта. Проб занял гору близ Вавилона Египетского, чтобы преградить путь вражескому бегству в Сирию, но Тимаген, который был хорошо знаком с местностью, добился соединения с двумя тысячами пальмирян. Напав на врага, он разбивает египтян. Проб сдался в плен, но вскоре покончил самоубийством. Отныне Египет был в руках пальмирян». Анализируя египетские монеты сына Зенобии, Вахб-аллата, С. С. Абамелек-Лазарев пришел к интересному выводу – что Клавдий признал его императором-автократором Египта (власть пальмирцев в Египте, по тем же нумизматическим свидетельствам, продолжалась не долее 271 г.).

Более того – Пальмирское царство завладело половиной Малой Азии, ибо Зосим пишет, что Аврелиан «решил пойти походом против Пальмиры, которая контролировала весь Египет и Восток вплоть до Анкиры в Галатии. Таким же образом она намеревалась подчинить Вифинию до Халкидона. Вифинцы еще не слышали о возвышении Аврелиана и сбросили пальмирскую власть. С прибытием императорского войска Анкира, Тиана[119] и все города между ними и Антиохией перешли на сторону римлян. Позднее Аврелиан убедился в том, что Зенобия собрала большое войско и хорошо подготовилась к войне (как к наступательным военным действиям, так и к оборонительным: исследования польских археологов показали, что, готовясь к обороне Пальмиры, Зенобия приказала разобрать некоторые старые гробницы и здания агоры и использовать их каменные блоки для усиления стен и башен; на северо-западе вообще были воздвигнуты новые стены, расширившие город, но вместе с тем это позволило включить в оборонительную систему многие монументальные гробницы-башни. – Е.С.). С того времени он тоже был готов к битве и двинулся ей навстречу, чтобы дать ей бой, словно оказывая почетное одолжение, рассчитывая на легкую победу и славу».

Так в лице Аврелиана к самим пальмирцам, что называется, «в дом» пришли война и разорение. События той войны описывают Зосим и Флавий Вописк Сиракузянин, данные которых будут, по возможности, объединены. Основой станет, конечно, труд Зосима: этот автор более солиден, рассказывает подробно, в то время как Вописк поверхностен, засоряет свой рассказ различной мистикой (которая, естественно, будет удалена) и т. п.; переписка Аврелиана с Зенобией, вероятнее всего, беллетристический вымысел автора.

О начале боевых действий в Сирии Зосим повествует так: «Однако, видя, что пальмирская конница чувствует себя очень уверенно в своей броне, сильно вооружена и так значительно превосходит его в искусстве верховой езды, он (Аврелиан. – Е.С.) поставил свою пехоту где-то в стороне, близ реки Оронт. Конница римлян была расположена так, чтобы она не напала на свежую пальмирскую кавалерию немедленно, но взяла бы ее под наблюдение. Тем самым Аврелиан рассчитывал заманить врага в ловушку так, чтобы пальмиряне не смогли спастись бегством. По его плану, когда враги увидят, что их преследователи приближаются, они бросят своих коней, изнуренные жарой и тяжестью своего оружия. Именно так это и случилось. Императорская конница подчинилась приказу. Когда пальмиряне увидели врага, то они уступили ему поле боя. Конница была так утомлена, что всадники едва могли двигаться. Они остановили своих коней, а римляне развернулись и, подняв оружие, растоптали их и изрубили их коней. Резня была огромной. Многие пали от меча, многие затоптаны своими или вражескими конями.

Вслед за тем оставшиеся в живых пальмиряне бежали в Антиохию. Полководец Зенобии Забда, опасаясь, что жители могут повернуть свои силы против него, если они узнают о поражении, нашел человека средних лет, похожего внешне на императора, и одел его так, как Аврелиан выглядел в бою. После этого он провел его по центру города, как если бы это был взятый в плен живой император. Антиохийцы поддались на его уловку, и ночь прошла спокойно. Забда с остатками своего войска и Зенобией провел отдых за городом, а затем они отошли в Эмесу. Когда прошел один день, император хотел поднять пехоту и атаковать отступающего врага с двух сторон, но, узнав о бегстве Зенобии, он занял Антиохию, где был тепло принят гражданами.

Найдя, что многие жители города пребывали в страхе перед наказанием за поддержку Зенобии, Аврелиан издал всеобщие указы, призывая к возвращению изгнанников, определив их действия скорее как вынужденные, нежели добровольные. Когда изгнанники увидели это, они стали собираться назад к вящей славе доброты императора. После разрешения этой проблемы в Антиохии император выехал в Эмесу, но обнаружил, что часть пальмирян заняла высоты, господствующие над пригородом Дафны, рассчитывая на то, что их крутизна и недоступность поможет им перекрыть путь врага. Аврелиан приказал своим воинам сделать остановку при восхождении, распорядившись сомкнуть щиты и держаться вместе, чтобы в плотном строю отразить удары оружия и камни, которые могли быть сброшены на них сверху. Подъем был осуществлен под умелым руководством, и, когда римские воины встали против врага на равных, они сразу же обратили его в бегство. Некоторые при этом срывались, падали со скал и разбивались на куски, а другие были убиты их преследователями, которые поражали их, и спускаясь сверху, и поднимаясь снизу. После этой победы римляне тайно переправились через реку… (лакуна в тексте. – Е.С.), отпраздновав несомненные успехи императора, затем Апамея, Ларисса и Аретуза торжественно встретили его».

Сиракузянин краток и практически неинтересен – весь вышеприведенный эпизод умещается у него в одном предложении: «Отвоевав обратно Тиану, Аврелиан, пообещав всем неприкосновенность, овладел Антиохией после небольшого сражения под Дафной». Он же верно отмечает, что в битве под Эмесой «должен был решиться вопрос о верховной власти». Описание побоища будет взято у Зосима: «Аврелиан нашел пальмирское войско собранным на равнине перед Эмесой в количестве 70 тысяч пальмирян и их союзников. Римляне начали бой нападением далматинской конницы, мезийцев и паннонцев, а также галльских легионов из Норика и Реции. Кроме того, их поддержали имперские легионарии, мавретанские всадники, азийские войска из Тианы, Месопотамии, Сирии, Финикии и Палестины. Это были одни из храбрейших легионов империи. Палестинцы имели булавы и дубинки – лучшее из их оружия[120]. Когда войска сошлись, римская конница решила где-либо пропустить врага, чтобы обезопасить римские силы от внезапного окружения пальмирскими всадниками, которые численно намного превосходили римлян. Однако пальмирская конница так сильно начала сражение, что в том месте, где для них был римлянами открыт проход, они даже сломали свой собственный строй. Римский план сражения против их ожидания был нарушен. Множество римлян оказались внутри массы врагов, большинство из них были убиты.

После этого вся тяжесть сражения легла на римскую пехоту. Видя, что пальмирский строй был нарушен в момент прорыва конницы, римляне охватили всех сражавшихся кругом и ударили на пальмирян, которые стали в беспорядке рассеиваться[121]. Произошло страшное избиение, так как пальмиряне сражались обычным оружием, которое использовали палестинцы, – дубинками и булавами, – против железных и бронзовых доспехов. Возможностью и главной причиной победы римлян оказалось смятение врагов при поразившем их нападении палестинцев с таким же оружием – булавами. Пальмиряне бежали безудержно, давя все на своем пути и поражаемые врагом в таком количестве, что равнина была усеяна телами людей и лошадей. Те, кто смог бежать, двинулись к Эмесе.

Конечно, Зенобия была крайне расстроена этим поражением. Она созвала совет, для того чтобы решить, что делать дальше. По общему мнению, пальмиряне решили, что царица должна оставить Эмесу, так как даже ее жители отпали от нее и стали на сторону римлян. Зенобии советовали вернуться в Пальмиру, ведь все были уверены в безопасности такого сильного города, где можно было перевести дух и спокойно проанализировать свое положение во время большого отдыха. Еще ранее, чем это было сказано, это уже было сделано, и пальмиряне укрепились в своей решительности. Когда Аврелиан узнал о бегстве Зенобии, он занял Эмесу и был радушно принят ее гражданами. Он даже нашел сокровища, которые были там брошены Зенобией. Затем он немедленно двинулся на Пальмиру, которую еще до прибытия основных сил он окружил и осадил, отрезав массу продовольствия от нуждавшихся в нем людей».

Сиракузянин дает дополнительные подробности пребывания Аврелиана в Эмесе, ценные тем, что автор пытается объяснить попытку введения императором единого для империи культа бога-солнца сирийским влиянием: «Спасши положение на Востоке, Аврелиан победителем вступил в Эмесу и немедленно направился в храм Гелиогабала под предлогом выполнения обетов от имени всех. Там он и нашел тот образ божества, который, как он видел, покровительствовал ему на войне. Поэтому он и здесь заложил храмы, сделав необыкновенные приношения, и в Риме соорудил храм Солнцу, освященный с великим торжеством, как мы расскажем в своем месте». В то время как Зосим переходит непосредственно к описанию осады Пальмиры, Сиракузянин приводит интересные подробности продвижения императора к Пальмире и заодно приводит некоторые письма, сомнительная подлинность которых уже была отмечена выше:

«После этого он направил путь в Пальмиру, чтобы завоеванием этого города положить конец трудам. В пути он много перенес от сирийских разбойников, которые не раз устраивали дурной прием его войску; и во время осады он подвергался большой опасности, даже был ранен стрелой. Имеется его собственноручное письмо, посланное им Мукапору (впоследствии этот военачальник убьет Аврелиана. – Е.С.), где он, отложив в сторону свою императорскую гордость, признает трудность этой войны: «Римляне говорят теперь, что я веду войну против женщины, как будто со мной сражается одна Зенобия и только своими собственными силами, однако врагов здесь столько, как если бы мне приходилось осаждать мужчину; но они – под начальством женщины, которая гораздо слабее из-за страха и нечистой совести. И выразить нельзя, сколько тут стрел, какое военное снаряжение, сколько копий, сколько камней. Нет ни одного места на стене, где не стояло бы по две и по три баллисты. Метательные орудия выбрасывают даже огонь. Но к чему распространяться? Она боится как женщина и сражается как мужчина, который боится наказания. Но я верю, что боги помогут Римскому государству: они никогда не отказывали в содействии нашим начинаниям». Наконец, утомленный, уставший от бедствий, Аврелиан послал Зенобии письмо, предлагая ей сдаться и обещая сохранить ей жизнь. Даю копию этого письма. “Аврелиан, император Римского государства, отвоевавший Восток, Зенобии и всем тем, кто воюет сообща с ней. Вы должны были бы сами сделать то, чего я требую от вас теперь в моем письме. Я предписываю вам сдаться и обещаю сохранить неприкосновенной вашу жизнь, причем ты, Зенобия, будешь жить вместе со своими в том месте, куда я помещу тебя согласно решению блистательного сената. Драгоценные камни, золото, серебро, шелк, коней, верблюдов вы должны передать в римское государственное казначейство. Пальмирцам будут оставлены их права”.

Монета Зенобии. 268–272 гг. н.э.

Получив это письмо, Зенобия ответила более высокомерно и заносчиво, чем позволяло ее положение, думаю, для того чтобы устрашить врагов. Копию ее письма я также привожу здесь: “Зенобия, царица Востока, Аврелиану Августу. Никто, кроме меня, до сих пор не просил в письме того, чего требуешь ты. На войне все решает доблесть. Ты предлагаешь мне сдаться, как будто не знаешь, что царица Клеопатра предпочла умереть, а не жить в каком угодно почете. Персы не отказываются прислать мне на помощь войска, и мы уже ждем их; за нас стоят сарацины, за нас – армяне. Твое войско, Аврелиан, победили сирийские разбойники. Что же? Если соберутся все вооруженные силы, которые ожидаются со всех сторон, тебе придется отказаться от той надменности, с какой ты повелеваешь мне теперь сдаться, как будто ты в полной мере победитель”. Это письмо, продиктованное самой Зенобией, Никомах, по его словам, перевел с сирийского языка на греческий. Ведь и приведенное выше письмо Аврелиана было написано по-гречески. Получив это письмо, Аврелиан не смутился, напротив – он даже разгневался. Собрав немедленно свое войско и своих начальников, он со всех сторон осадил Пальмиру; решительный вождь ничего не упустил из виду: все довел до конца, обо всем позаботился. Он перехватил отряды, которые были посланы на помощь персами, подкупил конные отряды сарацинов и армян и, действуя то жестко, то мягко, привлек их на свою сторону. Наконец, пустив в ход большие силы, он победил эту могущественнейшую женщину».

Версия Зосима более прозаична: «Пальмиряне глумились над римлянами, полагая, что их город неприступен, а один человек даже оскорбил самого императора… Осаждающие, однако, подали надежду осажденным тем, что они должны были отойти от стен из-за нехватки продовольствия. Кроме того, осажденные поняли, что римляне упорно будут продолжать осаду лишь до тех пор, пока среди них будут способные легко переносить недостаток пищи. Поэтому пальмиряне решили бежать к Евфрату и там искать помощи у персов против римлян. Поэтому они посадили Зенобию на верблюда <…> (лакуна в тексте. – Е.С.) верблюдицам было очень тяжело, но даже быстрее, чем лошади, они вынесли ее из города. Аврелиан был разгневан бегством Зенобии и, не жалея сил, попытался найти ее, немедленно отправив всадников в погоню. Они настигли ее тогда, когда она была уже близ переправы через Евфрат, и доставили ее назад к Аврелиану. Он был очень доволен этим неожиданным зрелищем, но вместе с тем был весьма раздражен, так как он был от природы честолюбив и понимал, что победа над женщиной не принесет ему славы в глазах будущих поколений.

Тем временем пальмиряне, запершиеся в своем городе, разделились между собой. Одни из них хотели избежать риска сражения в полную силу с римской армией. Другие проявляли смирение и покорность за стеной и запросили прощения за свои прежние деяния. Когда император получил их раскаяние и ободрил их за это, они осыпали его принесенными из города дарами и жертвоприношениями. Аврелиан оказал почтение этим жертвоприношениям и принял дары, после чего отправил дарителей обратно живыми и невредимыми. После того как император таким образом получил власть над Пальмирой (середина 272 г. – Е.С.) и всеми ее сокровищами, обозом и принесенными подношениями, он возвратился в Эмесу. Зенобия со всеми ее сподвижниками предстала перед судом. Оправдываясь, в ходе своей защиты она многих запутала тем, что ее люди были сбиты с толку ею, потому что она была женщиной. Среди ее сообщников был Лонгин, в отношении которого, когда он был обвинен в преступлении и осужден, император лично немедленно вынес распоряжение о казни. Известие о своей участи Лонгин выдержал так доблестно, что император даже ободрил тех, кто был сражен его приговором. Другие также понесли кару за вину Зенобии».

Параллельный рассказ Сиракузянина дает дополнительные интересные подробности, в частности, разъясняя, кто такой Дионисий Кассий Лонгин (213–273 гг., кстати, учитель Порфирия Тирского, о котором было рассказано в предыдущей главе), описывая трофеи и т. п.: «Когда побежденная Зенобия пыталась бежать на верблюдах, которых называют беговыми, и направилась к персам, она была захвачена посланной вдогонку конницей и передана в руки Аврелиана. Победитель и уже владыка всего Востока, державший в оковах Зенобию, стал проявлять при переговорах с персами, армянами, сарацинами по поводу дел, возникавших в связи с тогдашним положением, слишком большое высокомерие и заносчивость. Тогда были привезены те осыпанные драгоценными камнями одеяния, которые мы видим в храме Солнца, тогда же – и персидские драконы, и тиары, и тот род порфиры, какого впоследствии не присылало ни одно племя и какого не видал еще римский мир… Но… среди воинов поднялся необыкновенный шум: все они требовали наказания Зенобии. Аврелиан, однако, считал недостойным убить женщину; казнив большинство тех, по чьему подстрекательству она начала, подготовила и вела войну, он сохранил эту женщину для триумфа, чтобы показать ее очам римского народа. Из числа тех, кто был убит, тяжкой, как передают, была утрата философа Лонгина, под руководством которого Зенобия, как говорят, изучала греческую литературу[122]. Аврелиан, говорят, казнил его, потому что гордое письмо Зенобии было, как говорили, написано по его совету, хотя оно и было составлено на сирийском языке[123]. Итак, установив мир на всем Востоке, Аврелиан вернулся победителем в Европу». Зосим прибавляет: «Аврелиан двинулся по направлению к Европе, взяв с собой Зенобию, ее сына[124] и всех, кто принимал участие в их мятеже. Однако… Зенобия умерла как от болезней, так и отказавшись от еды. Остальные же пленники, спасшие ее сына, утонули при переправе из Халкидона в Византий»[125].

Но это был еще не конец: предстоял последний акт трагедии, которую сами на себя накликали пальмирцы. На сей раз именно Зосим почему-то краток: «Когда Аврелиан продолжил свой путь в Европу, пришли известия о том, что кто-то из римлян забыл в Пальмире покарать Апсея, который также нес ответственность за прежние события. Аврелиан был испытан на прочность также и Марцеллином, которого он назначил префектом Месопотамии и правителем Востока (Rector Orientis). Пальмиряне вознамерились заставить его облачиться в пурпур. Марцеллин оттягивал свое решение под предлогом размышлений, и, когда пальмиряне стали досаждать ему своими просьбами снова и снова, он дал им двусмысленные ответы, а сам раскрыл эти намерения Аврелиану. Тем временем пальмиряне облачили в пурпур Антиоха и поставили его править в Пальмире.

Узнав об этом, Аврелиан незамедлительно двинулся на Восток без особых приготовлений и удивил антиохийцев своей внезапностью, застигнув их во время конных скачек. Оттуда он направился к Пальмире, которую он взял и разрушил без сопротивления (осень или самый конец 272 г.; дата 273 более широко распространена, но менее достоверна. – Е.С.). Антиохию он сохранил, считая, что не стоит ее карать из-за ее теперешней маловажности. После того как александрийцы, враждовавшие между собой в период мятежа, быстро встали на его сторону, он с триумфом вступил в Рим, где встретил восторженный прием от народа и сената. В это время Аврелиан построил роскошный храм Солнца, который он украсил приношениями и жертвами из Пальмиры и в котором он поставил статуи Гелиоса и Бела».

Сиракузянин живописует и ужасную кару, постигшую Пальмиру и ее обитателей, пользуясь своим излюбленным приемом цитирования письма императора, и сам триумф, о котором лишь вскользь упомянул Зосим: «Редко бывает, чтобы сирийцы сохранили верность: им это даже трудно. Когда Аврелиан был занят европейскими делами, пальмирцы, уже побежденные и разбитые, подняли крупное восстание. Сандариона, которого Аврелиан оставил там с гарнизоном, они убили вместе с шестьюстами стрелков и вручили власть некоему Ахиллу, родственнику Зенобии. Однако Аврелиан в полной готовности вернулся с Родопы и разрушил город, так как он того и заслуживал. Словом, жесткость Аврелиана или, как выражаются некоторые, его строгость заходила слишком далеко, так что в одном известном письме сам он открыто сознается в том, что проявил самую лютую ярость. Вот его копия: «Аврелиан Август Церронию Бассу. Не следует долее давать волю мечам воинов. Довольно уже зарублено и зарезано пальмирцев. Мы не пощадили женщин, мы перебили детей, перерезали стариков, истребили жителей деревень. Кому же мы оставим потом землю, кому оставим город? Надо пощадить тех, кто остался в живых. Я уверен, что эти, столь немногие, исправились после наказания многих. Я хочу привести в прежний вид храм Солнца[126], который разграбили в Пальмире орлоносцы третьего легиона вместе с знаменосцами, дракононосцем, горнистами и трубачами. У тебя есть триста фунтов золота из ларцов Зенобии, у тебя есть тысяча восемьсот фунтов серебра из пальмирского добра, у тебя есть царские драгоценные камни. Имея все это, постарайся почтить храм. Этим ты очень угодишь и мне, и бессмертным богам. Я напишу сенату и попрошу прислать понтифика, который произвел бы освящение храма». Это письмо, как мы видим, указывает на то, что суровый император насытил свою лютую жестокость. Наконец, он вторично, но уже чувствуя себя в большей безопасности, вернулся в Европу и, проявляя свою прославленную доблесть, разбил бродивших здесь врагов…

Усмирив Восток, галлов и все земли со всех сторон, Аврелиан направил свой путь в Рим, чтобы представить очам римлян триумф над Зенобией и над Тетриком, то есть над Востоком и над Западом. Не будет уклонением в сторону дать понятие о том, какой был триумф Аврелиана: ведь он был очень блестящим. Там было три царские колесницы; из них одна – колесница Одената, отделанная и разукрашенная серебром, золотом и драгоценными камнями; вторая – присланная персидским царем в подарок Аврелиану, такой же искусной работы; третья – которую сделала для себя Зенобия, надеясь вступить в ней в город Рим. И в этом она не ошиблась: вместе с ней она вошла в Рим побежденная, в чужом триумфе. Была еще одна колесница, запряженная четырьмя оленями; она, говорят, принадлежала царю готов. На ней, как передают многие, Аврелиан въехал на Капитолий, чтобы там заклать оленей; говорят, что он захватил их вместе с колесницей и посвятил Юпитеру всеблагому и величайшему. Впереди шло двадцать слонов, двести различных прирученных диких животных из Ливии и Палестины – Аврелиан немедленно роздал их частным лицам, чтобы не отягощать императорскую казну их прокормом; четыре тигра, жирафы, лоси и другие подобные звери – в полном порядке; восемьсот пар гладиаторов, не считая пленников из варварских племен, – блеммии, аксомиты, арабы из Счастливой Аравии, индийцы, бактрийцы, иберы, сарацины, персы, – все с произведениями своих стран; готы, аланы, роксоланы, сарматы, франки, свевы, вандалы, германцы со связанными руками как пленники. Среди них шли впереди и уцелевшие знатнейшие лица города Пальмиры, и египтяне – в наказание за восстание. Вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин было убито; надпись указывала, что они из рода амазонок: впереди несли надписи, указывавшие названия племен. Тут же был Тетрик, одетый в алую хламиду, желто-зеленую тунику, галльские брюки; рядом с ним шел его сын, которого он объявил в Галлии императором.

Выступала и Зенобия в украшениях из драгоценных камней, в золотых цепях, которые поддерживали другие. Впереди несли золотые венки от всех городов; названия последних были обозначены в высоко поднятых надписях. Много блеска придавали торжественному шествию сам римский народ, затем знамена коллегий и лагерей, воины, воины-панцирники, сокровища царей, все войско и сенат, хотя и несколько опечаленный, так как сенаторы видели, что над ними справляется триумф. Наконец, лишь в девятом часу он прибыл на Капитолий и поздно вечером – в Палатинский дворец. В следующие дни для народа были устроены развлечения – театральные представления, цирковые игры, охоты, бои гладиаторов, морские сражения» (274 г.).

Требеллий Поллион посвятил Зенобии особый очерк, который можно и нужно привести целиком, благо он небольшого объема: «Пропал уже всякий стыд, если изнуренное государство дошло до того, что, пока Галлиен проводил жизнь как последний негодяй, империей превосходно правили даже женщины, и притом еще иноземки. Иноземка по имени Зенобия, о которой многое уже сказано выше, которая хвалилась тем, что она из рода Клеопатр и Птолемеев, после своего мужа Одената, набросив себе на плечи императорский военный плащ, в одеянии Дидоны, надев также диадему, правила от имени своих сыновей Геренниана и Тимолая дольше, чем это было совместимо с ее женским полом. Еще в правление Галлиена эта гордая женщина приняла на себя царские обязанности. Клавдий был занят войнами против готов, так что она была, наконец, побеждена и проведена в триумфе только Аврелианом и покорилась власти Рима. Существует письмо Аврелиана, которое содержит свидетельство в пользу этой женщины, уже взятой в плен. Ввиду того что некоторые упрекали его в том, что он, храбрейший муж, вел в своем триумфе женщину, словно какого-то полководца, он в письме, направленном римскому сенату и народу, защищал себя, дав о ней такой отзыв: «Слышу, отцы сенаторы, что меня упрекают, говорят, что вести Зенобию в моем триумфе было делом, не достойным мужчины. Право, те, кто упрекает меня, не находили бы для меня достаточных похвал, если бы знали, что это за женщина, как разумны ее замыслы, как непреклонна она в своих распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость. Могу сказать, ее достижением было то, что Оденат победил персов и, обратив в бегство Сапора, дошел до самого Ктесифона. Могут утверждать, что все восточные народы и египтяне испытывали такой страх перед этой женщиной, что ни арабы, ни сарацины, ни армяне не смели пошевельнуться. Я не сохранил бы ей жизнь, если бы не знал, как много пользы она принесла Римскому государству, охраняя для себя и для своих детей свою власть на Востоке. Поэтому пусть те, кому ничем не угодишь, хранят про себя яд своих языков. Ведь если недостойно победить и вести в триумфе женщину, то что они скажут о Галлиене, из презрения к которому она хорошо правила империей? Что о божественном Клавдии, безупречном и чтимом нашем вожде, который, будучи занят походами против готов, позволял ей, как говорят, сохранять за собой власть? И это он сделал разумно и мудро: предоставив ей охранять восточные части империи, он сам тем спокойнее мог выполнять то, что наметил». Это обращение показывает, как судил Аврелиан о Зенобии.

Говорят, она соблюдала в жизни такую чистоту, что даже мужа своего она знала только ради зачатия. Разделив с ним один раз ложе, она затем, выждав месячные, в дальнейшем воздерживалась, если оказывалась беременной; в противном случае она вновь позволяла домогаться детей. Жила она с царской пышностью. Перед ней падали ниц, в сущности – по персидскому обычаю. Пиры она устраивала по обычаю персидских царей. По обычаю римских императоров она являлась на сходки со шлемом на голове, с пурпурной каймой на одежде, причем с краев бахромы свешивались драгоценные камни, а посредине был закреплен улиткообразный камень наподобие женской застежки; руки ее часто бывали обнажены. Лицо ее было смугловато, ее черные глаза отличались необыкновенным блеском, дух – божественный, очарование – невероятное. Белизна ее зубов была такова, что большинство думало, что у нее не зубы, а жемчужины. Голос – ясный и мужественный. Суровость тиранов – там, где этого требовала необходимость, и милосердие добрых государей, где этого требовало великодушие. Она отличалась разумной щедростью, сокровища берегла лучше, чем это доступно женщинам. Она пользовалась крытой повозкой, редко парадной, чаще ездила верхом. Говорят, что она часто проходила пешком с пехотинцами по три или четыре мили. Охотилась она со страстностью испанцев. Она часто пила с вождями, хотя вообще была трезвенницей; пила она и с персами, и с армянами, так что в этом даже побеждала их. Она употребляла на пирах сосуды, украшенные драгоценными камнями, употребляла также сосуды, принадлежавшие Клеопатре. Прислуга ее состояла из евнухов пожилого возраста и очень небольшого числа девушек. Сыновьям она приказала говорить по-латыни, так что по-гречески они говорили с трудом и редко. Сама она владела латинским языком недостаточно хорошо, но говорить на нем стыдилась. По-египетски она говорила в совершенстве. Она была настолько сведуща в истории Александра и истории Востока, что, как говорят, написала краткое ее изложение; римскую же историю она читала по-гречески.

Когда Аврелиан взял ее в плен и, приказав привести ее к себе, обратился к ней с такими вопросами: «Зенобия, что такое? Ты осмелилась издеваться над римскими императорами?», – она, говорят, ответила: «Императором я признаю только тебя, так как ты побеждаешь, Галлиен же, Авреол и прочие не были для меня государями. Считая Викторию[127] подобной мне, я хотела, чтобы она совместно со мной правила империей, если бы позволили географические условия». Ее провели в триумфе в таком виде, что римский народ не видел более пышного зрелища. Прежде всего, на ней были украшения из огромных драгоценных камней, так что она изнемогала под тяжестью украшений. Передают, что эта могучая женщина очень часто останавливалась, говоря, что она не может нести на себе бремя драгоценных камней. Кроме того, на ногах у нее были золотые оковы, на руках золотые цепи, на шее тоже золотая цепь, которую нес шедший впереди персидский шут. Аврелиан сохранил ей жизнь, и, говорят, она вместе с детьми жила уже как римская матрона, получив в окрестностях Тибура земельное владение, которое и ныне еще называется Зенобией, недалеко от дворца Адриана и места, носящего название Конка».

Итак, подводя итог рассеянных по главе сведений о судьбе Зенобии после пленения с добавлением прочих данных получаем следующие варианты. 1 – она была казнена после триумфа, как это обычно и делалось с проводимыми в нем поверженными чужеземными правителями (Персеем Македонским, доведенным до смерти лишением сна, африканцем Югуртой, уморенным голодом, галлом Верцингеториксом и др.)[128]. 2 – покончила с собой. 3 – непродолжительное время жила на бывшей вилле Адриана в Тибуре (Тиволи) и скончалась от тоски. 4 – вышла замуж за римского сенатора и жила если и не счастливо, то по крайней мере долго, и нарожала еще детей, ибо ей еще вполне это позволял возраст.

Что касается самой Пальмиры, то второй удар римлян оказался для города поистине смертельным: попытки Диоклетиана и Юстиниана восстановить его былое величие обратились в ничто, хотя в официальном труде Прокопия Кесарийского «О постройках» все выглядело довольно радужно: «В Финикии, той, что у Ливана, есть городок по имени Пальмира, выстроенный еще в древности в пустынном месте, но хорошо расположенном для того, чтобы следить за прохождением наших врагов – сарацин. Он и был выстроен раньше с тою целью, чтобы внезапные нападения этих варваров на римские области не укрылись от нас. Этот город, за долгие времена своего существования по большей части оказавшийся покинутым, император Юстиниан укрепил стенами, которых никак не опишешь; кроме того, он в изобилии снабдил их водой и, поместив военный сторожевой отряд, наложил узду на сарацинские набеги». Арабы тоже построили небольшое укрепление на холме[129], и хоть величественные руины Пальмиры долго пленяли воображение мусульман, ассоциировавших их с правлением и деяниями Сулеймана ибн Дауда[130], а Зенобию – с Билкис, библейской царицей Савской, на протяжении веков Пальмира влачила существование в качестве деревни – после того как была (в очередной и, к сожалению, не последний раз) разрушена Мерваном II в 744 г. после 7-месячной осады укрепившегося там повстанца Сулеймана. П. А. Стенин отмечал в своей книге о Леванте, вышедшей в 1892 г.: «Развалины Пальмиры, открытые в 1691 г., поражают своим великолепием; целые аллеи высоких мраморных колонн, саркофаги, портики, все указывает на блестящую эпоху города до разрушения его императором Аврелианом… Самую интересную развалину представляет храм Солнца, окруженный оградой в 30 м вышины; из бесчисленных колонн, поддерживавших его кровлю, еще уцелело более 100. Внутри этого храма помещается бедная арабская деревня Тедмур с 800 обитателей (их выселили оттуда только между 1929 и 1932 гг., при французском мандате; тогда же французы обустроили там аэродром и казармы для «мехаристов» – всадников «верблюжьего корпуса». – Е.С.); турецкий гарнизон из 40 солдат наблюдает отсюда за окрестными бедуинами».

Зенобия в цепях. Скульптор Харриет Госмер. 1859 г.

Прав ли Стенин, именуя главное пальмирское святилище храмом солнца (вслед за Вудом и Абемелек-Лазаревым, как и Райт в 1895 г., а в итоге, следуя Флавию Вописку Сиракузянину)? Нет. Какую вообще информацию можно собрать о пантеоне пальмирских богов? Описанный в предыдущей главе барельеф являет нам пальмирскую троицу, видимо, главнейших божеств, из которых центральное место занимает отнюдь не бог Солнца Малакбел, а Баалшамин; впрочем, третий бог, Аглибол, совмещает на своем нимбе и солнце, и луну, так что, вероятно, сам подход к поиску некоего «солнечного бога» не совсем верный. Да и имена этой троицы варьируются – И. Ш. Шифман, к примеру, представляет их как Бел (Бол), Йарихбол и Аглибол (учитывая в своем исследовании и первый вариант). Собственно, морфема «бол», входящая в имена богов, и обозначает «бога», «господина» – да того же Ваала, в принципе. Анализ изображений и надписей позволяет однозначно утверждать, что к III в. н. э. пальмирский Бел был уже вполне тождественен Зевсу, владыке небес, с «прибавлением» функции покровителя виноградарства и разведения олив, а также плодородия в целом. Ипостась Бела как Баалшамина, с молнией в руке, одновременно отсылает и к образу Зевса-Громовержца, и к доарамейским божествам Сирии. Из семитской древности дошел символ Бела – бык (опять можно вспомнить быкорогого Ваала), а изображения на тессерах представляют битву Бела с Тифоном. Более о нем сказать нечего, мифы утрачены. Такие эпитеты Баалшамина, как «бог добрый и воздающий», «великий и милосердный» уже отдают чем-то христианским.

Йарихбол, потенциальный солнечный бог, очевидно, состоял в подчинении небесного монарха (как Аполлон или Гелиос у греков), надписи свидетельствуют о том, что с ним был связан местный оракул (что, опять же, сближает его с Аполлоном). Он изображался также в виде бетэля (дословно – «дома бога», камня конической формы, не путаем с растением бетелем) с испускающей лучи звездой (так был ли он подлинно солнечным богом в таком случае? Вопрос!) и маццебы – столпа-покровителя источника Эфка. Оба последних образа явно фаллические, чего таить шило в мешке… Оно и понятно – солнечный бог, пробуждение природы, олицетворение плодовитости… Малакбел – либо ипостась Йарихбола, либо просто иное его имя – именно бог плодородия. Заодно он – «посланец Бела». Его иконография и миф более известны благодаря т. н. алтарю из Трастевере (III в. н. э.), который, как пишет И. Ш. Шифман, «позволяет выявить некоторые сюжеты, связанные с мифологией этого божества: на одной стороне алтаря мы видим рождение из кипариса бога, держащего в руках козу; на другой – начала его полета по небесам на колеснице, запряженной четырьмя грифонами; на третьей изображен Малакбел в зените (орел несет на своих крыльях бюст Гелиоса); на четвертой – Малакбел ночью в облике Сатурна – «солнца ночи». В мифе нашло отражение отождествление Малакбела с Гелиосом; представлены движение солнца от восхода до заката (т. е. от рождения бога до старости и, очевидно, смерти) и годовой цикл развития природы».

Аглибол считается возницей Бела, и по ходу дела разделяет с двумя вышеописанными божествами некоторые их образы – быка, бетэля и маццебы, а также функции (возничий и т. п.). Условно считается богом Луны, но почему в его изображении она совмещается с испускающим лучи солнцем – вопрос.

Главным женским божеством, несомненно, была неоднократно упоминаемая ранее Сирийская богиня (Атаргатис), которая вполне могла мимикрировать под антиохийскую Тюхе или иранскую воительницу Анахиту, богиню воды и плотской любви. Бог Рабасире, упоминаемый в пальмирском пошлинном тарифе, являлся господином царства мертвых. Далее пантеон местных божеств представляет собой подлинный винегрет из небожителей разных народов, пребывавших в пальмирском плавильном котле – греческие Аполлон, Посейдон, Афина, Афродита; западносемитские Шамм, Элькопара, Баалхаммон, Шадраф; месопотамские Набу, Нергал, Таммуз, Иштар, Нанай; арабские Арду, Шайал-Каум, Дуанат, Ману, Манаф, Шару, Абгал, Манават, Аллат и др. Свое место занимает «анонимный» бог – «тот, чье имя благословенно вовеки», причем постепенно заменяя собой или Зевса, или всю триаду целиком, отчего в нем можно вполне увидеть монотеистического Иегову – тем паче что его «истинное» богово имя сокрыто для всех, кроме иудеев. Учитывая это, равно как и существование синагоги, может, не так неправы некоторые древнехристианские авторы и их последователи (Павел Самосатский, Феодорит, Каллист, Никифор и др.), видевшие в царице Зенобии иудейку. Р. Вуд пишет по этому поводу (пер. с англ. – Е.С.): «Господствующее мнение о том, что иудеи обратили ее [в свою веру], можно объяснить ее жаждой знаний». Это разумно. Впрочем, и Райт не так уж неправ, когда пишет (пер. с англ. – Е.С.): «С меньшей вероятностью ее называли иудейкой, несомненно, повод для этого был дан ее просветительскими связями с александрийскими евреями. Будь она иудейкой, она в Тадморе не замедлила бы провозгласить себя потомством Соломона, равно как и не позволила бы языческим символам появиться на своих монетах».

Зосим оставил в своем труде интересные упоминания об обращении пальмирцев к оракулам: «Когда пальмиряне посоветовались со своим оракулом, вопросив, будут ли они иметь вечную власть над всем востоком империи, бог ответил:

И когда некоторые люди спрашивали о походе Аврелиана против пальмирян, бог ответил так:

С пальмирянами случилось также и нечто другое. В Афаке, между Гелиополем и Библом, был храм Афродиты Афакийской, близ которого находился водоем в виде искусственной цистерны. В храме и его округе, как оказалось, совсем недавно использовался свет от светильников в виде круглых огней в воздухе, загоравшихся в определенное время, когда люди собирались там. Народ там собирался, чтобы бросить в бассейн ради почтения богини дары из золота и серебра, одежды из льна, шелка и других дорогих материалов. И если эти дары принимались, то и легкие, и тяжелые вещи опускались на дно. Но если они отклонялись, то ткани и все золото, серебро и другие предметы, которые, естественно, должны были потонуть, можно было увидеть плавающими по воде. Пальмиряне за год до своего поражения пошли на праздник и в честь богини принесли к водоему дары из золота, серебра и одежд. Все они пошли на дно, но на следующий год на том же празднике они увидели все на плаву. Так богиня открыла будущее, и так было явлено божественное расположение к римлянам настолько долго, пока они будут правильно соблюдать священные обряды»[131].

По плану Пальмира представляла собой типичный эллинистический город с длинной центральной улицей, ведшей с юго-востока на северо-запад с небольшим изломом, и гипподамовой системой застройки. Его можно охарактеризовать как овал 2×1 км в окружении стен Зенобии и Диоклетиана. В нем довольно рано и четко выделились два центра – духовный (культовый) в юго-восточной части и торгово-деловой – в северо-западной. Перед одним концом центральной улицы стоял комплекс храма Бела, полностью уничтоженный игиловцами 30 августа 2015 г. при первом взятии города (взят 20 мая 2015 г., отбит 27 марта 2016 г.; второй захват состоялся 9–11 декабря 2016 г. и длился до 2 марта 2017 г.).

Святилище существовало еще до римского завоевания, и нет сомнений, что оно было уже далеко не первым на этом месте – находимая там при раскопках керамика относится ко времени основания населенного пункта, рубежу III и II тысячелетий до н. э. Целла, «святая святых», была торжественно освящена 6 нисана (апреля) 32 г. н. э., в правление Тиберия. Об этом мы узнали благодаря посвятительской надписи, что некий Лишамш, сын Тайббола, сына Шукайбела из племени «сынов Комара» посвятил храм богов Бела, Йарихбола и Аглибола с его святилищами в «хороший день». В своем окончательном виде храмовый комплекс представлял собой практически квадратный двор на выложенном огромными каменными плитами подиуме размером 205×210 м. Этот двор, оформление которого датируется II в. н. э., был окружен высокой стеной, украшенной изнутри пилястрами с коринфскими капителями; с трех сторон (южной, западной и восточной) имелись окна, над которыми располагались фронтоны. Доступ внутрь двора осуществлялся через монументальные восьмиколонные пропилеи, фланкированные двумя башнями. Имелись три входные двери, а по бокам – пандусы, для того чтоб заводить внутрь обреченных на заклание животных. Внутри двора с востока, севера и юга шли крытые двойные портики, в западных одинарных (каждая его высокая колонна была украшена бронзовой скульптурой, стоявшей на своего рода выступавшем на теле колонны на трети ее высоты выступе – типичная черта архитектуры римской Сирии) – умерщвлялись и разделывались жертвенные животные, которых сжигали на отдельно стоящим перед целлой алтаре. Целла, выстроенная на высоком подиуме в виде псевдодиптера (т. е. с одним рядом колонн, вмурованных в стену, – или имитацией подобного рода, и рядом отдельно стоявших колонн), была окружена 42 коринфскими колоннами высотой в 20 м с вызолоченными медными капителями. Внутри целлы, на северной стене, находились прямоугольные, имевшие античное оформление в виде портала ниши с изображениями богов. Постройка была богато украшена растительным орнаментом с виноградными кистями, а также барельефами с изображениями богов, жертвоприношений, мифологических сюжетов вроде боя с чудовищами, знаков зодиака с 7 планетами (в плафоне северной ниши, есть хорошая зарисовка в книге Райта) и т. п. Все они когда-то были раскрашены. По углам целлы сохранялись лестницы, некогда ведшие на крышу храма.

Храм Бела в Пальмире

Н. А. Сидорова и Т. Х. Стародуб отмечают: «Особенности (храмовой) архитектуры свидетельствуют о том, что ее строители тщательно изучили и использовали греко-римские образцы. Но если оценивать храм Бела в целом, приходится признать его сооружением скорее восточным, чем античным: сам его план, ориентация, членение внутреннего пространства свидетельствуют о сохранении традиций древневосточной архитектуры. Не свойственная греческим и римским храмам поперечная ориентация храма Бела: вход в него находится не с узкой, торцовой стороны, как у античных периптеров, а в центре продольной стороны; монументальный, акцентированный мощными пилонами, декорированный полуколоннами и орнаментальными рельефами вход прерывает окружающую храм колоннаду. Такое подчеркнутое оформление входа характерно для восточных зданий». Однако единственное имя архитектора, которое сохраняли до своей гибели стены храма, – Мильтиад; оно явно греческое.

Внутренние строения святилища, кроме целлы, были утрачены еще до полного уничтожения святилища игиловцами – оставались лишь фундаменты алтаря и бассейна для мытья животных[132]; при византийцах целла храма была обращена в церковь, при арабах, овладевших Пальмирой под предводительством «меча Аллаха» – Халида ибн аль-Валида в 634 г., целла храма Бела стала мечетью; также арабы при Сельджуках в 1132–1133 гг. превратили храмовый комплекс Бела в укрепленный бастион. Их потомки уничтожили все…

На будущее планируется воссоздание храма с использованием отдельных подлинных фрагментов, но согласитесь, это все филькина грамота. Уникальный памятник утрачен навсегда, и его ничто не заменит. Кто хочет успокоить свою совесть новоделом, тому довольно удобно жить; «тело заплывчато, а дело забывчато», как говаривали на Руси?..

Рядом с храмом оставались руины нимфеума с колоннами, превышавшими высоту колонн, оформлявших улицу – 12 м высотой и 1,30 м в диаметре; вход на центральную улицу украшала собой тройная триумфальная арка коринфского стиля 220 г. постройки[133], роскошно декорированная растительными и геометрическими орнаментами, прекрасно всем нам известная, поскольку размещалась на обложке школьного учебника Ф. П. Коровкина по истории Древнего мира для 5-го класса. Знаменитый символ Пальмиры, украсивший собой аверс медали Министерства обороны РФ «За разминирование Пальмиры», был взорван игиловцами 5 октября 2015 г. во время первого взятия города. Улицу обрамляла т. н. «Великая колоннада» длиной 1135 м с 4 рядами колонн, деливших ее на три части – среднюю, более широкую (11 м), для конницы и транспортных средств, и две боковые, поуже (7 м) – для пешеходов. Всего колонн было 1500[134], по 375 в каждом ряду, высота их была 9,20–17 м, диаметр – 0,95 м. Колоннаду начали возводить в связи с приездом императора Адриана (129 г.) и строили и благоукрашали вплоть до падения города при Аврелиане. Упиралась она в т. н. храм-гробницу (от нее на 1979 г. оставался лишь шестиколонный портик, видимо, уже позже сирийцами была реконструирована часть крипты), рядом с которым был возведен лагерь Диоклетиана для легионеров I Иллирийского легиона. Остававшиеся меж колоннами арки указывали на боковые ответвления магистралей. Многочисленные купеческие лавки, располагавшиеся вдоль главной улицы, не сохранились, но зато обнаружены шедшие вдоль нее водопровод и канализационная система.

Храм Набо (или Набу, древнего аккадского божества мудрости и письменности, сына Мардука; в Пальмире отождествлялся с Аполлоном) I в. н. э., расчищенный сирийцами только в 1960-е гг. и представлявший собой на тот момент лишь высокий подиум с основаниями колонн и лестницей с торцевой стороны, некогда представлял собой целлу в центре двора, окруженного периболом (пространством меж внутренней постройкой и ее наружным ограждением) с портиками с дорическими колоннами; во двор вели пропилеи. Между входом и целлой стоял алтарь, с каждого угла украшенный тремя полуколоннами. Тип храма – периптер с коринфскими колоннами (по 6 с фасадов и по 12 – по бокам). Храм располагался справа – после того как минуешь триумфальную арку[135]. Напротив него, через дорогу – руины терм II в. н. э., которые при Диоклетиане чинил наместник Сосиан Гиерокл; на 1979 г. оставались несколько больших порфирных колонн от банного портика и прямоугольный бассейн, окруженный остатками перистиля в коринфском стиле. К северо-востоку от терм стояла одна из трех т. н. почетных колонн, установленная в апреле 139 г. На ней стояли статуи гражданина Ааилами и его отца. Далее к северу, у стен – остатки военных казарм.

После храма Набо стоял небольшой театр (с 9 рядами) первой половины II в. н. э., окруженный портиком, раскопанный и реконструированный сначала в 1950 гг., а потом было восстановлено архитектурное убранство скене (отсутствующее на более ранних фотографиях). Исследователи отмечают его необычное расположение, прямо в центре города, т. к. обычно театры ставились на отшибе, у городских стен и т. д. Он получил небольшие повреждения во время первого захвата города боевиками, так что В. Гергиев с российскими музыкантами успел там дать 5 мая 2016 г. знаменитый концерт «С молитвой о Пальмире», однако во второе пришествие игиловцев он был взорван. И. Саверкина полагает, что именно в нем был прилюдно обезглавлен философ Лонгин – наставник и советник Зенобии (по Ф. Хитти, это случилось в Хомсе).

За театром располагалось здание пальмирского сената, а около него – вход на агору площадью 82×70 м[136], датированную I в. н. э. и частично разрушенную Зенобией для нужд обороны; некогда этот вход был украшен изображениями императора Септимия Севера и его семейства. Агору окружали 4 портика, выступы на тамошних колоннах позволяют подсчитать, что там некогда возвышались статуи и бюсты порядка 200 «отцов города»: с севера – высших магистратов, с запада – военачальников, с юга – владельцев караванов, а с востока, т. е. со стороны сената – сенаторов. Некоторые удостаивались этой чести неоднократно, например судовладельцу Иораю воздвигли 12 статуй, из них 10 – на агоре. От агоры шел проход к городским воротам с помещениями для стражи и бастионами; рядом с агорой обнаружен то ли большой склад, то ли караван-сарай II в. н. э., а напротив нее, посреди улицы – тетрапилон, искусно маскировавший собой ее излом. Он стоял, отделяя треть улицы, ведущей от арки, от двух ее последующих третей. Основой его был квадрат со сторонами по 18 м и с постаментами по углам, на каждом некогда стояла статуя в окружении четырех колонн из асуанского гранита (одна из статуй была собрана из обломков). Эти 4 группы колонн когда-то поддерживали перекрытия, утраченные еще до уничтожения памятника игиловцами. Первый захват ими города пощадил тетрапилон; российскими энтузиастами, разработавшими в 2016 г. странно-фантасмагорический план восстановления Пальмиры как музея-заповедника, было предложено поставить в нем статуи великих людей, с именами которых была связана Пальмира, – царя Соломона, царицы Зенобии и др., но боевики провели работу над ошибками, взорвав тетрапилон при втором захвате города.

На восток от тетрапилона выделялись несколько колонн более высоких, по сравнению с прочими; по надписи оказалось, что там стояла статуя Зенобии; судя по выломанному кронштейну, на котором она стояла, ее выкорчевали римляне при захвате города. Рядом, на соседней колонне, стояла статуя Одената, от которой осталась не только надпись, но и кронштейн.

По левую сторону от тетрапилона, примерно посередине между ним и городскими стенами, стоял храм Баалшамина, взорванный и полностью уничтоженный 23 августа 2015 г. Часто приводимая дата его постройки – 131 г. н. э. – не соответствует действительности; чтимые святилища вообще редко возникают «на пустом месте», так же и храм Баалшамина имел своих предшественников. Согласно надписям, вход в храм и колоннаду воздвиг некто Йархай, сын Лишамша, сына Раайа из племени «сынов Маазйана» в 67 г. н. э.; его сын, Мале, носивший также латинское имя Агриппа и профинансировавший торжества по случаю приезда в Пальмиру Адриана в 129 г., на самом деле не построил, а перестроил сам храм, пронаос («преддверие», располагавшееся между целлой и входом) и портики. По своей конструкции храмовый комплекс Баалшамина напоминал храм Бела в миниатюре: во дворе, окруженном стенами и портиками, стояла целла с прямоугольными окнами (не характерными для греко-римской античности), окруженная перистилем с колоннами в коринфском стиле. Передний портик был шестиколонным, с консолями для статуй. Алтарь был более древним. Имелось помещение для сакральных трапез; храмовые барельефы представляли троицу пальмирских богов, причем Баалшамин представлен в виде орла – птицы Зевса. Кстати, в надписи Мале речь и идет о храме Зевса. В V в. храм был перестроен в христианскую церковь (на 1979 г. в Пальмире обнаружены руины как минимум двух церквей и одной синагоги[137], а в 2008 г. было сообщено об обнаружении одной из крупнейших в Сирии христианской церкви размером 47×27 м; акты Вселенских соборов говорят об участии пальмирских епископов в их заседаниях – Марина на I соборе в Никее (325 г.) и Иоанна на IV соборе в Халкидоне (451 г.). Теперь от него не осталось ничего; опять же разного рода энтузиасты провозглашают создание его новодела, но отношение к такого рода прожектам и их созидателям уже было выражено ранее.

Частная каменная застройка города, возникшая, возможно, не ранее середины II в. н. э. (до того каменными были, в первую очередь, храмы, гробницы и т. п., а для частных построек использовали кирпич-сырец), характеризуется домами-перистилями эллинистического типа (с открытым пространством двора, окруженным портиком с колоннами), а типичный римский атриум (парадный зал, перекрытый потолком, центр дома, откуда шли выходы в иные помещения) отсутствует.

Лев Алат из Пальмиры

В конце главной улицы ее пересекала другая, под условным названием Дамасская, ведшая к Дамасским воротам Пальмиры, длиной всего 230 м, шириной 22 м в центральной части и с 6-метровыми по ширине портиками по бокам. Перед воротами она расширялась, очевидно, образуя большую площадку для каравана. На нее выходил своими монументальными Преторианскими воротами т. н. лагерь Диоклетиана, выстроенный сирийским наместником Сосинием Гиероклом. Его центральной осью была т. н. Преторианская улица, которую в центре пересекала другая, Принципалис. Место пересечения отмечал тетрапилон, от которого еще в 1979 г. оставалось лишь основание. Сохранялись высокая задняя стена т. н. храма Знамен и основания прочих его стен, монументальная лестница с 16 ступенями, ведшая во внутренний храмовый портик, залы с экседрой, преторий и т. д. Явно, лагерь был выстроен на основе более древних зданий и с использованием их материалов; идентифицировать удалось немногое – например, храм богини Аллат (направо от лагерного тетрапилона), идентифицируемой с Афиной[138], откуда происходил знаменитый монументальный лев с газелью (I в. до н. э. – I в. н. э., высота – 3,5 м), уничтоженный игиловцами 27 июня 2015 г. в пальмирском музее. На его левой лапе была поврежденная надпись на пальмирском языке (пер. с франц. – Е.С.): «Аллат благословит того, кто не проливает крови в ее святилище». Она и помогла идентифицировать божество, которому был посвящен храм. Части льва, использованные при более позднем античном строительстве для возведения фундамента, были извлечены в 1977 г. польскими археологами и собраны воедино. После уничтожения скульптуры боевиками останки льва были перевезены в Дамаск для посильного восстановления; по последним данным, удалось использовать 50 % обломков. Пока решено оставить льва в Дамаске, надеясь в неведомом светлом будущем вернуть его в Пальмиру.

Последнее, о чем осталось поведать, – знаменитые и уникальные башни-склепы в Долине гробниц (Ямвлиха, Элахбела и др.), взорванные 4 сентября 2015 г. Вот описание одной из них, сделанное Н. А. Сидоровой и Т. Х. Стародуб в их работе «Города Сирии»: «Удивительное зрелище представляют собой эти полуразрушенные башни, возвышающиеся на склонах окружающих Пальмиру холмов, как стражи древнего города. Среди теряющихся между холмами руин есть несколько хорошо сохранившихся (на 1979 г. – Е.С.) гробниц. Лучшая из них – гробница Ямлиха[139], сооруженная в 83 году. Это квадратная в плане шестиэтажная башня, достигающая в высоту 20 м. Нижняя часть ее образует род ступенчатого основания. Фасад башни, сложенный из крупных квадров песчаника, отмечен прямоугольной дверью в цокольной части; над ней на значительной высоте помещен балкон, заключенный в арочное обрамление. Балюстрадой балкона служит рельефное надгробие с изображением ложа, на котором находилась ныне утраченная фигура владельца гробницы; внизу, между ножками ложа, видны бюсты членов его семьи. Такие гробницы служили общей усыпальницей многим поколениям одного рода, а иногда сдавались внаем. Внутри гробницы в стенах устроены глубокие ниши, в которые ставили гробы с телами умерших. В гробнице Ямлиха, в помещении нижнего этажа, боковые стены разделены коринфскими пилястрами на 5 секций, с 6 рядами ниш в каждой. Эти ниши закрывались рельефными плитами с поясными изображениями умерших. В торцовой стене против входа меньше захоронений, и скульптурное оформление их богаче; очевидно, здесь на почетном месте находились погребения глав семейства. Потолок нижней камеры украшен расписными рельефами с изображением звезд и 4 бюстами владельцев гробницы. Верхние этажи ее оформлены идентично нижнему. Скульптурных надгробий на месте сохранилось мало – все они перевезены в музеи». Что в дамасском – пока цело, а в пальмирском?..

Общее описание подобных памятников приведено в работе И. Саверкиной «Древняя Пальмира»: «Размеры и форма надгробий довольно однообразны, что было продиктовано назначением, расположением рельефов и их связью с архитектурой склепа. Изображение – поясное или в рост – всегда дается анфас. Одежда на мужских фигурах, как правило, греческая; конец плаща перекинут через левое плечо, в складках спрятана согнутая в локте правая рука, так что видна только кисть. В левой руке обычно какой-нибудь атрибут: листы пергамента или пальмовая ветвь – символ бессмертия. Женщины изображены тоже в греческой одежде, но головные уборы у них местные. Лоб закрывает орнаментированная полоса, являвшаяся в натуре либо чеканной металлической диадемой, либо тканой вышитой повязкой. На голову накинуто покрывало, спадающее мягкими складками и позволяющее видеть тщательно уложенные в прическу волосы. Женский наряд дополняют ювелирные украшения – перстни, браслеты, серьги, ожерелья. Изображения этих изделий, чеканных, украшенных вставками из драгоценных камней, необычайно разнообразные по форме, дают представление о высоком уровне ювелирного искусства в Пальмире[140]. В руках у женщин чаще всего – моток шерсти и веретено или ключи, являвшиеся символами их домовитости[141]. Среди надгробий часто встречаются также и парные изображения супругов, братьев, матерей с детьми. Надгробия выполнялись из местного мраморовидного известняка белого или светло-серого цвета с серыми или белыми вкраплениями. Изредка встречаются рельефы из привозного мрамора. Пальмирские скульпторы раскрашивали свои произведения, пользуясь главным образом различными оттенками красной и синей красок, реже прибегая к желтой. На надгробии вырезалось или писалось красной краской на местном – арамейском – или греческом языке имя умершего, а иногда и дата смерти. Только в одном случае в надписи на надгробной плите названо имя ее создателя – местного скульптора Мокиму, сына Нурбела».

Райт писал в своих мемуарах о том, как их «экспедиция» организовала форменное разграбление гробниц – правда, оказалось, как в фильме «Операция “Ы”: «Все уже украдено до нас!» Предлагаем читателям небольшой фрагмент (пер. с англ. – Е.С.): «Сначала мы отправились к Абу Сахил, древнейшему кладбищу на юге ко входу в Тадмор. Там стояли группы башен, а вся площадь зияла провалами, отмечавшими уже раскопанные могилы (речь идет о гипогеях, см. ниже. – Е.С.). Согласно местному преданию, верблюд, шедший там, внезапно провалился в одну из гробниц. Утверждают, что там были найдены огромные сокровища, особенно произведения искусства. Восьмерым из десяти наших сопровождающих их вождями было приказано вести шурфы от наиболее «перспективных» провалов, и была даже установлена градация премий – первая, вторая, третья и т. д. – тем, кто обнаружит «свежие» гробницы. Назначенные к этому делу охотно принялись за работу, и мы их оставили под присмотром одного европейца и 8 турецких солдат, сами же направились к башням. Мы тихонько начали с обследования малых башен и затем перешли к более высоким и менее чем за 3 часа усердной работы мы тщательно обследовали их все. Я забирался на вершину каждой башни, но нам только дважды пришлось использовать лестницы, да и то без них вполне можно было б обойтись. Веревки употреблялись для измерений, а железные “когти” [чтобы карабкаться вверх по кладке] мы вовсе не использовали. Теперь же могу уверить всех, кто воздыхает о том, чтоб исследовать верхние этажи башен-гробниц, и чье воображение рисует груды непотревоженных сокровищ – все высшие ниши уже были разграблены до того, как я долез до них, и ничего там не осталось, кроме нескольких изуродованных мумий и большого числа костей и черепов. Мы забрали с собой определенное количество черепов, выбрав, по возможности, такие, которые отличались бы друг от друга, и одну мумию, тщательно завернутую во многие слои ткани, своей структурой и цветом весьма напоминавшую ту, которую используют в Пальмире и по сей день (1870-е гг. – Е.С.). Все тела были [некогда] забальзамированы, а черепа – набиты давлеными оливковыми косточками.

Мы видели много обломков скульптуры (видимо, все же барельефов. – Е.С.), но она вся была довольно топорная и однотипная, так что вряд ли стоит винить варваров-иконоборцев. Куски [барельефов некогда] изображали женщину, возлежавшую на ложе в присутствии фавна, приподнявшись на локте и принимая чашу из руки раба, стоявшего у ножки ложа. Настолько это [изображение] типично, лишь с небольшими вариациями, что некто может вообразить, будто тадморские красавицы ничего другого и не делали, кроме как, отдыхая на ложах, с одинаковым выражением лица принимали шербет от рабов, [как раз] выглядевших по-разному. Все башни – одного типа, [только] одни больше, другие – меньше; некоторые добротно завершены, другие – из необработанного камня…

Вернувшись к нашим копателям, мы обнаружили, что они потрудились с тем же результатом, что и мы. Почти повсюду нас опередили варвары и дикие звери. Нашей наградой стали черепа, изуродованные барельефы (в оригинале – статуэтки. – Е.С.), изображавшие, в основном, возлежавших женщин с сосновыми шишками в руках, монеты и глиняные таблички с пальмирскими письменами».

С. С. Абамелек-Лазарев в 1882 г. насчитал порядка 60 башен-гробниц. Ценно его упоминание о том, что они построены из песчаника и окрашены (!) железной окисью в красный цвет. Некоторые башни имели подземные проходы в разветвленную систему подземных склепов, вырубленных в горной породе.

Из гипогеев – подземных гробниц – был более всего знаменит т. н. склеп Трех братьев, Намаина, Мале и Саеди, 140 г. сооружения. Обращаемся вновь к работе Н. А. Сидоровой и Т. Х. Стародуб: «(Братья) затем продавали места в нем порознь или целыми рядами… Устроенная в наши дни лестница ведет с поверхности вниз, к входу в подземную гробницу, украшенному богато орнаментированным каменным карнизом. Из каменных плит сделаны и двери, имитировавшие деревянные. В плане гробница имеет форму буквы Т. Три ее ветви – центральная, лежащая против входа, и обе боковых – имеют в стенах такие же погребальные ниши, как и башенные гробницы. В центральном помещении сохранилась украшавшая его роспись. Сводчатый потолок покрыт орнаментом в виде шестигранников; в центре его в медальоне изображено похищение Зевсом Ганимеда; в люнете торцовой стены представлена другая сцена – Ахилл среди дочерей Ликомеда на острове Скирос. В простенках между нишами помещены медальоны с погрудными изображениями умерших, их поддерживают крылатые богини, напоминающие римских Викторий… В склепе Трех братьев есть также изображения двух стоящих женщин, одна из которых держит на руках ребенка. В том же склепе в правом его крыле сохранилось великолепное надгробие в виде монументального ложа с возлежащими на нем фигурами умерших».

Склеп трех братьев. Центральный зал

Достоверной информации о судьбе памятника найти пока не удалось, равно как и о многих объектах, хранившихся в местном музее. Там были интересные и многочисленные скульптуры, надгробия, мозаики, в том числе нереиды из той же композиции с Кассиопеей, центральная часть которой хранится в музее Дамаска и описана в предыдущей главе; также Ахилл на Скиросе, охотящиеся кентавры. Барельефы – 5 пальмирских богов (Ярибол, Баалшамин, Бэл, Аглибол и Иштар), упомянутый ранее божественный орел из храма Баалшамина; борющийся с немейским львом молодой (ибо еще безбородый) Геракл, верблюды, уникальный финикийский корабль… Коллекция греко-пальмирских папирусов… Что-то успели вывезти, что-то уничтожили, что-то похитили и продали – время точного подсчета убытков и потерь еще впереди. Достоверно известно о судьбе прекрасной мраморной статуи Афины, оставшейся отныне лишь на страницах старых книг, – теперь вместо нее остался изуродованный бесформенный мраморный обрубок. За отказ сотрудничать с ИГИЛ и выдать местонахождение ценных артефактов после жестоких пыток 18 августа 2015 г. был казнен «хранитель Пальмиры» – 80-летний археолог Халед аль-Асаад, автор двух десятков научных трудов. В итальянском Римини, в т. н. Саду праведников, недалеко от моста Тиберия, установлен скромный монумент в его память – в виде обрубка колонны, на котором высечено: «In onore di Khaled Al-Asaad. Archeologo. Palmira. 1934–2015. Martire in difesa del patrimonio culturale» – «В честь Халеда аль-Асаада, археолога. Пальмира. 1934–2015. Мученик, [пострадавший] при защите культурного наследия» (пер. с итал. – Е.С.)[142].

Полагаем, читатель согласится с нашей точкой зрения о безвозвратной утрате самых замечательных и уникальных памятников Пальмиры, оставшихся теперь только на фотографиях и кинопленках. Ради интереса можно посоветовать посмотреть советско-сирийские фильмы про ночи Шахерезады 1980-х гг. и третьесортный новорусский фильм «Ричард Львиное Сердце» с продолжением («Рыцарь Кеннет»), своеобразным фоном для съемок некоторых эпизодов которых стали руины Пальмиры.

Не будет преувеличением или ересью сказать, что христианство – явление, по сути, сирийское. Во-первых, Галилея, где оно зародилось, была на отшибе Иудеи, говорили там по-арамейски, и более того – галилеяне не были евреями по крови, хотя и считались, по религиозному принципу, иудеями. Обращением своим в иудаизм они обязаны, однако, насильственным действиям Маккавеев (Хасмонеев), которые, как помнит читатель, поначалу терпели притеснения от Селевкидов, но затем сами стали угнетателями для окрестных племен и земель. Как справедливо отметил французский просветитель XVIII в. барон Гольбах: «Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне». Во-вторых, географически что Галилея, что Иудея на рубеже эр по-прежнему входили в обрисованную еще в предисловии «большую Сирию». Так что… А если вспомнить знаменитейшую фазу из «Деяний апостолов», в которой община именно бывшей столицы Селевкидов, Антиохии-на-Оронте, была удостоена первой принять наименование христианской: «Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами» (Деян. 11: 26), то вопрос о сирийском происхождении христианства просто отпадает сам собой, превращаясь в аксиому. Тем более что именно в Сирии оно расцвело необычайно буйным цветом, дав изобилие самых разнообразных и причудливых своих форм, многие из которых впоследствии были заклеймены как ереси – с точки зрения стремившегося к господству над умами, душами и телами официального византийского православия.

Объем книги строго регламентирует растекание мыслью по древу, поэтому оставим в стороне общеизвестное из Нового Завета – что апостолы, в большинстве своем, были галилеянами, что Иисус в своих странствиях нередко захаживал в «языческое» заиорданское Десятиградие, что, наконец, ярый гонитель нового учения, высокообразованный фарисей Савл из малоазийского Тарса[143], чистокровный иудей и при этом – римский гражданин[144], именно по пути в сирийский Дамаск (где он должен был преследовать тамошних христиан) пережил уникальный духовный опыт, обративший его из ярого преследователя в не менее фанатичного проповедника новой веры. За это его самого пытались убить уже в Дамаске, подстерегая в засаде у ворот, и только христиане помогли ему избежать смерти, ночью тайно спустив с городской стены в плетеной корзине (см.: Деян., гл. 8–9).

Интересно то, что довольно скоро именно Антиохия становится одним из главных христианских центров – а может, и самым главным в тот период первичной апостольской проповеди на сиро-финикийском побережье, до т. н. миссионерских путешествий апостола Павла. В «Деяниях» сказано о событиях примерно 40–44 гг. н. э.: «Между тем рассеявшиеся от гонения, бывшего после Стефана, прошли до Финикии и Кипра и Антиохии, никому не проповедуя слово, кроме иудеев. Были же некоторые из них кипряне и киринейцы, которые, придя в Антиохию, говорили еллинам, благовествуя Господа Иисуса. И была рука Господня с ними, и великое число, уверовав, обратилось к Господу. Дошел слух о сем до церкви Иерусалимской, и поручили Варнаве идти в Антиохию. Он, прибыв и увидев благодать Божию, возрадовался и убеждал всех держаться Господа искренним сердцем; ибо он был муж добрый и исполненный Духа Святого и веры. И приложилось довольно народа к Господу. Потом Варнава пошел в Тарс искать Савла и, найдя его, привел в Антиохию. Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами. В те дни пришли из Иерусалима в Антиохию пророки. И один из них, по имени Агав, встав, предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и был при кесаре Клавдии. Тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям, живущим в Иудее, что и сделали, послав собранное к пресвитерам через Варнаву и Савла» (Деян. 11: 19–30).

Это неудивительно. Антиохия была столицей римского наместника, население ее составляло порядка 200 000 человек (а по иным оценкам – и все 500 000!), из них не менее пятой части – иудеи; туда с Востока и Запада стекалось и все самое прекрасное, и все самое дурное. Видный французский библеист Э. Ренан так «прошелся» по столице римской Сирии в духовно-нравственном отношении: «Гнусные нравы многих левантинских городов, где господствовали интриги, где были распространены самые грубые мысли, едва ли могут дать нам понятие о той степени растления, в котором пребывало население Антиохии. Это было дикое скопище шутов, шарлатанов, мимов, магов, чудотворцев, колдунов, обманщиков-жрецов, город скачек, гонок, танцев, процессий, торжеств, вакханалий, безумной роскоши, всех сумасбродств Востока, самых вредных суеверий, фанатических оргий. То дерзкие, то раболепные, то трусливые, то наглые антиохийцы[145] служили живым образцом той черни, преданной цезаризму, которая не знает ни роду, ни племени, ни честного имени, которое стоило бы беречь. Большое “Корсо”, пересекавшее весь город, в течение всего дня было наводнено толпой, праздной, легкомысленной, непостоянной, склонной к мятежам, которая была не прочь посмеяться, попеть, послушать пародию, шутку и сотворить любую гадость. Литература в городе процветала, но исключительно риторическая. Зрелища были по меньшей мере странные. Были, например, игры, в которых принимали участие группы совершенно обнаженных девушек, с одной лишь повязкой вокруг бедер. Во время знаменитого праздника Майумы куртизанки при всей публике плавали в бассейнах, наполненных прозрачной водой. Это был какой-то чувственный экстаз, какой-то сон Сарданапала, где перемешивались все способы удовлетворения сладострастия, все формы разврата, не лишенные, однако, некоторой утонченности. Поток грязи, в конце концов затопивший Рим, изливался главным образом из долины Оронта».

Что ж, тем обильнее было поле для христианского перевоспитания; к тому же было очевидно, что некоторые трудности не могут перевесить то изобилие возможностей, которое давало адептам нового учения «овладение» Антиохией – при посредстве огромной местной иудейской диаспоры, которая, впрочем, могла как помочь апостолам, так и навредить – см. случаи в малоазийских городах, описанные в «Деяниях». Ренан, во всяком случае, подчеркивает: «Число евреев, обращенных в Антиохии, было также весьма значительно (Деян.11: 19–20; 13: 1). Есть основания предполагать, что они сделали первый шаг к сближению с язычниками. Итак, на берегах Оронта осуществилась та религиозная связь между расами, о которой мечтал Иисус, или, лучше сказать, мечтали все пророки в продолжение шести веков».

Именно Антиохия стала стартовым пунктом для апостола Павла и его спутников, когда он отправлялся в первое и третье свои миссионерские путешествия, также и во втором его путь шел через этот город (см. Деян., гл. 15–21). Туда же он и возвращался по завершении своих проповеднических трудов. Антиохия же выдвинула одного из первых активных деятелей апостольского времени – диакона Николая (см. Деян. 6: 5). Согласно восточной традиции, здесь написал свое Евангелие св. апостол и евангелист Матфей. Не была Антиохия чужда и апостолу Петру; епископ Кассиан (Безобразов) предполагает, что именно туда он отправился после своего освобождения из уз (см. Деян. 12: 17). Для латинского Запада эпохи Крестовых походов Антиохия вообще считалась «престолом Св. Петра» – из политических мотивов, конечно, оправдывавших ее захват. Доныне фасад эпохи крестоносцев скрывает древнюю церковь, оборудованную в т. н. гроте Св. Петра в горе Сильпий (византийцы называли ее Ставрин – «Крестовая»). Новый завет сохранил интересные свидетельства нелегких взаимоотношений двух первоверховных апостолов, и одно из них касалось именно Антиохии. Павел писал галатам: «Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (Гал. 2: 11–14)[146]. Это была не просто заочная пикировка двух виднейших апостолов, и даже не в том суть проблемы, как в новых условиях быть с законом Моисеевым, хотя знаменитый «апостольский собор» в Иерусалиме (между 49 и 51 гг.) как раз занимался решением того, следует ли христианам из не-евреев соблюдать ритуальные предписания Моисеева закона, и вынесенное либеральное решение было отправлено именно в Антиохию: «Ибо угодно Святому Духу и нам не возлагать на вас никакого бремени более, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите» (Деян. 15: 28–29). Нет, речь шла об одной из первых язв, постоянно терзающих тело церкви на протяжении тысячелетий – расколе.

Ренан пишет: «Антиохийский разрыв все-таки, по-видимому, оставил глубокие следы. Великая церковь на Оронтских берегах раскололась на два, если можно так выразиться, прихода, с одной стороны – на приход обрезанных, с другой – на приход необрезанных. Обособленность этих двух частей церкви продолжалась долгое время. В Антиохии были, как говорилось позднее, два епископа, из которых одного поставил Петр, другого – Павел. Этот сан принадлежал после апостолов, по имеющимся сведениям, Эводу и Игнатию[147]». Так или иначе, значение Антиохии в ранней истории христианства подчеркивалось неофициальным наименованием «второй столицы христианства» – после Иерусалима.

Разрушение последнего привело к дальнейшему распространению христианства по Средиземноморью через посредство спасшихся эмигрантов, иудеохристиан (окончательное размежевание двух общин произойдет позже, после уничтожения Иерусалима в 135 г. войсками Адриана: христиане станут более нетерпимы к иудеям, иудеи замкнутся в своей синагоге); при этом центром христианства становится малоазийский Эфес, где общину апостол Иоанн Богослов (римская община, одно время возвысившаяся, была обескровлена еще Нероном). Однако и Антиохия с гибелью Иерусалима в административном смысле заняла его место для его бывших земель влияния, так что, хотя это и не совсем верно (ибо в этом случае реалии позднего времени переносятся на время, когда этого подразделения еще не существовало), некоторые исследователи, отражая сам факт, начинают титуловать Антиохийское епископство после 70 г. архиепископством, а то и вообще – митрополией («архиепископ», как первенствующий по сравнению с группой прочих епископов города или определенной области, напр. Ликии, Фригии и т. п., впервые отмечен в документах середины IV в.; «митрополит» – главный епископ над своими собратьями той или иной провинции Римской империи, его определение дано на I Вселенском соборе 325 г.).

Любопытной фигурой сирийского иудеохристианства является Афраат (он же Фархад, известный также как «персидский мудрец») – в середине IV в. составивший «Тахвит» – 22 проповеди (толкования, назидания и т. п.) по числу букв алфавита, плюс вне их числа – проповедь «О виноградной лозе». Характерно, что, будучи обращенным христианином (а впоследствии, вероятно, и епископом), в своей полемике он пользуется приемами иудейских религиозных школ и их аргументами – явно, часть своего образования он получил там. Он любит контрастные противопоставления. Папа Бенедикт XVI пишет о нем: «В своих Тахвитах Афраат рассматривает самые разные темы. Верный сирийкой традиции, он часто представляет спасение, совершенное Христом, как исцеление и, следовательно, Христа – как лекаря. Грех же видится ему как рана, которую может залечить только покаяние: “Человек, раненный в бою, – говорит Афраат, – не стыдится отдать себя в руки мудрого лекаря… точно так же и тот, кто был изъязвлен Сатаной, не должен стыдиться признать свою вину и удалиться от нее, испрашивая лекарства покаяния” (Тахвита 7, 3). Другая важная тема, которую поднимает Афраат в своем труде, касается обучения молитве, и в особенности Христу как наставнику в молитве… Для Афраата христианская жизнь сосредоточена на подражании Христу, принятии ярма и следовании по пути Евангелия. Одна из тех добродетелей, которые наиболее пристали ученику Христа, – это смирение. Оно играет центральную роль в духовной жизни христианина: человек убог по своей природе, и только Бог возносит его к высотам своей славы. Смирение, замечает Афраат, не имеет негативного смысла: “Если своими корнями человек уходит в землю, то плоды его поднимаются к Господу, полному величия” (Тахвита 9, 14). Оставаясь смиренным в тех земных реалиях, в которых он живет, христианин может вступить в общение с Господом: “Смиренный смирен, но сердце его возносится на головокружительные высоты. Его телесные глаза лицезреют землю, но духовные очи устремлены ввысь” (Тахвита 9, 2)… По мнению этого древнего мудреца, молитва совершается тогда, когда Христос живет в сердце христианина и призывает его к непрестанному служению ближнему. Он пишет: “Давай облегчение измученным, навещай больных, спеши на помощь нищим – вот твоя молитва. Молитва хороша, и плоды ее прекрасны. Молитва принята, когда она дает облегчение ближнему. Молитва услышана, когда в вей содержится также и прощение обид. Молитва сильна, когда наполнена Божьей силой” (Тахвита 4, 14–16)».

Тем временем в Сирии происходит постепенное становление еще одного важного христианского центра, ныне малоизвестного, но довольно значимого в первые века христианства – Эдессы, сейчас находящейся на территории Турции (Шанлыурфа). Когда-то ее называли Афинами сирийского мира! Эту значимость подчеркнул в IV в. епископ Евсевий Кесарийский, то ли создав, то ли приведя предание о царе Авгаре V Черном (правил с 4 г. до н. э. по 7 г. н. э., потом еще в 13–50 гг.) в своей «Церковной истории» – по крайней мере, он утверждает, что использовал подлинные документы, переводя их с сирийского:

«История Фаддея такова. Божественность Владыки и Спасителя нашего Иисуса Христа, прославляемая среди всех людей за свою чудотворную силу, привлекла тьмы людей даже из чужих, очень далеких от Иудеи стран, которые надеялись на исцеление болезней и разных страданий. Поэтому и царь Авгарь, славно управлявший народами по ту сторону Евфрата, но мучимый болезнью, излечить которую было не в силах человеческих, узнав об имени Иисуса и Его чудесах – о них согласно свидетельствовали все, – решил умолять Его, послав гонца с письмом и просьбой об избавлении от болезни. Спаситель не внял тогда его просьбе, но удостоил особого письма, в котором обещал прислать одного из Своих учеников излечить его болезнь и вместе спасти его и всех его близких. Обещание это было вскоре выполнено. После Воскресения Христа из мертвых и Вознесения Фома, один из двенадцати, по внушению Божию отправляет Фаддея, принадлежавшего к числу семидесяти учеников Христовых, в Эдессу благовествовать учение Христово. Он выполнил все, что обещал Спаситель наш.

Имеется письменное тому свидетельство, взятое из архивов Эдессы, которая была тогда столицей. Среди государственных документов, сообщающих о событиях древних и современных Авгарю, сохраняется с того времени и доныне следующий рассказ. Нет, кажется, ничего интереснее этих писем, полученных мной из архива и переведенных слово в слово с сирийского.

Копия письма, написанного топархом Иисусу и отправленного в Иерусалим со скороходом Ананией:

“Авгарь, сын Ухамы, топарх, шлет приветствие Иисусу, Спасителю благому, явившемуся в пределах Иерусалимских. Дошел до меня слух о Тебе и об исцелениях Твоих, что Ты творишь их без лекарств и трав. Ты, рассказывают, возвращаешь слепым зрение, хромым хождение, очищаешь прокаженных, изгоняешь нечистых духов и демонов. Ты излечиваешь страдающих долгими болезнями и воскрешаешь мертвых. Слушал я все это о Тебе и усвоил умом одно из двух: или Ты Бог и, сойдя с неба, творишь такие чудеса, или Ты Сын Божий, творящий чудеса. Поэтому я и написал Тебе и прошу Тебя: потрудись, приезжай ко мне и болезнь мою исцели. Слышал я еще, что иудеи ропщут на Тебя и против Тебя злоумышляют. Город мой очень маленький, но почтенный, и его нам двоим хватит”.

Вот что и как писал Авгарь, когда Божественный свет лишь немного озарил его. Но нужно выслушать и письмо Иисуса, посланное к нему через того же письмоносца. Оно не многословно, но исполнено силы. Вот его текст:

Ответ Иисуса топарху (Авгарю) через скорохода Ананию:

“Блажен ты, если уверовал в Меня, не видев Меня. Написано обо Мне: видевшие Меня не уверуют в Меня, чтобы неувидевшие уверовали и ожили. А что ты приглашаешь Меня к себе, то надлежит Мне исполнить здесь все, ради чего Я послан; а когда исполню, то вознесусь к Пославшему Меня. Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою и даровал жизнь тебе и тем, кто с тобой”.

К этим письмам присоединено было следующее, написанное тоже по-сирийски:

“После Вознесения Иисуса Иуда, прозванный Фомой, послал (к Авгарю) апостола Фаддея, одного из семидесяти. Придя, он остановился у Товии, Товиева сына. О нем прослышали и сообщили (Авгарю), что тут апостол Иисуса, как тебе было обещано. И начал Фаддей силой Божией врачевать всякую болезнь и всякую немощь, так что все изумлялись. Когда же (Авгарь) услышал о великих и чудесных делах его, пришло ему на ум, что это как раз тот, о котором Иисус писал:

“Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою”.

Авгарь получает Нерукотворный Образ от апостола Фаддея. Около 944 г.

Позвал он Товию, у которого Фаддей остановился, и сказал: “Слышал я, что какой-то могущественный человек остановился у тебя. Приведи его ко мне”. Товия, вернувшись к Фаддею, сказал: “Топарх (Авгарь) позвал меня и велел привести тебя к нему, чтобы ты исцелил его”. И Фаддей сказал: “Иду, я ведь к нему и послан в силе”.

На другой день на рассвете Товия, взяв Фаддея, отправился к Авгарю. Когда он вошел, то Авгарю, перед которым стояли первые люди страны, явилось великое знамение на лице апостола Фаддея. Видя это, Авгарь поклонился Фаддею до земли. Все стоявшие вокруг изумились, потому что не видели знамения, которое явилось одному Авгарю. Он спросил Фаддея: “Поистине ли ты ученик Иисуса, Сына Божия, Который сказал мне: “Пошлю тебе одного из учеников Моих, который вылечит тебя и дарует тебе жизнь”. И Фаддей сказал: “Так как ты крепко уверовал в Пославшего меня, то я и послан к тебе. И если будешь веровать в Него, как веришь, то исполнятся желания сердца твоего”. И Авгарь сказал ему: “Я так уверовал в Него, что взял бы войско и перебил бы иудеев, которые Его распяли, если бы не помешала мне римская держава”. И Фаддей сказал: “Господь мой исполнил волю Отца Своего и, исполнив, вознесся к Отцу”. Говорит ему Авгарь: “И я уверовал в Него и в Отца Его”. И говорит Фаддей: “Поэтому во имя Его возлагаю на тебя руку мою”. И как только он сказал это, как Авгарь исцелился от болезни и страданий своих.

Изумился Авгарь: что слышал он об Иисусе, то на деле свершилось на нем через Его ученика Фаддея, который исцелил его без лекарств и трав, и не его только, но и сына его Авда, болевшего подагрой. Тот тоже, подойдя к Фаддею, упал ему в ноги и был исцелен молитвой и прикосновением руки. Фаддей исцелил много их сограждан, творил великие чудеса и проповедовал слово Божие. Потом Авгарь сказал: “Ты, Фаддей, делаешь все это силой Божией, и мы сами изумлены. И потому, прошу тебя, расскажи мне о пришествии Иисуса, как оно произошло, о могуществе Его и о том, какой силой творил Он все, о чем я слышал”. И Фаддей сказал: “Сейчас я ничего не скажу, так как я послан проповедовать слово во всеуслышание. Но завтра созови мне всех твоих граждан, и я буду им проповедовать и посею в них слово жизни: расскажу о пришествии Иисуса, как оно совершилось, о посланничестве Его и о том, для чего Он был послан Отцом, о могуществе Его и делах Его, о тайнах, которые Он поведал миру, о силе, которой Он творил это, о новизне Его учения, о Его умалении и уничижении, о том, как Он Сам Себя смирил и умер, как умалил Свое Божество, как был распят, сошел во ад, сокрушил ограду, от века несокрушимую, воскресил мертвых, как сошел один, а восшел к Отцу Своему с великим множеством людей”.

Авгарь приказал своим гражданам собраться ранним утром и слушать проповедь Фаддея, а затем распорядился выдать ему золота чеканной монетой и в слитках, но тот не взял, сказав: “Если мы оставили свое, то возьмем ли чужое?” Происходило все это в 340 году (Селевкидской эры, соответственно, в 28–29 г. н. э.; интересное подтверждение того, что аббат Дионисий Малый промахнулся на несколько лет, исчисляя “нашу эру”, – в 28–29 г. Христос, получается, уже пострадал; однако это соответствует исторической дате его рождения ок. 7–4 гг. до н. э., когда умер Ирод. – Е.С.). Вот что кстати и не без пользы приведено здесь в дословном переводе с сирийского». Позднее этот случай разросся в предание о т. н. Спасе Нерукотворном, суть коего в том, что Христос послал Авгарю плат, которым до того утерся и на котором отпечаталось лицо Спасителя; им царь и исцелился[148].

Эдесса была основана Селевком Никатором и являлась столицей области Осроена, расположенной на берегах Евфрата и Кабура: с севера она граничила с областями Софена и Коммагена, к западу от нее располагались Алеппо и царственная Антиохия, на юг от нее располагался Дура-Эвропос, с востока нависала Парфия; над самой Парфией и крошечной Софеной располагалось обширное Армянское царство. Иаков Эдесский в своей хронике, однако, отстаивает древность своего града, утверждая, что его построил сам библейский Немрод, сын Ханаана, и назвал Урхай (отсюда – Урфа; местные предания считают, что здесь бывал библейский праотец Авраам); потом его разрушил Сеннахериб во время своего похода на Иерусалим, и тот стоял в руинах до времен Александра Македонского. С развалом империи Селевкидов в Эдессе, крупном экономическом и, самое главное, интеллектуальном центре, обосновалась своя династия, к 135–130 гг. до н. э. объявившая себя царской. В основном, ее цари принимали имя Авгаря (Абгара, причем есть мнение, что это именно титул, переводимый, как «могущественный»), Ваэля (не Ваал ли – «господин» – часом?), Ману. Авгарь V якобы переписывался со Христом (см. выше). Авгарь VII известен своим восстанием против Траяна; в 118 г. он был низложен, но его потомки правили царством вплоть до 242 г., когда оно было окончательно поглощено Римом.

В III веке[149] именно здесь зародилась вторая (после Антиохийской) сирийская богословская школа[150], известная как Эдесско-Нисибийская, она же – Восточно-Сирийская, сыгравшая немалую роль в христианской «войне идей», разразившейся ересями Ария и Нестория. Но об этом – позже, здесь же пока отметим примечательный факт того, что до нашего времени сохранились несколько древнейших уставов данной школы (V в.), заверенных подписями и печатями епископа, ректора и собрания преподавателей – т. о., можно говорить о ней как о своего рода учебной корпорации, прообразе средневекового европейского университета. Этот устав опубликован в качестве приложения к работе Н. В. Пигулевской «Культура Сирии в Средние века», к которой мы и рекомендуем обратиться заинтересовавшимся читателям. А если коротко, парой интересных штрихов… Студенты-школяры во все века были одинаковы! «Правило третье. Если некоторые из братьев, прибывшие в школу заниматься учением, оставят свои обеты и вознамерятся брать женщин, или будут застигнуты при прелюбодеянии, разврате, воровстве, колдовстве или в мнении, противоречащем истинной вере, или опустятся до того, чтобы распространять суетность, то есть клевету, злословие, распущенность, ложь и украдкой переходить из дома в дом ради выпивки, ссор или бунта, все собрание должно постановить не допускать их в школу и удалить их из города… [Правило] восьмое. Братья, состоящие в звании школяров, без настоятельной необходимости не смеют уклоняться от писания, научных занятий, толкований школы и чтения сообща». Характерна антивизантийская направленность некоторых статей устава, например: «Правило четвертое. Братья, состоящие в школе, без согласия и разрешения [известных] братьев и эконома школы не смеют отправляться в землю ромеев ни ради учения, ни под предлогом молитвы, а также и для того, чтобы покупать и продавать… Те же, которые ездили ради торговли, будут приняты, после того как будет отобрано то, что они приобрели в земле ромеев, и отдано в казну школы».

Теперь же пора пока вернуться к самому началу сирийского богословия, связанного с жизнью и деятельностью св. Игнатия Богоносца (35–108 гг.), «мужа апостольского» – ученика апостола Иоанна Богослова, епископа Антиохии. Он знаменит своим беспримерным путешествием через половину империи, направляясь из Антиохии на казнь в Рим, при этом он встречался с христианами разных общин и наставлял их в вере, равно как и отправляя из уз вероучительные послания. Как пишет Евсевий Кесарийский: «Рассказывают, что он был отправлен из Сирии в Рим и отдан на съедение зверям за исповедание Христа. Проходя по Асии под надзором строжайшей охраны, он в городах на остановках укреплял верующих беседой и увещаниями, уговаривал прежде всего беречься ересей, тогда только что явившихся на свет Божий, и убеждал крепко держаться апостольского Предания, которое он, идя на мученичество, счел необходимым закрепить письменно. Так, будучи в Смирне, где находился Поликарп, он написал послание Эфесской церкви, упоминая ее пастыря Онисима; другое – в Магнезию-на-Меандре (тут он упоминает епископа Дамаска) и еще одно – в Траллы, где, по его сообщению, управлял Полибий. Написал он и Римской церкви, умоляя не ходатайствовать за него и не лишать надежды на желанное мученичество». Как писал сам св. Игнатий: «На пути от Сирии до Рима я сражаюсь днем и ночью, на суше и на море с дикими зверями, десятью леопардами, иначе говоря, отрядом в десять воинов, которые, если им делать добро, становятся еще хуже. Я даже учусь на их обидах, но тем “не оправдываюсь”». Несколько костей, оставшихся недоеденными львами, ученики св. Игнатия с почетом вернули на его родину (род его смерти доказывает, что у него не было права римского гражданства)[151].

Его литературно-богословское наследие составляет ряд интереснейших посланий (обычно от 7 до 13), и хотя даже церковная «наука» признает, что не все они аутентичны, тем не менее, по содержанию довольно легко выявить позднейшие подделки (примерно половина) и вставки (напр., в подлинное послание к эфесянам), нехарактерные для проблем именно его времени. Как христианин из эллинов, он придает мало значения Ветхому Завету[152] – для него важнее всего Христология и связанное с ней учение о спасении (сотериология), в то же время не рассматривая Ветхий Завет в отрыве от Нового; он полемизирует с иудейством, отстаивая божественность Иисуса Христа, и с докетами, считавшими, что Христос, как бог, страдать не мог и потому пострадал призрачно, – Игнатий доказывал истинность страданий Богочеловека, порой скорее эмоционально, нежели логически: «Если, как говорят иные безбожники, т. е. неверующие, Он страдал только призрачно, – сами они призрак, то зачем же я в узах? Зачем я так пламенно желаю бороться со зверями? Стало быть, я напрасно умираю? Стало быть, я действительно говорю ложь о Господе?»

Примечательно его осмысление своего грядущего мученичества: «Я пишу церквам и всем сказываю, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете мне. Умоляю вас: не оказывайте мне неблаговременной любви. Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтоб я сделался чистым хлебом Христовым[153]… Если пострадаю – буду отпущенником Иисуса и воскресну в Нем свободным. Теперь же в узах своих я учу не желать ничего мирского или суетного… Никакой пользы не принесут мне удовольствия мира, ни царства века сего. Лучше мне умереть за Христа, нежели царствовать над всею землею… Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего… Не препятствуйте мне жить, желайте мне умереть. Хочу быть Божиим: не отдавайте меня миру. Пустите меня к чистому свету: явившись туда, буду человеком Божиим. Дайте мне быть подражателем страданий Бога моего».

Интересны его вероопределения, помогающие формироваться христианской догматике: «Итак, не слушайте, когда кто-нибудь будет вам говорить не так об Иисусе Христе, Который из рода Давидова, от Марии истинно родился, ел и пил, истинно был гоним при Понтии Пилате, истинно был распят и умер пред лицом небесных, земных и преисподних… Который истинно восстал из мертвых, будучи воскрешен Своим Отцом; подобно Его воскресению, Отец Его воскресит в Христе Иисусе и нас верующих в Него, без чего мы не имеем истинной жизни…» «Я прославляю Иисуса Христа Бога, так нас умудрившего, ибо я знаю, что вы усовершенствовались в неколебимой вере, как будто бы вы пригвоздились на кресте Господа Иисуса Христа плотию и духом и утверждены любовью в крови Христовой, уверившись вполне в Господа нашего, Который подлинно по плоти из колена Давидова, Сын Божий по воле и силе Божией воистину родился от Девы, крестился от Иоанна, чтобы исполнить всякую правду от Него. Воистину при Понтии Пилате и Ироде четвертовластнике пригвоздился нас ради плотию, плодом чего и мы спаслись от Его богоблаженного страдания, чтобы Он мог воздвигнуть условный знак во все времена через Его Воскресение для святых и верных Его рабов, будь то Иудеи или язычники в одном теле Церкви Его». Как отметил недавно почивший папа римский Бенедикт XVI: «Ни один Отец Церкви не выражал столь интенсивно жажду соединения с Христом и жизни в Нем, как это сделал Игнатий… В Игнатии сливаются два духовных “течения”: идущее от Павла, полностью нацеленное на единение с Христом, и идущее от Иоанна (Богослова. – Е.С.), сосредоточенное на жизни в Нем. Оба этих течения, в свою очередь, преображаются в подражание Христу, многократно названному Игнатием “моим” и “нашим Богом”».

Мученичество св. Игнатия. Миниатюра из Минология Василия II. 985 г.

Вместе с тем при желании в посланиях св. Игнатия можно увидеть многое из того, что позже будет заклеймено как «сирийская ересь». Здесь и оттенки субординатизма (т. е. определенное подчинение Бога Сына Богу Отцу, а им обоим – Бога Духа; впоследствии это – явный неоплатонизм), и патрипассианства (учения о том, что на кресте пострадал сам Бог Отец, исходящего из фразы Христа «Я и Отец – одно» (Ин. 10: 30)), а ряд выражений свидетельствует о знакомстве (или даже разделении св. Игнатием) учения гностицизма[154] («три тайны, вопиющие из молчания Бога», «Он является векам (эонам)» и т. п.). Это требует особого, тщательного разбора, ныне неуместного, важно просто хотя бы отметить уже это, наиболее ранее проявление сирийской христианской самостийности. В то время, когда догматики как таковой не существовало, у многих древних Отцов и Учителей Церкви находятся мысли, вполне, с поздней точки зрения, еретичные – из-за этого кое-кого при Юстиниане анафематствовали даже посмертно, хоть это все было нелепо: получалось, многие выдающиеся богословы были обучены еретиками, напр. александрийцем Оригеном (окончившим свои дни, кстати, в Тире); но в большинстве случаев применили принцип снисхождения и ограничились таким иезуитством, чтоб не крушить древние «столпы»: если Отец писал согласно с прочими – это боговдохновенная истина, если что-то еретическое – это от себя, по слабости человеческой. Вот и все. А на самом деле «православность» даже таких, казалось бы, сирийских «столпов» христианской церкви, как Ефрем Сирин (306–373 гг., выдающийся богослов Эдесско-Нисибинской школы и автор большого количества христианских гимнов (его звали «цитра Святого Духа»), скончался, заразившись от больных, за которыми ухаживал), Симеон Столпник (о нем отдельно – позже) и др., под большим вопросом, позже каждое течение хотело присвоить их…[155]

Вновь жертвуя интереснейшими материалами, лишь обратим внимание читателя на двух персонажей того времени, гигантов христианской мысли, связанных с Сирией. Первый – апологет (т. е. защитник христианства в литературно-полемической форме) Иустин Философ (100–165 гг.), уроженец библейского Сихема, что в Самарии (ныне Наблус); большой философ, обратившийся в христианство и отстаивавший его перед образованными людьми и императорами; был то ли казнен, то ли отравлен языческими конкурентами. Другой – Татиан Ассириец (т. е. уроженец Месопотамии или Сирии, 120–185 гг.), ученик Иустина, человек фанатичного склада, громивший в своих трактатах все эллинское – философию, литературу, искусство, но затем взявшийся и за само христианство; он составил знаменитый «Диатессарон» – согласование Евангелий, несколько веков бывшее в употреблении в Сирийской церкви[156]; был близок к гностикам, предположительно умер в Сирии, покинув Рим. Характеристика, данная ему архимандритом Киприаном (Керном), пригодится нам для исследования «генезиса» сирийского аскетизма: «Видно, насколько в этом отношении Татиан отличается от своего учителя Иустина. Их взгляды на философию совершенно различны. Исходя из критики заблуждений отдельных философов, они по-разному воспринимают саму философию. Иустин видит в ней отражение лучей Истины и посеянные в умы людей логосы Единого Логоса; Татиан не хочет знать в ней ничего, кроме лжи и зла. Ненависть его к греческому гению беспредельна. Он отрицает не только философию, но всю вообще греческую мудрость, культуру и грамматику (гл. 26, PG 6, col. 861–864). Он отрицательно относится к науке как таковой, к искусству. В театре он видит разврат; скульптура и поэзия, по его мнению, также восхваляют распутство. Из наук он в особенности отрицательно относится к астрономии, считая ее суетой и видя в ней измышление демонов (PG 6, col. 82ΙΑ). Он, как и многие в древности, не отличает астрономию от астрологии. Он отвергает также и медицину (гл. 18, PG 6, col. 845). Он, одним словом, порицает все эллинское, до утонченности языка включительно (гл. 17, PG 6, col. 844). Татиан – типичный варвар, озлобленный на изящество и аристократизм культурной нации. В нем с этими его воззрениями, равно как и с его энкратистским уклоном (запрещением вступать в брак. – Е.С.), можно уже предугадать предвозвестника будущего сирийского мрачного направления неумеренного аскетизма в восточном христианстве».

Теперь переходим от мыслителей к святителям и мученикам. Разумеется, среди преемников св. Игнатия на святительской кафедре Антиохии было немало выдающихся и интересных личностей – можно хотя бы вспомнить апологета Феофила (на кафедре в 169–188 гг.), священномученика Вавилу (занимал кафедру в середине III в.) и обвиненного в ереси Павла Самосатского (на кафедре в 260-е – начале 270-х гг.) – советника царицы Зенобии, низложенного после падения Пальмирского царства. Писать о них подробно, даже если не о всех, на страницах данной книги нет возможности (вернемся только к Павлу), равно как и о многочисленных сирийских мучениках – напр., великомученице Маргарите Антиохийской, по нелепому преданию прославившейся укрощением дракона, Никифоре Антиохийском, эдесских мучениках Гурии, Самоне и Авиве и иных; препарированию житий и отсеиванию зерен истины от плевел фантазии мы предпочитаем, по возможности, историю идей. Евсевию как историку верить можно; чем ближе к своему времени, тем он более ценен как свидетель.

Вот отрывки из его «Церковной истории», касающиеся гонений на христиан в Антиохии (с 303 г.) и затем второй волны гонений уже по всей Сирии: «Вспоминать ли антиохийских мучеников, которых поджаривали на раскаленных решетках с расчетом не сразу их умертвить, а подольше мучить; другие предпочитали положить в огонь правую руку, чем прикоснуться к мерзкой жертве. Некоторые, избегая испытания и не дожидаясь, пока их схватят враги, бросались вниз с высоты дома: в сравнении с жестокостью безбожников такая смерть казалась счастливым жребием. Была в Антиохии некая святая и дивная по своей душевной добродетели женщина, известная красотой, богатством, родовитостью и доброй о себе славой. Двух своих дочерей воспитала она в правилах истинной веры; были они в расцвете юности и красоты. Злобные завистники всеми силами старались выследить, где они скрываются. Узнав, что они живут в другой стране, их хитростью вызвали в Антиохию, и они попали в ловушку, расставленную воинами. Мать, видя в безвыходном положении себя и детей, изобразила дочерям все те же ужасы, какие готовят им люди; самой страшной и непереносимой была угроза непотребным домом. Она сказала дочерям, что ни они, ни она и краем уха не должны слышать об этом, сказала, что предать свою душу в рабство демонам страшнее всякой смерти и хуже всякой гибели, и предложила единственный выход – бегство к Господу. Дочери утвердились в этой мысли, пристойно окутались своими плащами, на полпути попросили у стражи разрешения отойти немного в сторону и бросились в реку, протекавшую рядом. Таковы были эти женщины. В той же Антиохии жили две девушки, истинные сестры, во всем угодные Богу, известные родовитостью, славные жизнью, юные возрастом, прекрасные телом, высокие душой, благочестивые нравом, дивные ревностью. Прислужники демонов велели бросить их в море, словно земля не могла вынести их. Вот что рассказано о них…

Упомянутый правитель Востока (Максимин. – Е.С.), тиран, ненавистник прекрасного, враг всякого добра, будучи не в состоянии перенести это (прекращения гонений после смерти Галерия в 311 г. – Е.С.), не позволил удержаться такому положению вещей и в течение шести полных месяцев. Вот как он придумал нарушить мир: прежде всего под каким-то предлогом запретил нам собираться на кладбищах; затем, подстрекнув каких-то злых людей, он снарядил посольство к самому себе от антиохийцев, заранее подучив просить у него как величайшей милости запрещения жить в их родном городе любому христианину; к такой же просьбе побуждал он и других. Главарем всего этого в Антиохии оказался Феотекн, страшный чародей и лукавый, недостойный своего имени человек. Он, кажется, был куратором города. Он, главным образом, и вел против нас войну, усердно, всякими способами охотясь на нас, словно на мерзких воров, которых вытаскивают из их тайных убежищ. Он возводил на нас всякую клевету и был виновником гибели множества наших. Наконец, с помощью какого-то колдовства и чародейства он водрузил кумир Дружественного Зевса, придумал в его честь какие-то нечестивые таинства, чудовищные мистерии, преступные очищения. До самого царя доводил он выдумки о своих, будто бы сбывшихся, предсказаниях. И он же, льстя властелину, в угоду ему возбуждал против нас демона и говорил, что этот бог повелевает изгнать христиан, как своих врагов, из города и окрестных деревень. Феотекн был первым, кто действовал обдуманно и планомерно. Остальные магистраты, жившие в этой же провинции, торопились принять подобное же постановление; правители провинций, видя, что это угодно царю, предписывали подчиненным действовать таким же образом.

Мученик Авив Едесский. Миниатюра из Минология Василия II. 985 г.

И когда тиран ответил рескриптом, в котором выражал полное удовлетворение их действиями, вновь вспыхнуло гонение на нас. В каждом городе самим Максимином поставлены были идольские жрецы и над ними верховные жрецы, выбранные из наиболее известных граждан, отличившихся во всех городских магистратурах. Они прилагали великое старание к поддержанию службы тем, кого чтили. Чрезвычайное, коротко говоря, суеверие властелина побуждало всех его подданных – и правителей и управляемых – в угоду ему всячески вредить нам; в расчете на благодеяния с его стороны ему сделали величайшее угождение: потребовали убивать нас и придумывать новые мучения».

Но оставим эту тему, перейдем к Антиохийской богословской школе, которая как раз в это время уже не просто создалась, но крепла и развивалась. Истинным ее основателем можно было бы назвать все того же ересиарха и советника Зенобии Павла Самосатского, но поскольку он все же был ославлен еретиком и свергнут с кафедры (согласно Евсевию, это сделал не кто иной, как император Аврелиан по просьбе тогдашней христианской общественности Антиохии, хотя гораздо проще это объяснить связями с поверженной Зенобией), официальным основателем школы являлся Лукиан Самосатский (тезка сатирика, епископ, живший, однако, гораздо позже) – прямой ученик Павла, зато святой и преподобномученик, хоть и не без идейных «отклонений», – его упоминает Евсевий: «Из мучеников Антиохии мы почитаем тамошнего пресвитера Лукиана, человека превосходного по всей жизни своей, который в присутствии императора проповедовал о Небесном Христовом Царстве сначала словесно, в апологии, а затем своими поступками… Пресвитер Антиохийской церкви Лукиан, человек прекрасной строгой жизни, погруженный в священную науку, был приведен в Никомидию, где тогда находился царь. Он выступил перед магистратом с апологией учения, за которое был схвачен; его увели в тюрьму и убили». Такая личность, естественно, оказалась более приемлемой антиохийским христианам в качестве основателя их богословской школы – однако, несмотря на утверждения официоза, она несла на себе все черты своего «дедушки» Павла, положенные по законам наследственности, как положительные, так и отрицательные.

Итак, в чем же был идейно грешен Павел Самосатский? Евсевий Кесарийский пишет: «Преставился Димитриан, епископ Антиохийский, и епископство получил Павел Самосатский. Мысли его о Христе ползали по земле и не могли над ней подняться; вопреки учению церкви, он считал Его обыкновенным человеком. Дионисий Александрийский, приглашенный на собор, отказался приехать, ссылаясь на свою старческую немощность, но представил в письме свое мнение по данному вопросу. Остальные церковные пастыри собрались отовсюду на борьбу с цепом, поражающим Христово стадо. Все поспешили в Антиохию… Сторонники Самосатца старались скрыть и утаить его неправоверие; противники старательно изобличали и воочию показывали его ересь и хулу на Христа… (В итоге) глава антиохийской ереси был совершенно обнаружен, изобличен в неправоверии и отлучен от Вселенской поднебесной церкви».

В прилагаемом послании епископов к римскому, александрийскому и иным иерархам подробно расписаны его грехи – и гордыня, и самолюбование; девы поют ему славословия, величая ангелом, сошедшим с неба; он совместил с епископским служением должность светского судьи-дуценария (т. е. из граждан, обладавших финансовым цензом в 200 000 сестерциев); он завел себе телохранителей; был поставлен острый вопрос: «Может ли бранить или убеждать кого-то не жить больше с женщиной, остерегаясь падения, человек, который, хотя и отпустил одну женщину, но держит у себя дома двух цветущих красавиц, берет их с собой, куда бы ни отправлялся, и роскошествует до пресыщения». Но главное: «Веру он считает средством для наживы». Насколько актуально, не в бровь, а в глаз! А в богословии Павел отрицал божественную сущность Христа и ипостасное различение Лиц (Отца, Сына и Святого Духа), считал, что Логос – сила Божия (Бог-Слово, по православной догматике – вторая ипостась Троицы) просто сошел на человека Иисуса, как раньше сходил на пророков, отрицая, т. о., Боговоплощение. Отсюда, вкупе с идеями субординатизма, было совсем недалеко до ереси Ария, так и названной в его честь арианством. К этому мы еще вернемся чуть позже, ибо это очень важный момент: александрийский еретик Арий на самом деле представлял собой вовсе не Александрийскую богословскую школу, а именно Антиохийскую, ибо вырос и получил богословское образование не в Египте, а именно в Сирии. Об этом мало пишут, и, в принципе, можно сказать, не особо широко и знают, не задаваясь вопросом, почему это «вдруг» Александрийская церковь выступила против своего заблудшего сына, а Антиохийская – охотно поддержала. Именно по той причине, что Арий, хоть и самобытный богослов, представлял собой именно сирийскую традицию богословия, которую и привез с собой в Александрию в 310 г.

В чем заключались ее особенности в противовес Александрийской? Если совсем кратко – в превалировании логики над мистикой. Практичный греческий ум – против созерцательного египетского. Это выражалось в буквальном толковании Писания – а не аллегорическом (чем всегда грешила Александрия под влиянием переводчиков Септуагинты (Ветхого Завета) и Филона), используя филологическую критику текста, научные данные и т. п. То же – в отношении догматов, вера для антиохийцев была вполне дозволительным объектом исследования. Впоследствии, трудами Диодора Тарсийского и Феодора Мопсуэстийского, это приведет к глубокому рационализму, плодом которого станет учение Нестория.

Итак, для возникновения и роста арианства, приведшего к полуторавековому конфликту двух богословских школ, Антиохийской и Александрийской, требовалось одно важнейшее условие: прекращение гонений и признание за христианством хотя бы равного положения меж прочих религий империи, о чем, впрочем, в связи с его стремительным успехом все вскоре и позабыли, подменив в историческом ракурсе «разрешение на существование» сентенцией о «принятии христианства в качестве государственной религией Римской империи». Не в словах дело. Как только Константин I даровал христианской церкви мир и кажущуюся свободу (на самом деле раз и навсегда поставив ее на службу государственным интересам), ее тут же поразила очередная язва раскола – арианского. При этом известно, что возникло все, как обычно, из благих побуждений – полемики Ария против ереси «савеллианства» (отрицание троичности божественных Лиц).

Вопрос, поднятый Арием в 318 г., касался Св. Троицы. Сейчас, по окончании деятельности Вселенских соборов, догматически считается, что Троица единосущна и нераздельна, т. е. это один Бог в трех Лицах (ипостасях, или внешних проявлениях по отношению к миру) – Отца, Сына и Святого Духа. Арий утверждал, что Бог Сын, он же второе Лицо Троицы, он же Слово Божие – существовал не всегда и являлся не таким же Богом, как Отец, но некоей его высшей тварью (в смысле творением), при помощи, точнее, через посредство которой Бог Отец сотворил все сущее. Святой Дух – высшее творение Сына, т. о., иерархически он получался еще ниже Бога Отца. Православный святитель Афанасий Александрийский называл эту Ариеву Троицу «обществом трех неподобных существ».

Стоит отметить, что во многом учение Ария о Логосе-посреднике (как несовершенном боге) походит на философию неоплатонизма, столь сильную в Сирии. Идея о том, что Сын сотворен во времени и, следовательно, был не всегда, – «наследие» епископа Лукиана Самосатского.

Для окончательного решения по поводу теории Ария в 325 г. в Никее по инициативе императора Константина был созван I Вселенский собор, названный так потому, что на нем была представлена полнота церкви «со всей Вселенной», т. е. обитаемого мира по тогдашним понятиям. Ария поддерживали многие авторитеты церкви, включая епископа Евсевия Никомидийского – духовника императора, и нашего бесценного информатора, уже не раз цитированного в данной книге, епископа Евсевия Кесарийского. Традиционно победа противников арианства над его сторонниками рисуется как победа простой веры над философскими ухищрениями, но это взгляд, конечно, преисполненный сугубой серости, ставшей явным признаком церкви, особенно в последнее время. Все было гораздо сложнее. Главное, что следовало решить участникам собора – это признавать ли Бога Сына таким же равночестным Богом, как Бог Отец, или же признать его Богом, скажем так, меньшего достоинства по сравнению с Отцом.

Дела у ариан шли поначалу неплохо, но затем все решило веское слово светской власти: базилевс продавил формулировку противников ариан. С богословской точки зрения, конечно, арианство было во многих местах уязвимо, чем не преминул воспользоваться диакон Александрийской церкви Афанасий, блестящий полемист. Он сравнил Логоса – посредника ариан с фигурой атланта на фасаде здания, якобы поддерживавшего тяжесть фронтона, но на деле совершенно бесполезного. Рассуждение ариан о том, что материя не могла выдержать творящей длани Творца, для чего и понадобился посредник, он опроверг тем, что, коль скоро Логос сам – тварь, он тоже не мог ее вынести, значит, нужен был еще посредник, для него – еще, и так далее до бесконечности. Отметим, конечно, сразу: история пишется победителями, а поскольку арианская литература была в итоге практически уничтожена (так что за одно ее хранение полагалась смертная казнь, остались некоторые богословские стихи Ария), мы имеем только один взгляд на вещи, ибо возражения на полемику утеряны. Арий и его сторонники из тех, что остались непреклонны, были сосланы. Казалось, сирийское богословие потерпело поражение – но не тут-то было…

Арий был реабилитирован, вызван ко двору, и можно не сомневаться в том, что император умер, приняв незадолго до смерти крещение по арианскому обряду; арианами были и некоторые наследники Константина. По империи пошел церковный раскол. Арианствующие (были и крайние ариане, и полуариане, и еще бог весть какие) выступали за рассудочное постижение истин веры, привлекая «правила диалектики», категории Аристотеля (вот они спрашивали у одной женщины: «Был ли у тебя сын, пока ты не родила? Как у тебя тогда не было сына, так не было Сына Божия, пока Он не рожден»). Каждое их церковное общество стремилось создать свой собственный Символ веры. Никейцы (православные) противопоставляли им «простоту веры», подчинение веры разуму, за что получали упреки в «слепоте ума».

Покровительство власти немедленно определило позицию иерархов из тех, что держали нос по ветру. Если взять конкретно Антиохийскую кафедру, то с 332 по 360 гг. восемь сменявших друг друга подряд епископов были арианами, пока местная кафедра не стала яблоком раздора сразу для 4 кандидатов разной степени «православности» (т. н. Мелетианская схизма по имени низложенного в 361 г. иерарха Мелетия I). В итоге ариан погубило именно то, что разные их течения не смогли друг с другом договориться. Крайние были репрессированы после решений II Вселенского собора в Константинополе (381 г.; св. Григорий Богослов, председательствовавший на нем, так описал столкновение представителей двух школ, Александрийской и Антиохийской: «Те и другие сошлись между собой (скажу нечто в подражание трагикам), как вепри, остря друг на друга свирепые зубы и искошая огненные очи»), прочие слились с православными. Однако, параллельно с политическими баталиями отшлифовывалось и богословское учение о Христе, и так получилось, что даже после осуждения доктрины Ария в Александрии и Антиохии о Христе мудрствовали по-разному, в чем оказались заложены мины последующих ересей.

Показывая суть столкновения двух богословских школ, протоиерей Иоанн Мейендорф пишет: «Учение Афанасия (Александрийского. – Е.С.) о Христе явно отражает александрийскую традицию, представители которой, обсуждая Воплощение, опирались на текст из четвертого Евангелия: «И Слово стало плотью». Соперничавшая с александрийской антиохийская традиция предпочитала говорить о вочеловечившемся Слове. По-гречески слово «плоть» (саркс) имеет оттенок, указывающий на материальный аспект человеческого существования. Выражение «Слово стало плотью» можно истолковать как «Слово восприняло человеческое тело». Именно так понимал Воплощение Аполлинарий Лаодикийский (основатель ереси аполлинаризма), кстати сказать, бывший другом св. Афанасия. Аполлинарий учил, что во Христе Бог Слово заменил душу человека Иисуса. Такое понимание в конце концов привело к монофизитской ереси, ибо оно явно умаляло реальность человечества в Христе, отрицало его полноту, поскольку полнота человечества включает и человеческую душу (монофизиты полагали, что во Христе Божественная природа подчинила себе человеческую, грубо говоря, просто «переварив» ее. – Е.С.).

С другой стороны, антиохийское учение о Христе как о вочеловечившемся Слове могло привести к противоположному недоразумению, а именно, к пониманию Воплощения как соединения Бога Слова, сохранившего при этом свою божественную природу, с конкретным человеком, Иисусом. Такое богословие видит в Христе две личности – божественную и человеческую – и в конечном итоге ведет к несторианству.

Второй Вселенский Собор. Миниатюра IX в. к сочинениям Григория Богослова

Обе традиции, антиохийская и александрийская, имели в виду одну и ту же реальность. Евангелист Иоанн писал по-гречески, но образ мысли у него был семитский. Поэтому, употребляя греческое слово «плоть», имеющее столь материальный оттенок для греческого слушателя, он, конечно, имел в виду еврейское значение этого слова (басар), обнимающее всю живую реальность человеческого существования, как материальную, так и духовную. Именно в этом смысле пользовался словом «плоть» и св. Афанасий. Он видел в Христе одно Лицо – Божественное Слово, воспринявшее не отдельную человеческую личность, а человеческую природу. Задолго до Эфесского собора, утвердившего догмат о Богородице, Афанасий называл деву Марию Божией Матерью. Все действия Спасителя он приписывал Богу Слову, как единой личности. Но утверждая единство Христа как воплощенного Слова, Афанасий, как и все александрийцы, не всегда чувствовал, что его терминология открывает возможность умаления человеческой природы Спасителя – опасность, которой не избежал Аполлинарий». В итоге это приведет к тому, что правоверные александрийцы впадут в ересь монофизитства, а еретичествующие антиохийцы тернистым путем уклонения в ересь Нестория, в итоге создадут православное учение об образе соединения в Иисусе Христе Бога и человека: «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно», поддержанное и частью александрийцев. А до того весь V век пройдет под знаменем этой борьбы двух богословских течений – Александрийского и Антиохийского, как справедливо отметил профессор А. П. Лебедев, посвятивший этой проблеме отдельное сочинение. Само арианство умерло, но то лучшее, что в нем было, – пытливость, обращение к разуму и соглашение с ним веры, – осталось жить в Антиохийской школе, блестящим представителем которой и явился св. Иоанн Златоуст.

Новый всплеск александрийско-антиохийского богословского противостояния будет связан с ересью сирийца Нестория (380–450 гг.), ставшего архиепископом Константинополя – однако, для того чтоб он занял эту кафедру в 428 г. и получил возможность «возмутить церковь», сложились особые обстоятельства, и связаны они были с жизнью и деятельностью другого великого сирийца – Иоанна Златоуста (347–407 гг.), которого фактически убил константинопольский двор и, заметая чувство вины, решил отыскать себе в Антиохии «нового Златоуста»… Но расскажем сначала о «старом», а вернее – единственном, виднейшем и ярчайшем представителе Антиохийской богословской школы. И заслуги его – отнюдь не в мудрованиях небесных; он был истинным богословом, потому что совмещал теорию с практикой – не просто учил жить, а и сам жил так, как учил.

Святитель Иоанн Златоуст родился в Антиохии, в семье Секунда и Анфусы (Анфисы), рано остался без отца и благодаря матери получил прекрасное воспитание и образование на родине и в Афинах. Точно невозможно сказать, была ли Анфуса язычницей или христианкой; по крайней мере, знаменитый оратор-язычник Либаний называл Иоанна в числе лучших своих учеников. Так же разнятся сведения о начале его жизненного пути; согласно некоторым, вначале он был преуспевающим адвокатом и вел довольно беспутную жизнь, но непродолжительное время: смерть матери круто изменила его жизнь, он ушел от мира и 4 года жил отшельником в пустыне. Суровая аскеза навсегда подорвала его здоровье, и оставшуюся часть жизни он серьезно страдал от болезни желудка. Недуг заставил его вернуться в Антиохию, где он был посвящен последовательно в сан диакона (381 г.), а затем – священника (386 г.). Обществу и культуре он принес гораздо более ценные плоды, чем если б он остался безвестным монахом. На протяжении 12 лет он почти ежедневно проповедовал в храме, и его мудрое, тонкое, а порой и острое слово весьма ценилось антиохийцами, давшими ему прозвище Златоуста (в то же время нещадно обличаемые им местные богачи покушались на саму жизнь его). В эти же годы он создал много толкований на Св. Писание, похвал святым, поучений на христианские праздники, сочинений апологетического характера (в защиту христианства): только дошедшие до нас сочинения Златоуста занимают 12 больших томов в современном издании. Кроме того, что они представляют духовный и богословский кладезь, в них порой можно найти много интересных черт из жизни тогдашних людей, обычаев и нравов; только благодаря ему мы знаем, например, что любимым зрелищем антиохийцев, оказывается, было наблюдать, как в заполняемом водой амфитеатре плавали голые женщины.

Он так прославился, что после кончины константинопольского архиепископа Нектария (397 г.) император Аркадий пожелал, чтобы ему на столичной кафедре наследовал именно Златоуст (как пишет Сократ Схоластик, «ибо о нем распространилась молва как о человеке учительном и красноречивом»). Антиохийцы не хотели отпускать своего пастыря, так что его вывезли в столицу полутайно, полунасильно. К сожалению, вся последующая жизнь и деятельность св. Иоанна пройдут в беспощадной борьбе с различными врагами, в итоге одолевшими его.

Его первым и главным недругом стал александрийский архиепископ Феофил, человек талантливый и суровый, проявлявший задатки «восточного папы» и стремившийся распространить свое влияние на весь Восток. Он хотел, чтобы константинопольскую кафедру занял «его» человек, но двор, опасаясь дальнейшего усиления его влияния, избрал антиохийца Иоанна. Сократ Схоластик пишет прямо: «Александрийский епископ Феофил вскоре после рукоположения (Златоуста) начал думать, как бы расставить ему сети, и с некоторыми, бывшими там людьми, тайно рассуждал об этом, а многим, находившимся далеко, сообщал свое желание письменно». Почему он так осмелел? Дело в том, что Златоуст сам для этого немало постарался. Ворвавшись в константинопольскую жизнь, словно яркая комета, он не щадил своим словом никого, стремясь исправить и клириков, и придворных (всесильного евнуха Евтропия, начальника готской гвардии Гайну[157]), и затем – и саму императрицу Евдоксию. При дворе вскоре пожалели о своем выборе, но для народа св. Иоанн оказался истинным кумиром, и не только за обличение властей предержащих. Он провел значительную реформу в деле оказания помощи нуждающимся, не довольствуясь формальной раздачей милостыни, он строил приюты, больницы и богадельни. Вот его подлинные слова из толкования на Евангелие от Матфея: «И что пользы, если здесь почитаешь Его шелковыми покровами, а вне храма оставишь терпеть и холод и наготу? Изрекший: сие есть тело Мое (Мф. 26: 26), и утвердивший словом дело, сказал также: вы видели Меня алчущего, и не напитали; и далее: понеже не сотвористе единому сих меньших, ни Мне сотвористе… Что пользы, если трапеза Христова полна золотых сосудов, а сам Христос томится голодом?» Папа Бенедикт XVI вообще видит в нем в этом отношении реформатора греческого полиса: «В непрерывном комментарии к Деяниям апостолов, написанном в Константинополе, Иоанн предлагает воспользоваться опытом ранней церкви (Деян. 4: 32–37) как моделью общества, развивая некую «социальную утопию» (своего рода «идеальный город»). Речь шла о том, чтобы дать городу христианское лицо и душу. Другими словами, Златоуст понял, что недостаточно подавать милостыню, время от времени помогать бедным, а необходимо создавать новые структуры, новую модель общества, основанную на новозаветных принципах. Это новое сообщество уже проявило себя в ранней церкви. Таким образом, Иоанн Златоуст по праву считается одним из великих Отцов социального учения Церкви: старая идея греческого полиса сменяется у него новой идеей города, вдохновленного христианской верой. Златоуст вслед за Павлом (см. 1 Кор. 8: 11) отстаивает приоритет отдельного христианина, личности как таковой, пусть даже раба или нищего. Тем самым его проект исправляет традиционное греческое видение полиса, города, в котором широкие слои населения были лишены гражданских прав, в то время как в христианском городе все люди – братья и сестры, обладающие равными правами. Приоритет личности является также следствием того, что именно она является отправным пунктом для строительства города, в то время как в греческим полисе отечество ставилось выше отдельного индивида, полностью подчиненного городу как целому. Таким образом, вместе со Златоустом появляется идея общества, построенного христианским сознанием. Он говорит нам, что наш полис не здесь, что “отечество наше в небе” (Фил. 3: 20), и это отечество делает всех нас равными, братьями и сестрами также и на этой земле, обязывая нас к солидарности».

Когда Златоуст оказал покровительство многим, обиженным Феофилом, тот решил, что пора действовать, взял в союзники другого неприятеля Златоуста, св. Епифания Кипрского, и обвинил Иоанна в чтении еретических книг; императрица, как рассказывает Сократ Схоластик, повлияла на мужа[158], и тот велел созвать против Златоуста церковный собор, печально известный в истории как «сборище под Дубом[159]». К чести Епифания, он не стал в нем участвовать и отплыл домой (умер в пути). Обилие выдвинутых обвинений потрясало – 29, причем о еретических книгах даже и не вспомнили. «Дело» подводили под оскорбление величия императора, за которое грозила смертная казнь. Иоанн потребовал суда Вселенского собора, ему было отказано, он был низложен. Народ пробовал защитить своего любимца и благотворителя, отвел его в храм и усадил на кафедру; Златоуст, чтоб не допустить кровопролития, улучив момент, сам вышел из храма и сдался властям. Его немедленно отправили в ссылку, но он не успел отъехать далеко, как константинопольцы взбунтовались. Растерянные император и императрица призвали его назад, но архиепископ прежде потребовал реабилитации, однако события развивались слишком бурно, и Иоанн вошел в город, воссел в соборе Св. Софии и произнес пламенную проповедь против фараона, в котором все тут же узнали Феофила (дело было не только во властолюбии и жестокости Феофила, в Александрии к тому времени установился несколько противоестественный порядок «наследования» церковной кафедры племянниками и братьями архиепископов, так и на соборе «под Дубом» присутствовал диакон-секретарь, племянник и будущий преемник Феофила, Кирилл). Александрийцы во главе с архиепископом в панике бежали.

Однако и Златоуст недолго пребывал на кафедре. Сократ Схоластик повествует: «Императрице Евдоксии поставлена была на порфировой колонне серебряная статуя, одетая в тонкую женскую одежду[160]. Эта статуя стояла на высоком подножии, не слишком близко и не очень далеко от церкви, называемой Софией, так что их разделяла одна средняя дорога площади. Подле этой статуи обыкновенно происходили народные игры. Почитая сии игры оскорбительными для церкви, Иоанн снова принял тон обыкновенной смелости и вооружил свой язык против учредителей их. Ему следовало бы убедительно просить властителей, чтобы они прекратили эти игры; а он не сделал так, но употребил язык обличительный и начал порицать особ, повелевших учредить их. Царица, как и прежде, приняла это на свой счет и, почитая для себя слова его оскорбительными, снова начала стараться созвать Собор против епископа. Узнав об этом, Иоанн сказал в церкви ту известную беседу, которая начинается словами: “Иродиада опять беснуется, опять возмущается, опять пляшет, опять старается получить на блюде главу Иоанна”. Это еще более раздражило царицу». Намек был слишком откровенный: Златоуст имел в виду сюжет из Нового Завета, когда был казнен св. Иоанн Креститель, обличавший нечестивую жену царя Ирода Иродиаду.

Иоанн был вторично низложен, последовала ссылка, в которой святитель и скончался (смерть настигла его, больного изможденного человека, которого охранники заставляли передвигаться пешком, 14 сентября 407 г. «на этапе», предположительно на территории современной причерноморской Турции либо, что менее вероятно, Абхазии[161]). Его апелляция к Риму опоздала, последними его словами была знаменитая фраза: «Слава Богу за все…»

«Реабилитирован» он был довольно скоро – уже в 417 г. его имя было восстановлено в диптихах Константинопольской церкви (Кирилл Александрийский с гневом сказал по этому поводу: «Если Иоанн – среди епископов, почему Иуда не с апостолами?»), а в 438 г. его мощи были торжественно привезены в Константинополь. При этом новый император, Феодосий II, просил у святого прощения за мать.

Церковь признала его заслуги (составленная им литургия доныне служится на протяжении большей части года), причислив к собору Трех святителей вместе с Василием Великим и Григорием Богословом. Приведем несколько выдержек из сочинений св. Иоанна Златоуста: «Как птичке, попавшей в сеть, нет пользы от крыльев, так и тебе нет пользы от разума, если ты попал под власть злой похоти – ты в плену». «Ни бедность, ни болезнь, ни обида, ни злословие, ни бесчестие, и даже ни смерть, а только грех из всех зол человеческих есть действительное зло». «Грех происходит оттого, что люди хотят быть мудрее законов Божиих». «Обличать надо с кротостью, ибо грех делает человека бесстыдным, а обличение может ожесточить». «И молитва, и пост бесполезны для тебя, когда ты не украшен верою, надеждою и любовию». «За что землетрясение? За нечестие богатых. За грехи, корыстолюбие, за несправедливость, за гордость, за похоти, за ложь». «Злоба сама себе вредит». «Или не учи совершенно других, или учи так, чтобы вместе быть для них образцом добродетели. Иначе, что одной рукой созидать будешь, то опровергнешь другой». «Как можно узнать, что имеешь человеческую душу, когда ты лягаешься, как осел, злопамятен, как верблюд, кусаешься, как медведь, хищен, как волк, крадешь, как лисица, коварен, как змей, бесстыден, как пес». «Человек рождается смертным, и любомудрие в том состоит, чтобы бояться грехов, а не смерти, сна и успения нашего». «Мы потому боимся смерти, что живем в нерадении и не имеем чистой совести». «Сребролюбивому богатство то же, что безумному меч». «Лихоимец несчастнейшую жизнь проводит, всегда пребывая в страхе и печали: в страхе – ради того, что имеет, а в печали – ради того, чего еще не имеет». «Служение Богу и мамоне не может быть соединено вместе – мамона велит восхищать чужое, а Бог повелевает отдавать и свое». «Прежде отстань хищения, а потом подавай милостыню». «Вино есть Божие дело, а пьянство – диавольское». «Толстое чрево не родит тонкого смысла». «Смешение с блудницами хотя и беззаконно, но естественно, а мужеложство и противозаконно и противоестественно». «Звук металла, наполняющий уши сребролюбца, делает его глухим к голосу благодати». «Богатство и сребролюбие – чудовище, пожирающее душу, ибо ни один сребролюбец никогда не был человеколюбивым, а кто не человеколюбив, тот не любит Христа». «Богатые нуждаются в войнах и рабах, а бедный не нуждается и в самом царе». «Когда вы приходите в гнев, вы делаетесь собственным палачом, вы терзаете самого себя. Что может быть жальче разгневанного человека!» «Обиды, несправедливо претерпеваемые нами от кого бы то ни было, Бог вменяет нам или в отпущение грехов, или в воздаяние награды». «Кто терпит болезни и благодарит, тот мученический венец получает». «Диавол – это птицелов: будь же выше силков его». «Бог дал тебе руки не для того, чтобы ты принимал от других, а чтобы трудился и сам давал нуждающимся». «Тот наиболее знает себя, кто считает себя за ничто». «Одним и тем же оружием пользуется и воин, защищающий отечество, и разбойник, нападая на граждан, так и тело может быть оружием для порока и для добродетели – все зависит от воли». «Почитание святого состоит в подражании ему». «Нет более жестокого искушения, как попасть на льстивого человека». «Правая вера при порочной жизни не приносит никакой пользы». «Бог-Господь простирает к тебе Свою руку: дай ему свою!» «Не будем беспечны касательно тех, которые с нами живут, потому что тягчайшее наказание и несказанное мучение уготовано тем, которые не радят о своих домашних». «Родители не только за свои грехи будут наказаны, но и за детей своих, если не воспитывают их в благочестии». «Что телесная пища для поддержания наших сил, то же и чтение Писания для души». «При старании мы укрощаем слонов и диких коней, значит, можем укрощать и свои страсти; человек может сделаться и ангелом, и зверем».

Св. Иоанн Златоуст. Мозаика северного тимпана собора Святой Софии в Константинополе. IX в.

Итак, возвращаемся к высказанной ранее мысли о том, что константинопольский двор решил подобрать замену Златоусту из его же родной Сирии. Когда на Константинопольскую кафедру попал антиохиец Несторий, он поначалу показался вполне достойным преемником Златоуста, борясь со злоупотреблениями духовенства и ересями. Однако он принес с собой учение, покоробившее столичных жителей и ввергнувшее церковь в «соблазн» и смуту, которую не смог преодолеть даже созванный для этого III Вселенский собор в Эфесе (431 г.). Для Антиохии оно, кстати, было вполне приемлемым и, как показало еще тогдашнее исследование вопроса, покоилось не на пустом месте, но на мыслях предшественников Нестория по богословской школе, Диодора Тарсийского и Феодора Мопсуэстийского (при этом характерна дидаскальная преемственность – Диодор был учителем Феодора, а Феодор – Нестория). Напомним еще раз, на всякий случай, разницу в отношении к природе Богочеловека Иисуса Христа двух школ. Александрийцы предпочитали подчеркивать божественную сущность Христа, антиохийцы – нисколько при этом не умалять человеческую.

Вкратце ход мысли Нестория был таков (опять же посетуем на довольно одностороннее освещение дела источниками, хотя борьба с несторианством запротоколирована намного полнее, чем с арианством): надо строго разделять, что в Евангелиях относится ко Христу как к Богу, а что – как к человеку. «О Боге нельзя говорить, что Он питался млеком или родился от Девы; о Боге нельзя сказать, что Он двухмесячный или трехмесячный». Бог живет в человеке, как в храме, и соединение обеих сущностей скорее моральное, нежели природно-физическое (чудесный Богочеловек становился просто Богоносцем). То есть Несторий, во-первых, разделил Богочеловека на две личности, во-вторых, его теория, если она верно понята, отдает многими древними ересями. Затем его следующий вывод просто возмутил константинопольцев, перенесших на Деву Марию свое обожание древней языческой сирийско-анатолийской Богини-Матери, и он это весьма точно подметил, заявляя, что нельзя превращать Марию в богиню, возвращаясь, тем самым, к языческому многобожию. Согласно Несторию, ее нельзя было назвать Богородицей – как же смертная женщина могла родить Бога? Поэтому правильно было бы ее называть Христородица. В принципе, это довольно логично, если задаться вопросом, как смертная женщина, тварное существо, может дать начало божественной сути и родить именно Бога (упуская идею Богочеловека), однако в этом подходе сразу проскальзывает ересь, да не одна: тем самым умалялся Христос Спаситель (вплоть до полного, хотя и негласного, отрицания таким способом его божественной природы, в чем Нестория несправедливо обвиняли некоторые оппоненты и что отражено в цитате из Сократа), и (в лучшем случае) единый Богочеловек буквально насильно разделялся пополам. Так подошел к делу Несторий, не различая две природы во Христе, но отделяя их.

Против этого немедленно выступил Кирилл Александрийский. Как и следовало ожидать, в своей полемике, отстаивая божественную сущность Христа и «единую природу Бога Слова воплощенную», он несколько «перегнул палку» своими аргументами, отчего создал вполне правильное впечатление того, что если Несторий разделил две природы Богочеловека, то Кирилл, напротив, их слил. Это было роковое дело, хотя полностью понятно, что Кирилл действовал именно в полемическом запале, не задумываясь о последствиях. Да и кроме того – каждый понимал его писания по-своему. Для одних его учение было и остается вполне православным, для других оно стало корнем новой ереси – монофизитства (от греческого η μόνη φύσις, «одна природа»).

Говоря кратко, III Эфесский Вселенский собор Нестория и его учение осудил, чему способствовали, правда, не торжество истины над заблуждением, а боевой отряд египетских монахов, дубинами молотивших несогласных, и демонстрация монахов константинопольских перед императорским дворцом, инспирированная Кириллом, – ну, ему не в первой, растерзание женщины-философа Ипатии Александрийской на счету его рясофорных добрых молодцев[162]. Протоиерей В. Асмус признает, в каких условиях Кирилл проводил этот собор: «Св. Кирилл привез с собой много монахов, а также низших служителей церкви. И эти совершенно простые неученые люди буквально терроризировали весь город: они ходили по улицам с криками: “Смерть несторианам!” Как примерно сказано в одном хорошем фильме: «Террор – это такая прогрессивная форма убеждения, в результате применения которой человек сам отказывается от своих взглядов». Несторий жаловался императору: «Египтяне и азийцы… расставив своих воинов на площади… возмутили весь город, сторожили наши дома, своими нападениями тревожили наши общие собрания и грозили чем-то необычайным. Главным виновником этих смут был епископ Мемнон (Эфесский. – Е.С.); он запер для нас св. церкви, св. места мучеников и базилику Св. апостола Иоанна, чтобы мы, в случае гонения, не могли найти в них убежища, им же, напротив, открыл великую церковь и устроил там места для заседаний, угрожая в то же время всем нам смертью».

Естественно, Несторий обжаловал свое низложение, а прибывший его друг Иоанн Антиохийский попенял Кириллу за скороспешность и самоуправство (он не дождался папских легатов и практически самочинно открыл собор), за что тут же был отлучен Кириллом при содействии Ювеналия Иерусалимского. Тогда Иоанн со своими епископами в присутствии императорского доверенного Кандидиана открыл свой собственный собор, на котором осудил и низложил Кирилла и Мемнона. С большим трудом, при вмешательстве императорской и папской власти, было восстановлен определенный мир, но ценой свободы Нестория – он был сослан в египетский оазис, где, видимо, и умер. Но его устранение не решило всех проблем, богословские разногласия Антиохии с Александрией, поддержанной Римом, оставались нерешенными.

Процесс примирения меж ними занял еще два года. В 433 г. в Александрии стараниями Кирилла была заключена церковная уния. Странно видеть в столь буйном и высокомерном человеке миротворца, но факт налицо. Объясняется он просто: императорским повелением Феодосия II Кириллу и Иоанну было предписано войти меж собой в сношения и заключить мир. Процесс сначала пошел туго. Антиохийцы предъявили александрийцам настоящий ультиматум с требованием, чтобы Кирилл отрекся от своих «аполлинаристических» писаний[163]. Для последнего, кроме урона личному самолюбию, это фактически обозначало отказ от достижений III Вселенского собора, и Кирилл отказался – и в свою очередь потребовал от антиохийцев письменного исповедания их веры касательно Богородицы и вочеловечивания Иисуса Христа, сына Божия, чтобы уличить, если возможно, в ереси. Те оказались достаточно хитры, умны и осторожны, чтобы не поддаться на провокацию, и прислали довольно «правоверный» документ, который и был положен в основу унии; заодно в нем был анафематствован Несторий, так что с формальной точки зрения Кирилл мог праздновать победу. Поэтому воззрения Иоанна Антиохийского и его сотоварища Феодорита Кирского (Киррского) на Богочеловечество Иисуса Христа, лишенные еретических крайностей Нестория, были мирно приняты и учтены. В свою очередь, Кирилл счел возможным прояснить некоторые стороны своего учения в приглядном для антиохийцев свете.

Мир воцарился. Правда, не без противников: некоторые упертые антиохийские иерархи обвиняли Иоанна в предательстве истины и в итоге ушли в раскол – так называемые «Несторианские церкви» существовали довольно долго и прославились своим миссионерством – их учителя проникли в Персию, на Кавказ, к монгольским ханам, в Индию и Китай, где основали общины, существовавшие веками. Отметим: многие жены монгольских ханов, например, были несторианками (существует донельзя умилительная несторианская икона, изображающая хана Хулагу с его жену Докуз-хатун с нимбами в виде Константина и Елены, поддерживающих большой восьмиконечный крест); несторианские же монахи при Юстиниане якобы контрабандно принесли из Китая в своих посохах коконы шелковичного червя, благодаря чему в Сирии возникла целая отрасль – драгоценного шелкоткачества. Широко известна стела из китайского Сианя, воздвигнутая в 781 г., на двух языках свидетельствующая о существовании местной христианской несторианской общины, подчиненной несторианскому патриарху Сирии. Увенчана она двумя переплетающимися драконами с крестом, а поставлена на каменной черепахе. Текст довольно большой, чтоб приводить его весь, но самое в нем интересное – уподобление христианства доктрине Дао («Пути») с его «двойным принципом» – взаимопроникновением инь и ян: «Разделив формой креста, определяя их, четыре стороны света, он (Господь. – Е.С.) привел в движение изначальный эфир и произвел двойной принцип… (Христианство – это) чистый и неизменный Путь, (который) таинственен и не поддается определению». Менее известен другой подобный экспонат – погребальный столп из Луояна (Лояна) 814/815 гг., поставленный сыном своей матери Ан и обнаруженный только в 2006 г. На нем изображены кресты, ангелы в виде индийско-буддийских небесных танцовщиц-апсар; надпись начинается с молитвы «Трисвятое». Сохранилось интереснейшее послание патриарха Тимофея (780–822 гг.) монахам Мар-Марона (пер. с франц. – Е.С.): «Результатом мы имеем то, что во всех областях Вавилонии, Персии и Ассирии, во всех областях Востока, у индусов и китайцев, так же, как у тибетцев и тюрок и по всей территории, относящейся к патриаршему престолу, куда Бог поставил нас Своими слугами и управителями, “Трисвятое” поется без прибавления слов “который был распят за нас” (или, в церковной традиции – “распныйся за ны”, богословская формула монофизитов, прибавляемая ими к этой молитве. – Е.С.)… Итогом наших дней [является то, что]… царь тюрок почти со всем народом своим оставил древние свои заблуждения и обратился в христианство, благодаря действию великой добродетели Христа, коей все подчиняется; он (царь. – Е.С.) письмом попросил нас учредить митрополию на всей земле своего царства, что мы, при помощи Божией, и совершили… В эти дни Дух Святой посвятил тюркам митрополита; [теперь] мы подготавливаем другого, для тибетцев»[164].

Ассирийская несторианская церковь существует доныне, как и ряд некоторых иных образований. Другие антиохийцы выдали унию, к которой присоединились, как свою победу над Кириллом – что он, мол, капитулировал и принял их воззрения. Со своей стороны, те же категории были и в среде александрийцев. Упертые обвинили Кирилла в измене православию за «антиохийское» допущение во Христе двух естеств – впоследствии они станут монофизитами. Было очевидно, что богословский спор, окрашенный политикой и давними распрями, только временно угас. В этот период Кирилл сошел в могилу (444 г.), все началось сызнова, и именно в Эфесе (в знак торжества своей идеологии, как бы в попрание прежде бывшего здесь Вселенского собора) в 449 году Диоскор Александрийский возглавил очередной Вселенский собор, ополчившись против Флавиана Константинопольского, в 448 г. осудившего на поместном Константинопольском соборе еретика архимандрита Евтихия, утверждавшего, что во Христе человеческое растворилось в Божественном, как капля меда в океане (на том же соборе враги унии попытались ее ниспровергнуть, хотя и безрезультатно). Позднее этот собор официально будет признан «разбойничьим» и потому вычеркнут из списка Вселенских. Антиохийцам на нем тогда здорово досталось: мало того, что Диоскор сумел провести на антиохийскую кафедру «своего» человека, про униата Иву Эдесского вообще кричали: «Сжечь Иву среди Антиохии в пример другим. Дьявол благочестивее Ивы!»

На IV Вселенском Халкидонском соборе 451 г., созванном по инициативе «истинно православного» императора Маркиана, Рим, Константинополь и Антиохия согласно выступили против Александрии. Диоскор был осужден и низложен. Сам же собор ликвидировал последствия «Эфесского разбойничества» и утвердил так называемый Халкидонский орос, который исповедует «Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах», – человеческом и Божественном – «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Это значит следующее: Божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни Божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). С одной стороны, орос был направлен против «разделявших» природы Богочеловека несториан, с другой – против «сливавших» их монофизитов. Многими богословами и историками он расценивается как величайшее достижение, которое не только расставило все точки над i в вопросе об образе соединения природ в Богочеловеке, но и наконец-то преодолело противостояние Александрийской и Антиохийской богословских школ, выработавших этот консенсус и признавших все верное в учении своих бывших оппонентов. Действительно, с этих пор последующие богословы равно обращаются к авторитетам обеих школ, и их различие в итоге сходит на нет. Из двух богословских школ формируется единая церковно-богословская литература, бесценное наследие Византии.

Но не все было так просто. Еще до революции профессор Б. М. Мелиоранский в своей замечательной работе «Философская сторона иконоборчества», рассматривая Халкидонский орос, наглядно показывает тот тупик, в который с ним зашло богословие, «выдав» во Христе произвольное сочетание несочетаемых признаков, так что позже византийские еретики-иконоборцы (VIII–IX вв.) в своей полемике против иконопочитателей прибегали к его авторитету, равно как и наоборот. Желающих детально ознакомиться с этой работой мы направляем непосредственно к ней (текст широко доступен). Многие церкви или их части не приняли Халкидонский орос (теперь их, существующих доныне, называют дохалкидонитами), в т. ч. – ряд сирийских общин, поддержанных Эдесско-Нисибинской богословской школой. Парадокс в том, что с учением самого Нестория эти церкви, носящие наименование «несторианских», связаны весьма поверхностным образом; коротко говоря, это даже неверно.

Четвертый Вселенский Халкидонский собор. Художник В.И. Суриков, 1876 г.

Распад Антиохийской церкви шел медленно, но верно; внутрицерковное бурление не утишило даже предоставленное Халкидонским собором архиепископу Антиохии право именоваться патриархом. В 484 г. на соборе в Бейт-Лапате часть общин вышла из подчинения Антиохийского патриархата, взяв наименование Церкви Востока и обратившись в несторианство; в 515 г. остатки Антиохийского патриархата раскололись на 2 части – Православную церковь Антиохии и монофизитскую Сирийскую (Яковитскую) церковь, также именующую себя Православной. Яковитской ее именуют по активной миссионерской деятельности известного Эдесского епископа, Иакова Барадея (505–578 гг.), фактически – нового ее основателя после репрессий византийских властей, практически искоренивших ее иерархию[165]. Важный и интересный момент: сирийские раскольники противопоставили себя императорской власти и ее официальной церкви, обозвав ее прихожан «мелькитами», т. е. сторонниками царя – византийского императора (вспомните семитское mlk)[166]. Этим-то и воспользуются коварные персы.

Но, прежде чем повести речь о них, завершим «церковную тему». Неисчислимы сирийско-палестинские святые – богословы, иерархи, монахи, отшельники – даже краткое упоминание наиболее знаменитых из них превратит эту книгу в энциклопедию сирийской святости, поэтому рекомендуем обратиться, например, к «Лугу духовному» Иоанна Мосха или «Лавсаику» Палладия Еленопольского[167], но об одном святом будет рассказано особо. Речь идет о Симеоне Столпнике (390–459 гг.), открывшем для христианского мира поразительный и уникальный способ именно сирийского отшельничества – на каменном столпе. Но если б мы сказали «придумавшем» или «изобретшем», то погрешили б против истины: читатель помнит рассказ Лукиана о гигантских каменных фаллосах у храма Сирийской богини, на которые взгромождались «богоугодные» люди, живя там на площадках по нескольку дней и передавая вышним силам мольбы людишек, охотно жертвовавших этаких посредникам деньги и еду? Стоит вернуться к этому месту в 3-й главе, привести его здесь заново было б очень уместно, но не позволяет лимит места. Ничто не ново под луной, как оказалось…

Итак, св. Симеон возобновил древнюю практику отшельнического пребывания на каменном столпе. В общей сложности, меняя столпы и постоянно увеличивая их высоту, святой простоял на них 47[168] лет. Английский историк Беттани Хьюз видит в этом роде подвижничества своего рода противопоставление христианского подвига умерщвления плоти мраморным и бронзовым статуям Античности: «Столпники, живые памятники Античности, притулившись на своих столпах, пытались превзойти своих каменных языческих предшественников в остекленелости взгляда и, прилагая предельные усилия, восставить Единственного Истинного Бога». Так-то оно так, да куда денешь свидетельство Лукиана?..

О жизни св. Симеона писали несколько древних авторов, за основу нашего рассказа будет взято житие, написанное в VI в. его учеником – неким Антонием, с добавлением иных интересных сведений. Однажды молодой пастух пришел в монастырь, желая обрести спасение; его приняли там, и он начал с тайного умерщвления плоти: «Никто не знал, что он под одеждой обвязался… веревкой и так ходил с нею год и больше. А веревка въелась в мясо и глубоко ушла в загнившую плоть праведника. И от злосмрадия веревки никто не мог стать рядом и никто не узнал этой тайны. Постель же Симеона кишела червями, и никто не знал об этом. Получая еду, святой тайно ото всех отдавал ее нищим… Архимандрит пришел в сильный гнев и говорит монахам: “Разденьте его, чтобы нам посмотреть, откуда оно, это злосмрадие”.

Как ни старались, не смогли они раздеть его, потому что гиматий приклеился к загноившейся плоти. Три дня монахи не переставали кропить святого теплой водой с елеем и тогда только с великой мукой сумели раздеть его, и то так, что вместе с гиматием содрали сгнившее мясо. И тут обнаруживают, что в тело его веревка вошла так глубоко, что остался только самый ее конец, числа же червей нельзя себе и представить. Все монахи поразились ему, глядя на эту неисцелимую язву, и про себя рассуждали, как и каким способом им снять веревку. А святой Симеон восклицал, говоря: “Уступите, почтенные мои братья, дайте так умереть мне, псу смердящему. По делам моим заслужил я такую долю. Всякая неправда и любостяжание вместе со мной родились, ибо я – море прегрешений”. А монахи и архимандрит плакали, глядя на ту его неисцелимую язву. И архимандрит спрашивает его: “Тебе нет еще восемнадцати годов, какие же у тебя грехи?” Святой Симеон говорит ему: “Пророк Давид речет: “Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя”. Подобным всему этому и я облачен”. Архимандрит изумился разумному его ответу, тому, что простой поселянин так проникся страхом Божиим. Он позвал двух врачей; а те с большими трудами и муками, так что можно было подумать, что Симеон уже умер, сняли с него веревку… и, ухаживая за ним пятнадцать дней, помогли ему».

«Прожив в монастыре три года, он уходит, никому не сказавшись, и идет в пустынное место, неподалеку от которого расположились большие селения, а ближе всех селение, называемое Геласис, и там складывает себе из камней малое подножие и стоит на нем четыре года в снег, в дождь и в зной, и толпы народа стекались к нему. Едой его была моченая чечевица, а питьем – вода. Потом он воздвиг себе столп в четыре локтя[169] и простоял на нем семь лет; и повсюду прошла молва о нем. После этого люди складывают святому Симеону две ограды из камней, с дверкой во внутренней ограде, и столп в тридцать локтей; он простоял на этом столпе пятнадцать лет».

В это время его находит мать, 20 лет искавшая сына, однако он не сошел со своего столпа и к ней, сказав: «Ныне прости мне, мать; если удостоимся, увидим друг друга в том веке». Женщина умерла, а Симеон продолжал стоять; ее погребли рядом со столпом сына. Впрочем, другой вариант развития событий куда более трагический – Столпнику требовалось преодолеть самую сильную из всех земных привязанностей, и поэтому мать показана в роли искусительницы, стремящейся вернуть сына в мир: желая непременно увидеться с ним, она взяла лестницу и начала подниматься к нему наверх (либо преодолевала так ограду, окружавшую столп), но лестница сломалась, и женщина погибла.

«Святому снова переменили столп и сделали высотой в сорок локтей, и слава о нем разнеслась по всей вселенной». Антоний пишет, что к нему приходили за советом и исцелением «сарацинские цари», но также добавляют, что не только сарацинские – якобы его советы очень ценил Феодосий II и часто испрашивал их; также св. Симеону приписывают беседу с императрицей Афинаидой-Евдокией, когда она была сослана, и идею созвать IV Вселенский Халкедонский собор против монофизитства подал Маркиану и Пульхерии тоже он. Как пишет видный историк Византии Ф. И. Успенский, «значение Симеона было общегосударственным». Ш. Диль упоминает о переписке Столпника с галльской (или франкской) святой Женевьевой (Геновефой), несомненно, при помощи вездесущих сирийских купцов. При этом, однако, ответить четко на вопрос, какого именно течения сирийского христианства придерживался Симеон Столпник на самом деле, отнюдь не праздный и, в принципе, неразрешимый. Повторим, каждая Сирийская церковь после распада единого Антиохийского патриархата была не прочь посмертно принять его в свои ряды. У Бога ж все живы, так что… Но продолжим далее.

Тем временем «человеконенавистник диавол, обычно искушающий святых и ими попираемый, навел на бедро Симеона… болезнь, которая зовется панукла, и бедро его исполнилось гноя, и два года он стоял на одной ноге. Несчетное число червей падало с бедра его на землю, почему у окружающих его только и было дела, что подбирать их и возвращать туда, откуда они упали. Святой же говорил: «Кормитесь от того, что послал вам Господь».

Святой умер 2 сентября 459 г. Изобретенный им вид подвижничества быстро распространился по Сирии, Египту и вскоре достиг столицы, куда его принес ученик Симеона Даниил (410–490 гг., он 32 года прожил на столпе близ Константинополя, теперь это местечко известно, как Куручешме). Он тоже стал весьма влиятельной фигурой, к которой приходили советоваться императоры, епископы и полководцы. У его столпа был основан монастырь, куда затем были перенесены мощи его учителя.

В Сирии еще был широко известен Симеон Столпник-младший, он же Дивногорец (521–596 гг.), проведший на столпе 68 лет и научившийся этому подвигу от Иоанна Столпника. На Западе столпничество имело лишь единичных последователей, но было известно на Руси. В Греции же последний столпник зафиксирован аж в XIX веке!

Св. Симеон Столпник. Византийская икона XVI в.

Несмотря на века войн и разрушений, великолепные и величественные руины византийского монастыря Св. Симеона в Сирии (Калат-Симан (Семан), конец V в.) еще стоят в 57 км на северо-запад от Алеппо. Храмовый комплекс, обнесенный крепостными стенами с башнями, представлял собой уникальный шедевр ранневизантийского зодчества: столп св. Симеона представлял собой центр восьмиугольника, вписанного в квадрат и покрытого державшимся на пилонах и полукруглых утяжеленных арках деревянным шатром, от которого крестообразно расходились 4 трехнефных базилики[170], из них восточная (43 м длиной) завершалась тройной алтарной апсидой – насколько известно, это древнейший пример в византийской архитектуре; 4 арки восьмиугольника вели в базилики, 4 промежуточных заканчивались нишами с погребениями. Прочие три базилики были короче – по 25 м; полы базилик были вымощены мрамором, стены – украшены росписями и мозаиками, кессоны потолков – ярко раскрашены. Над окнами были т. н. резные каменные бровки, соединенные друг с другом непрерывной извивавшейся линией, опоясывающей весь храм. Интересно, что главный вход должен был бы располагаться в западной базилике, но этому мешал рельеф местности, поэтому его, в виде четверной триумфальной арки, расположили с юга – т. о., молящийся должен был, войдя, повернуть на 90 градусов, чтоб пройти в главный храм. Однако А. Виноградов предлагает иного рода толкование этой конструктивной особенности на примере храма Калат-Семана, весьма интересное: «Вообще, южная сторона храма играет в Сирии огромную роль и создает… (следующую его) особенность: если в других областях империи разделение женщин и мужчин в храмах происходило по принципу верх – низ (хоры – наос) или лево-право (как это сохранилось у греков и старообрядцев), то в Сирии женщины стояли в западной части храма, а мужчины – в восточной, посередине же их разделяла невысокая перегородка. Из-за этого западный, парадный вход в храм, столь важный, например, для Константинополя, в Сирии IV–V вв. не имеет такого значения, ибо это был вход только для женщин, – лишь с начала VI в., под влиянием столицы, здесь появляется первый западный портал. Традиционно вход для мужчин располагался в сирийских базиликах с юга (как сакрально лучшей, «солнечной» стороны, противопоставляемой северу – «краю смерти»), так же, как и еще один вход для женщин и иногда дополнительный вход для клириков, ведущий сразу в алтарную часть».

Монахи Калат-Семана жили в отдельном трехэтажном здании, имелись также больница, странноприимные дома (по обе стороны входа в монастырь), квадратный баптистерий (крестильня) с купелью, служебные постройки; посреди «служебного» двора находилась кафедра для проповедей паломникам на открытом воздухе. Монастырь разрушили в 985 г., к XIII в. он опустел совсем, хотя и продолжал привлекать паломников. Даже доныне целы фрагмент и основание столпа св. Симеона, который много веков паломники буквально растаскивали по кусочкам, а в мае 2016 г. он пережил и выстрел из игиловского миномета, и попытку целенаправленного подрыва, нанесшего серьезный ущерб колоннам и аркам; некоторые части храмового комплекса рухнули от обстрелов (впервые монастырь был атакован еще в 2012 г.). Руины стали несанкционированной каменоломней для местных жителей, в общем, состояние святыни тревожно, будущее неясно. До последней войны у южной базилики находился кубический камень, на котором жил один из последователей св. Симеона.

Руины монастыря Св. Симеона в Сирии (Калат-Симан)

Еще одно отступление наверняка окажется небезынтересным для читателей, в котором хотя бы мельком[171] стоит указать на связь крайнего сирийского аскетизма с подвижничеством… древних ирландских святых. Эта традиция была принесена в эти отдаленнейшие от сирийских пустынь и оазисов пределы благодаря св. Иоанну Златоусту. Дело в том, что духовные наставники св. Патрика, крестителя Ирландии, – это галлы, св. Иоанн Кассиан и св. Герман Оксеррский. Они подвизались в Палестине, в Вифлеемской киновии, затем посетили египетские монастыри, беседовали с отшельником и духовным писателем Евагрием Понтийским, затем прибыли в Константинополь, где пребывали под духовным наставничеством св. Иоанна Златоуста, рукоположившего Иоанна Кассиана в сан диакона, а Германа – в пресвитера. Позднее святые вернулись в Галлию, где их и посетил св. Патрик, учась у них. Кроме того, кельты и бритты были знакомы с традицией восточного монашества – в частности, блаженный Феодорит Киррский упоминает о посещении бриттами св. Симеона Столпника. Протоиерей А. Шабанов отмечает сходство между сирийскими и ирландскими храмами V–VI веков: «Церкви Св. Симеона – Келэм Син, Чагга и Кехет Хасс в Сирии чрезвычайно похожи на Ухт Мама, Кашел, Св. Кронана, Св. Кевина и другие в Ирландии. Рядом с часовней Галлера в Ирландии также есть византийская надпись IV или V вв.». О родстве ирландского монашества с сирийским свидетельствует и само устройство ирландских монастырей, обустроенных по образу общежительных киновий. Два древнейших сохранившихся ирландских устава – типик Эйльба и типик св. Колумбана – отражают аскезу египетских монастырей. О той же близости обеих монашеских традиций пишет А. Л. Дворкин, добавляя интересные детали: «Во многом кельтская аскетическая традиция являет родство с сирийским монашеством, правда, с поправкой на местные климатические условия. Для смирения плоти практиковались многочасовые воздевания рук, тысячи поклонов, длительные погружения в холодную воду». Действительно, именно сирийский аскетизм являлся наиболее строгим: сирийские монахи жили в крохотных помещениях меньше человеческого роста, либо на открытом воздухе, либо в подвешенных корзинках; они носили вериги, приковывали себя цепями к скалам; многие, не вкушая даже хлеба и вина, питались собираемой травой, как повествуют блаж. Феодорит и Созомен.

А теперь вот возвращаемся к персам и внешней политике, отойдя от церковной истории и перейдя к гражданской, хотя они постоянно переплетаются – но такова уж Византия! Как-то незаметно для себя римская Сирия становится частью другого государства… или это только нам так кажется? Ведь «Византия» – не что иное, как позднее и притом кабинетное название Восточной части Римской империи после ее разделения в 395 г. Реальные «византийцы» и не подозревали, что они какие-то там, оказывается, византийцы! Они называли себя римлянами (или на греческий лад – ромеями), государство свое – государством римлян, соответственно и император у них тоже был римский. А то, что сам Рим потеряли, да еще половину с лишним страны, – это, в их сознании, были территории вовсе не потерянные, а временно отторгнутые со всеми вытекающими отсюда претензиями и последствиями (напр., Вандальская и Готская войны Юстиниана и просто хронические Персидские, приведшие в итоге к гибели самой Персии и резкому ослаблению Византии). Просто нам так удобнее. Что ж, пусть Сирия переходит к химерической Византии «по наследству».

В IV в. Сирия имела следующее административно-территориальное деление (в списке городов той или иной части провинции первый будет ее столицей): Северная Сирия разделялась на Сирию Приму, т. е. Первую (Антиохия, Селевкия, Лаодикея-у-Ливана, Габала (Джабала), Бероя (Алеппо), Халкида-на-Белосе), и Сирию Секунду, т. е. Вторую (Епифания (Хама), Аретуса (Ар-Растан), Ларисса (Шайзар)). Финикия также разделялась на Финикию Приму (Тир, Птолемаида (Акра), Сидон, Берит (Бейрут), Библ, Ботрида, Триполи, Арка, Арал) и Финикию Секунду, или Ливанскую (Дамаск, Эмеса, Гелиополь, Пальмира). Палестина была разделена на три части – Палестину Приму (Кесария, Иерусалим, Неаполь (Наблус), Яффа, Газа, Аскалон и др.), Палестину Секунду (Скифополь (Бейсан), Гадара, Тивериада) и Палестину Терцию, т. е. Третью (Петра, территория бывшей провинции Аравии).

Красота Антиохии не уменьшилась с «перепрофилированием» древних храмов под христианские церкви (так, Тюхеон стал церковью Св. Игнатия)[172]. Строились и новые (порядка 10 в IV в.), дабы подчеркнуть важность церковного центра Сирии – «Великая позлащенная церковь» Константина, «не имевшая себе равных по всей Римской империи», храм Богоматери, святых Феклы, Романа и др. Либаний пишет: «Город все время в стройках, и одни из зданий уже покрывают, другие возведены до половины, у третьих только заложен фундамент, для других роют с этой же целью землю, и повсюду – голоса людей, торопящих строителей». В IV в. пришлось выстроить новые стены, чтоб вместить разраставшийся город, – порой они отстояли в километре от старых. В 528 г. вообще, чтоб подчеркнуть важность патриархийного центра, город переименовали в Феополис – «город Бога»; тогда его население составляло примерно 300 000 человек; сложно сказать, увеличение это или уменьшение, поскольку данные по I в. «люфтуют» от 200 000 до 500 000; Либаний, однако, свидетельствует в пользу увеличения (см. чуть ниже). По-прежнему в городе и его скотопитательных окрестностях трудилось много рабов (среди которых отмечалось огромное расслоение, и открыто угнетать их становилось для рабовладельцев уже небезопасно[173]), и город активно экспортировал местное вино, оливки, благовония и… лилии. Поскольку недовольных, разоряемых властями (см. ниже), становилось все больше, пришлось выстроить новую тюрьму, ибо старая их всех уже не вмещала. Альтернативой стал массовый уход в монахи – или в разбойники и пираты.

Марцеллин рассказывает: «И как будто сами Фурии вознамерились вызвать повсеместно такие же бедствия, в другом далеком краю расхаживали жестокие разбойники маратокупрены. Так назывались жители селения с таким названием в Сирии близ Апамеи. При своей многочисленности они отличались большой ловкостью в разных хитростях и внушали большой страх, потому что под видом купцов и военных людей высокого звания разъезжали, не вызывая огласки, повсюду и нападали на богатые дома, виллы и города. Нельзя было спастись от их внезапного появления, так как они направились не в одно определенное место, а в различные и далеко отстоящие и врывались всюду, куда гнал ветер… Хотя эти шайки ограбили очень многих и, словно в каком-то безумии, испытывая жажду крови не меньше, чем добычи, произвели страшные избиения, но, чтобы рассказом о мелких событиях… не осложнить ход изложения, я упомяну лишь об одном коварно задуманном их злодеянии. Собравшись в целый отряд под видом канцелярии чиновника казначейства, с правителем провинции во главе, разбойники вошли вечером в город под зловещий крик глашатая и заняли вооруженной силой великолепный дом одного знатного человека под тем предлогом, что он приговорен к смерти с конфискацией имущества. Похитив драгоценную утварь, так как растерявшаяся от внезапного их появления прислуга не защищала своего господина, и перебив многих, они поспешно ушли до наступления дневного света. Но так как они, хотя и были отягощены награбленным у многих добром, не упускали случая пограбить еще, то их настиг отряд имперских войск, напал на них и перебил всех до единого. Равным образом было перебито их подрастающее поколение, чтобы, возмужав, не сделалось похожим на родителей (Либаний описывает этот случай более жестко, говоря: «Весь живший в нем (селении. – Е.С.) род был искоренен до грудных младенцев включительно». – Е.С.). Разрушены были и дома их, которые они обставили с большой роскошью за счет ограбленных ими людей».

Но если Антиохия, при всех ее социальных катаклизмах, еще «держится», многие иные города, даже в ее округе, постепенно приходят в упадок, отчего их обитатели, опять же, стремятся в свою столицу. Либаний пишет: «(Население Антиохии) умножается из-за бедности других городов… Я хотел бы, чтобы несчастья в других городах не увеличивали население у нас, но чтобы каждый город сохранил свое население и у нас было меньше, а не настолько же больше». Многие обращались в «люмпен-пролетариат». Народ посильно отвлекали и развлекали зрелищами, о которых уже было не раз упомянуто ранее. Администрация еще со времен Диоклетиана и Константина носила смешанный, военно-чиновничий характер, что, в случае массовых возмущений, быстро способствовало очередному кровопусканию в умеренных масштабах – ибо, как писал М. Е. Салтыков-Щедрин касательно современной ему России: «Да памятует градоправитель, что не от кого иного слава Российской империи украшается, а прибытки казны умножаются, как от обывателя. Посему: казнить, расточать или иным образом уничтожать обывателей надлежит с осмотрительностью, дабы не умалился от таковых расточений Российской империи авантаж и не произошло для казны ущерба». Впрочем, по-разному бывало – в 354 г. оголодавший восставший народ пошел закидывать камнями дом куриала Евбула, во время тех же волнений на ипподроме антиохийцы сами растерзали правителя Феофила, а его изуродованный труп протащили на веревках к Оронту и скинули в реку. Требование Феодосия I выплатить дополнительный налог в «юбилейный год» (387 г.) взбунтовало Антиохию так, что пламя восстания охватило важнейшие города империи, – местный епископ Флавиан спрятался от народа, просившего у него заступничества перед императором, народ попытался взять дворец правителя, статуи императора были разбиты и скинуты в Оронт, горели дома богачей… Но кончилось все, как обычно, по свидетельству Либания: «Одни (восставшие. – Е.С.) погибли от меча, другие погибли на кострах, третьи были отданы зверям, не только мужи, но и дети». Это ничему не учило. Против патриарха Григория, подозреваемого в совершении «идольских жертвоприношений», поднялось очередное народное возмущение с криками: «В огонь епископа! Городу нужен патриарх-христианин!» Богоматерь лично явилась протестующим, взывая отмстить за своего поруганного Сына. Кругом летели камни, храмы закрыли, а насмерть перепуганный патриарх отсиживался в своем дворце.

Подобно Константинополю, Александрии и прочим крупным городам ранней Византии, население Антиохии делилось на партии «зеленых» и «голубых» – некогда цирковые, но давно уже ушедшие в политику и время от времени также пускавшие друг другу кровь. «Зеленые» были более демократичны и зачастую поддерживали еретические ветви христианства, «голубые», напротив, представляли аристократию и никейское православие. Признаком усиления активности бывших цирковых партий стала сначала перестройка старого ипподрома (IV в.), а потом – постройка нового, близ императорского дворца (конец V в.); как и в Константинополе, ипподром стал центром политической жизни сирийской столицы.

Разумеется, Византия «унаследовала» от Рима и хроническую войну с Персией. Пограничные земли постоянно переходили из рук в руки, христиане часто от этого страдали, например, Восточно-Сирийская богословская школа, в зависимости от успехов персидского или византийского оружия, мигрировала меж Эдессой и Нисибином, пока на нее, уклонившуюся в несторианство, не обрушился с репрессиями уже византийский базилевс, так что ее представителям волей-неволей пришлось искать убежища и поддержки у врагов…

Здесь персидские шахи сделали тонкий и выгодный ход: заручившись клятвой верности, они предоставили гонимым несторианам все возможные льготы, убив одним выстрелом нескольких зайцев: дали христианским подданным своего государства свободное право исповедовать свою религию, заниматься, соответственно, в полном покое земледелием и торговлей – на благо Персии, иметь духовное окормление от пастырей и т. п. Шах Пероз, вообще настороженно относившийся к христианам, поддержал переход сирийских общин в несторианство всеми силами и средствами своей власти. Он стал личным покровителем главы несториан Барсумы, и хронист Бар-Эбрей приписывает Барсуме такие слова, обращенные к шаху: «Если мы не провозгласим догму, отличную от догмы ромейского императора, никогда твои подданные-христиане не будут тебе преданны искренне. Поэтому помоги мне сделать всех христиан твоей империи несторианами. Тогда они возненавидят ромеев, а ромеи станут их презирать»[174]. Барсума – вообще интересный персонаж того беспокойного времени; углубляя трещину в расколе, он отверг византийскую традицию целибата (безбрачия) высшего духовенства и, будучи епископом, женился на монашке Мамуе; причем один из источников объясняет это не элементарной похотью, а… приказом персидского шаха Пероза, заинтересованного в дальнейшем идеологическом расколе с Византией. Заодно он стал командовать пограничными войсками персов. Воистину – и жнец, и швец, и на дуде игрец… Не менее интересной фигурой был крещеный перс Нарсай, друг Барсумы, преподаватель Нисибинской школы, обвиненный недоброжелателями в шпионаже в пользу Византии, но сумевший оправдаться перед шахом.

Так что главное условие покровительства персидского шаха было – вражда к Византии, ее базилевсу и церкви, чего у сирийцев было в избытке «благодаря» недальновидным и репрессивным действиям Константинополя, равно как и тяжелейшему, печально прославившему Византию многоуровневому налоговому и бюрократическому гнету. Получилось, как это часто бывает, что религиозная вражда поверхностно прикрыла собой социально-экономические причины, став знаменем этой борьбы, ибо не в образах соединения природ во Христе было дело, а в хлебе насущном; просто последнее – слишком вульгарно, зато первое – насколько возвышенно! Еще Иоанн Златоуст гневно обличал: «Ни старости не жалеют сборщики податей, ни вдов, ни сирот, а бесчинствуют все время как общие враги страны, требуя от земледельцев того, чего и земля не производила… Тяжесть податей… разрушает дома бедных как бурный поток, наполняя селения воплями», а его учитель, ритор Либаний, констатировал: «Всюду бедность, нищенство и слезы и земледельцам представляется лучшим просить милостыню, чем заниматься земледельческим трудом… В прежние времена у трудящихся на земле были и сундуки, и одежда, и статиры, и браки с приданым. Теперь же приходится проходить мимо запущенных полей, которые привело в запустение взыскание податей с пристрастием… Хоть шкуру спусти с должника. Даже если и спустишь, то ведь этим не добьешься, чтобы неимущий имел деньги». Как пишет Г. Л. Курбатов о сборе хрисаргира – налога на ремесло, торговлю, промыслы и т. п.: «В 386 г., например, сбор подати проводился с очень большим нажимом. Ремесленников-должников заставляли продавать их имущество, детей, орудия труда, и “полученные за них деньги тут же переходили в руки настойчивого сборщика” (Liban., XLVI, 22). Либаний, рисуя драматические картины сбора хрисаргира, пишет, например, о сапожнике, который, держа в руках нож и шило, единственное оставшееся у него имущество, клянется сборщикам в том, что у него больше ничего не осталось… На положении рядового торгово-ремесленного населения пагубно сказывался не только самый факт сбора с него хрисаргира, но и то, что при его сборе происходили массовые злоупотребления. Богатые купцы и торговцы вообще нередко избегали его уплаты. Перед наступлением сбора хрисаргира они специально отправлялись в дальние торговые поездки (Liban., XLVI, 27). А так как размер суммы хрисаргира, ложившийся на каждый город, был твердо установлен, то их долю приходилось выплачивать остальным плательщикам, менее состоятельным ремесленникам я торговцам. В результате: “Гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло” (Liban., XLVI, 22; XXVIII, 14). Хрисаргир был одной из основных причин, приводивших ремесленников в массовую кабалу к ростовщикам». Свою лепту во всеобщее разорение и недовольство вносила и церковь, захватывая земли и обмирщаясь, как нелицеприятно свидетельствует тот же Златоуст: «(Епископы) в такого рода заботах превзошли даже управляющих, экономов… они каждый день заняты тем, чем обыкновенно занимаются сборщики, приемщики, счетчики и казначеи… Священники божьи хлопочут и о сборе винограда, и о жатве, и о продаже, и о покупке».

Шах Пероз, принимающий просителей. Миниатюра XIV в.

Можно ли рассуждать в этом отношении о некоем пробуждении национального самосознания? Вряд ли, все же. Не доросли, видимо, хотя, для того чтоб точно это утверждать, надо быть сирийцем той эпохи. Просто для византийского мира была более характерна религиозная дифференциация, нежели национальная. То есть крещеный армянин, иудей, перс – был «свой», практически мгновенно становясь вполне византийцем – достаточно вспомнить совершенно различных базилевсов – армян, иллирийцев, варвара-исавра Тарасикодиссу, «натурализовавшегося», как Зенон, да и любимый герой византийского эпоса, Дигенис Акрит – сын византийки и арабского эмира. А этнический грек, например, продолжавший втихаря поклоняться Зевсу или уклонившийся в ересь, – вовсе уже не византиец. Он – чужой с точки зрения великодержавной ментальности, отсечен от общества. Однако на одном вероисповедании все равно далеко не уедешь, поэтому очевидно, что отпадение Сирии от империи было подготовлено целым ворохом проблем и противоречий, в котором шахи разобрались немного лучше, чем базилевсы[175].

Нет, если почитать Прокопия, особенно его «официальную» часть, так Юстиниан приложил много усилий к восстановлению Антиохии после нескольких землетрясений 526[176], 527 и 529 гг. и новому ее укреплению после рейда шаха Хосрова I (501–579 гг., правил с 531 г.) – тогда, в 540 г., тот во главе 30-тысячного войска прошел через Манбидж (Иераполь), сжег Алеппо и затем спалил Антиохию до основания, не имея возможности удержать ее (на возвратном пути шах «навестил» Апамею и Халкиду, ограничившись взятием выкупа); жители сирийской столицы были выведены в Персидскую державу и поселены около Ктесифона[177]. Характерно, что император повелел сузить размеры Антиохии для более легкой его обороны и отвел за его пределы реку Оронт и гребни гор, атакой с которых персы как раз и захватили Антиохию. Новая величественная церковь города была освящена в честь Михаила, воина-архангела, на помощь которого, видимо, надеялся суеверный император[178]. Купленный за большие деньги мир более-менее держался до 602 г. – но при этом стоит отметить проведение в 554–555 гг. церковного собора в Армении под председательством… персидского шаха, и именно тогда церковь Армении официально приняла еретическую (с точки зрения Византии) доктрину монофизитства, окончательно отколовшую ее от Византии. Все рухнуло в 602 г., когда центурион Фока (574–610 гг., правил с 602 г.) сверг и казнил императора Маврикия (539–602 гг., правил с 582 г.). Шах Хосров II (570–628 гг., правил с 591 г.), обязанный Маврикию своим престолом, тут же объявил себя мстителем за него и напал на Византию[179]. Разумеется, этим он лишь высокопарно прикрыл свои волчьи аппетиты, поскольку, когда Фоку сверг и убил Ираклий[180] (575–641 гг., правил с 610 г.), формальный повод к войне был устранен – а она сама продолжалась, причем по-прежнему весьма прискорбно для Византии. Но об этом – чуть позже.

Пока что мало того – узурпация Фоки, сначала поддержанная «зелеными», фактически сдавшими ему Константинополь, а потом на этих же «зеленых» и обрушившаяся, привела к схватке «зеленых» с «голубыми» по всей империи, включая Антиохию, о чем свидетельствовали многие древние авторы, от армян до лангобардов. «Житие св. Димитрия» свидетельствует о тех временах: «Вы все знаете, какую тучу пыли поднял дьявол в царствование блаженной памяти Маврикия, погасив любовь и возбудив взаимную вражду на всем востоке и в Киликии, и в Азии, и в Палестине, и до такой степени взволновал все соседние области даже до царственного града, что димы не только довольствовались тем, что на площадях упивались кровью соплеменников, но и нападали взаимно на жилища друг друга и безнаказанно избивали тех, кого в них находили, или сбрасывая живыми наземь с верхних этажей женщин и детей, стариков и юношей, которые по слабости сил не могли спастись бегством. Словно варвары, грабили они своих сограждан, знакомых и родственников, и в довершение всего жгли их жилища». Упоминаемые византийским автором димы – это как раз «голубые» и «зеленые». Итальянский лангобард Павел Диакон сообщает: «В это время прасины[181] и венеты[182] на Востоке и в Египте начали между собой войну и друг друга вырезали». Армянский епископ Себеос также отметил в своей «Истории»: «В это время возникла большая смута в Ромейском государстве, и в самом Константинополе, и в Египте, и в городе Александрии, и в Иерусалиме, и в Антиохии, и вообще по всему государству. Люди подняли мечи и убивали друг друга». Он же сообщает о попытке сепаратизма в Сирии: «А в Сирийской стране, в Месопотамии, восстал полководец Нерсес и со своим войском вошел в Урху (т. е. Эдессу. – Е.С.) и силой завладел ею». Это самый Нарсес (не будем путать его с великим тезкой эпохи Юстиниана) решил опереться на персидские копья (как пишет хронист Феофан Исповедник: «Нарсес, бывший римским военачальником, восстал против тирана и овладел Эдессою. Фока предписал Герману военачальнику осадить Эдессу, между тем Нарсес писал к Хозрою, персидскому царю, чтоб он, собравши свои силы, напал на римлян»), и кроме того, при этом он инициировал побивание камнями местного епископа Севера, обвиненного в симпатии к Фоке. Сложно сказать определенно, что первично, а что вторично: то ли Нарсес взбунтовался, когда напали персы, то ли персы пошли на помощь взбунтовавшемуся Нарсесу (так согласно считают М. В. Левченко, Дж. Норвич и Г. Ласкин). В итоге персы и Нарсес были разбиты, и хитрый бывший центурион смог заманить Нарсеса для переговоров в Константинополь, где фактический изменник и предатель был сожжен живьем.

В 608 г. Фока не нашел иного важного дела, кроме как придумал повелеть окрестить всех иудеев в империи. К чему это привело – читаем у Феофана: «В сем году беспокойные евреи антиохийские производили восстание на христиан, убили Анастасия Великого, патриарха Антиохийского, вложили в уста детородные части и, влачивши его среди города, убили вместе с ним многих владетелей и сожгли их с домами. Фока назначил Воноса комитом[183] Востока и военачальника Коттона и послал их против иудеев. Они с войсками напали на них, многих убили, другим отрезали крайние члены и выгнали из города». Многие антиохийцы, напуганные сначала кровопролитием между иудеями и христианами, а потом действиями усмирителей, бежали в Персию. Однако, пока Фока усмирял Сирию, пришел в действие Карфаген (византийский экзархат Африки), чьи войска под командованием Ираклия и положили конец правлению Фоки.

Описание всех перипетий войны Ираклия с персами выходит за рамки данной работы, но несколько важнейших моментов будет отмечено. Еврейское население сирийских и малоазийских областей охотно переходило на сторону персов, видя в них избавителей от христианского гнета; в 611 г. пала Антиохия Сирийская, в 613 г. – Дамаск, в 614 г. – Иерусалим (явный для византийцев знак гнева Божия, тем паче что св. Животворящий Крест оказался во вражеских руках (шах подарил его своей любимой жене-монофизитке Ширин[184]), а храм Гроба Господня – предан огню!), в 619 г. – Египет. Положение становится настолько критическим, что в 619 г. Ираклий подумывает о том, чтобы перенести столицу государства в Карфаген! Но он взял большой заем у церкви (именно заем! В свое время это сыграет трагическую роль), сумел реорганизовать войска и, подставив под удар собственную столицу, под которой завязли персы вместе с союзными им аварами, через Кавказ спустился в Сирию (попав там в затруднительное положение и сражаясь как лев, он получил много ран) и нанес сокрушительный удар в самое сердце вражеского государства (626 г.). Шах был свергнут и вскоре убит, Св. Крест возвращен, границы прошли, как при Маврикии. Интересно, что персидская царица Буран, недолго правившая Персией, в 630 г. послала к Ираклию в Алеппо для переговоров об «окончательном урегулировании» делегацию из сирийского несторианского духовенства, в которую входили католикос Ишояб II, митрополит Нисибинский Кириак, митрополит Адиабенский Павел, Гавриил из Карка-де-Бет-Селоха, Ишояб Ниневийский – будущий католикос Ишояб III, и епископ-философ Мартирий Сахдона. Несмотря на раскол, «эти пастыри снискали милость в глазах ромеев, которые приняли появление и прошение их, как ангелов Божиих».

Однако за византийско-персидскими делами пристально наблюдал из аравийской пустыни один из тех людей, которым поистине выпадает изменить мир, – пророк Мухаммед, «отец» ислама. В Коране есть одно из его пророчеств, которое относят к военной кампании Ираклия, в 30-й суре «Ар-Рум» («Римляне»): «Повержены римляне в самой низкой (или ближайшей) земле. Но после своего поражения они одержат верх через несколько (от 3 до 10) лет. Аллах принимал решения до этого и будет принимать их после этого. В тот день верующие возрадуются помощи Аллаха. Он помогает, кому пожелает. Он – Могущественный, Милосердный». И примерно где-то в период победы над персами и возвращением Св. Креста в Иерусалим Мухаммед направил Ираклию следующее послание (пер. с англ. – Е.С.): «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, от Мухаммеда, слуги Аллаха и Его посланника – Ираклию, первому из румийцев. Мир тому, кто идет по указанному пути. Посему воистину призываю тебя подчиниться Аллаху. Прими ислам – и спасешься от погибели. Подчинись – и Аллах вдвойне воздаст тебе. Но если ты отвернешься [от этого зова], тогда на тебе будет вина заблуждения, в которое ты вводишь свой народ. Люди Писания[185], придите к согласию, чтобы вы и мы поклонялись Единому Богу, не причисляя к Нему иных сотоварищей по поклонению[186], и не будем считать друг друга господами помимо Аллаха. Аллах говорит: если они отвернутся, тогда скажи: будьте свидетелями, что мы подчиняемся Аллаху. (Печать:) Мухаммед, посланник Аллаха». Мусульманское предание сообщает, что это послание было отправлено через сирийскую Бостру, гонцом был Дихья аль-Кальби (реальная историческая личность, участник многих боев, включая впоследствии роковую для византийцев битву при Ярмуке); Ираклий сердечно его встретил и даже послал запрос в Рим по поводу того, признавать ли Мухаммеда пророком, и оттуда якобы ответили, что надо следовать за ним, чтоб спастись; Ираклий, однако, не последовал совету (как признался сам, из страха перед своими румийцами), хотя и щедро наградил посла и отправил в Медину приветственное послание Пророку. Об аутентичности письма мы ничего сказать не можем; мнение же историков единодушно в том, что такой посланник не был бы даже принят базилевсом, – не по чину. Преданий же по этому поводу очень много, как арабских, так и византийских, включая знаменитый рассказ о ларце Ираклия с изображениями библейских пророков, который он показывал мусульманским послам. Более достоверны сведения, передаваемые Абд ар-Рахманом ибн Абд ал-Хакамом о том, что победа византийцев над персами приветствовалась мусульманами: «Рассказал нам Абдаллах б. Салих: нам поведал ал-Лайс б. Са’д, [передавая сообщение] Укайла б. Халида [со слов] Ибн Шихаба. Он сказал: Многобожники спорили с мусульманами в Мекке и говорили: «Румийцы – люди Писания, а маги победили их. Вы утверждаете, что вы победите с помощью Писания, которое у вас, которое ниспослано вашему пророку, а мы одержим над вами верх, как победили персы румийцев» (и далее в ответ цитируется та же 30-я сура, приведенная нами ранее. – Е.С.) …Рассказал Ибн Шихаб: мне поведал Убайдаллах ибн Утба ибн Мас’уд: Когда были ниспосланы эти оба айата, Абу Бакр плакался неким многобожникам, прежде чем были запрещены азартные игры, на то, что румийцы победили персов только через семь лет. И сказал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует: “Зачем ты это сделал? Ведь все, что меньше десяти, это несколько”. И победа румийцев над персами пришла через семь лет. И Аллах дал победу румийцам над персами во времена ал-Худайбии. И возрадовались мусульмане из-за помощи Аллаха людям Писания». Однако довольно скоро и Персия падет под ударами арабских всадников, и сирийские владения Византии, а в исторической перспективе – и сама Византия будет пленена последователями новой религии, только зарождающейся во времена Ираклия. Он сам еще застанет начало этого смертельного для Византии процесса.

Что интересно: не только Мухаммед приглядывался к Сирии, но и Сирия уже прозорливо приглядывалась к Мухаммеду. Старую истину о том, что вовремя предать – это не предать, а предвидеть (и здесь речь не о Византии, а о Персии), иллюстрирует рассказ о посольстве несторианского католикоса Ишояхбы II к Мухаммеду (пер. с франц. – Е.С.): «Католикос Ишояхба послал к пророку – да почиет над ним мир – подарки и 1000 статеров с Гавриилом, епископом Майшана, человеком добродетельным и ученым. Он написал ему, чтоб тот был благожелателен к христианам. Епископ Гавриил прибыл в Ятриб после смерти Мухаммеда и предложил все, что привез, Абу Бакру (тестю и преемнику Мухаммеда. – Е.С.), и ознакомил его с положением Персидского царства и выразил опасение христиан пострадать от войск арабов; он показал ему, как христиане страдают от персидских царей, пребывающих в состоянии войны с греками. Он выслушал его объяснения, принял подарки и дал все гарантии, которые тот хотел [получить]. Епископ вернулся к католикосу, счастливый от успеха своей миссии».

Пока стоит отметить, что, желая преодолеть раскол православных с монофизитами, Ираклий, беседуя с кавказскими и сирийскими епископами-еретиками (напр., патриархом яковитов Афанасием Сирийским), пришел к мысли при двух естествах Христа признать в Нем единое действие (позднее переформулированное в единую волю, монофелитство). С православно-догматической точки зрения это была, безусловна, та же монофизитская ересь, ибо наличие одной воли (Божественной, разумеется), обесценивало роль второй природы Христа – человеческой, отказывая ей в собственной воле. В итоге, несмотря даже на поддержку римского папы Гонория I и константинопольского патриарха Сергия (кстати, сирийца)[187], затея оказалась нежизнеспособной, а вскоре стало и не до богословских мудрствований.

Византия, похоронившая в последней многолетней войне с Персией 200 000 своих бойцов, оказалась трагически бессильна против нового врага – мусульман, впрочем, как и разгромленные греками персы. Но падение Сирии предопределила не только военная немощь! Пошло все, как в свое время и у Юстиниана с отвоеванными Африкой и Италией: началось разорение и без того уже разоренных, потому что церковь спросила с Ираклия долги. М. В. Левченко пишет: «Месопотамия, Сирия, Палестина, жестоко пострадавшие в войне с Ираном, нуждались хотя бы во временном облегчении налогового бремени. Но церковь потребовала от правительства немедленного возврата предоставленного ею государству займа, и правительство Ираклия поспешило выполнить это требование[188]. На погашение церковного долга пошла не только военная добыча, вывезенная из Персии, но пришлось нажать налоговый пресс в разоренных войной восточных провинциях, которые таким образом не получили никакой передышки. Византийская администрация по своем возвращении в восточные провинции не замедлила обрушиться с жестокими репрессиями на всех тех, кто во время персидского нашествия обнаружил неприязненное отношение к империи. Множество евреев было перебито в Иерусалиме, Галилее, Эдессе. Был издан декрет о насильственном крещении евреев; последние массами убегали в Аравию… Население восточных провинций, угнетаемое сборщиками налогов, оставалось непримиримо враждебным к империи, а попытки насильственного проведения церковной унии только обостряли вражду… Ненависть народных масс восточных провинций к империи нашла могущественную поддержку в арабах, завершивших при Мухаммеде и его ближайших преемниках свое политическое объединение».

Крайне важно, что выше отмечено, что Ираклий пошел по стопам Фоки в «еврейском вопросе» – памятуя о той поддержке, которую иудейское население «большой Сирии» оказывало персам в минувшую войну. Ю. А. Кулаковский так пишет касательно указа Ираклия о насильственном крещении евреев – правда, в связи с Африкой, но просто данных по Сирии не сохранилось: «Действие указа о насильственном крещении иудеев распространялось на всю империю, но предание сохранило нам сведения о его применении лишь в одном месте, а именно: в Карфагене. Новооткрытый в греческом подлиннике памятник «Учение новокрещенца Якова», в котором описаны события, относящиеся к первой половине 634 года, начинается с рассказа о том, как новоприбывший префект Африки, Георгий, немедленно произвел насильственное крещение представителей местной иудейской общины и продолжал затем применять новый закон даже в отношении к иудеям, случайно прибывшим в Карфаген по торговым делам. К числу последних принадлежал некто Яков, образованный иудейский «учитель», который после насильственного крещения глубоко воспринял истину христианства и примирил с ним своих соплеменников, крещенных раньше него. В числе последних был Иосиф, автор названного сочинения. Насилия над иудеями усилили солидарность между ними и арабами, которая существовала еще ранее. По словам Иосифа, гибель Сергия в Палестине (об этом будет рассказано ниже. – Е.С.) вызвала всеобщую радость иудеев в Кесарии и других городах Палестины, так как уже тогда были люди, которых Иосиф называет «смешавшимися с арабами» (μιγέντες μετά τῶν Σαρακηνῶν). После издания указа о насильственном крещении множество иудеев бежали к арабам». Кстати, когда персы оставляли Иерусалим согласно мирному договору, евреи хотели было обороняться и не впускали византийские войска, прекрасно зная, что их ожидает за коллаборационизм. Увидев огромное количество войск и приготовления к штурму, передумали; потом Ираклий запретил им приближаться к городу ближе чем на 3000 шагов.

Итак, переходим к делам военным. Фактически Персия и Византия одновременно подверглись нападению арабов. Персия вообще представляла из себя легкую жертву арабской агрессии, ибо с 630 г. была охвачена непрестанными смутами – там заговорщики убили царицу Боран, на престол сел дальний родственник Хосрова, продержавшийся лишь несколько месяцев, его заменили другой дочерью Хосрова, Азармидохт, слывшей самой красивой женщиной на свете, хотя это ее не спасло, – ее убили через полгода, правители хаотично менялись, пока правитель Хоросана не отстоял право на престол внука Хосрова – Йездигера, последнего сасанидского шаха Персии. В 633 г. арабский полководец Халид, «меч Аллаха», уже громил их между Тигром и Евфратом, после чего пошел на соединение с войсками, действовавшими против Византии в Заиорданье.

Ираклий I и его сын Константин. Византийская монета 610–641 гг.

А чуть ранее дукс (военный правитель) Палестины Сергий сам своей алчностью и недальновидной политикой заставил служивших империи арабов примкнуть к своим принявшим ислам собратьям и «навести» их на Византию. Как сообщает Феофан, при Абу-Бекре (633 г.) «(Аравитяне) подошли к селению, Мухеон называемому, в котором управлял Феодор Викарий и отложили нападение на них до дня идоложертвования своего. Викарий, узнавши об этом от Коразана Кутавы, собрал всех воинов со стражб пустынных и, тщательно узнавши от Сарацина и день и час, в которой хотели они напасть, сам сделал нападение на них в местечке Мофы, убил трех эмиров и множество простых воинов. Спасся только один эмир, по имени Халед, прозванный мечом Божиим (мы только что упоминали его чуть выше. – Е.С.). Некоторые из ближайших Аравитян получали от царя жалованье небольшое (30 фунтов. – Е.С.), чтобы охранять проходы пустыни. В это время прибыл один евнух (Ю. А. Кулаковский предполагает, что это – Феодор Трифирий, сакелларий Ираклия. – Е.С.) для раздачи жалованья воинам; аравитяне по обыкновенно также пришли получать свое жалованье, но евнух прогнал их и сказал, что государь его едва дает жалованье только воинам своим, а этим псам – и того менее. Оскорбленные аравитяне ушли к своим соплеменникам и сами привели их в страну Газу как устье пустыни против горы Синайской, в страну очень богатую». Впрочем, Г. Ласкин считает, что Сергий так покарал – невыплатой – «пограничных» арабов за то, что те пропустили неприятеля. Так или иначе, этим небольшим столкновением началась целая эпоха. Абу-Бекр в следующем году объявил против византийцев «Священную войну», и арабы отправились на покорение Сирии тремя отрядами по 3000 человек в каждом. Дукс Сергий с наскоро собранным войском (в основном, из самаритян) выступил против них из Кесарии Палестинской и 4 февраля 634 г. дал у Газы последний для себя бой, как пишет Феофан: «Абубахарос послал четырех вождей, которые… под руководством аравитян пришли и взяли Иру, всю страну у Газы, как устье в пустыне против горы Синая. Сергий с немногими воинами едва пришел, вступил в сражение и первый был убит с тремястами воинов. Аравитяне с множеством пленных и с великою добычею возвратились после славной победы». Ю. А. Кулаковский добавляет: «О мучительной казни, которой подвергли арабы взятого в плен Сергия, ходили слухи, записанные Никифором… Он был зашит в шкуру верблюда. Причиной этой жестокости было то, что он считался виновником отказа арабам в уплате даров. Очевидно, что в рядах армии Амра были арабы, признававшие раньше власть императора». Халид совершил беспримерный переход по пустыне в обход византийских войск (его люди пили воду из желудков зарезанных верблюдов) и вышел к Пальмире, чтобы помочь собратьям взять Бостру, сильнейшую тамошнюю византийскую крепость наряду с Герасой (Джерашем) и Филадельфией (Равваф-Амманом). Бостра пала.

Ираклий в это время находился в Эдессе. Против нового врага он послал своего брата Феодора. Тот собрал войско в Кесарии Палестинской, но при Гавифе потерпел сокрушительное поражение от подавляющих сил арабов и бежал к брату в Эдессу (лето 634 г.). Согласно Себеосу, арабы вместе с присоединившимися к ним иудеями потребовали от базилевса уступить им Палестину и Сирию, на что тот ответил: «Эта земля – моя, а твой удел, – пустыня; иди с миром в свою землю». Феодор лишний раз указал брату, что это Бог карает его за кровосмесительный брак (вторым браком Ираклий был женат на племяннице), за что базилевс отправил его в заточение в Константинополь, против врага послал Ваана (Вагана, Вардана), а евнуху Феодору Трифирию, некогда пожалевшему денег «пограничным» арабам, повелел набрать вторую армию – но арабы опередили византийцев: они взяли Газу, нанесли христианам поражение у Пеллы (23 января 635 г.), взяли Тивериаду и Эмессу. Ваан отбил врагов от Дамаска и пошел на Эмессу, но положение изменилось, Дамаск пал (20 августа 635 г.). Только летом следующего года подошла к Ярмуку византийская армия из 40 000 человек (по арабским данным – из 80 000) под командой Ваана и Трифирия (12 000 из них были служившие Византии арабы-гассаниды под командованием Джабалы, по вероисповеданию – христиане; именно у них скрывались от персидского завоевания православные монахи, как пишет английский историк Дэвид Николл в своей работе, посвященной Ярмукской битве; он также полагает, что Трифирий мог носить чин магистра милитум Востока). Еще один византийский командир – Никита, сын известного персидского военачальника Шахрбараза, некогда воевавшего против Ираклия в Сирии; предположительно командовал персидскими частями армии Ираклия. Арабы, стягивая силы в Заиорданье, даже оставили Дамаск. Их войско было явно меньше византийского, по разным оценкам – от 15 000 до 40 000, самая оптимальная цифра – 25 000. Предводительствовал ими сам Халид ибн аль-Валид, «меч Аллаха», а вот византийцев уже не вел славный Ираклий, как сказано в маврикиевом «Стратегиконе», «по большей части действия подчиненных [пребывают] в зависимости от способности вождя, отчего в старину сложилась поговорка: «Лучше, если лев предводительствует над ланями, нежели лань надо львами!»[189] Феодор Трифирий был разбит, боевые действия продолжались целый месяц; войско византийцев раскололось – часть его взбунтовалась и провозгласила Ваана базилевсом, и арабы не преминули воспользоваться ситуацией, за шесть дней последовательно разбив обе части войска (20 августа 636 г.), причем «имперские» арабы-христиане перешли на сторону сородичей. Интересные сведения есть об участии в битве Абу Суфьяна, 73-летнего сподвижника Мухаммеда. Старик сражался в конном бою и повернул назад – тогда его встретила его разъяренная толстая 50-летняя жена Хинд и, взяв в руки шест от шатра, погнала мужа обратно в бой и пела при этом ту же песню, что когда-то пела в знаменитой битве при Ухуде во время первого столкновения мусульман с арабами-язычниками – произведение явно само еще языческой поры (пер. с англ. – Е.С.): «Мы – дочери ночи, // Мы извиваемся по подушкам // С грацией нежных котят. // У наших локтей – браслеты. // Если ты нападешь – мы обнимем тебя, // А если отступишь – мы откажемся от тебя, // Разлюбим и прогоним». Арабам помог знойный ветер, несущий песок в лица христиан, – как пишет Феофан: «Южный ветер дул против римлян и от сильной пыли они не могли видеть врагов и были разбиты, бросались с крутых берегов в реку Иермохфу и здесь почти все погибли». Победители, разъяренные долгим противостоянием, пленных не брали, хотя византийцы массово сдавались. Пали и оба византийских полководца, хотя про Ваана порой пишут, что он спасся бегством в синайский монастырь Св. Екатерины, где и принял иноческий чин в знак покаяния за мятеж и происшедший от того разгром. Есть сведения, что перс Никита перешел на сторону победителей, но они отвергли его услуги, и в 639 г. мы застаем его при дворе Ираклия в числе патрициев, облаченных в тоги. Джабала тоже не смог сговориться с сородичами и ушел со своими людьми на территорию Византии и поселился в Каппадокии. Абу Суфьян потерял глаз. Ираклий прекратил борьбу и со словами: «Прощай, Сирия! Прощай навсегда!» покинул ее, увезя Св. Крест из Иерусалима; мусульманская традиция (Ал-Билазури) приводит иные прощальные слова базилевса: «Это были хорошие земли, но для врага». Однако византийские войска и крепости еще несколько лет оказывали сопротивление арабам в Сирии. В конце 636 г. пал Дамаск, враг овладел Палестиной. Вместе с тем в 637 г. персы потерпели сокрушительнейшее поражение в четырехдневной битве при Кадеше (Кадесии), знаменитой не только тем, что она решила судьбу Персии, но и тем, что в ней пал полководец Рустам (Ростам Фаррохзад) – легендарный богатырь иранского эпоса. Впереди была только агония Персидского государства, продлившаяся до 652 г. В том же 637 г. патриарх Софроний, исходя из безнадежности положения, лично халифу Омару сдал Иерусалим. В 638 г. пала Антиохия. Пока держалась лишь Кесария – ее осада началась в 639 г., а пала она только после смерти Ираклия (641 г.). Сдалась византийская Месопотамия; Сирия еще не была покорена, когда в 639 г. арабы под началом Амру (Амр б. ал-Аса) уже напали на одну из имперских житниц – Египет, который, невзирая на печальную участь Сирии, вовсе не оказался готов к отражению врага и в итоге пал. М. В. Левченко пишет: «После захвата Александрии и утверждения власти арабов среди коптов начались массовые отпадения от христианства. Источники говорят о монахах, покидавших монастыри, вступавших в мусульманскую армию и ведших борьбу с христианами. Подобно Сирии и Палестине, Египет предпочитал владычество арабов, и византийскому правительству приходилось бороться не только с арабами, но и со своими собственными подданными». Посреди этого всеобщего развала Ираклий умер (11 февраля 641 г.). Византия пока уцелела, но многие земли, включая Сирию, были потеряны безвозвратно.

Попытки реконкисты, разумеется, были, когда Византия ощутила себя в силе их осуществить – при Никифоре II Фоке (912–969 гг., правил с 963 г.; еще до воцарения отбил Алеппо, а как базилевс – Антиохию[190]), Иоанне Цимисхии (925–976 гг., правил с 969 г., отбил всю Сирию и Финикию), а при Василии II Болгаробойце (958–1025 гг., правил с 976 г.), по сообщению Яхъи Антиохийского, в кампании византийского императора против Сирии в 990-е гг. участвует присланный ему русским князем Владимиром варяго-русский корпус. Яхъя прямо пишет: «(Василий) шел, сжигая, разрушая и полоня, пока не дошел до Химса… И укрепились некоторые из жителей в находящейся там церкви Св. Константина, считая себя в ней в безопасности. И когда узнали это русы из его войска, то они подожгли ее. Была же эта церковь удивительная. И были увезены медь ее и свинец». Из этого прелюбопытного сообщения проистекают два возможных вывода: либо варягам было все равно, кого и где истреблять, пусть хоть и в божьем храме, либо, в связи с этаким погромом христианского храма, остается предположить, что наши предки на службе базилевса тогда еще – официально после Владимирова крещения! – были и оставались язычниками. Но это так, к слову. Михаил Пселл со свойственной ему ядовитостью описывает, как Роман III (968–1034 гг., правил с 1028 г.), свершая парадный выезд из Антиохии, чуть было не был убит арабами. Можно сказать, что Антиохией все успехи византийского оружия в итоге и ограничились, да и то к концу XI в. город был потерян в итоге катастрофы, постигшей византийское войско при Манцикерте (1071 г.), но к его истории мы вернемся позже, т. к. она наложилась на эпоху Крестовых походов. Прежде же надо еще рассказать об арабском владычестве в эпоху от Ираклия до крестоносцев, а непосредственно теперь – дать хотя бы краткий обзор самых выдающихся памятников византийской Сирии, по возможности, указывая их состояние при нынешнем хаосе.

После Калат-Семана, описанного ранее в соответствующем месте, из византийского архитектурного наследия Сирии более всего интересен комплекс Сергиополиса (Русафа), расположенный восточнее Алеппо, всего в 23 км от столицы ИГИЛ – Ракки. Название – чисто византийское, в честь римского военного, запытанного там в гонения Диоклетиана – его обули в железные «сапоги» с гвоздями, а потом обезглавили. Город был обнесен стеной с воротами и бастионами, что не спасло его от взятия и разрушения арабами в 616 г. Недалеко от одних из ворот стояла древняя трехапсидная базилика-мартириум (последнее слово обозначает мемориальный комплекс над местом казни чтимого святого), украшенная вырезанными барельефами с виноградными лозами и полом, вымощенным розовым мрамором. Возможно, она была посвящена Св. Кресту. Базилика Св. Сергия располагалась в юго-восточной части города; в IX в. к ее стенам были простроены контрфорсы, препятствовавшие разрушению, также в числе противоаварийных мер стало сооружение малых арок меж больших, опиравшихся на столпы конструкции. Колонны с лиственными капителями были взяты из более древней постройки. В центре базилики сохранялась бема – возвышенность[191], с которой священство обращалось к пастве[192]. В специальном приделе рядом с апсидой хранились мощи св. Сергия и его сотоварища, Вакха, насмерть запоротого в г. Варвалиссо. А. Виноградов полагает, что обе базилики – купольные, опиравшееся на кресчатые столпы – были выстроены одной и той же группой мастеров в 550–570-е гг. По данным на 2015 г., бывший Сергиополис пребывал во власти боевиков, так что сохранность и вообще существование его византийского наследия – под большим вопросом.

На месте античной Теламиссы в византийское время возник монастырь Дейр-Семан; на 1979 г. сохранялась однонефная церковь со сводчатыми окнами, руины трехнефной базилики с коринфскими колоннами, странноприимные дома. Близ деревни Хаттан сохранялась одна из древнейших сирийских церквей рубежа III–IV вв. Прекрасно сохранялись руины трехнефной базилики IV в.[193] в Кальб-Лузех (размер – 25×15 м, предположительно была освящена в честь верховных архангелов Михаила и Гавриила), оцениваемой искусствоведами как наивысшее достижение ранневизантийской сирийской церковной архитектуры. Все ее детали покрыты тончайшей резьбой, преимущественно – растительного характера, а также ангелами и монограммами Христа (те и другие уничтожены еще предками игиловцев). Нартекс – двор перед входом непосредственно в храм – был фланкирован двумя трехэтажными башнями с разделенными колоннами окнами, соединенными большой, пышно украшенной аркой. Нефы разделяли не колонны, а квадратные столпы-пилоны, апсида украшена двумя рядами колонн меж окон, как в Калат-Семане.

Мертвый город Капроперия представляет интересные образцы византийской гражданской архитектуры, особо интересны кубические, с пирамидальными крышами мавзолеи Эль-Бара V–VI вв. Базилики «мертвого города» Рупейя тоже замечательны: одна из них построена в конце III в. и принадлежит к древнейшим в Сирии, другая, VI в., характерна не только продольными арками на квадратных пилонах, но и поперечными. Есть руины базилик и в иных «мертвых городах» – Агиополисе (Кире) в честь святых Космы и Дамиана, Фафертине (храм датируется 372 г.), Басофане с храмом Св. Фоки (491–492 гг.), Хараб-Шамсе, Мушаббаке и др. Большая часть «мертвых городов» контролируется т. н. Свободной армией Сирии, поэтому вновь остается лишь констатировать опасность для культурного наследия Византии.

Омейядский замок Каср-аль-Хайр аль-Гарби в Сирийской пустыне к востоку от Хомса воздвигнут в 727 г. на руинах византийского монастыря VI в., от которого еще сохранялась башня в северо-западном углу.

Сергиополис. Базилика св. Сергия

Ранневизантийские памятники Бостры уже в 1979 г. признавались плохо сохранившимися, тем не менее еще тогда вызывали восхищение руины огромного мартириума святых Сергия, Вакха и Леонтия, выстроенного к 512–513 г. епископом Юлианом. Это – одна из первых купольных церквей в Сирии (подобный ей – храм Св. Георгия в Зораве (Изре), 515 г. постройки), квадратная в плане, с тремя апсидами с восточной стороны, из них центральная – пятигранная, боковые – прямоугольные; они все располагались на одной линии, между ними были дополнительные ниши. Диаметр купола превышал 12 м и опирался на 4 пилона, соединенными меж собой большими полукруглыми арками. Получался тетраконх, вписанный в ротонду. Неизвестно, был ли купол кирпичным или деревянным, но рухнул он довольно скоро; византийские зодчие, как полагает Ш. Диль, вынесли из этого определенные уроки, позже примененные при строительстве храмов Святых Сергия и Вакха и Св. Софии в Константинополе и базилики Св. Виталия в Равенне – в частности, купола были сделаны из еще более легких материалов, а центральные столпы связали с внешними стенами целой системой арок и сводов. Естественно, потом купол был восстановлен, и даже еще на рисунках XIX в. храм в весьма приличном состоянии, чего нельзя сказать о его нынешнем виде.

Иногда мартириум именуют кафедральным собором, однако оказалось, что это – ошибка. Судя по чертежам в работе А. Виноградова (тем паче что они приведены на одной и той же странице – 86), таковой в Бостре тоже имелся и весьма походил на данный мартириум. Просто копейка в копейку, исключая формы апсид (у собора их всего две, центральная и прямо «приросшая» к ней с юга боковая), но зато с рядом пристроек: это нартекс на западе, часовенка на севере, а с юга – то ли отдельный придел с собственной апсидой, то ли баптистерий, а возможно – и то и другое вместе. Это был поистине гигант, возведенный в VI в. Раскопан французскими археологами совсем недавно. Центральная ротонда из 16 колонн была вписана в ротонду стены с угловыми апсидами, и все это «помещалось» во внешний квадрат. Диаметр ротонды составлял примерно 30 м, откуда А. Виноградов производит вывод о том, что купол, венчавший собор в Бостре, был не менее купола константинопольского храма Св. Софии.

Ныне также пребывает в руинах монастырь Св. Сергия, иначе – Бохейра, хотя тамошний отшельник (того же имени) якобы предсказал юному Мухаммеду великое будущее. Храм монастыря – однонефная базилика с высокой апсидой; на фасаде остались следы монументальной арки, впоследствии заложенной. Известно, что руины монастыря пострадали в боях 2015 г.

Купольный храм Св. Георгия в Изре, уже упомянутый чуть ранее, представлял собой одну из старейших действующих христианских церквей. Построенный из базальта в 515 г., он имел каменный купол диаметром 9 м и представлял собой восьмиугольник, вписанный в квадрат. Купол рухнул в XIX в. и был восстановлен на русские деньги. Неподалеку от этого храма – другой, чуть менее древний – Св. Ильи-пророка, постройки 542 г. (купол тоже новодельный), принадлежит грекокатоликам.

Расположенная недалеко от Бостры Сувейда (в прошлом – Дионисиас) могла похвастать несколькими византийскими храмами, в первую очередь – пятинефной трехапсидной базиликой V в., до последней войны считавшейся лучшей по сохранности в Южной Сирии. На западном фасаде были три профилированных портала с арочными окнами над ними, был открытый двор-атриум; ширина центрального нефа – 12,3 м, боковых – 3,7. Полы (надо полагать, и стены, но внутреннее убранство давно утрачено) были выложены мозаикой. Обнаружены следы баптистерия из двух помещений. От другой раннехристианской трехнефной базилики V–VI вв. оставалась лишь полукруглая арка (6×9 м) на пилонах, обрамлявшая апсиду. Местное предание утверждает, что на ней вешали защитников города воины Тамерлана в 1400 г.

Канафа близ Сувейды была епископским центром, о чем свидетельствует ряд ранневизантийских руин средь античных памятников, о которых было рассказано ранее в своем месте. От более ранней базилики, перестроенной в IV–V вв. из римского здания путем прибавления алтарной апсиды, остался лишь западный фасад с тремя входами наподобие триумфальной арки. Примерно в то же время рядом с ней была построена другая, пятинефная, от нее остались дорические колонны портиков, обрамлявших атриум, фасад с двумя из трех входов, остатки стен и основания колонн, обнаружена крипта с саркофагами. Есть и развалины епископского дворца.

В Шакке (6 км от Шахбы, бывшего Филиппополя) сохранялись перестроенная в 368 г. из римского здания церковь Св. Георгия и монастырь Ад-Дейр V–VI вв. На 2016 г. в нескольких километрах оттуда располагался лагерь игиловцев.

В селении Сидная в 30 км от Дамаска был расположен ранневизантийский монастырь, посвященный Богоматери, действующий доныне. Легенда приписывает его основание Юстиниану, которому это место указала лань (в монастыре имелась поздняя фреска с этим сюжетом), равно как и то, что первой игуменьей была сестра базилевса, Вигилянция. Бывший некогда типичной крепостью (можно вспомнить Калат-Семан или монастырь Св. Екатерины на Синае), с веками он оброс пристройками, полностью изменившими его внешний вид. Другие знаменитые действующие монастыри той же эпохи – в Маалуле (Маалюле), меж Дамаском и Хомсом, получившие значительные повреждения в ходе последних военных действий. Мужской монастырь посвящен Св. Сергию (или Сергию и Вакху, до недавнего времени, возможно, был грекокатолическим), женский – Св. Фекле, выстроенный якобы над могилой святой. Крестово-купольный трехапсидный храм возведен на основании более древнего; купол покоится на 4 столпах, дворик монастыря – еще ранневизантийский. Интересно, что жители Маалюля до сих пор говорят по-арамейски – на языке своих древних предков и Христа. В 2013 г. боевики взяли монахинь в заложницы (освобождены в марте 2014 г.), похитили много древних икон, причинили различные разрушения. В VI в. недалеко от Дамаска св. Моисей Абиссинский основал монастырь (главный храм выстроен в XI в.), ныне принадлежащий сирокатолической церкви.

В Эмесе (Хомсе) сохранялась заложенная в 432 г. церковь в память местного мученика, врача-бессребреника Юлиана, казненного ок. 284 г. В 2012 г. там шли бои. В Хаме была церковь Богоматери V в., в Апамее – собор-тетраконх примерно того же времени, в котором некогда хранилась часть Св. Креста. На границе между землями Асада и повстанцами оказался интереснейший византийский комплекс Каср-ибн-Вардан, сложенный из базальта и плинфы. П. Павлинов почему-то пишет, что возведенный в 561–564 гг. комплекс был построен Велизарием, хотя известно, что скончавшийся около 565 г. полководец последние года провел в опале в Константинополе; более того, нет особого труда перевести название с арабского – «Дворец (или замок) сына Вардана». Вполне резонно предположить, что его выстроил себе византийский полководец, скорее всего – армянского происхождения (а не иллирийского, как Велизарий). Ну, таков уровень «энсуслопедии» и авторов ЖМП, что поделать! А если довериться специалисту, в данном случае – А. Виноградову, датирующему Каср-ибн-Вардан 561–572 гг., то версия о Велизарии вообще лопается как мыльный пузырь. В комплексе, помимо дворца и перекрытой куполом небольшой базилики, имелись казармы для византийских воинов. Из особенностей храма стоит отметить, что это как бы храм в храме; подпружные арки купола опирались не на столпы, а на небольшие выступы стен между храмовыми нефами; последние прорезаны в середине тройными арками, на капителях – развевающиеся листья аканта. Над боковыми нефами и нартексом были сооружены хоры. Сам дворец представлял собой правильный четырехугольник с большим внутренним двором, в южной части располагались, очевидно, главные помещения с овальными вертикальными центральными и боковыми залами, причем к центральному примыкали два полуовальных зала, вытянутых горизонтально.

В Алеппо время и люди практически не пощадили ничего от византийского периода, за исключением водохранилища в цитадели. Это – трехнефный сводчатый зал, расположенный ближе к центру холма, высотой в 20 м и размерами 16,5×14,5 м, освещаемый через небольшие отверстия в сводах. В него ведет вырубленная в скале лестница. Византийский собор V в. (предположительно Св. Елены) перестроен в мечеть Халавия, однако он сохранил старую планировку, позволяющую причислить его к типу крестово-купольных церквей: это квадрат, перекрытый куполом, с пристроенными боковыми помещениями, образующими крест, и полукруглой апсидой. Сохранившиеся колонны и пилястры увенчаны капителями из двойных рядов акантовых листьев, находящихся в покое и развевающихся (их именуют феодосианскими, т. к. они типичны для эпохи Феодосия II – первой половины V в.). Недалеко от Алеппо, в Брейдже, некогда был монастырь Св. Даниила Столпника – с башенным келейным корпусом. Всех же византийских монастырей Сирии и не исчислить – в горах Бариша в V в. их было более 60, руины многих еще заметны, а недалеко от Калат-Семана, около села Брад, был монастырь с храмом 395–402 гг., где, возможно, был захоронен св. Марон, давший свое имя религиозному течению маронитов[194]. Меж Тартусом и Хомсом есть монастырь Св. Георгия (Мар-Джирджис аль Хумайра), предположительно основанный Юстинианом, однако сохранившиеся постройки его – более поздние.

Еще практически пару слов о византийских памятниках Антиохии, аннексированной Турцией. В 370-е гг. в Дафне был построен крестообразный мартириум для мощей священномученика Вавилы, епископа Антиохийского. В центре равностороннего здания-креста располагалась маленькая часовня с апсидой, позднее мартириум «оброс» многочисленными дополнительными помещениями, исказившими первоначальный строгий план. Комплекс был раскопан в 1940-е гг., найдены напольные мозаики. А вот храм Святых Апостолов около императорского дворца, рухнувший при землетрясении в VI в., разыскать не смогли, несмотря на раскопки, предпринятые в 1930-е гг. Многочисленные руины византийских башен Антиохии видны на многих старых гравюрах.

Руины дворца Каср-ибн-Вардан

На этом наш краткий обзор завершен. Пионер исследования византийских памятников Сирии де Вогюэ так восторженно передавал переполнявшие его эмоции и впечатления: «Это – ряд оставшихся почти неприкосновенными городов, вид которых переносит путешественника вглубь утраченной цивилизации и, так сказать, раскрывает ему все ее тайны. Проходя по их пустынным улицам, покинутым дворам, вдоль портиков с их изувеченными колоннами, обвитыми виноградными лозами, испытываешь чувство, подобное тому, которое является в Помпее, но более свежее, потому что та цивилизация, которую видишь, менее известна, чем цивилизация века Августа. Действительно, все эти города, которых более ста на пространстве от 30 до 40 лье, образуют такую совокупность, от которой ничего нельзя отделить, где все связывается между собой, переплетается, принадлежит одному стилю, одной системе и, наконец, одной эпохе, и эта эпоха, – эпоха примитивного христианства, – та, которая обнимает собой время от IV до VII века нашей эры. Переносишься в среду христианского общества, подмечаешь его жизнь, но не жизнь, скрывавшуюся в катакомбах, а широкую, богатую, художественную, которую вели в выстроенных из крупных обделанных камней больших домах, отлично приспособленных, с крытыми галереями и балконами, с прекрасными садами и виноградниками, с прессами для приготовления вина, с каменными чанами и бочками для его сохранения, с обширными подземными кухнями и конюшнями для лошадей. Здесь же находим красивые площади, окаймленные портиками; изящные ванны, великолепные церкви с колоннами и башнями по бокам, окруженные пышными гробницами. Кресты и монограммы Христа рельефно выделаны на большей части дверей; множество надписей на монументах в форме благочестивых сентенций, отрывков из Св. Писания, символы, даты. И во всем сказывается чувство победы – в стихах псалмопевца, вырезанных прекрасными красивыми буквами на архитраве, украшенном скульптурами, или в каком-нибудь graffito неизвестного художника, написавшего в порыве христианского энтузиазма, перефразируя надпись на императорской хоругви, τοῦτο νικᾶ – «сей побеждает». Что теперь осталось от всего описанного – сказать невозможно.

Укрепление власти ислама в Сирии проходило весьма толково, можно сказать, популистскими методами, без особого «закручивание гаек». В этом смысле показательны условия капитуляции Дамаска, основанные на принципах пророка Мухаммеда и распространенные на все города бывшей византийской Сирии: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это – то, что Халид ибн аль-Валид дает жителям Дамаска, если он вступит в город. Он им дает гарантию неприкосновенности их жизни, их имущества, их церквей и городских стен. Ни одно из их жилищ не будет разрушено или заселено мусульманами. В этом им – завет Аллаха, покровительство его посланника, да благословит его Аллах и приветствует, халифов и верующих. Пока жители Дамаска будут платить джизью[195], с ними, кроме добра, ничего не будет сделано». Кстати, сдали Дамаск местный епископ и финансовый чиновник Мансур ибн Сарджун – дед знаменитейшего византийского богослова сирийского происхождения, Иоанна Дамаскина (о нем – несколько позже). Вероятно, сирийцы города Химса вполне искренне заявляли Абу-Убайде: «Нам нравится твое правление и справедливость намного больше, чем тирания и угнетение, в которых мы живем». Особенно были рады многочисленные «еретические» церкви, по отношению к которым арабы мудро сохранили политику персидских шахов, делая из них своих цепных псов, ненавидящих Византию. Будем объективны – они просто платили представителям официального православия той же монетой, которой византийцы несколько веков щедро расплачивались с ними. Жители Хомса и Дамаска весьма интересно оправдали свое предательство, заявив, что сдались арабам, потому что император Ираклий – еретик-монофелит.

На долгое время Сирия становится передним краем арабской борьбы с Византией, именно оттуда по суше и по морю выдвигаются арабские силы. Когда не воевали – вовсю торговали. Это странное состояние полумира-полувойны хорошо было подмечено О. Г. Большаковым в его работе «Византия и халифат в VII–X вв.». С одной стороны, «…постепенно война с Византией стала таким же обычным сезонным занятием, как сев или жатва. Почти ежегодно, если не было внутренних осложнений (крупных восстаний или жестоких эпидемий), весной, когда верховые животные отъелись на весенних пастбищах, а в Малой Азии еще можно было найти подножный корм, в пограничных округах Сирии собиралось войско для очередного набега. Автор начала Х века Кудама ибн Джа’фар указывает даже точные даты: выступление в поход – не позже 11 мая и возвращение – в начале июля, с расчетом, что поход займет 60 дней. Конечно, такую календарную точность походов в действительности трудно было соблюдать, так как византийская сторона могла внести серьезные коррективы… За три столетия противостояния Византии и халифата наберется не более сотни спокойных лет». При этом характерен тон послания, с которым ар-Рашид обращается к императору Никифору: «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного. От Харуна, амира верующих, Никифору, румскому псу. Я получил твое письмо, сын безбожницы…» Однако, с другой стороны, продолжается и торговля! Из империи, в частности, вывозится следующее, согласно трактату «Рассмотрение товаров» ал-Джахиза: «Из Рума привозят золотую и серебряную посуду, кайсаровские («царские») динары из чистого золота, лекарственные травы, шелковые ткани, парчу, горячих коней, рабынь, редкостные изделия из латуни, невскрываемые замки, лиры, специалистов по водоснабжению, агрономов, мраморщиков и евнухов…(и) «абу каламун» – это византийская царская переливающаяся ткань с карминно-красным фоном и различными фиолетовыми переливами по красному и зеленому. Утверждают, что ее цвет меняется в зависимости от времени дня и яркости солнца. Ее цена очень высока». Мечеть Омейядов в Дамаске демонстрирует прекрасное искусство византийских мастеров мозаики, украсивших ее согласно художественным канонам ислама (хотя говорить о каких-то строгих канонах вроде запрета на изображение людей, животных и т. п. в то время – не совсем верно[196]) – райскими пейзажами, реками, дворцами, фруктовыми деревьями и т. п.; также руку византийского мастера видят в мозаике знаменитого иерусалимского «Купола Скалы».

Неоценимо влияние Сирии на культурно-научное развитие своих новых захватчиков – как пишет Н. Пигулевская: «Арабы именно через посредство сирийцев восприняли греческую образованность, тонкие приемы перевода, эквиваленты многих отвлеченных понятий, ценные знания в области философии, медицины, алхимии, космологии и космографии, которые они смогли получить, лишь пользуясь сирийскими переводами, более доступными им, чем греческие подлинники. Исключительную роль для усвоения арабами знаний сыграли комментарии, схолии, истолкования, которыми сирийцы снабжали свои переводы. Это упрощало постижение философии Аристотеля и медицинских трактатов Гиппократа и Галена». Рассказывая о своеобразной «конкуренции» сирийских несториан с монофизитами по влиянию на ранний ислам, та же ученая отмечает: «Сирийцы стремились распространить христианство среди арабов, они обращали их и крестили. На этой почве столкнулись интересы несториан и монофизитов… Именно монофизитское учение оказало влияние на формирование мусульманской доктрины».

Православные не отставали – для примера можно привести деятельность и писания «мелькита» Феодора Абу Курра (750–830 гг.), епископа Харрана, дерзнувшего на теологический диспут с самим халифом аль-Мамуном в 829 г., когда тот посетил Харран. Для своих полемических произведений он порой избирал форму диалога, излюбленную еще велемудрым Платоном, и писал как по-сирийски, так и по-арабски. Представляемый читателю фрагмент может как служить произведением самого Феодора, так и нести черты протокольной записи одного из его многочисленных диспутов – естественно, наверняка «приглаженной» в его пользу (пер. с франц. – Е.С.):

«Однажды в Азоте (юг Палестины. – Е.С.) состоялся диспут. Местные христиане пребывали в великой печали из-за арабов и обратились к епископу за помощью. Араб начал грубо:

Араб: Скажи мне, епископ, не был ли мир преисполнен идолами до того, как Моисей начал проповедовать иудаизм?

Феодор: Это ясно.

Араб: Когда Моисей призвал к иудаизму, какая часть мира кажется тебе более благочестивой – та, которая приняла иудаизм, или та, которая осталась в идолопоклонстве?

Феодор: Та, которая приняла.

Араб: Когда позже Христос пришел проповедовать христианство, какая часть [мира] тебе кажется более благочестивой? Та, которая приняла христианство, или та, которая осталась пребывать в иудаизме и не повиновалась Христу?

Феодор: Та, которая приняла христианство.

Араб: Когда позже пришел Мухаммед проповедовать ислам, какая часть [мира], по-твоему, благочестива: та, которая приняла ислам, или та, которая осталась пребывать в христианстве и не повиновалась Мухаммеду?

Феодор: Та, которая осталась пребывать в христианстве и не повиновалась Мухаммеду.

Араб: Твое последнее заключение не в согласии с предшествующими.

Феодор: Я не поддерживаю заключения, возникающего на основе ложных посылок. Дело обстоит совсем не так, как ты веришь. Ни Моисей, ни Христос не были достойны, чтоб в них верили исключительно потому, что они проповедовали и наставляли, ибо в таком роде и Мухаммеду нужно было б верить [только] потому, что он проповедовал и наставлял. Дай же мне объяснить, почему тот или иной достоин того, чтоб в него верили».

Француженки Брикель Шатонне и Дебье опустили аргументацию богослова, возможно, слишком обширную, а может, их уму-разуму недоступную, а жаль, было б интересно. С другой стороны, они приводят интереснейший фрагмент (конец IX в.), в котором сабейский врач из того же Харрана Табит ибн Курра высказывается о пользе язычества и его культуры, начиная, правда, с откровенного вранья, словно не было в Харране епископстсва того же только что упомянутого Феодора Абу Курра, да и как такое вообще могло быть на бывших землях Византии (пер. с франц. – Е.С.): «Никогда этот благословенный город не был осквернен заблуждением из Назарета. Мы – наследники и восприемники традиций язычества, знаменитого по всему миру… Кто заселил обитаемые земли и умножил города, как не прекрасные цари эпохи язычества? Кто выстроил порты и каналы? Кто открыл сокровенное знание? Ради кого просияла богиня, которая определяет судьбу и предписывает будущее (надо полагать, Тюхе Антиохийская. – Е.С.), как не для тех, кто превознесен паче всех народов? Они сделали это явным, показав свое искусство врачевания душ и свое здоровье. Также они заставили просиять и врачевание тел и преисполнили мир превосходством поведения и мудростью, которая есть вершина добродетели. Без этих даров язычества вселенная была бы пустой и ущербной, облекшейся в величайшую нищету». Но это – к слову, как интереснейший рецидив.

Использование «греческого огня». Миниатюра из «Хроники» Иоанна Скилицы. XII в.

С другой стороны, Сирия продолжала подпитывать своими талантами и Византию – прежде всего стоит вспомнить военного инженера Каллиника, о котором пишет император Константин Багрянородный: «Следует знать, что при Константине, сыне Константина[197], называемого также Погонатом[198], некий Каллиник, перебежавший к ромеям из Илиуполя, изготовил жидкий огонь, выбрасываемый через сифоны, с помощью которого ромеи, сжегши флот сарацин у Кизика, добыли победу», а также хронист Феофан: «В это время (678 г. – Е.С.) зодчий Каллиник, прибежавший к римлянам из Елиополиса Сирийского, морским огнем, который им изобретен, сожег им и корабли и все дышащее. Таким образом римляне возвратились с победою и изобрели морской огонь».

Но еще более удивительно, что находившаяся под властью ислама Сирия дала миру человека, явившегося создателем первой законченной христианской богословской системы, ставшей основой не только для всех последующих византийских отцов и Учителей Церкви, но и для средневековых европейских схоластов! Святой Иоанн Дамаскин (675–763 гг.), как видно из его прозвания, был родом из сирийского города Дамаска, находившегося к тому времени уже под властью мусульман; по происхождению – скорее всего, этнический грек, хотя его семейство, исповедавшее христианство, и носило имя Мансур (с арабского – «победительный»). Как сын приближенного дамасского халифа, Иоанн получил блестящее образование, а после смерти отца стал первым визирем халифа. Потом его настигла опала, вероятнее всего, связанная с его полемической деятельностью, – независимое от византийской власти положение позволило св. Иоанну сразу же после оглашения первого иконоборческого указа (726 г.) императора Льва III Исавра (685–741 гг., правил с 717 г.) ответить на него первым словом в защиту иконопочитания, за которым в довольно краткий промежуток последовали второе и третье.

Отметим, что византийское иконоборчество – это активная борьба с иконопочитанием, проводимая «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом сначала само иконопочитание, а затем и почитание св. мощей было приравнено византийскими императорами к идолопоклонству[199]. Патриарх Тарасий на заседаниях VII Вселенского собора 787 г. так описывал деяния иконоборчества: «Появились мужи, имеющие вид благочестия, ибо они облечены священным саном, но отрицающие его значение… Имея коварные мысли, они простерли свои беззаконные руки на живописные изображения честных икон. При этом то, что было сделано из мозаических плиточек, они перепортили, а то, что было сделано из окрашенного воска, сгладили, и, таким образом, вместо благолепия в честных храмах вышло безобразие. С тем вместе они предали огню и то, что в воспоминание о Христе Боге нашем и святых Его было изображено на досках; кратко сказать: они ограбили и привели в беспорядок церкви наши. Они были в одно и то же время и ересиархами, и иерархами; вместо мира народу возвещали раздор, а вместо пшеницы на пашнях церковных посевали плевелы… Будучи на самом деле аравийскими волками, они выдавали себя за облеченных овечьей кожей и, искажая истину, прилеплялись ко лжи». «Чтобы стены храмов не оставались голыми, приказано было изображать на них обыкновенные ландшафты, также разукрашивать оные… изображениями птиц и разного сорта деревьев. И превратились, как выражается тогдашний очевидец, храмы в птичники и фруктовые лабазы».

Как и римский папа Григорий, писавший Льву соответствующие послания[200], Дамаскин отстаивал педагогически-образовательную важность наглядности. Религиозное искусство – это, фактически, Библия для неграмотных. Он писал: «И что для обученных письменам – книга, то для необразованных – изображение; и что слово для слуха, то образ для зрения». В ответ на тезис иконоборцев о невозможности изобразить Бога, Иоанн выдвигает свой контртезис: после Боговоплощения это становится возможно: «Когда невидимый, облекшись в плоть, становится видимым, тогда изображай подобие Явившегося. Когда Тот, Кто, будучи, вследствие превосходства Своей природы, лишен тела, и формы, и количества, и качества, и величины, Кто, будучи образом Божиим (Флп. 2: 6), принял образ раба (Флп. 2: 7), через это сделался ограниченным в количественном и качественном отношениях и облекся в телесный образ, тогда начертывай на досках и выставляй для созерцания Восхотевшего явиться. Начертывай неизреченное Его снисхождение, рождение от Девы, крещение во Иордане, преображение на Фаворе, страдания, освободившие нас от страстей, смерть, чудеса – признаки божественной Его природы, совершаемые божественною силою при посредстве деятельности плоти, спасительный крест, погребение, воскресение, восшествие на небеса; все рисуй и словом, и красками!.. Поклоняюсь изображению Христа как воплотившегося Бога; изображению Госпожи всех – Богородицы как Матери Сына Божия; изображениям святых как друзей Божиих, противоставших греху до крови и излиянием ее за Христа подражавших Ему, ранее пролившему за них Свою собственную кровь; и ставлю перед собою начертанные подвиги и страдания их, в жизни шедших по стопам Его, так как через них я освящаюсь и воспламеняюсь соревнованием подражания».

Дамаскин приводит много мест из Библии в защиту священных изображений. Важен его тезис о том, что православные отнюдь не почитают сами доски и краски – это и было бы самым грубым идолопоклонством; нет, почитание икон есть «поклонение не материи, но чрез них тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий» (Великий), т. е., почитая икону, мы почитаем того, кто изображен на ней.

Св. Иоанна, по проискам императора Льва (базилевс якобы представил халифу поддельное послание, в котором Иоанн выражал готовность предать Дамаск под его власть), постигла кара халифа: отсечение руки – и около 730 г. Иоанн оставляет свой пост, раздает имение, отпускает на волю рабов и удаляется в палестинский монастырь Св. Саввы, где после ряда перенесенных от игумна издевательств – тот направил философа и богослова чистить за братией отхожие места – определяется на послушание писателя и гимнографа, наиболее ему свойственные. Затем он поставляется в сан священника и мирно умирает в глубокой старости.

После себя он оставил ряд догматических сочинений, главнейшее из которых – фундаментальный философско-богословский трактат «Источник знания», состоящий из трех частей – «Философских глав», «О ересях вкратце» и «Точного изложения православной веры», чем заслужил почетное звание «отца догматического богословия», причем как восточного, так и западного, ибо он первым систематизировал теологию, и весьма многие богословы Средневековья воспользовались его трудами.

Краткое исследование «Источника знаний» убеждает нас в том, что св. Иоанн Дамаскин прекрасно знал философию, и прежде всего Аристотеля, о чем свидетельствуют «Философские главы», но также, хотя в гораздо меньшей степени, и Платона; он отчетливо представлял происходящие в теле человека мыслительные, познавательные, психические и прочие процессы – см. его главы в «Точном изложении православной веры». «О том, что может быть выражено речью и что не может, и о том, что можно узнать и чего нельзя», «О человеке», «Об удовольствиях», «О печали», «О страхе», «О гневе», «О способности воображения», «О чувстве», «О мыслительной способности», «О способности помнить», «О внутреннем слове и произносимом», «О страсти и деятельности» и др., и даже в области астрономии – писал о движении планет, абсолютно верно указывал, что именно благодаря Солнцу существуют 4 времени года. Гениальна догадка св. Иоанна о том, что луна светит не своим собственным светом, а отраженным солнечным: «Должно же знать, что Луна освещается Солнцем». Столь же верно он трактует затмения тем, что Солнце закрывается Луной (при солнечном затмении), а Луна – Землей (при лунном): «А затмевается Солнце тогда, когда тело Луны делается как бы некоторою промежуточною стеною, и производит тень, и не позволяет, чтобы его свет разливался среди нас. Итак, сколь долго тело Луны окажется скрывающим Солнце, столь долго бывает и затмение. Если же тело Луны – меньше, то не приди в изумление, ибо и Солнце, говорят некоторые, гораздо более Земли… (однако же) часто закрывается малым облаком или даже незначительным холмом… Затмение же Луны происходит от тени, бросаемой Землею…» Св. Иоанн еще много пишет и о «жилищах планет», и о фазах Луны – все это содержится в «Точном изложении православной веры».

Можно много писать о нем как философе, ученом, педагоге. Это многосторонний эрудит, не только самозабвенно упивающийся знанием, но и щедро делящийся им с людьми. Недаром он в разделе «О ересях вкратце» «Источника знания» относит к ересям вражду к знаниям, «гносимахию»! Вот его похвальное слово философии, в котором сочетает такие важнейшие и лучшие признаки философии, как не только познание, но и воплощение философских принципов в добродетельном житии: «Философия есть познание сущего в качестве сущего, то есть познание природы сущего. И еще философия есть познание Божественного и человеческого, видимого и невидимого… Философия есть попечение о смерти, как произвольной, так и естественной… Философия есть уподобление Богу. Уподобляемся же мы Богу через мудрость, то есть истинное познание блага, и через справедливость, которая есть нелицеприятное воздаяние каждому должного, и через кротость превыше справедливости, когда мы делаем добро обижающим нас. Философия есть также искусство искусств и наука наук, ибо философия есть начало всяческого искусства, и через нее бывают изобретаемы всяческое искусство и всяческая наука… Далее, философия есть любовь к мудрости; но истинная премудрость – Бог, и потому любовь к Богу есть истинная философия».

Также перу Дамаскина принадлежат полемические сочинения, толкования, аскетические творения; проповеди, «Священные параллели» Писания и творений Св. Отцов, песнопения. Наконец, св. Иоанн написал «Сказание о жизни преподобных и богоносных отцов наших Варлаама и Иоасафа» – христианскую переработку истории жизни и учения Будды («Иоасаф» и есть искаженное «Бодхисаттва», время действия перенесено в IV в. н. э.). Он наполняет историю Будды своими богословскими идеями (в защиту иконопочитания, например) и прочим материалом, нужным, по его мнению, современникам, причем щедро черпает и из сокровищницы предшествовавших ему христианских мыслителей, и из буддийского наследия, не ограничиваясь лишь заимствованием общей канвы жития Будды, но и обращаясь, как мы установили, к притчам из «Самьюктаратнапитака-сутры», «Махапаринирвана-сутры» и др[201].

Однако, говоря о том, что св. Иоанн был философом, богословом и поэтом, нельзя забывать и о том, что он, несмотря на иноческий чин, являлся замечательным педагогом – недаром известна его фраза «нужно учить безграмотный народ». В последнем виде деятельности он основывался на учении аввы Дорофея (VI в.). Дамаскин, будучи человеком разносторонне образованным, высказывает в «Источнике знаний» и отстаивает мысль об универсальном, богословско-энциклопедическом образовании, полагая, согласно авве Дорофею, светские знания начальным этапом образования, которому последствует универсальное и приобретение истинных знаний в процессе поисков ответов на вопросы веры.

Однако главнейший вклад св. Иоанна в педагогику – это учение о символической наглядности, выработанное им в его полемике с иконоборцами. В. М. Кларин и В. М. Петров отмечают, что именно св. Иоанну, а не Я. А. Коменскому, принадлежит приоритет в разработке учения о принципе наглядности, причем гораздо глубже; если принцип Коменского связан с сенсуалистическим подходом и основан на чувственном мировосприятии – следовательно, его наглядность предоставляет для внутренней мыслительной работы образы внешнего мира, то, по св. Иоанну, наглядность раскрывает мир невидимый «духовному оку» человека. Как писали эти авторы: «Религиозная наглядность, по Иоанну Дамаскину, отталкиваясь от чувственного импульса, ведет к познанию мира божественных истин. На VII Вселенском соборе эти педагогические идеи Иоанна Дамаскина получили одобрение. Было признано важное дидактическое значение схоластической наглядности». «И. Дамаскин рассматривал чувственное восприятие как один из источников знания и гениально предугадал, что его взаимодействие с умопостигательным образом составляет единую основу познавательной деятельности. Поэтому в развитии способности человека воспринимать умозрительные, абстрактные явления он видел существенную задачу духовного становления личности». Идеи св. Иоанна о символической наглядности были впоследствии восприняты и переработаны плеядой русских религиозных философов и педагогов XIX – нач. XX вв. – таких, как, к примеру, старшие «славянофилы», К. Д. Ушинский, Н. И. Пирогов, В. С. Соловьев, С.Н. и Е. Н. Трубецкие, В. В. Розанов, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев и о. Павел Флоренский.

Св. Иоанн Дамаскин. Икона начала XIV в.

Тем не менее остается констатировать, что в целом Сирия была потеряна для христианства навсегда. Арабы оказались сирийцам ближе и по общеаравийскому происхождению, и по менталитету, да еще многое было сделано в пику бывшим хозяевам-византийцам. Как администраторы, сподвижники Мухаммеда были откровенно слабы и неопытны (а тут заодно еще помянем раскол, последовавший за убийством халифа Али), и сирийцы во многом помогли им организовать, как это ни парадоксально звучит, господство над собой. Соперник Али, правитель Сирии Муавия провозгласил себя халифом в начале 661 г. и учредил Омейядский халифат, столицей которого избрал Дамаск. Фактически Муавия стал «маликом» – царем, что не одобрялось многими арабами, но сильная власть, крепкая административная хватка и довольно успешные войны с Византией (потерявшей крупные области и важнейшие острова – Кипр, Родос и Крит – тогда Муавия был еще «просто» полководцем) до поры до времени обеспечивали его преемникам благополучие, а Сирии – процветание. На счету этой династии – множество победоносных войн и захват Магриба (Северной Африки) и Испании. Порой употребляют термин «империя Омейядов» – не очень верно историко-политически, зато кратко и емко в целом. Не мудрствуя лукаво, Омейяды прибегли к византийской модели управления в своих западных провинциях и к персидской – в восточных. Главных провинций было 9: 1) Сирия-Палестина; 2) Куфа (включая Ирак); 3) Басра (включая Персию, Хорасан, Бахрейн, Оман, Неджд и Ямаму); 4) Армения; 5) Хиджаз; 6) Керман (включая индийское приграничье); 7) Египет; 8) Ифрикия (т. е. Северная Африка, включая Испанию и острова Средиземного моря); 9) Йемен (включая прочую Южную Аравию). Главой провинции являлся наместник (эмир, сахиб), руководивший назначаемыми им амилами (аналогом губернаторов); налоги он сбирал либо сам, либо на это назначался особый чиновник от халифа, сахиб аль-харадж. Амилы назначали судей. Муавией был учрежден «диван аль-хатим», т. е. «реестр печатей», государственная канцелярия. Постоянное войско халифа квартировало в Дамаске и достигало 60 000 человек, преимущественно из коренных сирийцев; поскольку это было накладно (60 миллионов дирхемов в год), не очень дальновидные преемники уменьшали его, доведя перед падением династии всего до 12 000 человек, забыв древнюю истину: «Кто не хочет кормить свое войско, будет кормить чужое». Характерно, что новые завоеватели избегали Ливана (не оттого ль там доныне половина жителей – христиане?) и, даже селясь по городам, жили в отдельных кварталах. Ф. Хитти прикинул, что в первый век арабского завоевания на 3 500 000 местных жителей приходилось всего 200 000 пришлых мусульман. Насильственное (или за выгоды и льготы) обращение в ислам Омейядами не поощрялось. Новообращенные, что интересно, приписывались к тому или иному арабскому племени в качестве «мавали» – «подопечных» – и в итоге вливались в него.

Серьезными противниками Омейядов стали шииты – сторонники сына Али Хусейна, погибшего в борьбе за халифат в 680 г. В итоге в 750 г., когда в роду Омейядов царило междоусобие, сторонник шиитов, Абу Муслим, истребил множество Омейядов (из них в итоге спасся лишь один, Абд ар-Рахман ибн Муавия, смогший потом закрепиться в испанском Кордовском эмирате); в Дамаске воцарились Аббасиды – потомки дяди Мухаммеда, породнившиеся также с потомками Али (кровное родство с пророком являлось тем самым важным преимуществом, которым не обладали Омейяды). Они живо истребили почти всех еще остававшихся в живых Омейядов (дядя нового халифа Абдуллах 25 июня 750 г. зазвал 80 из них на пир в Абу-Фатрус – древнюю Антипатриду около Яффы, напоил, перебил, после чего тела мертвых и тех, кто еще не умер, «победители» покрыли кожами и пировали поверх них), а заодно и своих союзников, включая Абу Муслима. Столицей стала Куфа. Одержав множество побед, в том числе в столкновении с танским Китаем, Аббасиды в 752 г. перенесли столицу из Куфы в Багдад. На Сирии эти перемены сказались негативно, в том числе из-за политики принудительной исламизации. Аббасиды вообще были ориентированы на Персию. Их столицей в Сирии стала Эр-Ракка – в новейшее время зловещая столица ИГИЛ. Ранее не было случая обмолвиться об этом городе, исправляем эту оплошность. Следы поселений людей там относятся к III–II тысячелетиям до н. э.; в конце IV в. до н. э. македоняне основали там город Никефорион – «Победоносный»; византийцы переименовали его в честь одного из первых двух своих императоров Львов в Леонтополис[202]. При арабах Ракка делилась на «белую», «коричневую» и предместья, представляя, видимо, союз нескольких близрасположенных городов. И вот в 772 г. по повелению аббасидского халифа аль-Мансура около древней Ракки был построен новый город, ар-Рафика, впоследствии слившийся со старым и взявший его имя. Новый город-крепость имел подковообразную форму и выстроен на известняковом фундаменте из кирпича-сырца. Он стала не только центром постоянных атак на Византию, но и излюбленным местом пребывания знаменитого по сказкам «Тысяча и одной ночи» халифа Гаруна ар-Рашида (кстати, в 807 г. он приказал снести все христианские церкви в Сирии, построенные после арабского завоевания). Несмотря на разрушение монголами в 1258 г., до недавнего времени еще сохранялись остатки стен, гигантская круглая башня, Багдадские ворота, минарет XII в. на античном основании… Осталось ли что там сейчас – кто может сказать наверняка?..

Первым аббасидским правителем Сирии стал Абдуллах, подавивший ряд восстаний и погибший под руинами собственного дома. Всеобщий государственный развал, начавшийся при Омейядах, продолжился и при Аббасидах, восстания по тому или иному поводу были регулярным явлением в жизни Сирии в эти века: восстание христиан Ливана (759–760 гг.), восстание при ар-Рашиде (795 г.), бунт сирийских войск в Ракке (811–812 гг.), взятие Дамаска неким Али, изгнавшем управителя Аббасидов при аль-Амине (до 829 г.), восстание йеменского араба аль-Мубарка в Палестине (840–841 гг.), народное восстание в Дамаске (854–855 гг.), начавшееся убийством управителя и кончившееся сожжением города войсками халифа аль-Мутаваккиля, кровопролитие в Химсе между мусульманами и христианами (855 г.), вызванное дискриминационными законами этого же халифа, – как пишет Ф. Хитти: «В 850 и 854 гг. аль-Мутаваккиль возродил дискриминационное законодательство[203] и дополнил его новыми положениями… Христианам и иудеям было предписано прибивать к своим домам деревянные изображения дьяволов, сровнять могилы с землей, носить верхнюю одежду медового (желтого) цвета, добавить по два медовых пятна на рукава, еще одно нашить на спине и другое на груди, ездить только на мулах и ослах в деревянных седлах с двумя похожими на гранаты шарами на задней луке». В итоге тогда снесли все церкви города, кроме одной, предводителей забили палками, обезглавили, распяли… Неудивительно, что все большее количество сирийцев становилось ренегатами, само прежнее название страны, Арам, сменилось на арабское аш-Шам, «левый» – т. е. земля, находящаяся слева от Каабы в Мекке.

Развал державы Аббасидов (окончательно добитой монголами в 1238 г.), привел к тому, что постепенно северная часть Сирии оказалась под властью турок-сельджуков, а южная – египетских Фатимидов. До этого Сирия побывала под властью династий Тулунидов (868–905 гг.) – ее основатель, правитель Египта тюрок Ахмед ибн Тулун, в 870-е гг. был отправлен халифом подавлять очередное восстание в Сирии, да так ею и овладел, осуществив, сам того, верно, не ведая, чаяния Птолемеев; Тулунидов Аббасиды сместили, потом Египтом и Сирией владел Мухаммед – ферганский тюрок, основатель династии Ихшидидов (935–969 гг.); их сменили Хамдамиды (969–1003 гг.) из Северной Сирии, у которых Византия отняла Антиохию. Тогда-то югом овладели Фатимиды – упрощенно говоря, властители Северной Африки, Египта, Сицилии и западного берега Аравии, возводившие свою родословную к зятю Мухаммеда Али, их первый халиф был самопровозглашенным в 909–910 гг. Фатимидский же халиф Хаким (985–1021 гг., правил с 996 г.), прозванный Безумным, печально знаменит сносом храма Гроба Господня в Иерусалиме и храма Богоматери в Дамаске.

Сельджуки же, подчинив в 1055 г. Багдад и сделав тамошнего халифа своей марионеткой, в 1070 г. вошли на территорию Северной Сирии: султан Алп-Арслан захватил Алеппо, а его полководец туркмен Атсыз – города Палестины, позже он восстал против господина и захватил Дамаск. Тутуш, сын Алп-Арслана, убил его. Главное – после поражения, понесенного византийцами при Манцикерте (1071 г.), турки стали владеть большей половиной Малой Азии, а заодно и Северной Сирией. В 1094 г. Тутуш взял Алеппо, но через год погиб. Воспользовавшись междоусобицей его сыновей, Фатимиды в 1096 г. овладели Иерусалимом, утеряли его и вновь вернули в 1098 г. Так что – малоизвестный факт: ко времени прихода туда воинов I Крестового похода хозяином этого города были египтяне.

Положение Сирии в то время явно напоминает сегодняшнее: беспомощная жертва в окружении стервятников. Представьте себе, что к последним следует добавить не только две основные заявленные силы (Сельджукидов и Фатимидов). На Западе собираются крестоносные ополчения, а Византия, преисполненная великодержавного пафоса, по-прежнему грезит об утраченных землях на Востоке, и это не просто старческий бред, как покажет недалекое будущее. Но мало того, есть еще один довольно серьезный игрок на сирийском поле, также имеющий давние амбиции: армяне. Читатель помнит, как Тигран Великий владел половиной Малой Азии и Сирией? Теперь его седалище занял некий Филарет Варажнуни (по-гречески – Врахамиос). Византийский полководец, после Манцикерта не ушедший в отставку по распоряжению нового базилевса, а провозгласивший себя императором Армянского царства, занимавшего часть Месопотамии, Сирии и Киликию: оно начиналось от Тарса и шло на север до Кесарии Каппадокийской, потом на восток до Самосаты и Эдессы, включая их, шло почти до Харрана, оттуда – на запад мимо Алеппо, но зато включая Антиохию. Плюс важнейшие порты южного побережья Черного моря с их округами Синоп и Трапезунд. Там скопилось огромное число армян-эмигрантов, вытесненных из родных мест врагами, превратившими Армению в очередное поле кровавого боя – сначала там византийцы вовсю резались с Аббасидами (которые отчаянно уничтожали армян, поскольку их цари Багратиды до последнего поддерживали Омейядов), затем последних сменили сельджуки.

Вся история правления этого армянского царя – хроника тотальной войны. То против армянских князей-соперников, то против сельджуков во главе коалиции тех же армянских князей, то сельджуки помогают ему подчинить армян, то он воюет против Византии, склоняясь к принятию ислама и признания вассалитета халифа, то Византия скрепя сердце дарует ему какой-то ограниченно-императорский титул августа – над его территориями… В общем, в итоге византийцы и мусульмане (иконийский султан и каппадокийский эмир) вместе давят его с трех сторон, он уходит в монастырь (ок. 1086 г.), его государство распадается на мелкие клочки, тут же подбираемые алчными конкурентами. Главная трагедия в том, что Антиохией овладевают мусульмане, однако армянский элемент в бывшем царстве Варажнуни по-прежнему силен и активен. Один из соперников Филарета, князь Рубен (Рупен), станет основателем царской династии Рубенидов в Киликии, претендуя на родство с древними анийскими царями-Багратидами; другой, Ошин, положит начало армянской царской династии Хетумидов в той же Киликии; с веками эти соперничающие династии породнятся не только меж собой, но и с царствующим домом кипрских Лузиньянов – иерусалимских королей в изгнании.

История Эдессы тоже в тот период становится весьма армянского колорита. Еще до 1077 г. ею овладел армянин Левон Даватанос, которого убили местные жители «в пользу» Василия – человека Филарета, которого после смерти сменил Смбат, низложенный Филаретом. Сириец Барсаума убил назначенца Филарета, и тогда последний – несколько недальновидно – натравил на него мусульман, взявших Эдессу, но Филарету ее, естественно, не вернувших. Зато ею овладел предприимчивый армянин Торос, вырезав сельджукский гарнизон и продержавшись до прихода крестоносцев. Другим знаменитым армянским авантюристом тех краев был Васил по прозванию Гох (т. е. «разбойник»), ставший хозяином Кайсуна и Рабана (сельджуки отбили их у Филарета, а Васил – у сельджуков); позже он тоже внес существенный вклад в войну эдесских и антиохийских крестоносцев с мусульманами.

Определенную роль играли в последующих событиях знаменитые ассасины (ветвь исмаилитов-шиитов), обосновавшиеся в Саламье около Хамы. Их главой в конце IX в. был некий Мухаммед аль-Хабиб, претендовавший на происхождение от Али и, следовательно, самого пророка Мухаммеда по женской линии. Они немало сделали для свержения власти Аббасидов в Сирии, но наиболее известны они в связи с убийством маркиза Конрада Монферратского во время III Крестового похода, хотя среди их жертв – похоже, что три халифа, порядка шести визирей (например, великий просветитель Низам аль-Мульк в 1092 г.) и прочих больших мусульманских сановников, не говоря уже о малых.

Подробный рассказ о методах этой секты оставил Марко Поло: «В стране Мулект в старину жил горный старец. Мулект [Мульхид] значит [жилище] арамов. Все, что Марко рассказывал, то и вам передам; а слышал он об этом от многих людей. Старец назывался Ала-один. Развел он большой, отличный сад в долине, между двух гор; такого и не видано было. Были там самые лучшие в свете плоды. Настроил он там самых лучших домов, самых красивых дворцов, таких и не видано было прежде; они были золоченые и самыми лучшими в свете вещами раскрашены. Провел он там каналы; в одних было вино, в других – молоко, в третьих – мед, а в иных – вода. Самые красивые в свете жены и девы были тут; умели они играть на всех инструментах, петь и плясать лучше других жен.

Сад этот, толковал старец своим людям, есть рай. Развел он его таким точно, как Мухаммед описывал сарацинам рай: кто в рай попадет, у того будет столько красивых жен, сколько пожелает, и найдет он там реки вина и молока, меду и воды. Поэтому-то старец развел сад точно так, как Мухаммед описывал рай сарацинам; и тамошние сарацины верили, что этот сад – рай. Входил в него только тот, кто пожелал сделаться ассасином. При входе в сад стояла неприступная крепость; никто в свете не мог овладеть ею; а другого входа туда не было.

Содержал старец при своем дворе всех тамошних юношей от двенадцати до двадцати лет. Были они как бы его стражею и знали понаслышке, что Мухаммед, их пророк, описывал рай точно так, как я вам рассказывал. И что еще вам сказать? Приказывал старец вводить в этот рай юношей, смотря по своему желанию, по четыре, по десяти, по двадцати, и вот как: сперва их напоят, сонными брали и вводили в сад; там их будили.

Проснется юноша и, как увидит все то, что я вам описывал, поистине уверует, что находится в раю, а жены и девы во весь день с ним: играют, поют, забавляют его, всякое его желание исполняют; все, что захочет, у него есть; и не вышел бы оттуда по своей воле. Двор свой горный старец держит отлично, богато, живет прекрасно; простых горцев уверяет, что он пророк; и они этому поистине верят.

Захочет старец послать куда-либо кого из своих убить кого-нибудь, приказывает он напоить столько юношей, сколько пожелает, когда же они заснут, приказывает перенести их в свой дворец. Проснутся юноши во дворце, изумляются, но не радуются, оттого что из рая по своей воле они никогда не вышли бы. Идут они к старцу и, почитая его за пророка, смиренно ему кланяются; а старец их спрашивает, откуда они пришли. Из рая, отвечают юноши и описывают все, что там, словно как в раю, о котором их предкам говорил Мухаммед; а те, кто не был там, слышат все это, и им в рай хочется; готовы они и на смерть, лишь бы только попасть в рай; не дождутся дня, чтобы идти туда. Захочет старец убить кого-либо из важных, прикажет испытать и выбрать самых лучших из своих ассасинов; посылает он многих из них в недалекие страны с приказом убивать людей; они идут и приказ его исполняют; кто останется цел, тот возвращается ко двору; случается, что после смертоубийства они попадаются в плен и сами убиваются.

Вернутся к своему повелителю те, что спаслись, и рассказывают в точности, как дело сделали; а старец устраивает пир да веселье великое; смельчаков он хорошо знает; за каждым из посланных он отряжает особых людей, и они ему доносят, кто смел и ловок в душегубстве. Захочет старец убить кого-либо из важных или вообще кого-нибудь, выберет он из своих ассасинов и, куда пожелает, туда и шлет его. А ему говорит, что хочет послать его в рай и шел бы он поэтому туда-то и убил бы таких-то, а коль сам будет убит, то тотчас же попадет в рай. Кому старец так прикажет, охотно делал все, что мог; шел и исполнял все, что старец ему приказывал. Кого горный старец порешил убить, тому не спастись. Скажу вам по правде, много царей и баронов из страха платили старцу дань и были с ним в дружбе.

Рассказал вам о делах горного старца и его ассасинов, а теперь опишу, как и кем он был уничтожен. Но вот что я позабыл и теперь доскажу: у старца таких, что повиновались ему и по его обычаю жили, было во всей стране – от Дамаска в одну сторону до Курдистана в другую.

Это было в 1262 г. Алау, царь восточных татар, узнал обо всех злых делах, что творил старец, и решил уничтожить его. Набрал он из своих князей и послал их с большою ратью к той крепости; три года осаждали они ее и не могли взять; будь там продовольствие, никогда бы не взять ее, но через три года нечего было там есть. Так-то был взят и убит старец Ала-один вместе со всеми своими; с тех пор и поныне нет более ни старца, ни ассасинов. Кончились и владычество старца, и злые дела, что творил он в старину».

Как видим, Марко Поло (чей рассказ действительно подтверждается иными источниками) ничего не пишет о гашише, которым дурманили юношей, – просто по одной из версий, термин «ассасин» – производное от «гашашин», т. е. «употребляющий гашиш». Есть и иные теории, не в том суть, но до сих пор во французском языке – языке крестоносцев! – слово «убийца» пишется как assassin. Итак, они успешно брали дань с христиан и мусульман, а монголами этот номер не прошел, и ассасины были ими полностью уничтожены – но прочие исмаилиты остались. Основа их вероучения – в том, что время от времени Аллах ниспосылает в мир божественную сущность в своих пророков (Адама, Ноя, Авраама, Моисея, Иисуса, Мухаммеда), сопровождаемых саммитом («молчальником»), который не говорил «от себя», а толковал сопровождаемого им пророка. При Моисее «толкователем» был Аарон, при Иисусе – Петр, при Мухаммеде – Али ибн Абу Талиб. Перед появлением последнего, седьмого пророка будет правление семи имамов. Большая часть исмаилитов искала в Коране дополнительный сокровенный смысл, что роднило их с древними гностиками и будущими эзотериками; название их происходит от седьмого шиитского имама Исмаила (760 г.), вольнодумца и винопийцы, которого «правоверные» шииты из числа имамов исключают, а исмаилиты утверждают, что он был выше закона.

Фатимидам, несмотря на определенного рода союз с ассасинами, все же было несладко – хватало и войн, и восстаний. В 998 г. простой моряк из Тира, которого звали Аллака, поднял восстание, начал чеканить монеты со своим ликом и объявил Тир независимым. Его поддержали византийцы с моря, но итог его повстанческой деятельности был плачевен: взявшие Тир воины халифа содрали с моряка кожу и, набив ее соломой, выставили на обозрение в Каире, а сам освежеванный был еще и распят.

Определенную проблему составили ливанские сектанты-друзы, веровавшие в некоего своего «сокрытого халифа» аль-Хакима и чаявшие его возвращения в этот мир (на деле аль-Хаким был убит). Характерно, что «стать друзом» нельзя, т. е. в их «религию» не перейдешь – впрочем, поскольку они верят в переселение душ, то полагают, что для каждой души было возможно стать «друзкой» в т. н. период «открытых врат» (то ли до XIII, то ли до XV в.). Душа беспола и может вселиться в тот или иной пол; с другой стороны, есть сведения, что души женщин считались друзами, лишенными бессмертия. Переходить в другую религию друзам запрещено. Они признают оба завета и Коран, вместо поста у них – периоды молчания. Друз только тот, у кого отец и мать друзы.

Еще более загадочны были нусайриты, они же алавиты – исламская секта на языческих дрожжах с прибавлением некоторых черт христианства; кроме того, некоторые течения практикуют поклонение Луне, Солнцу, вечерней и утренней заре. Им разрешено вступать в брак с христианами. Веря в переселение душ, они полагают, что души людей переселяются в животных (души грешников – в тех, которые будут съедены); после 7-кратного перевоплощения души переходят в постоянное месторасположение: праведники – в звездную сферу, грешники – в мир демонов. Писать обо всех подробно излишне.

Из насыщенной интереснейшими событиями и персонажами эпохи Крестовых походов остановимся на немногих – в силу ограниченных рамок данной работ – с одной стороны, и с другой – в связи с обширностью специальных исследований. Основное внимание будет уделено Антиохийскому княжеству крестоносцев, расположенному словно на перекрестке столкновений интересов всех ранее обозначенных сил – сельджуков, армян, крестоносцев, византийцев, причем все они, за исключением последних, вовсе не были едины (например, сельджукский султан из Коньи воевал с турецкими эмирами Данишмендидами, и т. п.). Создатель латинского Антиохийского государства и несомненный герой I Крестового похода – норманн Боэмунд Тарентский (1054–1111 гг.) из рода Отвилей, более известный в истории именно как Боэмунд Антиохийский. Норманн истинный – коварный, храбрый, дальновидный, жестокий, полководец и геополитик; один из главнейших врагов базилевса Алексея I Комнина (1057–1118 гг., правил с 1081 г.) – сначала как военачальник своего доблестного отца, Роберта Гвискара, а потом и лично, именно из-за овладения Антиохией, о чем чуть позже. Дочь императора, Анна, хронист-панегирист его правления, так восторженно отозвалась о Боэмунде – а ее отзыв, в связи с известным византийским мизантропством по отношению ко всем варварам, дорогого стоит: «Не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле – вид его вызывал восхищение, а слухи о нем – ужас. Но опишу детально внешность варвара. Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот у него был подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. Его тело не было тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями и, можно сказать, было изваяно по канону Поликлета. У него были могучие руки, твердая походка, крепкие шея и спина. Внимательному наблюдателю он мог показаться немного сутулым, но эта сутулость происходила вовсе не от слабости спинных позвонков, а, по-видимому, тело его имело такое строение от рождения. По всему телу кожа его была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину – его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку Боэмунда лучше любой извести. Все-таки, кажется, она была рыжей. Его голубые глаза выражали волю и достоинство. Нос и ноздри Боэмунда свободно выдыхали воздух: его ноздри соответствовали объему груди, а широкая грудь – ноздрям. Через нос природа дала выход его дыханию, с клокотанием вырывавшемуся из сердца. В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного. Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен – таким он казался благодаря своей величине и взору, и, думается мне, его смех был для других рычанием зверя. Таковы были душа и тело Боэмунда: гнев и любовь поднимались в его сердце, и обе страсти влекли его к битве. У него был изворотливый и коварный ум, прибегающий ко всевозможным уловкам Речь Боэмунда была точной, а ответы он давал совершенно неоспоримые. Обладая такими качествами, этот человек лишь одному императору уступал по своей судьбе, красноречию и другим дарам природы».

Боэмунд I Антиохийский. Миниатюра XIV в.

Византийская принцесса оставила о нем много колоритных зарисовок, так что к ее сочинению «Алексиада» мы и направляем заинтересовавшегося читателя, а здесь дадим только одну, как иллюстрацию норманнского коварства. Однажды Боэмунд оказался в очень затруднительном положении, и вышел из него просто шокирующим Анну способом:

«Боэмунд, опасаясь угроз самодержца и не имея никаких средств для защиты (у него не было ни большого войска на суше, ни флота на море, а опасность уже надвигалась на него со всех сторон), задумал нечто очень низкое и очень подлое. Прежде всего, оставив Антиохию своему племяннику Танкреду, сыну Маркиза, он повсюду распустил слух, что Боэмунд, мол, умер, и сам живой убедил весь мир в своей кончине.

Молва, как на крыльях, разнеслась повсюду, извещая о смерти Боэмунда. Когда Боэмунд нашел, что слухи уже достаточно распространились, он велел приготовить деревянный гроб и диеру для его перевозки; и вот живой покойник отплыл из Суди – это порт Антиохии – в Рим. Так и доставляли его по морю как мертвого. Внешне казалось, что везут настоящего покойника; Боэмунд лежал в гробу, и, где только они ни появлялись, варвары рвали на себе волосы и громко рыдали. А тот лежал в гробу, вытянувшись, как мертвец, вдыхая и выдыхая воздух через потайные отверстия. Так было на берегу. Но как только корабль выходил в море, Боэмунду давали еду и ухаживали за ним, а потом снова начинались слезы и шарлатанство.

Чтобы от «трупа» шел запах и все думали, что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха и подкинули его «мертвому». Уже на четвертый или на пятый день от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоняния. Обманутым людям казалось, что этот тяжелый дух исходит от Боэмунда. Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую атаку, ведь Боэмунд живой лежал рядом с мертвечиной. Из этого случая я поняла, что все племя варваров не знает удержу в своих стремлениях и готово добровольно вытерпеть любые страдания. Вот и Боэмунд живой, умерший только для вида, не побоялся жить рядом с мертвечиной. В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара, целью которой было ниспровержение ромейского владычества. Никогда прежде ни варвар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят.

Достигнув Корфу, найдя там спасительное убежище и оказавшись в безопасности, мнимый мертвец воскрес, покинул гроб, насладился горячим солнцем, вдохнул чистого воздуха и пошел по городу».

Теперь – о Крестовом походе и захвате Антиохии. Современный нам биограф Боэмунда, Ж. Флори, верно пишет: «В ряде работ я не раз говорил о медленном глубинном течении, которое в политическом, религиозном и идеологическом отношении вело к Крестовому походу, начавшемуся в конце XI века… С Боэмундом или без него, Крестовый поход состоялся бы; с ним или без него, крестоносцы оказались бы под стенами Антиохии. Однако, полагаю, я могу утверждать, что личная роль Боэмунда оказалась в тот момент определяющей – настолько, что в истории редко можно встретить подобный пример воздействия. Ибо без Боэмунда крестоносцы никогда не захватили бы Антиохию, христианская армия, наиболее вероятно, была бы истреблена, и I Крестовый поход на этом бы остановился. Вследствие этого лик мира был бы иным».

Действительно, Антиохия Сирийская являлась, по выражению Т. Роули, воротами из Малой Азии в Святую землю – но воротами, отменно защищенными: по свидетельствам тех времен, город окружала стена с 360–450 башнями, 5 укрепленными воротами да еще с отдельной цитаделью с юга. Согласно тому же автору, именно взятие Антиохии составило главный вклад норманнов в I Крестовый поход. Хотя бы потому, что, взяв ее, Боэмунд дальше просто не пошел, закрепившись в этих самых стратегически бесценных «воротах» в Св. землю.

Вопрос о принадлежности Антиохии был непрост как для современников событий, так и доныне. Спроваживая крестоносное воинство на Восток, Алексей Комнин использовал его как действенное оружие для возвращения своих земель – читатель помнит, что свои потерянные владения Византия в любой период своего существования считала лишь «временно отторгнутыми». Для этого базилевс принудил крестоносных вождей дать ему ленную присягу. Но как далеко простирались амбиции Алексея? По имперской логике, не видать бы крестоносцам ни Сирии, ни Иерусалима, ведь все это было некогда византийским… Будь такой прицел – вряд ли было бы возможно соглашение крестоносцев с византийцами, хотя Анна Комнина недвусмысленно указывает (другое дело, насколько она в этом отношении объективна): «Готфрид подчинился воле императора. Придя к нему, он дал ту клятву, которую от него требовали: все города и земли, а также крепости, которыми он овладеет и которые прежде принадлежали Ромейской империи, он передаст под начало того, кто будет назначен с этой целью императором. Поклявшись в этом, он получил много денег и стал гостем и сотрапезником императора». Следовательно, следует допустить, что на Св. землю базилевс официально не претендовал – разве что опосредованно, по системе европейского вассалитета – о ней пишет западный хронист Альберт Ахенский, опять же согласно своим понятиям, порождающим определенные сомнения: «Герцог был очарован и завоеван словами императора, полными любви и благорасположения. Он не ограничился тем, что, по обычаю этой страны, вверил ему себя как сына, но также вложил свои руки, как вассал, в руки императора; так поступили и все присутствовавшие сеньоры, а также те, кто последовал за ними». Впрочем, нельзя исключать и вариант того, что крестоносцы первоначально не планировали оставаться на Востоке, кроме разве что Боэмунда и Раймунда Тулузского, оттого последний столь рьяно отказывался принести присягу базилевсу, а первый надеялся его с течением времени перехитрить, тем паче что предполагают наличие неких условий, несоблюдение которых базилевсом могло освободить Боэмунда от данной им клятвы, – и тогда амбиции Алексея становятся поистине безграничными. Впрочем, Вильгельм Тирский говорит, что крестоносцы обязались отдать базилевсу земли вплоть до Сирии – но это более поздний автор, родившийся спустя 30 лет после рассматриваемых событий, и опять же – куда причислить Антиохию?! Отбив земли на западе Малой Азии, крестоносцы беспрекословно вернули их Алексею. Так, мы уже имеем некоторые определенные границы: на что здраво претендовал Алексей, на что – нет. Увы, Антиохия расположилась примерно посреди, и каждая сторона в итоге могла выдвигать на нее претензии; сохранившийся латинский текст норманнского Анонима, посвященный этому вопросу, упоминающий обещание Алексеем Боэмунду земель «ab Antiochia retro daret», не поддается однозначной интерпретации, и кроме того, есть версия Ж. Флори, что это вставка примерно 1104 г., в первой реакции произведения Анонима ее, как и некоторых иных, скорее всего, не было. Крестоносцам было не с руки отдавать грекам «ворота» в Св. землю; с другой стороны, Византия лишь недавно, по историческим меркам, утратила Антиохию, и вполне законно рассматривала ее как то владение, которое должно быть империи возвращено. К сожалению, деятели эпохи I Крестового похода не смогли решить этот вопрос, оставив своим преемникам весьма тяжелое наследие в его лице.

Б. Куглер полагает, что еще при договорах с базилевсом временно замирившийся с ним Боэмунд попросил (или потребовал, как кому угодно) титул доместика империи с правом владения Антиохией, пребывавшей пока в руках мусульман. О том же пишет Ж. Флори, цитируя хитрую византийскую принцессу: «Когда Боэмунд, думая перехитрить хитрого, хотел получить восточный доместикат, он его не получил. Император боялся, что, обретя власть и подчинив таким образом всех графов, он в будущем легко сможет склонять их ко всему, что задумает». Это естественно, ибо доместик Востока – это главнокомандующий всеми тамошними вооруженными силами. Отдал ли бы их Алексей в руки человека, не раз успешно воевавшего против него в Эпире? Сомнительно, и посему Анна продолжает: «Император тешил его добрыми надеждами, говоря: “Еще не время, своей энергией и верностью ты достигнешь и этого”». Вполне логично, что, овладев Антиохией, Боэмунд ее Алексею не отдал[204].

Оборонял ее эмир Баги-Зиян (Яги-Сиан), туркмен, сторонник Фатимидов, перед крестоносной угрозой переметнувшийся на сторону сельджуков в чаянии скорой подмоги. Город был осажден 21 октября 1097 г. Крестоносцы надолго там застряли, неся боевые и особенно санитарные потери (из-за холодов и ливней, благо армяне снабжали едой, хоть не безвозмездно и не бесперебойно), и действительно, вражеские силы, продвигавшиеся на помощь к Антиохии со всех сторон, могли бы перемолоть христианское войско – благо пока их удавалось бить по частям из-за всеобщей дезорганизованности мусульман (Дукака Дамасского, Тугтегина, Ридвана Халебского). Воспользовавшись всеобщим унынием, Боэмунд предложил спасти все дело, если ему передадут захваченную Антиохию. Крестоносные вожди согласились, а у Боэмунда был уже, что называется, козырной туз в рукаве – армянин Фируз (Пиррус, Заррад), комендант одной из угловых башен Антиохии под названием Две Сестры, согласившийся сдать ее латинянам[205] (также в его ведении находились еще две соседние башни)… 2 июня 1098 г. Боэмунд лично приставил первую штурмовую лестницу к башне Фируза – латиняне проникли внутрь Антиохии, отворили своим ворота Св. Георгия и Великие Мостовые ворота, и город пал[206]. Войско мосульского эмира Кербоги, спешившего с подмогой, было разгромлено, тогда же сдалась цитадель, Боэмунд стал хозяином Антиохии[207]. Несколько армян принесли ему голову мусульманского коменданта города…[208]

Не всем из его высокопоставленных соратников возвышение норманна пришлось по нраву. С. Рансимен подчеркивает[209], что Раймунд «дружил» с Алексеем «против» Боэмунда, хотя первоначально их отношения были более чем прохладными, ведь тулузец наотрез отказывался давать базилевсу вассальную присягу – он заявил, что Антиохию надо бы вернуть Алексею… Но это было легче сказать, чем сделать, тем более что базилевс, пошедший было на помощь осаждавшим Антиохию латинянам, повернул назад – то ли из-за ложных слухов об их разгроме, то ли из-за угроз нападения сельджукского войска, то ли по своим каким соображениям; в итоге это позволило Боэмунду заявить о нарушении Алексеем договора и т. о. денонсировать его со своей стороны, «прихватизировав» Антиохию. Заодно отметим, что для подъема духа крестоносцев и в противовес влиянию Боэмунду тулузцами была разыграна второсортная комедия о чудесном обретении в обращенном мусульманами в конюшню для лошадей эмира (или мечеть, С. Рансимен приводит оба варианта) антиохийском соборе Св. Петра то ли очередного «копья судьбы» (которым римский сотник Лонгин пронзил Христа на кресте), то ли св. гвоздя, по поводу чего исламский автор тех времен логично указал, что христиане нарочно его накануне закопали. Впрочем, разгром Кербоги, учиненный Боэмундом в то время как тулузец лежал на одре болезни, свел весь этот маскарад к нулю. Позже раздоры в крестоносном стане привели к тому, что подлинным копье стали считать лишь провансальцы, против выступили норманны Боэмунда, а потом и прочие, как поведал Альберт Ахенский, поверили в то, что эта «находка» – плод «алчности и изобретательности Раймунда, нежели правдивости Бога».

Захват Антиохии крестоносцами. Миниатюра XIV в.

В итоге вопрос решило само войско, которому теперь не было причин сидеть под Антиохией, – оно пригрозило разрушить город, если споры об обладании им препятствуют походу на Иерусалим. Интересно, что в это время состоялся обмен посольствами меж Фатимидами и крестоносцами – первые хотели использовать вторых, чтоб вернуть Иерусалим, но сочли латинян и сельджуков столь истощенными схваткой за Антиохию, что выгнали сельджуков из Св. города сами (1098 г.).

Новый властитель Антиохии немедленно сошелся в бою с византийцами и мусульманами, но его амбиции простирались далее – так, он «провел» в латинские патриархи Иерусалима своего человека, Дагобера (Даимберта) Пизанского, в благодарность устроившего ему официальную инвеституру – посвящение в князья Антиохийские, и, вероятно, лелеял определенные замыслы наследовать Готфриду в качестве властителя Иерусалима, однако плен сивасского эмира Гюмюштекина Данишмендида, в который на три года угодил неистовый норманн, спутал все его планы[210].

Параллельно с образованием Антиохийского княжества произошло создание еще одного государства крестоносцев – армянин Торос пригласил латинян как союзников в борьбе с сельджуками к себе в Эдессу. Быстро женившись на дочери Тороса, назначенный наследником и соправителем Балдуин, распознал, что к чему и на какие силы можно опереться, в скором времени, инспирировав народное восстание, сверг и убил хозяина-тестя, став графом. Впрочем, ненадолго – уже в 1100 г. его коронуют королем Иерусалима (ко взятию которого он не имел никакого отношения, «укореняясь» в Эдессе) взамен умершего брата, Готфрида Бульонского, который не дерзнул принять титул короля в городе, где пострадал Христос; брат его оказался менее щепетилен, короновавшись, правда, в Вифлееме. Заодно и развелся с постылой армянской женой, доживавшей потом свой век в константинопольском монастыре.

Франкская династия Эдессы выглядит следующим образом (по Р. Груссе):

Бодуэн[211] I де Булонь, впоследствии король Иерусалима (1098–1100).

Бодуэн II де Бург[212], впоследствии король Иерусалима (1100–1118).

Губернатор Галеран дю Пюизе (1118–1119).

Жослен I де Куртене[213] (1119–1131).

Губернатор Жоффруа Монах[214] (1123).

Жослен II[215] (1131–1146).

Что же до Боэмунда, коварный норманн убедил сельджуков-Данишмендидов, что он может быть весьма полезен на свободе, коль скоро византийцы, а также сельджукский султан Кылыч-Арслан – их общие враги, и «скостил» сумму своего выкупа до 100 000 византинов, который, что интересно, выплатил вовсе не любезный племянник (Танкреду было выгодно, чтоб дядя был в плену, а то и сгинул бы в нем[216], ведь тогда регент Танкред автоматически становился бы князем Антиохийским), а армянин Васил Гох – естественно, освобожденный Боэмунд стал его верным союзником и воевал против то мусульман, то византийцев и в итоге к исходу 1104 г. вновь был вынужден оставить Антиохию на попечение своего племянника Танкреда, весьма уступавшего дяде в талантах госуправления. Сам князь Антиохии прокрался в Европу (как – ранее поведала принцесса Анна), желая сколотить антивизантийскую коалицию, женившись ради благого дела на дочери французского короля Филиппа[217] и женив своего племянника на ее незаконной сестре (1106 г.), но в итоге новых схваток с Алексеем был вынужден признать свое поражение, потеряв часть земель в Киликии (взамен получив для себя и своих потомков эфемерные права на Эдессу, Византии, собственно, давно не принадлежавшую), принес вассальную присягу базилевсу, став византийским дукой и завещав после своей кончины передать Антиохию Византии (ну, как говорится, обещать – не значит исполнить), пообещал также сменить латинского патриарха Антиохии греческим, назначенным базилевсом[218] (чего тоже не исполнил) и вскоре (между 1109 и 1111 гг.) умер в Италии. Ж. Флори приводит остроумную гипотезу, что Боэмунд, старый и больной, нарочно не вернулся в Антиохию, чтоб не исполнять обещаний, данных базилевсу: действительно, разве бывший там регентом Танкред сам что-то обещал Алексею? Так хитрющий норманн закрепил княжество в своем роду, не преступив клятв и не солгав, а просто «уйдя со сцены».

Норманно-франкская династия Антиохии выглядит следующим образом (по Р. Груссе):

Боэмунд I Тарентский (1098–1111).

Танкред, дважды регент Антиохии, 1101–1103, 1104–1111, затем князь (1111–1112)[219].

Рожер Салернский[220] (1112–1119.

Регентство короля иерусалимского Бодуэна II (1119–1126).

Боэмунд II[221] (1126–1130).

Констанс[222] (1130–1167).

Второе регентство короля иерусалимского Бодуэна II (1131).

Регентство короля иерусалимского Фулька (1131–1136).

Раймон де Пуатье, супруг Констанс (1136–1149).

Регентство короля иерусалимского Бодуэна III (1149–1153).

Рено де Шатийон, 2-й супруг Констанс (1153–1160).

Регентство латинского патриарха Антиохии Эмери Лиможского (1161–1163)[223].

Боэмунд III Заика[224] (1163–1201).

Боэмунд IV Кривой[225] (1201–1216).

Боэмунд-Рубен[226] (1216–1219).

Боэмунд IV вторично (1219–1233).

Боэмунд V[227] (1233–1251).

Боэмунд VI Красивый[228] (1251–1268).

История Антиохийского княжества начинается его стремительным (примерно четырехкратным) увеличением за первые два правления: если весной 1099 г. Боэмунду принадлежали Антиохия, на западе – ее гавань под названием Св. Симеон, на севере – Баграс и Александретта по обе стороны Бейланского перевала, на востоке – Артах и Харим, а на юге – Кусайр, Руджия, Арзган, Албара и Марат-ан-Нуман, то на апрель 1104 г. к княжеству прибавилась вся Киликия от Тарса на западе до Сервантикара на востоке, включая северные города Адану и Мамистру, а с юга – Лаодикея и Картартаб; на 1112 г. (дата смерти Танкреда) княжество округлилось на севере до горного хребта Антитавр, вобрав города Аназарбу и Мараш, на востоке дошло до Сирийской пустыни, забрав Самаду, Аль-Атариб, Зардану и Хаб, а на юге включило Джабалу и Апамею. Заканчивается же история Антиохийского княжества завоеванием мамлюкским султаном Бейбарсом в 1268 г. Некоторые из его правителей пали на поле брани (Рожер Салернский, Боэмунд II, Раймунд де Пуатье), некоторых свергли, как Рупена и Боэмунда IV (временно). По смерти Боэмунда II династия фактически стала франкской крови, сохраняя норманнскую лишь по женской линии; позднее, благодаря бракам с армянскими принцессами, кровь наследников Боэмунда слилась с армянской, и после гибели княжества права на него перешли к родственному дому кипрских Лузиньянов. В целом знать княжества была норманнского происхождения[229], постепенно, как и правящая династия, разбавляя свою северную кровь восточной – армянской, сирийской, греческой и т. п. В разрезе политического маневрирования интересны союзы предпоследнего князя с айюбидским султаном Алеппо, помогавшим ему против армянских князей, и последнего антиохийского правителя с монголами – как противниками мамлюков (середина XIII в.).

Но пока возвращаемся в XII в. К его началу политическая география региона выглядела следующим образом: в северо-восточном углу Средиземного моря треугольником располагались армянские владения в Киликии – полуразбойные квазигосударства, к востоку от них – графство Эдессы, внизу треугольника – княжество Антиохийское. Над всеми ними нависает сельджукский Румский султанат. Далее, вниз по побережью от Антиохийского княжества – небольшое графство Триполи (присоединено к Антиохии в результате династической унии в 1201 г.), плавно переходящее в Иерусалимское королевство, тянущееся до фатимидского Египта, точнее – Синая, с выступом к нынешнему Эйлату на Красном море. Фактически за латинянами – одна прибрежная полоса с «эдесским» выступом. Под ним и сбоку от христианского побережья начиналась централизация земель, осуществляемая эмиром Занги из Мосула – человеком сельджуков. Медленно, но верно, с конца 1120-х гг. он овладел Алеппо, Хамой, Химсом, Баальбеком и Дамаском. Он был не единственным удалым беком, тревожившим крестоносцев: тогда было много сторонников Фатимидов, Сельджукидов, а, главное, самих себя, но в подробностях о них писать здесь излишне, деятельность Занги, естественно, намного важнее по своим последствиям, поскольку, в принципе, именно он начал обрушение и без того непрочного владычества франков на Востоке, взяв в 1144 г. Эдессу. Дионисий бар Салиби писал (пер. с франц. – Е.С.): «С того времени как случилось достойное рыданий взятие Эдессы Месопотамской, знаменитого города христиан, опустошенного турецким мечом за грехи наши, воистину оставил нас Бог тлеть. Поскольку его обитатели давно становились пленниками турок, а сам город постоянно, таким образом, ослаблялся, Жослен, господин этого города (Жослен II, граф Эдессы в 1131–1144 гг. – Е.С.), вступил в войну с Занги, господином Мосула. Когда же этот Жослен отбыл в Антиохию, Занги отдал своим полководцам приказ напасть разными способами. 7 баллист бросали камни, а войска без числа сыпали стрелами, словно каплями дождя. Какой язык сможет поведать или палец записать без дрожи то, что произошло в третьем часу 23 кануна (декабря. – Е.С.)? Турки своими мечами и саблями секли и пили кровь старых и молодых, мужчин и женщин, священников и диаконов, отшельников и монахов, верующих, дев, грудных младенцев, женихов и невест! Ассирийский кабан ворвался в изысканный виноградник и пожрал его! Увы! Какой горький рассказ! Город Авгаря, друга Христа, попран ногами за нечистоту нашу! Тех, кто пытался найти убежище в цитадели, франки не впустили в ворота. Турки щадили жизни нашего народа – армян и греков, и они выжили, а вот франков они убивали повсюду, где только находили. И не нам рассказывать о прочем бедствии, но пророку Иеремии и схожим с ним творить плач об этих несчастных людях».

Потеря этого города, по значимости своей уступавшего лишь Иерусалиму (тут явно «сгодилась» давняя басня Евсевия Кесарийского о переписке Христа с царем Авгарем, упомянутая даже вышецитированным сирийским хронистом), вызвала шок по всему христианскому миру и подготовила II Крестовый поход, чередой неудач, по принципу падающих костяшек домино, приведший к катастрофе и потере латинянами Иерусалима. Поскольку в его истории «отметились», кроме Эдессы как повода, Антиохия и Дамаск, есть смысл обратиться к нему несколько подробнее.

На момент его начала Антиохийским княжеством владел Раймунд Пуатьевинский, дядя тогдашней королевы Франции Элеоноры Аквитанской (впоследствии – королевы Англии, матери Ричарда Львиное Сердце). Его брак с наследницей Антиохии устроил сам иерусалимский король. Это был красавец-богатырь, гнувший руками железо, любитель искусства (он имел роскошный двор в лучших традициях отца) – и никудышный политик; неодолимый боец – и посредственный полководец, которого подступившие к Антиохии византийцы принудили было принести вассальную присягу базилевсу Иоанну. Потом византийский император потребовал вообще отдать ему Антиохию, но оказалось, что так он проверял своего нового вассала. Права Раймунда, однако же, все равно оставались птичьими, так как он был вынужден заключить с Иоанном договоренность о том, что, в случае если франко-византийские войска возьмут Алеппо, Шайзар, Хаму и Хомс, Раймунд станет владеть этими землями, а Антиохию передаст базилевсу. Латинскому князю даже пришлось поучаствовать в осаде Иоанном Шайзара, но там Раймунд, равно как другой властитель, оказавшийся в схожих с ним обстоятельствах, Жослен II Эдесский (попеременно то друживший с Раймундом, то враждовавший с ним), полностью профанировали участие в военных действиях, предаваясь меж собой игре в кости. Раймунд вспомнил доблесть предков и отстоял свои владения. На обратном пути Иоанн крепко засел в Антиохии, но Жослен Эдесский талантливо инсценировал религиозный бунт в городе и примчался якобы с вестью упредить императора об опасности, и тот покинул город. Позже ситуация повторилась – Иоанн с войском опять побывал под Антиохией, требуя отдать ему город; ему отказали. Воевать немедленно он не смог, обе стороны стали готовиться к схватке, когда несчастный случай на охоте увлек Иоанна в могилу. Однако авторитет крестоносной Антиохии был весьма этим христианским междоусобием подорван – на радость сарацинам, тем более что успехи аквитанца, зажатого меж многочисленными мусульманскими правителями, киликийскими армянскими князьями и «стаей соратников» в виде крестоносцев из соседних государств, оказались довольно эфемерны, и Раймунд был вынужден отправиться в Константинополь. Там его заставили просить прощения у гробницы умершего к тому времени базилевса Иоанна и только после этого возобновили ленную присягу (1144 г.).

Иоанн II Комнин на охоте. Миниатюра. XIII в.

Вот тогда, когда король Фульк сошел в могилу, а Раймунд отправился в Константинополь, Занги и нанес свой кровавый удар по Эдессе. Требовалось отправить в Палестину новое большое европейское войско. На призыв св. Бернара Клервоского откликнулись немцы во главе с королем Конрадом III (свояком нового византийского императора Мануила I) и французы под предводительством Людовика VII. Лишь жалкие остатки двух армий, продвигавшихся разрозненно, прибыли в Св. землю – Конрад потерял большую часть войска в дефилеях Дорилеи, Людовик – под Атталией[230]. Прибыв в Антиохию (9 марта 1148 г.), король (скорее всего, безосновательно) приревновал свою жену Элеонору Аквитанскую к ее дяде, князю Антиохии, 10 дней спустя вывел свои войска для удара на Дамаск. Раймунд как раз благоразумно советовал атаковать Алеппо и Хам, и Элеонора поддерживала дядю, считая, что в первую очередь следует защитить именно Антиохийское княжество как христианский форпост и тем самым защитить и сам Иерусалим, вместо того чтобы идти на Дамаск, но ослепленный ревностью Людовик пошел именно на Дамаск.

Это было большой ошибкой, учитывая, что при покойном короле Фульке Иерусалимское королевство не просто находилось в хороших отношениях с Дамаском, можно говорить даже о дружбе и союзе с ним. Увы, новое иерусалимское правительство в лице вдовы королевы Мелизенды неразумно пошло на конфликт с Дамаском (лелея планы завоевания Хаурана), причем эту мысль поддержал и прибывший в Иерусалим немецкий король Конрад. Разъяренный тупостью короля Людовика вкупе с его ревностью, Раймунд отказался принимать участие в общем походе, мотивируя это требованием защиты собственного государства.

Итак, порядка 50 000 крестоносцев в июле 1148 г. отправились под Дамаск. Сильным натиском латиняне чуть не взяли город, довольно слабо укрепленный со стороны своих прекрасных садов всего лишь глиняными стенами, при этом хронисты отличили удаль Конрада, одним взмахом меча перерубившего закованного в панцирь сарацина, однако их подвела тевтонская необузданность. Яростно бившиеся в авангарде немцы, сломив сопротивление врага, бросились грабить окрестные усадьбы и поместья, что дало врагу возможность организованно отойти и соорудить временные баррикады напротив места прорыва. Дамасский эмир Анар (Унур, которому в свое время король Фульк помог отбиться от Занги) вызвал на подмогу своих давних врагов – сыновей зарезанного к тому времени Занги Кровавого, предпочтя, если что, попасть в зависимость от них, нежели испытать лютость христианских фанатиков. С высоты стен смотрел на сражения 10-летний сын дамасского военачальника Айюба – аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа Юсуф ибн Айюб, а короче – Саладин, будущий победитель крестоносцев, блистательный противник еще не рожденного Элеонорой Ричарда Львиное Сердце. Пока же он только что закончил основанное его отцом в Баальбеке суфийское училище… Что же касается осады Дамаска, перед нами – только позорный факт бесславного отступления латинян. Объяснений, конечно же, целое море, но вряд ли следует особо углубляться в их рассмотрение, данное сочинение все же несколько иного рода. Говорили и писали о подкупе вождей крестоносцев, о дьявольской хитрости дамасского эмира, поссорившего западных королей, и еще много о чем. Не исключен и трезвый военный взгляд на вещи – с подходом войск сыновей Занги латиняне оказались бы между молотом и наковальней и потому сочли за благо отступить. Робкая попытка захватить Аскалон, для того чтобы сохранить лицо, ни к чему не привела, и в сентябре 1148 г. король Конрад покинул Святую землю, уплыв к свояку в Константинополь. Людовик с Элеонорой задержались в Иерусалиме до Пасхи следующего года. Вскоре после отплытия французов, 29 июня 1149 г., блистательный князь Антиохии Раймунд вместе со своим союзником, курдским шейхом Али ибн-Вафой, был окружен войсками сына Занги Нур ад-Дина. Против него выступила даже природа – дул раскаленный ветер, неся песок в лица союзников. В отчаянной и безнадежной попытке прорваться дядя Элеоноры был убит; лично сразивший его полководец Нур ад-Дина Асад ад-Дин Ширкух ибн Шади велел оправить его череп в серебро и отправил в дар багдадскому халифу… Итак, графство Эдесское было уничтожено окончательно, княжество Антиохийское лишилось половины своих территорий, включая все крепости за Оронтом – Харрен, Апамею и др.

Блестящий историк Крестовых походов С. Рансимен «выписал» II Крестовому походу следующий нелицеприятный, но абсолютно справедливый приговор: «Начало еще ни одного предприятия Средневековья не было сопряжено со столь блистательными надеждами. Спланированный папой, проповедованный и вдохновленный превосходным оратором святым Бернардом и возглавляемый двумя ключевыми правителями Западной Европы, он мог бы стать прекрасным способом спасения и прославления христианства, но после его постыдного завершения, ознаменованного отступлением измученных крестоносцев от Дамаска, его участники сумели достичь только ухудшения отношений между христианами, католиками и византийцами, причем настолько серьезного, что оно едва не привело к переломному моменту, росту взаимного недоверия тех, кто только прибыл с Запада, и франков, живших на Востоке, друг к другу; сближению мусульманских правителей и тому, что репутации франков как отважных воинов был нанесен непоправимый урон. Французы могли пытаться переложить вину за произошедшее на плечи кого-то другого – вероломного императора Мануила или вялых палестинских баронов, а Святой Бернард мог грозить всеми карами нечестивцам, мешавшим реализации Божьего замысла, но в действительности Крестовый поход провалился из-за его предводителей – и жестокости, невежества и глупости».

А далее на историческую сцену выходит Саладин, этнический курд, основатель династии Айюбидов, который, уничтожив Фатимидский халифат и возглавив Египет, номинально признал власть Аббасидов (духовную, как халифов). Смерть эмира Алеппо и Дамаска Нур-ад-Дина, старого врага Саладина, еще более усилила его; Саладин завоевывает Сирию, вновь объединив с ней Египет (и при этом не менее 2 раз переживает покушение ассасинов, натравленных на него алеппским визирем Гумуштигином). Настал час сойтись в схватке с крестоносцами, помогавшими его врагам, – например, тому же алеппскому визирю. Спустя годы кровопролитного противостояния и перемирий, заманив войска самонадеянного нового иерусалимского короля Ги де Лузиньяна в ловушку при Хаттине (1187 г.; знаменитые «рога Хаттина» – не что иное, как края кратера древнего вулкана), султан, предусмотрительно везший на верблюдах бурдюки с водой из Тивериадского озера, отсек врага от его вод и всех колодцев и уничтожил армию латинян[231], пленил короля – Лузиньян и прочие знатные пленники были отправлены в Дамаск – и занял Иерусалим. История славной борьбы Саладина с Ричардом Львиное Сердце прекрасно известна, констатируем лишь факт, что с потерей Иерусалима и иных земель латинский Восток вступил в период агонии, завершившейся завоеваниями Бейбарса и его преемников и под занавес – кровавым концом Акры в 1291 г. Весьма интересной, но, к сожалению, нереализованной возможностью было предложение монголов крестоносцам совместно раздавить мамлюков, от которого франки отказались. Не такое невероятное или нелепое, надо сказать, поскольку монголы недолюбливали ислам за фанатизм, а многие жены ханов были как раз несторианками. Армянский хронист Киракос Гандзакеци, например, пишет: «При взятии Багдада супруга Хулагу, Докуз-хатун, которая была несторианкой, созвала христиан несторианского вероисповедания и всех других исповеданий и вымолила им жизнь. Хулагу пощадил их и оставил им все, чем они владели». Рашид ад-Дин подтверждает: «Докуз-хатун постоянно старалась защищать христиан, которые на протяжении ее жизни процветали. Хулагу, чтобы сделать приятное этой принцессе, осыпал христиан своими благодеяниями и доказательствами своего уважения. И дошло до того, что на всей территории его царства ежедневно возводились новые церкви, а у порога орду Докуз-хатун стояла постоянная часовня, и в ней звонили в колокола». Другая жена Хулагу, Тукити-хатун, была племянницей Докуз-хатун и тоже несторианкой; того же исповедания была Соркуктани – мать самого Хулагу, скорее всего, бывшего буддистом. В своей кампании по уничтожению Багдадского халифата Хулагу сделал и кровавый рейд по Сирии, щадя христиан и вырезая мусульман – эмира Майфарикана, Айюбида аль-Камиля, они замучили до смерти. Монголам помогали армяне и антиохийский князь Боэмунд VI, а вот бароны Акры неразумно напали на них, чем фактически обрекли себя на гибель от воспрявших египетских мамлюков… Помешал же завоеванию Сирии Хулагу выступивший против него родич хан Берке; позднее сын и преемник Хулагу Абака пытался заигрывать с римским папой и европейским королями, предлагая совместное предприятие по выдворению мамлюков из Сирии, но короли не отозвались, и монгольское войско было разбито в 1280 г. при Химсе, а потом еще в 1303 г. под Дамаском (в ту кампанию за монголов выступали 12 000 друзских лучников, жестоко потом наказанных мамлюками)[232]. Антиохийское княжество ушло в небытие под ударом султана Бейбарса. Он сам хвастливо писал Боэмунду VI, взяв считавшийся, как обычно, неприступным замок Джибелькар (пер. с англ. – Е.С.): «Мы перетащили туда мангонели (осадные орудия. – Е.С.) через такие горы, где и птицам-то, по их разумению, гнездиться трудно; как мы терпеливо тянули их, удрученные грязью и борясь с дождем!» О гибели столицы оставил запись хронист бар-Эбрей (пер. с англ. – Е.С.): «О завоевании Антиохии: в июне[233] этого года (1268. – Е.С.) господин Египта, Бундугдор, выслал войска против Антиохии Великой, что в Сирии, и они взяли ее мечом, потому что не было у ней войска, достаточного для защиты, а тем, кто был внутри, не хватило понимания того, что нужно с миром сдаться. Таким образом, египтяне вошли внутрь и убили всех мужчин, опустошили знаменитые храмы, увели в плен женщин, мальчиков и девочек и оставили после себя обезлюдевший город в руинах, каковым он и пребывает до сего дня». Ф. Хитти приводит статистику: 16 000 антиохийцев были убиты, порядка 100 000 уведены в рабство; невольничий рынок был настолько набит бывшими столичными жителями княжества, что мальчика продавали за 12 серебряных монет, в то время как за девочку не могли выручить больше 5…

Но, перед тем как завершить речь об эпохе Крестовых походов, следует отметить еще несколько интересных ее моментов, по-прежнему связанных преимущественно с историей княжества Антиохийского. О норманнском происхождении его знати было сказано ранее, как и о том, что, в отличие от прочих франкских крестоносных государств Востока, его властители не выделяли крупные земли своим вассалам. Высшими государственными чинами являлись канцлер, коннетабль, два маршала, сенешаль; местную администрацию возглавляли дуки – византийское наследие: известны дуки (и виконт) Антиохии, Латакии, Джабалы и др. Антиохия создала свою латинскую городскую коммуну, возглавляемую двумя консулами и мэром-председателем, препятствуя захвату власти армянским элементом. Сложившийся с течением изрядного количества лет местный латинский патриархат явно не ладил с греческим, которому подчинялась большая часть антиохийского населения, поэтому в разные периоды истории главенствовал то католический иерарх, то православный (при этом оппонент гордо удалялся в самовольную ссылку). Во власти латинского прелата находились архиепископства Эдессы, Албары, Апамеи, Тюлюпа (Дулука), Иераполя; епископства Лаодикеи, Джабалы, Валении (Булуниаса), Тартуса, Триполи и Жибле (Джебейля). Интересен факт антиправославного союза (против Афанасия VII, судимого и даже битого) латинского патриарха Эймери де Лиможа[234] с Михаилом Сирийцем – главой раскольнической монофизитской Сирийской церкви. Другим свидетельством союза латинян с восточными еретиками служит вот эта запись из хроники патриарха Михаила Сирийца об освящении храма в некоем «Латинском саду» Антиохии в 1156 г. (пер. с англ. – Е.С.): «И она (церковь. – Е.С.) была освящена 9 кануна в лето 1468 (т. е. 9 декабря 1156 г. – Е.С.) во дни Рейнальда (т. е. Рено де Шатийона. – Е.С.), господина Антиохии, и Балдуина, короля Иерусалима, и их (т. е. латинян. – Е.С.) патриарха Аймери и Мар-Афанасия, нашего патриарха. На освящении присутствовали правитель Киликии Торос, королева, Генрих (храмоздатель. – Е.С.) и его жена Дама Изабелла, по-нашему – Элишобель, и прочие знатные латиняне, армяне и сирийцы, и множество наших священников, диаконов и монахов, равно как и франкских, и армянских. А противники-греки горевали из-за своей зависти. Но Бог и его святой были прославлены. Ему слава, а на нас – милость его вовеки. Аминь, аминь». Как видим, греческое православное духовенство не было даже допущено на церемонию, к вящей радости автора данного сообщения – монофизита.

В целом ученые сходятся во мнении, что отношения православных сирийцев с латинянами в эпоху Крестовых походов могут быть оценены как хорошие. Постоянные опасности волей-неволей сплачивали этих христиан разных ветвей, не говоря уж о том, что пришельцам-франкам на новой родине катастрофически не хватало женщин, и в этом отношении их могло обеспечить только православное (в данном случае этот термин следует трактовать расширенно, включая «еретиков») местное население; многочисленное смешанное потомство, именуемое «пуленами», также не способствовало религиозной розни в семьях и, следовательно, в государствах. Это немало шокировало вновь прибывавших из Европы «ревнителей благочестия», но, как говорится, жизнь все равно брала свое, и роскошные перси сириек всегда были убедительнее проповедей сумасшедших ханжей. В то же время по закону восточные христиане стояли ниже латинян – так, первые не могли свидетельствовать против вторых. Как пример дискриминации и злоупотреблений сохранилась интересная жалоба иерусалимских яковитов на некоего франка, зафиксированная документально (пер. с франц. – Е.С.): «Считаем полезным сказать несколько слов о деревнях Адесиех и Бейт-Ариф, некогда принадлежавших монастырю. Они были куплены по весьма завышенной цене избранным Божиим, Фомой, бывшим [тогда] митрополитом Иерусалима. Но во время отца нашего (Игнатия) в лето 1448 (1137 г. – Е.С.) великое испытание обрушилось на нас (касательно этих деревень) по злобе некоего франка, должного освободиться от египетских оков. Это был один из тех старых франков, которые еще брали Иерусалим… (деревни были конфискованы, а потом возвращены за большую плату. – Е.С.). Но когда [казалось бы] все было окончено, по грехам нашим и потому, что Бог желает испытать верных своих, франк, о котором было сказано выше, был освобожден благодаря вмешательству армянского епископа (Иерусалима). Он вернулся из Египта и стал притеснять весь город, а более всего – нас, поскольку мы были слабы. Сначала нас изгнали со всех мест, а затем франк вторгся и в монастырь. И вот нам пришлось объявить его в розыск и начать против него процесс». Интересно, чем это дело закончилось?..

Высокообразованные сирийцы служили франкам советниками, переводчиками, врачами. Ф. Хитти пишет: «В своих мемуарах Усама ибн Мункыз (1095–1188) рисует самую ясную картину международных отношений, очевидцем которых он был сам. Друг Салах-ад-Дина, Усама защищал Шайзар, свой живописный родовой замок на Оронте, от ассасинов и франков. Этот замок так и не попал в руки крестоносцев. В мирное же время Усама близко общался с франками. Его шокировали относительно свободные половые отношения между франками, “лишенные всякого пыла и ревности”. Испытания водой и поединком как метод решения споров значительно уступали исламским судебным порядкам того времени. Особенно же разительный контраст составляла система лечения. Местный врач-христианин как следует лечил двух членов одной франкской семьи в Эль-Мунайтире – до тех пор пока не позвали европейского лекаря. Тот, явившись, положил больную ногу одного из пациентов на деревянный чурбан и велел рыцарю отрубить ее одним ударом топора. Затем он побрил голову другой пациентки – женщины, сделал на ней глубокий крестообразный разрез и натер рану солью, чтобы прогнать дьявола. Оба пациента скончались на месте. Местный врач, который лично поведал об этой истории, заключает свой рассказ такими словами: “После этого я спросил их, нужны ли еще мои услуги, и, получив отрицательный ответ, вернулся домой, узнав об их медицине то, чего не знал раньше”».

Крепость Шейзар, родовой замок Усамы ибн Мункыза на Оронте

Система фортификации государства Боэмунда и его преемников описывается Р. Груссе следующим образом: «В княжестве Антиохийском проблема обороны была не такой простой, как в графстве Триполийском, где Ливанские горы, а затем горная цепь Ансария образовывали природный защитный экран Ливанской Ривьеры. Франкское государство на Оронте было лишено такой географической защиты, глубинные районы страны и побережье разделялись прибрежной горной цепью, затрудняющей сообщения. Кроме того, постоянное присутствие мусульман в Шайзаре и Хаме все время угрожало перерезать связь между княжеством Антиохийским и графством Триполийским в районе Маркаба и Латакии. Поэтому побережье было защищено линией укрепленных городов или крупных крепостей, с юга на север: замок Маргат (Маркаб), город Зибель (Джабла), город Лиш (Латакия), позади которого еще возвышался мощный замок Саон (Сахиун). Долина Оронта подвергалась не меньшим угрозам, поскольку Алеппо все время оставался у мусульман и служил центром сосредоточения сил всех контркрестовых походов. Поэтому линия Оронта была защищена с юга на север городом Феми (Апамея), за которым, к северу-востоку, стоял укрепленный город Кафарда (Кафартаб), защищаемый также замком Шастель-Рюж (очевидно, Тель-Кашфахан). Земля за Оронтом, угроза которой была сильнее и которая для франков, по правде говоря, была не столько постоянным владением, сколько постоянным полем боя, была предметом не меньших предосторожностей. Помимо уже упомянутой Кафарды, оборона включала, с юга на север, укрепленные городки Сардон (Зердана), Сереп (Атариб), Сармит (Сармин), Арранк (Харим) и укрепленный город Артезия (Артах). Арранк и Артезия, расположенные восточнее знаменитого Железного моста (Джизр-аль-Хаджид), защищали непосредственные подступы к Антиохии. Проход Байлан между Антиохией и Александреттой всегда был одними из ворот, через которые из Малой Азии в долину нижнего Оронта проникали захватчики. Его защищал замок Гастон (Баграс); районы в глубине страны за портом Александретты прикрывал замок Трабессак (Дарбсак). На северо-востоке внутреннюю долину Нахр Африн, откуда могли исходить вторжения от Евфрата, защищал замок Азар (Аазаз)… В княжестве Антиохийском (духовно-рыцарские. – Е.С.) ордены занимали далеко не столь важное положение. Тем не менее госпитальеры получили мощную крепость Маргат (Маркаб), а также Валению (Булуниас) (в 1186 г.). Тамплиеры, со своей стороны, получили на северо-западе Антиохийского княжества замок Гастон (Баграс), обладание которым у них… оспаривали киликийские армяне, Пор-Боннель (Арзуз) и Ла-Рош-де-Руассель».

Не вдаваясь в особенности сирийского замкостроительства, стоит, однако, подчеркнуть одну важнейшую деталь: замки латинян в Св. земле вовсе не являлись «тупо» воспроизведенными там европейскими аналогами, хотя именно так кажется с первого – поверхностного – взгляда. Да, каменное строительство укреплений уже было знакомо первым крестоносцам на их родине, однако как раз многое они увидели и заимствовали в Сирии и Палестине – например, византийский тип крепостной ограды с прямоугольными, реже – круглыми и полукруглыми башнями, по сути – развитие укрепленного римского лагеря, успешная оборона которого зависела от большой численности гарнизона (сами европейцы, в первую очередь норманны, возводили тогда в Европе преимущественно большие башни-донжоны – примером служит знаменитая Белая (центральная) башня лондонского Тауэра); пришли с Востока навесные бойницы-машикули над воротами и на башнях, из которых было очень удобно поливать противника кипящими жидкостями, и т. д. Вполне можно предположить, что европейцев удивило и шокировало разнообразие восточных укреплений, начиная от громадных замков и крепостей и заканчивая «простыми» деревенскими домами, также способными определенное время держать приличную оборону. Заслуга латинян в том, что они в своей восточной замковой архитектуре объединили все эти новины со своим опытом, и уже в таком виде перенаправили обратно в Европу (ярчайший пример – замок Ричарда Львиное Сердце Шато-Гайяр в Нормандии).

Конечно, поначалу строились и одиночные замки-башни, и подобия византийских крепостей, но весьма скоро типичный сирийско-палестинский замок представлял собой привычный европейцам донжон, где размещался хозяин замка с семейством и запасами, зачастую – «правительство» той или иной области; но этим дело не ограничилось – окружавшие донжон стены давали, в случае военной опасности, возможность укрыться за ними жителям округи – отсюда большие размеры твердынь, огромные запасы провизии и многочисленные цистерны для сбора воды (ее вообще экономили, например, в Краке используя трижды, самая чистая – для питья и готовки, потом, раз использованная, она обращалась на различные хозяйские нужды, и уже после этого отправлялась на смыв канализационных отходов). Стены были выше и крепче византийских, их окружал не один ров. Иоанниты вообще предпочитали двойной ряд стен, в отличие от храмовников. Для дополнительной защиты ворот использовались опускные решетки, «забытые» на Востоке с римских времен, византийские потерны – своеобразные ловушки, сконструированные в лабиринте стен, и арабская новинка – «изогнутый вход», позволявший защитникам истреблять взломавших ворота врагов, оказывающихся в узком искривленном туннеле, словно в западне, причем обстрел происходил обычно с правой стороны, где у воинов противника не было щитов и как раз куда коварный изгиб направлял прорвавшихся врагов (впрочем, такой способ был известен еще в микенской Греции); многое из описанного можно увидеть в прекрасной иоаннитской крепости Родоса. Для ускорения темпов возведения твердынь крестоносцы активно использовали древние развалины и, кроме того, не утруждали себя тщательной подгонкой и обтесыванием камней, довольствуясь вместо этого соединением валуном железными скобами (несмотря на дефицит этого материала). Разумеется, важную роль в форме строящегося замка играл рельеф местности, и есть даже образцы т. н. пещерных замков или укреплений (например, в долине реки Ярмук), обустроенных прямо в горной породе путем выдалбливания помещений (как в подземных городах Каппадокии).

В современной Сирии осталось немало замков крестоносцев разной степени сохранности, но наиболее известен и потрясающ знаменитый Крак-де-Шевалье, о котором следует сказать несколько слов, хотя исторически он относился не к Антиохийскому княжеству, а к графству Триполийскому, передавшему его в 1142 г. Ордену иоаннитов (госпитальеров)[235]. Его предшественником был Калаат аль-Хосн («крепость курдов»), в военных действиях около которого чуть не потерял жизнь Раймунд Тулузский, соперник Боэмунда (январь 1099 г.); тогда мусульманская твердыня была взята.

Замок расположен в 60 км от Хомса на выровненной скалистой вершине (750 м над уровнем моря). В нынешней постройке ясно различимы две фазы ее создания: после опытов вековых боев иоанниты словно накрыли часть прежних стен внутреннего замка новым каменным панцирем (гласисом с откосом), внутри которого также были галереи с лестницами, помещения и т. п. Взять обороняемый 2000-ным гарнизоном Крак не смогли ни Нур-ад-Дин, ни Саладин. Вершина скалы обнесена двумя рядами мощных стен, образующих неправильный четырехугольник примерно 200×150 м; внутренний ряд стен и башен возвышается над внешним. Замок был связан с прилегающей возвышенностью только с южной стороны (с прочих все фактически кончается обрывом), именно там был прорыт ров (как в Шато-Гайяре), защищенный дополнительными укреплениями, до наших дней не сохранившимися.

Входной коридор, известный среди историков фортификации как «собачья нога», шел по восточной стене, постепенно поднимаясь, и позволял проезжать даже конным рыцарям. Слева в коридор открывались залы, примыкавшие к внешним оборонительным стенам. Их подлинное убранство, разумеется, практически полностью утрачено, но архитектура весьма изысканна. Защитники замка могли отстреливаться как из самих залов, так и изнутри входа через специальные отверстия в его своде, соединенные специальными террасами. Удобств, конечно, было маловато – арбалетчикам приходилось стрелять с колена, зато большое количество амбразур – «дыр смерти», как их называли – оставляло минимум «мертвого пространства». Сам же коридор идет далее на юг, потом сворачивает обратно – на месте поворота позже было воздвигнуто дополнительное пятиугольное укрепление, его фасад, выходящий во двор меж двух линий оборонительных стен, украшен каменными геральдическими львами. Далее коридор поворачивал на север и шел вверх вдоль стен внутреннего оборонительного пояса – до прямоугольного помещения перед внутренними сводчатыми воротами, украшенными заостренными арками. По бокам – караулки с бойницами. Через эти ворота можно было попасть во внутренний двор; туда же вели проходы из южного и северного конца входного коридора. С юга доступ ко двору охранял дополнительный, внутренний ров, облицованный каменными плитами и служивший водохранилищем, наполняемым по акведуку горной водой. Кроме того, этот ров препятствовал осуществлению подкопа, который могли бы учинить враги, захвати они первую линию обороны.

На двор выходит упомянутый ранее пристроенный откосный гласис, защищающий три мощные башни; южная часть «верхнего замка» исполняла роль донжона – последнего рубежа обороны. Амбразуры гласиса свидетельствуют о применении т. н. больших арбалетов и эспрингалов («попрыгунчиков») – довольно редких одноплечевых стрелометов-катапульт тенсионного действия, помещавшихся в коробке. Двор был обрамлен длинными сводчатыми залами с крестчатыми сводами и «ломаными» арками. Зал, шедший по северной и западной стороне, сохранялся до последнего времени, имея длину 120 м при ширине в 8 м. Судя по всему, это было хозяйственное помещение – в южном конце находилась большая круглая печь, в северном углу – туалеты. На стене остались поучительные латинские граффити некоего иоаннита: «Sit tibi copia, Sit sapiencia, Formaque detur, Inquinat omnia sola, Superbia si comitetur», т. е. «Имей богатства, имей мудрость, имей красоту – но берегись гордости, которая губит все, с чем соприкоснется» (пер. Е.С.). С северо-востока к залу примыкала часовня, выстроенная методом рустовой кладки перпендикулярно замковым стенам, – одно из старейших помещений замка, датированное XII в. Стиль постройки – романский, размеры – 21,5×8,5 м. Свод тяжелый, цилиндрический; неф один, имеется апсида, в центре которой прорублено окно, освещавшее помещение, а над ним – амбразуры для стрельбы. Внутренние полукруглые арки делили помещение на три части.

На западной стороне двора – вход в т. н. Большой зал, 27×7,5 м, с пристроенной открытой лоджией, примечательной своим окном-розеткой. Характеризуется крестовыми сводами и окном с тройным тимпаном с растительной резьбой, уже на 1979 г. сильно поврежденной. К залу примыкала изящно украшенная каменной резьбой галерея, соединяясь с ним двумя дверными проемами с окнами, украшенными двойными арками. Помещение южной стороны двора – приземистый зал, исполнявший роль склада либо конюшни. Его перекрытие служит платформой верхнего двора (эспланадой), куда выходили помещения южных башен. Среди них – покои Великого магистра в готическом стиле Северной Франции: круглый зал, перекрытый сводами, опирающимися на 4 небольшие колонны с ажурными капителями, а два его окна были растесаны из бойниц и украшены внутренним фризом из пятилепестковых розетт.

Мамлюкский султан Бейбарс при поддержке контингента ассасинов овладел Краком в 1271 г. после осады с 3 марта до 8 апреля, и то – только внешними стенами (15 марта); остаток гарнизона в 300 человек отчаянно защищался, однако султан использовал военную хитрость – подложный приказ магистра сдаться, и иоанниты, как не только рыцари, но притом еще и монахи, не осмелились ослушаться и ушли в Триполи[236]. Мусульмане произвели некоторую перестройку замка, возвели две дополнительные башни, однако это не особо сказывается на восприятии Крака как латинской твердыни.

Во время нынешних военных действий захваченный игиловцами в 2013 г. Крак получил довольно серьезные, хотя и не фатальные повреждения (речь шла о повреждениях зала, хотя не уточнялось, которого – длинного во дворе или парадного большого), но при штурме войсками Асада в марте 2014 г. от удара авиабомбы правительственных войск рухнула одна из башен. Поскольку современная Сирийская война еще ждет своих беспристрастных исследователей (да окажутся ль такие вообще, вот в чем вопрос), ее отдельные события по-прежнему подаются совершенно с диаметрально противоположных точек зрения. Вот пример, когда частичное разрушение Крака выдается неким И. Крамником за большое достижение, сохранившее замок в целом: «По некоторым сведениям, в марте 2014 года вылет бомбардировщика Су-24МК с полученной из России управляемой авиабомбой решил судьбу древней твердыни госпитальеров – Крак де Шевалье близ Хомса, которая в 2013 году была захвачена террористами. Высокоточный боеприпас проделал брешь в укреплениях, которой воспользовались сирийские спецназовцы, ворвавшиеся в замок и уничтожившие боевиков. Этот шаг позволил сохранить историческую крепость: обычный для сирийской армии многодневный артобстрел превратил бы ее в руины».

Интересный пример фортификационного искусства противников крестоносцев – цитадель Алеппо, основные постройки которой датируются Х в. (хотя она сменила древние римские и византийские укрепления, о чем было упомянуто ранее). Многое сделали для ее укрепления Нур-ад-Дин в XII в. и аль-Малик аз-Захир на рубеже XII–XIII вв. Именно последний велел облицевать камнем весь холм и воздвигнуть знаменитую своим «кривым входом» входную башню, надстроенную в XV в. и соединенную с нижней отводной башней XV в. на месте бывших ворот. В 1979 г. еще сохранялись резные фигуры смеющихся и плачущих львов, олицетворявших победу и поражение… Многобашенную цитадель охраняет ров глубиной 20 м, шириной 30; в сердцевине цитадели некогда был средневековый дворец. В 2012 г. цитадель была атакована т. н. Свободной армией Сирии, но удержана правительственными войсками. Разумеется, это не прошло для нее бесследно, однако пока можно утверждать, что в целом памятник еще сохранился, хотя последнее страшное землетрясение в соседней Турции (6 февраля 2023 г.) причинило ему определенный ущерб, возможно, обусловленный полученными боевыми повреждениями.

Из церковной архитектуры Сирии эпохи Крестовых походов следует отметить как наиболее до последнего времени сохранившийся романский по стилю постройки, но готический по внутреннему оформлению (из-за разорения Саладином) трехнефный собор Нотр-Дам в Тартусе, выстроенный в стенах более ранней византийской церкви в 1120-е гг., святыней которой была икона, якобы написанная евангелистом Лукой. В 1188 г. он был укреплен башнями (их навершия на фасаде сейчас отсутствуют – зато есть минарет XX в.). Центральный неф покрыт бочкообразным сводом, меньшие боковые – кресчатыми, опирающимися на мощные боковые столпы с полуколоннами. Внутренние арки делят нефы на 5 частей, полукруглая апсида утоплена в толще стены, так что в плане собор представляет собой прямоугольник – его легче оборонять, той же цели служили и башни, в которых были оборудованы баптистерии (крестильни). Со времен французского протектората в его стенах – исторический музей, чья сохранность обеспечивается в т. ч. тем, что сейчас Тартус – русская военно-морская база; стоит отметить, что и в советское время он был пунктом материально-технического обеспечения ВМФ СССР и базой 30-го разведывательного авиационного полка ВВС Черноморского флота.

Собор Богоматери (Нотр-Дам) в Тартусе

Послесловие к эпохе Крестовых походов будет кратким. Династия Саладина недолго правила Египтом и Сирией: мамлюки, египетские воины-рабы, осознав свою силу, устранили последнего султана Айюбида и в 1250 г. овладели Египтом, в 1260 г. – Сирией, отразив наплыв монголов, а затем ликвидировав остатки государств крестоносцев (1291 г.). Борясь с ними, в 1400 г. свирепый Тамерлан опустошил Сирию, ведя по ней свои орды и индийских боевых слонов. Первым пал Алеппо, где Тамерлан устроил с местными богословами диспут, а потом велел сложить свою «фирменную» башню из отрубленных голов; далее пали Хама, Хомс, Баальбек, Дамаск (где некогда любил держать двор Бейбарс); покидая последний 19 марта 1401 г., Тамерлан увел с собой в Самарканд всех ремесленников – ткачей, оружейников, стеклодувов, горшечников, а также множество ученых. «Бесполезных» жителей, как обычно, вырезал – причем 30 000 человек были загнаны в большую мечеть и сожжены заживо, обвиненные в нечестивом поведении по отношению к… Али, зятю Мухаммеда, в 659 г. Не создав устойчивой власти, Тамерлан пошел из Сирии на Османскую империю, развеяв в прах ее могущество в битве при Анкаре и пленив самого султана Баязида Йилдырыма, а мамлюки вернулись в опустошенную и обескровленную страну. Она была разделена ими на 6 провинций (нийяб) – Алеппо, Хама, Дамаск, Триполи, Сафад и Эль-Карак. Во главе их стояли назначенцы султанов, как правило – такие же бывшие рабы, как и их повелители. Мамлюкское владычество в Сирии охарактеризовалось упадком и запустением. Укрепления крестоносцев по большей части были срыты, т. к. мамлюки опасались возвращения латинян, входы в гавани были перекрыты, а местное население выдворено из портов; друзов и шиитов практически насильно «обращали» в суннизм, с маронитами, монофизитами и армянами вообще не церемонились, обрекая мечу. Неудивительно, что при мамлюках население что Сирии, что Египта сократилось на треть. Но, несмотря ни на что, внутри Сирии, равно как и снаружи, зрели силы, через век с небольшим покончившие с тамошним владычеством мамлюков. Внешние силы – довольно оперативно воскресшее из пепла Тамерланова разорения Османское государство, начавшее безостановочную экспансию. Внутренние – многочисленные ливанские феодальные вожди, чья способность к выживанию уже не первый век оттачивалась постоянным лавированием меж мусульманскими и латинскими властителями, монгольскими и мамлюкскими завоевателями. В битве 1516 г. под Алеппо турецкого султана Селима Грозного (1465–1520 гг., правил с 1512 г.) с мамлюкским султаном Кансухом последнего хватил инсульт после известия об измене алеппского наместника Хайр-бея и при виде того, как турки в упор расстреливали из пушек и мушкетов доблестную сирийскую и бедуинскую кавалерию, бросавшуюся на врага в самоубийственных атаках. В цитадели Алеппо Селим захватил сокровищницу мамлюков на миллионы динаров, затем перебрался в Дамаск и уже оттуда пошел на Египет, овладев им в следующем году. Народ Сирии, по меткому определению Хитти, «как нередко бывало и раньше, приветствовал новых хозяев как избавителей от старых». Именно при турецкой власти у него сложилось понимание того, что можно, пожалуй, попробовать прожить и без хозяев. Насколько это у него получилось – вопрос, скорее, риторический, современная обстановка не дает ни малейшего шанса ответить на него положительно. Остается, по крайней мере, рассмотреть его.

Ливанский вождь Фахр-ад-Дин в противостоянии турок с мамлюками занял выжидательную позицию, сказав своим людям: «Подождем и посмотрим, на чьей стороне будет победа, а потом присоединимся к ней». Поздравив победителя, он тут же получил дополнительные льготы (ему даровали титул султан аль-барр, т. е. «вождь горы») и сохранил старые; то же – и прочие ливанские князья, добившиеся права решать свои вопросы лично с турецким султаном или через посредство сирийского вали (главы провинции). Короче говоря, там процветало самоуправление Маанов, Шихабов и др., поставлявшее османам скромные налоги. Фахр-ад-Дин II аль-Мами, имевший тесные контакты с иезуитами и Римом[237], вообще прославился тем, что заключил против султана союз с герцогом Тосканы и флорентийскими Медичи, а также пытался втянуть в эту коалицию папу римского, Орден иоаннитов и Францию; в итоге после многолетней борьбы он то ли пал в бою, как и его старший сын, то ли был пленен и казнен в Константинополе с тремя сыновьями (1635 г.). Отметим, однако, что говорить о какой-либо «самостоятельности» и «независимости» Ливана от Сирии в те годы не приходится: вплоть до французской оккупации XX в., «породившей» независимые Ливан и Сирию, они были едины. Была у Ливана автономия с 1861 г., но с началом I Мировой войны турки ее ликвидировали.

После восстания аль-Газали (1520–1521 гг.) – мамлюкского наместника Хамы, предавшего сначала своего султана, а потом – турецкого, Сирия была разделена на три больших эйалета[238] – Дамаск (включая санджаки Иерусалима, Наблуса, Газы, Тадмора, Сидона, Бейрута и еще 4; при этом треть самого города Дамаска была стерта с лица земли янычарами при подавлении восстания), Алеппо (с десятью северосирийскими санджаками) и Триполи (с пятью санджаками, включая Химс, Хаму, Джабалу и Саламию); Сидон стал самостоятельным вилайетом в 1660 г. с целью уравновесить полусамостийный Ливан и его буйных вождей.

Продажность и алчность турецких чиновников (как и всех прочих, в общем-то) давно стала притчей во языцех. Сирия была для них гигантской дойной коровой. Интересна статистика: за первые 184 года пребывания под турками в Дамаске сменились 133 вали (они же паши, главы провинции), из которых только 33 занимали свой пост хотя бы 2 года; то же было в Алеппо, где, по данным венецианского консула, за 3 года сменились 9 пашей. Нередко очередного насосавшегося паука вызывали в Константинополь, где его лишали накопленных богатств и нередко – самой жизни (османские султаны, надо отдать им должное, все же старались поддерживать благоденствие народа), но это не останавливало преемников. Кроме того, поскольку должность практически официально покупалась в столице, ее «счастливый обладатель» не мог не рассчитывать возместить свои затраты с лихвой на выделенных ему скотопитательных угодьях; при этом чем большие подношения наместник отправлял в центр, тем больше шансов был у него просидеть на заветном месте – это уж везде и всегда так. Порой сирийские вали открыто воевали друг с другом. В общем, дела шли из рук вон плохо, немногочисленные судорожные попытки османских реформ глохли, не успевая «дойти» до Сирии. Экономика, после гибели Византии вскоре переориентировавшаяся на португальскую Индию и испанскую Америку, оставила Сирию с ее несколько-тысячелетним караванным опытом «в стороне». Впрочем, тут не было столь печально, «оттертые» от первоначального колониального раздела Франция и Англия обратили взоры на Сирию (особенно Алеппо); за купцами, как обычно, потянулись миссионеры, прежде всего – католические, сумевшие привлечь к унии с Римом некоторые древние церкви (естественно, их деятельность была обращена к сирийцам-христианам, армянам и т. п., заниматься обращением в христианство мусульман им никто бы не позволил). Их же стараниями в Алеппо в 1702 г. была обустроена первая типография, использовавшая арабский шрифт.

В связи с XVIII в. можно вспомнить деятельность шейха бедуинов Захира аль-Умара, прибравшего к рукам палестинские Наблус, Назарет и Акко при поддержке бунтовавшего против центрального правительства Али-бея Египетского (зять последнего оккупировал Мекку, Дамаск и почти всю Сирию, а потом помог туркам свергнуть и убить тестя – а ведь был когда-то его рабом!), а потом – русского флота, бомбардировавшего в 1772 г. Сидон, а в 1773-м Бейрут, также захваченные после этого Захиром. Весьма интересный персонаж, отправивший личное послание Екатерине II с просьбой о помощи, каковую она и оказала, учитывая ход очередной Русско-турецкой войны. Базировавшийся на Архипелаге (греческие острова Эгейского моря) русский флот вкупе с греческими добровольцами сильно помог ему. Ливанские друзы вообще тогда выступили с проектом отдаться русской царице в подданство, но она ограничилась тем, что взяла их под свое покровительство, – война заканчивалась, лишние осложнения Фелице были тогда ни к чему. Тогда и Захир кончил печально в Акко. Там его сменил босняк Ахмед аль-Джаззар («Мясник»), благодаря поддержке из Константинополя ставший вали Дамаска. Именно он защищал Акко от армии самого Наполеона, причем успешно.

Сирийский поход Бонапарта являлся, строго говоря, скорее Палестинским, но так уж принято в исторической литературе; целью его было нанесение удара Англии в самом чувствительном месте ее империи – в Индии. Вот как он сам пишет про свои же планы (естественно, в третьем лице – как Цезарь): «Наполеон решил взять инициативу в свои руки, самому перейти через пустыню, громить сирийскую армию по мере подхода различных дивизий, овладеть всеми складами и крепостями (Аль-Ариш, Газа, Яффа, Акра), вооружить христиан Сирии, поднять восстание друзов и маронитов, а затем действовать сообразно обстоятельствам. Он надеялся, что при получении известия о взятии Сен-Жан-д’Акра мамлюки, арабы Египта, сторонники дома Дахэра присоединятся к нему; что к июню он станет хозяином Дамаска и Алеппо; что его аванпосты будут находиться на горах Тавр, причем в его непосредственном подчинении будут 26 000 французов, 6000 мамлюков и арабских всадников из Египта, 18 000 друзов, маронитов и других сирийцев; что Дезе будет готов прийти ему на помощь из Египта во главе 20 000 солдат, в том числе 10 000 французов и 10 000 завербованных в армию чернокожих. В этом положении он сможет воздействовать на Порту, принудить ее к миру и согласию на его поход в Индию. Если судьба будет благоприятствовать осуществлению его планов, он еще успеет прибыть на Инд в марте 1800 г. с сорокатысячной армией, несмотря на потерю флота. Он имел агентов в Персии и знал, что шах не будет противодействовать проходу армии через Басру, Шираз и Мекран. Ход событий опроверг его расчеты. Тем не менее Сирийская кампания достигла одной из поставленных целей – уничтожения турецких армий; она спасла Египет от ужасов войны и упрочила господство над этой страной, завоеванной в результате блестящих побед». Сирийская армия включала: 10 000 пехотинцев (из 22 000 всей Восточной армии), 800 кавалеристов (из 3000), 1600 артиллеристов (из 3200), 600 проводников, 150 нестроевых, итого – 13 150. Что касается артиллерии – дадим слово самому полководцу: «Каждая дивизия Сирийской армии имела шесть полевых орудий, кавалерия и охрана имели по шесть орудий на конной тяге – всего 36 орудий. Парк имел четыре 12-фунтовые пушки, четыре 8-фунтовые, четыре гаубицы, четыре 6-дюймовые мортиры, всего 16 орудий; итого – 52 орудия с двойным против нормы количеством боеприпасов, инструментами и минным парком. Осадный парк из четырех 24-фунтовых орудий, четырех 16-фунтовых, четырех 8-дюймовых мортир со всем необходимым был погружен в Дамиетте на шесть небольших шебек; было невозможно тащить через зыбучие пески пустыни настолько тяжелые орудия. Такой же осадный парк, нагруженный на три фрегата – “Жюнон”, “Куражез” и “Альсест”, находился на александрийском рейде под командованием контр-адмирала Перре. Таким образом, главнокомандующий принял удвоенные меры предосторожности, дабы иметь уверенность, что он не останется без тяжелых орудий, которые считались необходимыми для осады Яффы и Акры». Позднее, под Акрой, осадный парк французов будет увеличен на два 24-фунтовых орудия, два 18-фунтовых и две мортиры. «Сирийской армии требовалось в общей сложности 3000 верблюдов и 3000 ослов для перевозки продовольствия, воды и обозных грузов, а именно: 1000 верблюдов для перевозки двухнедельного запаса продовольствия на 14 000 человек, а также на 3000 лошадей кавалерии, штаба и артиллерии и 2000 верблюдов для перевозки запаса воды на три дня, поскольку этот запас можно было возобновить в Катии и Аль-Арише. 3000 ослов были распределены из расчета один осел на десять пехотинцев, что давало возможность каждому солдату взять с собой 15 фунтов клади». «При генералах состояло в качестве толмачей, интендантов или секретарей большое количество сирийских католиков, которые немного говорили на “лингва-франка” – итальянском жаргоне; они разъясняли солдатам все традиции их легенд, изобилующих суевериями».

Итак, Наполеон пришел в «Большую Сирию» из Египта; незадолго до того он потопил в крови восстание против насажденного им «нового режима» (он послал в Каир караван ослов, груженных отрубленными головами), и теперь перепуганные города сдавались ему один за другим от Эль-Ариша вплоть до Яффы, которую пришлось брать штурмом (6 марта 1799 г.). 4000 пленных, в основном арнаутов и албанцев, через 3 дня размышлений маленького корсиканца были отведены на берег моря и перебиты[239]. Оттуда Бонапарт 19 марта пошел к Акко (Акре), куда к нему на помощь пришли остатки недорезанных Джаззиром алавитов[240], и 2 месяца безуспешно осаждал ее – благодаря стойкости местного гарнизона и постоянной помощи британского флота под командой Сиднея Смита. Наполеон отмечает, что «мусульмане пашалыка Акры разделяли радости и надежды христиан; они направили в лагерь делегацию; они горько жаловались на свирепость паши; на каждом шагу встречались люди, изуродованные по приказанию этого тирана; множество безносых являло отвратительное зрелище… В Сирии было довольно много евреев; их волновали смутные надежды; среди них ходил слух, что Наполеон после взятия Акры отправится в Иерусалим и что он хочет восстановить храм Соломона. Эта идея льстила им. В Дамаск, Алеппо и даже в Армению были посланы агенты – христиане, евреи, мусульмане; они донесли, что присутствие в Сирии французской армии возбуждает все умы».

Осада Акры в 1799 г. Гравюра 1883 г.

Тем не менее 20 мая Наполеон снял осаду и вернулся в Египет. Недостаток солдат, чума, восстания в сирийских деревнях, столкновения с 30-тысячной дамасской армией противника (разбита французами при горе Фавор), 6000 наблусских всадников и прибывшей под Акру родосской армией султана – равно как и победы Суворова в Италии – заставили Наполеона отказаться от овладения Сирией. В своих записках он отметил: «Пустыня, которая отделяет Сирию от Египта, простирается от Газы до Салихии; протяжение ее равно 70 лье. Чтобы пересечь ее, караванам требуется 80 часов… Переход через эту пустыню летом представляет собой весьма утомительную и сложную операцию: 1) горячий песок; 2) недостаток воды; 3) отсутствие тени – могут погубить армию или же настолько ослабить и обескуражить ее, что это даже невозможно себе представить. Зимой данное препятствие становится куда менее значительным».

Список потерь, зафиксированный Наполеоном, таков: «Тщательно проведенные переклички выявили наличие 11 133 человек. Не хватало, следовательно, 2000 человек. 500 были убиты на поле брани, 700 умерли в госпиталях, 600 остались в гарнизонах Аль-Ариша и Катии, 200 ушли вперед; но из 11 тысяч, оставшихся в наличии, 1500 были ранены (в числе последних находились 85 человек с ампутированными конечностями). Пять инвалидов с ампутированными конечностями умерли в пустыне. Из этих 1415 раненых 1200 к моменту Абукирского сражения вернулись в свои части. Потери, понесенные в Сирийской войне, составили 1400 умерших и 85 оставшихся с ампутированными конечностями, то есть около 1500 человек». Только под Акрой Бонапарт потерял трех своих генералов – Бона, Рамбо и Каффарелли. Впрочем, что не удалось Наполеону в отношении Дамаска, до которого он так и не дошел, в 1808 г. удалось саудовским ваххабитам, так что понадобилась военная сила османов, чтоб стереть первое ваххабистское государственное образование с лица земли (1818 г.).

Постнаполеоновская Сирия эпохи правления эмира Башира II вступила в активные антитурецкие заговорщицкие связи с Египтом в лице мятежного Мухаммеда Али, а потом и его сына, Ибрагима-паши, отметившегося в нашей истории участием в Наваринской кампании – разумеется, на стороне турок, что потом не помешало ему напасть на сюзерена. Правда, этот союз скорее напоминал египетское вторжение в Сирию, против которого сирийцы, однако, не протестовали; Ибрагим трижды бил турок, а в 1831 г. союзники сражались против османов под стенами Акко, но в 1833 г. в Босфор вошел русский флот, чтоб оказать помощь турецкому султану в его борьбе с повстанцами, – чем скорее его самого больше напугал, и Сирия была отдана Египту; вооруженный мир продлился до 1839 г., когда султан Махмуд воспользовался недовольством, которое Ибрагим вызвал у сирийцев и ливанцев (ввел рекрутский набор, путем ввода монополий обрушил местную торговлю и запутался в отношениях мусульман с христианами). Сначала турки были разбиты, но в 1840 г. под давлением Англии, Франции, Австрии, Пруссии и России Ибрагим был вынужден оставить занятый им Дамаск и укрыться в Египте, а Башир бежал на британском корабле (позже амнистирован и умер в Константинополе). Его тезка и родственник, назначенный преемником, в 1840 г. обострил отношения между друзами и христианами-маронитами, приведшие к знаменитой резне 1860 г. Когда все только еще начиналось, французский консул держал над раскрытым Евангелием меч в знак того, что французский король защитит маронитов, так как Франция покровительствовала сирийским маронитам как католикам. Естественно, друзов – в пику своему недавнему союзнику и вековечному врагу – поддерживала Англия. В 1841 г. они восстали против эмира и вырезали христианских крестьян при попустительстве османов; тем не менее турки ввели прямое правление Омер-паши, сместив Башира. Паша разделил Ливан на 2 части по конфессиональному признаку, несколько криво, надо сказать, и эксцессы продолжились – например, в 1845 г. друзы резали не только маронитов, но и сожгли французский монастырь капуцинов, убив его аббата Шарля де Лорета. Драгоман французского консула отправился к туркам с жалобой, но угодил в тюрьму, что чуть не привело к франко-турецкой войне. Друзско-маронитский конфликт затих до 1854 г., когда снова возгорелся, причем еще и на классовой почве – дело в том, что большая часть помещиков были друзами, а крестьян – маронитами. Справедливо подозревали турок в искусственном разжигании этой борьбы. 27 апреля 1860 г. началась резня: запылали 32 деревни – потом их число достигло 150, и 60 городов. 11 000 христиан были вырезаны друзами, еще 4000 умерли от лишений. Прибывшие в Дамаск беженцы-марониты без зазрения совести были перерезаны мусульманами, потери составили 5500 христиан. Потребовалось введение европейских войск (из 12 000 солдат половину составили французы, а в составе международной эскадры из 22 кораблей в Бейруте были и русские), турки тоже приняли меры, устроив показательные казни в Дамаске и тайно убив пашу. Воодушевленные марониты стали резать друзов, включая женщин и детей, – конечно, в намного более скромных масштабах, порядка 200, но факт налицо. Последовала очередная административная реорганизация Ливана («Органический статут»), получившего автономию и управление османского генерал-губернатора (мутасаррифа), христианина-католика, избираемого, соответственно, христианами. Отменялась дань и рекрутская повинность (вновь введены во время I Мировой войны, в 1915 г.). Весь Ливан был поделен на 6 общин – 3 маронитских, друзскую, греко-православную и униатскую (потом добавилась еще одна маронитская), при этом Ливан, что немаловажно, был лишен своих портов (отчего эти земли, на которых действовал статут, порой называют Горным Ливаном). Первым правителем стал армянин-католик Дауд-паша. Он не устроил никого из вышеперечисленных общин, надеявшихся провести в начальники «своего» человека, однако он управлял столь мудро и благотворно (лично объезжал Ливан, справляясь о нуждах и бедах, разрешил многим друзам переселиться в плодородный Харран, боролся с феодалами и клерикалами и сумел вывести турецкие войска), что был безоговорочно переизбран 3 года спустя, а потом еще на 5 лет. Конечно, оставалось еще много проблем, в частности, одной третью земель Ливана владела церковь, препятствуя ее обработке и перераспределению (доходило до абсурда, когда человек, хотевший обрабатывать в Ливане землю, которой не имел, должен был стать монахом!).

Тем не менее этот кусок «Большой Сирии» первым добился практически фактической независимости. Воздух свободы всегда пьянит, и вот в конце 1860-х гг. лидер маронитов Карам, находившийся в Афинах, предложил поднять в Ливане восстание против турок, чтобы облегчить Греции присоединение восставшего против османов Крита.

В конце XIX в. Сирия делилась на 4 вилайета – Дамаск, Бейрут (выделенный из Ливана еще при его обустройстве в 1860-е гг.), Алеппо и Мераш. Заметки путешественников того времени полны свидетельств кровавого неустройства. Англичанин Райт пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Из того колодца, из которого мы пили, прибыв впервые в Дамаск, выловили три скелета христиан». Князь С. С. Абамелек-Лазарев вспоминает о своем путешествии в Пальмиру: «В… селениях, при приезде нашем, приходило по два вооруженных саблями и пистолетами шейха, мусульманский и христианский, чтобы узнать, кто мы такие, и взять под свою ответственность ночную нашу безопасность». Он же свидетельствует: «Приехав в Джераш, мы остановились, благодаря полученному нами фирману Порты, у мудира, черкеса, по имени Хамди-бея, который начальствует над своими единоплеменниками, переселенными сюда с Северного Кавказа из округа Нальчика лет 18 тому назад (книга издана в 1897 г. – Е.С.). К нам, как к русским, он и прочие черкесы относились весьма дружелюбно, часто поминали, что на Кавказе им жилось лучше, и сожалели, что переселились. Их всего 800 душ. Часто им приходится сталкиваться с бедуинами и друзами. Какие нравы в этих странах, видно из следующего. Недавно, зимою 1895 года, друзы обидели черкесов, именно – убили без всякой причины черкешенку: заметив, что она беременна, они ей распороли живот. Черкесы отправились мстить друзам, убили у них 200 человек и сами потеряли 50. Хотя, быть может, есть некоторое преувеличение в сообщенных мне цифрах, однако несомненно, что турецкому войску пришлось разнимать рассвирепевших соседей и водворить каждого на родине, тогда только неприязненные действия кончились».

Во время I Мировой войны в Сирии наблюдалось антитурецкое брожение, ряд патриотов был казнен Джемалем-пашой – он повесил их на площадях Дамаска и Бейрута; геноцид армян тоже затронул исконные сирийские земли – так, в соборе Урфы – древней Эдессы – были перебиты 3000 человек. И если, с одной стороны, в Сирии просыпались арабский национализм и стремление последнего к независимости в виде образования на западе Аравийского полуострова Хиджаза, в котором провозгласил себя королем шериф Хусейн ибн Али, союзники по Антанте еще в 1915 г. достигли соглашения о разделе «турецкого наследства». Англичане брали Месопотамию с Багдадом и Басрой, но без Мосула, а также Хайфу и Акко; французы – Ливан, прибрежную полосу Сирии к западу от линии Алеппо – Хомс, часть Восточной Анатолии, Малую Армению и Курдистан; Палестина (без Акко и Хайфы) составляла зону международного контроля. Карты смешал Хиджаз, взяв 30 сентября 1918 г. Дамаск, где, как и в Бейруте, была создана самостоятельная администрация; в июле 1919 г. состоялся Всеобщий сирийский конгресс, принявший резолюцию о независимости Сирии (включая в нее Палестину, Ливан и часть Месопотамии) и создании конституционного королевства во главе с Фейсалом – сыном короля Хусейна. Затея провалилась: Сирия, Месопотамия и Палестина попали под «временную опеку стран-мандатариев» до некоего туманного времени, пока они не смогут существовать самостоятельно. В первую очередь, как и сейчас, вопрос заключался в сирийской и иракской нефти[241], которую Франция и Англия начали жадно и беспардонно высасывать из недр. Попытки вооруженного сопротивления были, но, разумеется, безнадежно-самоубийственные, особенно восстание 1925 г., подавляя которое французы обстреляли Дамаск и возили по селениям Сирии караван верблюдов, нагруженный телами повстанцев. Король Фейсал оперативно капитулировал, сдал французам Дамаск без боя (1920 г.) и в «благодарность» был посажен интервентами на трон Ирака. Сирийско-палестинский конгресс пытался опротестовать этот произвол в правовом поле (в Генуе, Лондоне, Лозанне (где его посланцам даже не позволили выступить), Женеве, Совете Лиги Наций), но его, разумеется, никто не слушал и в расчет не принимал. Франция по своему произволу проводила административно-территориальное деление Сирии, таким путем возникло даже на какое-то время «государство алавитов» (из бывших санджаков Латакии и Тартуса, автономия с 1920 г., «государство» с 1922 г.), а также «независимые» государства Дамаска и Халеба, в 1922 г. объединенные в некую федерацию, через 2 года ликвидированную. Алавитское государство, тем не менее, официально существовало и далее – в 1930 г. было переименовано в санджак Латакию и только в 1936 г. «официально» вошло в состав Сирии.

Неожиданно умелым и цепким игроком на сирийском геополитическом поле выступила новая кемалистская Турция, поддерживая автономный Александреттский санджак, в котором жило немало турок.

Его история непроста: в 1918 г. его захватили англичане, после чего вместе с Киликией передали французам. В 1921 г. Турция получила Киликию обратно, а вот Александреттский санджак «остался» под французской оккупацией, что подтвердил Лозаннский договор 1923 г. и франко-турецкий 1926 г. В 1936 г. при парафировании франко-сирийского договора получалось, что санджак становился сирийским спустя три года, когда должен был истечь французский мандат. Турки возмутились, указывая, что договор 1921 г. был заключен не с Сирией, каковой просто не существовало, а с Францией, т. о., если последняя отказывается от власти, той должно обладать само население санджака; кроме того, нарушение Францией договора аннулирует все соглашения касательно государственной границы. Франция парировала, что в 1921 г. она выступала в интересах подмандатной Сирии, что самостийность санджака будет нарушением условий мандата, предусматривавшего создание лишь двух государств – Сирии и Ливана, и что в будущем Сирия сохранит автономный административный режим санджака. Францию поддержала Англия, Турцию – Германия и Италия. Спор должна была решить Лига Наций, которая, как обычно, решала долго и ничего путем не решила, только взяла санджак под свой контроль и дала туркам наряду с сирийцами право использовать Александреттский порт. Турки обнаружили, что на выборах в санджаке не получили ожидаемого большинства в местный парламент. Начались волнения и схватки; Франция согласилась на ввод туда турецких войск, решив, что раз дело, в принципе, проиграно, приманить Турцию в англо-французский блок, «оторвав» от стран Оси. А дальше все случилось, как ныне широко распространено: после ввода войск (1938 г.) местное население дружно и почти стопроцентно проголосовало за турецких кандидатов в парламент. В итоге быстро сначала получило независимость «государство Хатай», а годом позже оно вошло в состав Турции, где пребывает и поныне. Именно на его территории располагается знаменитая Антиохия-на-Оронте, теперь – Антакья, столица хатайского вилайета. Надо сказать, что Сирия не признавала факт аннексии вплоть до последней гражданской войны, которую мы все имеем несчастье наблюдать, и вполне ожидаемо, что Турция может еще прирасти немалыми бывшими сирийскими территориями.

Шанс на захват Северной Сирии появился у Турции еще во II Мировую войну, весной 1941 г., когда англичане планировали привлечь турок к своей операции по захвату Сирии и Палестины, принадлежавших тогда профашистской вишистской Франции, но против этого выступил де Голль, и идея привлечь турецкое «пушечное мясо» была оставлена, англичане прекрасно справились сами. При этом вторжении представитель де Голля генерал Картру в декларации, одобренной англичанами, провозгласил независимость Сирии и Ливана с правом объединения их в одно государство. В 1943 г. были избраны первые президенты: независимой Сирии – Шукри аль-Куатли, и независимого Ливана – Бишар аль-Хури, но французы не спешили с выводом войск, итогом чего стали восстания. Наконец, в 1946 г. французы и англичане покинули Сирию и Ливан. Как видим, объединения Сирии и Ливана в одно государство не произошло, и в этом Е. Я. Сатановский видит весьма древние корни: «Ливан с его вечной гражданской войной не стал провинцией “Великой Сирии”, о которой до сих пор, хотя и в куда меньшей степени, чем до начала гражданской войны, говорят в Дамаске, потому что он – прямой наследник Финикии с ее вечно враждующими городами-государствами». В то же время Ливану неспроста было отдано довольно приличное внимание на страницах данной книги: несмотря на многовековую самостийность его вождей, «опыт» турецкой автономии, особую пропорцию народов и исповедуемых ими религий т. д., и т. п., он так и оставался частью Сирии, будучи «официально» отделен именно французами в XX веке. Весьма точный диагноз его прошлому, настоящему и будущему поставил в 2017 г. Я. Кедми (до эмиграции в Израиль – Казаков): «И в Ливане, и в Сирии… европейская колониальная власть строилась на национальных и религиозных меньшинствах… Французы… дошли до того, что создали даже отдельное государство для маронитов[242], добавив им для порядка немножко друзов, немножко шиитов и немножко суннитов. Так появился Ливан, который был частью Сирии и который находится в состоянии непрерывного распада. Если, не дай бог, развалится Сирия – развалится и Ливан».

Вместе с тем на территории бывшей «большой Сирии» появились два новых сильных игрока, причем оба – в натянутых отношениях с Сирией, правда, разной интенсивности. Первый – Трансиордания, которая еще в 1922 г. была «отрезана» от подмандатной Великобритании Палестины и предоставлена эмиру Абдулле; в 1946 г. Абдулла объявил себя королем и пообещал отомстить Сирии за своего некогда свергнутого брата, короля Фейсала. Впрочем, вскоре им постоянно доведется «дружить» против Израиля, поэтому сии громогласные сотрясения воздуха реальных последствий не имели. С 1949 г. государство Абдуллы известно как Хашимитское королевство Иордания (переименование связано с оккупацией некоторых территорий, включая Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан, отчего название «Трансиордания», т. е. страна «по ту сторону Иордана», стало неактуальным). Со своей стороны, «патриоты» Сирии рассматривают Иорданию как незаконно аннексированную часть своей страны – как и второго нового «игрока», Израиль, «родившийся» в 1948 г.

Турецкие войска вступают в санджак Александретта. 5 июля 1938 г.

С ним у Сирии был ряд неудачных для нее войн, которые она к тому же вела не одна, а с многими союзниками – арабо-израильская 1947–1949 гг. (цель – не допустить раздела Палестины и уничтожение Израиля, который, напротив, в итоге только прирос палестинскими территориями и Западным Иерусалимом), Шестидневная война 1967 г. (5–10 июня, потеряны Голанские высоты – если точнее, две трети их, восточную часть удалось удержать), Октябрьская война 1973 г. (она же Война Судного дня, 6–25 октября, неудачная попытка отбить Голанские высоты и создание буфера между Сирией и Израилем). Мелкие столкновения, включая воздушные бои, и инциденты просто неисчислимы вплоть до сегодняшнего дня. Кроме того, с 1976 по 2005 г. сирийская армия находилась в Ливане, сначала вмешавшись в тамошнюю гражданскую войну, выступая против христиан за мусульман (в 1982–1983 гг. туда еще вторгся Израиль, громя палестинский боевиков и воюя с сирийскими силами), а потом (с 1990 г.) сирийские войска поддерживали дружественное Сирии ливанское правительство. История самой Сирии в этот период – цепь переворотов, коих с 1949 по 1970 г. было аж 22 (остановимся, разумеется, на главнейших). Проигрыш в первой войне привел к власти (не без помощи ЦРУ, т. к. США имели прицел все на ту же сирийскую нефть и нуждались в местном карманном президенте) хунту военных во главе с полковником аз-Займом, убитым в 1949 г.; его (с подачи Лондона, также заинтересованного в сирийской нефти) сменил другой полковник, Сами Хинауи, «вернувший» часть власти гражданским и посему немедленно ими смещенный (опять же при посредстве ЦРУ, переориентировавшего нефтяное дело с Англии на США). Новым лидером стал Адиб аш-Шишакли, в 1953 г. обеспечивший себе президентский пост. Годом позже его сменил Хашим Бей Халид Аль-Аттаси, его, в свою очередь, на следующий год – вернувшийся во власть Шукри аль-Куатли, взявший курс на сближение с СССР, выразившийся в командировке в Сирию советских военспецов, визитах боевых кораблей и, самое главное, потоке оружия, в т. ч. из стран соцлагеря[243] (отчего в 1957 г. ЦРУ организовало провалившуюся попытку государственного переворота и столь же неудачно попыталось натравить на Сирию ее соседей, в первую очередь Турцию, ставшую гнездом бежавших сирийских оппозиционеров, и Израиль). Страх, который Израиль нагнал на арабов, а также хищнические поползновения США против Сирии и Египта привели, с «благословения» и при поддержке СССР, к появлению в 1958 г. своеобразного мутанта-пигопагуса – Объединенной Арабской Республики в составе Сирии, Египта и Йемена во главе с египтянином Насером. Но поскольку любой пигопагус практически нежизнеспособен, а если и живет, то только недолго и в страшных конвульсиях, так и здесь, конец настал скорый и немилостивый: Сирия в 1961 г. из состава ОАР вышла. Главой страны стал Назим аль-Кудси, в 1962 г. временно, а годом позже – окончательно свергнутый партией арабского социалистического возрождения (Баас) под руководством Амина аль-Хафеза. Вполне предсказуемо, в 1968 г. его свергли алавиты-военные Салах Джадид и Хафез аль-Асад (сама партия осталась у власти), а в 1970 г. – второй, бывший министром обороны, оттеснил от власти первого (умершего в заключении), не только став единоличным правителем, но и, по сути, основав династию, т. к. ему на смену в 2000 г. пришел сын, Башар аль-Асад, одно из главных действующих лиц ныне переживаемой драмы (для его «восшествия на престол» специально переписали возрастной ценз президента в конституции, а на «выборах» он был единственным кандидатом)[244].

Новым режимом Асада-отца были довольны не все, что в 1982 г. выразилось в «мусульманском восстании» в Хаме, инспирированном «Братьями-мусульманами» и утопленном в крови (от 25 000 до 40 000 жертв). Безальтернативные перевыборы Асада-сына в худших традициях имитации демократии в 2007 и 2014 гг. также популярности ему не добавили, а о несостоявшихся ввиду создавшегося положения выборах 2021 г. и речи нет – вообще президент Сирии избирается на 7 лет и при условии нахождения у власти не более двух сроков подряд, ну так знает парниша, у кого поучиться в этом отношении. Почитайте надписи на римских памятниках: такой-то, отец отечества, консул в…дцатый раз, трибун в…дцатый раз верховный понтифик, величайший Германский, Сирийский, Дакийский…ский…ский… и т. д. без конца. Кроме того, налицо факт вероотступничества: как и отец, Асад-мл. был алавит, а после женитьбы на британской суннитке не только стал суннитом, но и конституцию переписал, что, мол, президентом Сирии может быть только суннит – ну так на то она и конституция, чтоб президент ее переписывал «по щучьему веленью, по своему хотенью». Но мы отвлеклись, а решать, есть ли альтернатива у Асада при всех его властолюбивых прегрешениях (а фактически он контролировал все ветви власти – судебную, исполнительную и законодательную, меджлис аш-Шааб), сложно. Во-первых, всех вытоптал, хотя до отца ему в отношении масштабов и решительности весьма далеко – такая уж особенность госустройства на Востоке; согласно Е. Я. Сатановскому, чье мнение частично можно приложить и к Сирии: «Среди этих “бывших государств” есть экс-претенденты на региональное или общеарабское лидерство, прочность которых, как выясняется сегодня, держалась исключительно на политическом авторитаризме и силовом подавлении любой оппозиции, рухнув в отсутствие диктаторов или монархов, тем или иным путем потерявших власть. Поскольку на Ближнем и Среднем Востоке (как и на Востоке вообще) без жесткой системы подавления никаких стран не бывает. И государств не бывает». Если спросить, была ль альтернатива у Гитлера в 1930-е гг., это ж смеху подобно. Во-вторых, на кого его менять, на фанатиков-головорезов ИГИЛ? Тут уж всерьез и воистину – безальтернативно. И вот так мы подходим к промежуточному (а может, и окончательному) финалу неудачного опыта Сирии в обретении собственной независимости. Стоило ль и начинать после многотысячелетнего подчинения?..

Подготовка к развалу Сирии началась еще с начала нашего века. В 2002 г. она была причислена США к «оси зла», режим Асада обвиняли в поддержке таких военизированных антиизраильских групп, как «Хизболла» («Хезболла», Хезбалла»), ХАМАС, «Исламский джихад», в поставках оружия Саддаму Хусейну. Разумеется, свою роль сыграл массовый липучий «десант» американской правозащитности, просто обрушенный на Сирию неудержимым канализационным потоком с 2006 г., – это деятельность таких организаций, как «Совет по международным отношениям», «Американский институт мира», «Движение за справедливость и развитие», «Совет по демократии», «Общество Генри Джексона» и т. д. и т. п. Свою роль сыграли новонайденные запасы нефти и сильнейшая засуха, начавшаяся в 2006 г. и продолжавшаяся вплоть до гражданской войны в 2011 г. Много народу снялось с насиженных мест, деревенские жители потянулись в города, самовольное копание десятков тысяч колодцев и без того ухудшило ситуацию с водой – а надобно помнить, что турки забирают большое количество воды из Тигра и Евфрата, прежде чем те потекут по территории Сирии, а Израиль, испытывающий не меньшие проблемы с водой, цепко держит Голанские высоты, являющиеся весьма ценным в этом отношении ресурсом. Нарушился привычный уклад, наряду со своими внутренними переселенцами появилось много людей, бежавших в Сирию от событий так называемой Арабской весны, срежиссированной бездумными и циничными западными кукловодами – по принципу домино, псевдонародные и истинно народные протесты, взорвав Ливию и снеся власти в Тунисе и Египте, добрались и до Сирии. Отчего проведена такая странная градация? Потому что, кроме либерального болота, вскипающего с американской подачи не хуже, чем когда бросают пачку дрожжей в деревенский сортир, есть и истинные народные беды, в первую очередь – нищета и голод. Если кто судит о Сирии по ее промышленности, славным еще с Античности и Средневековья тканям и т. п., видит лишь одну грань, фасадно-парадную: прикладная география показывает, что оплот ИГИЛ в Сирии – ее беднейшие регионы: Дейр Эззор, Хассака и Ракка. Лозунги Арабской весны были, по сути, справедливыми – хлеба, свободы и социальной справедливости; другое дело, как оно все обернулось и для кого оказались вынуты каштаны из огня. Как пишет Е. Я. Сатановский, светлейшая голова касательно Ближнего Востока и не только: «Классическая формула “злоупотребления властей вызывают революцию, но последствия революции хуже любых злоупотреблений” сработала на БСВ (Ближнем и Среднем Востоке. – Е.С.) как медвежий капкан». И еще на Востоке говорят: «Один бешеный тигр лучше десяти тысяч бешеных крыс».

Тот же автор пишет об Арабской весне так, предпочитая именовать ее, скорее, арабской осенью или даже зимой – по результатам ее: «Специалисты кочевряжиться не стали. Прогрессивную европейскую и американскую публику пленил поэтический оптимизм термина. А пессимистов и нудных придир из числа продвинутых в предмете обсуждения “яйцеголовых” вообще мало кто слушал. Понятно же, что все, что происходит, хорошо? Падение тиранов. Веселая твиттерная молодежь, женщины, либералы, диссиденты, угнетенные меньшинства и репрессируемые на протяжении десятилетий опирающимися на штыки диктаторами верующие массы против авторитарных лидеров. Американские и европейские послы, чувствующие себя мессиями нового мира. Правда, новый мир снес до основанья верных старинных союзников, но это уже другое дело. Лес рубят…

Слушать всех этих людей, когда они несли чушь насчет того, к какому процветанию приведет мир Арабская весна, было невозможно. И те, кто на них надеялся в арабском мире, в итоге получили жестокий урок. Вся власть, как это было, есть и будет в ходе свержения мусульманских правителей, осталась в руках так называемых умеренных исламистов. Которых со спины подпирали исламисты более чем неумеренные… “Умеренность” тунисской “Ан-Нахды” и египетских “Братьев-мусульман”, не говоря о “Братьях” сирийских, – не более чем фигура речи. Добравшись до власти и войдя во вкус, они начали действовать в соответствии с революционной логикой. И напоролись на тот странный для них факт, что, свергнув лидеров, правивших десятки лет, не только не смогли исправить того, что послужило причиной их падения, но лишь усугубили ситуацию. В связи с чем вскоре встретились с глухой, а затем и открытой оппозицией… Арабская весна позволила немалому количеству таких персонажей власть взять. Как они с ней распорядились, известно. Межплеменная анархия в Ливии и Йемене. Борьба всех против всех на грани вооруженного противостояния в Тунисе. Подмятая под радикалов страна на грани гражданской войны в Египте – с армией, покинувшей казармы, чтобы эту войну остановить.

Коллапс экономики – везде. Уголовники и террористы, гуляющие на свободе, – везде. Бегство капитала. Бегство меньшинств. Утечка мозгов. Что называется, картина маслом. И ради этого свергать кого угодно? Чтобы вместо тех, кто был умеренно плох, получить ту ходячую катастрофу, которая их заменила?»[245]

«Есть очень невежливая техасская поговорка насчет невозможности запихать навоз обратно в лошадь. Идея была в том, что это “неправильные пчелы, которые делают неправильный мед”. Но глубина проработки ближневосточной политики европейцами была на уровне примерно автора “Винни-Пуха”. Или даже самого Винни-Пуха. Отлично все придумано, в принципе, – развалить государство, разбомбить, прикончить старика Каддафи. Саддам тоже получил свое. Ладно. Но как ты теперь это соберешь? Вот ты взял – и стеклянный сосуд грохнул о каменный пол. Он разлетелся на мелкие кусочки. А что дальше-то? Как ты теперь джинна обратно загонишь? Джинн пошел гулять».

Итак, в Сирии все началось 15 марта 2011 г. (как раз после Ливии), когда по призыву соцсетей несколько сот человек вышли на демонстрацию в Дамаске, требуя реформ и борьбы с коррупцией. И началось… На следующий день требовали свободу политзаключенным, еще через 2 дня пролилась первая кровь… Волнения перебросились из столицы на другие города, и уже довольно скоро стычки и отдельные теракты переросли в боевые действия. Кого с кем? Сразу вспоминается древнее выражение – «война всех против всех». Сначала против правительственных войск воевала т. н. Свободная Сирийская армия (ССА), всех недовольных, требовавших ухода Асада, собрал под свои крылья сформировавшийся Сирийский национальный совет (и ССА, и совет, что характерно, были созданы на территории Турции), однако в столь разношерстных товарищах согласия, естественно, не оказалось, несмотря на красноречивый лозунг, выдвинутый оппозицией: «Христиан – в Ливан, алавитов – в могилу», и первыми отпочковались курды, создавшие Высший курдский совет (здесь уместно вспомнить, что у курдов в асадовской Сирии даже не было сирийских паспортов, хотя у тех же палестинских беженцев таковые были, а Навруз – персидский Новый год – до сих пор в Сирии запрещен именно из-за тюркоязычных курдов), и затем – исламисты, образовавшие суннитский «Исламский фронт» (2013 г.), воевавший не только против Асада, но и Свободной Сирийской армии, «Джебхат ан-Нусры» («филиала» «Аль Каиды» на территории Сирии и Ливана», спонсируемого Саудовской Аравией) и ИГИЛ («Исламского государства Ирака и Леванта», спонсируемого Катаром).

Демонстрация в южном пригороде Дамаска, 8 апреля 2011 г.

На феномене последнего стоит остановиться особо, настолько причудливо и неожиданно смешались в нем поистине средневековые методы с использованием новейших средств пропаганды. Режиссеры там, конечно, знатные; хоть, по сути, вряд ли можно говорить о том, что расстрел, повешение или гибель от боеприпасов с белым фосфором, – гуманнее практически ритуально обставленного перерезания горла или сожжения заживо, коль скоро результат-то один, но воздействие на психику рядового обывателя, конечно, выходит разное.

Исламская суннитская террористическая организация ИГИЛ возникла на территории Ирака и Сирии в 2013 г. Первоначально, в 2006 г., в полностью разоренном и политическо-экономически разодранном Ираке под крылом «Аль-Каиды» собрались порядка 13 организаций, провозгласивших себя Исламским Государством Ирака под руководством Абу Омара аль-Багдади (убит под Тикритом в 2010 г.) – по другой версии, это иракская «Аль-Каида» просто стала так именовать себя, пережив большой разгром; затем, с гражданской войной в Сирии, организация «разрослась», включив в свое название (и соответственно претендуя) на весь Левант (Восточное Средиземноморье). В начале февраля 2014 г. произошло размежевание с «Аль-Каидой», и 29 июня 2014 г. ИГИЛ провозгласило себя халифатом – тогда же, в связи с расширением претензий и проникновением в новые страны (напр., Ливию), ИГИЛ в принципе отказывается от «географической привязки» в своем наименовании, став просто «Исламским государством» (ИГ), но, во избежание путаницы, в тексте сохраняем привычное ИГИЛ – и без того сразу послышались со всех сторон вопли, что «Исламское государство не может быть террористическим», – такая вот двусмысленность. Столицей этого старо-нового образования стала сирийская Ракка (селевкидский Никефорион, византийский Леонтополис), в которую повстанцы проникли несколькими отрядами при согласии местных вождей, отвернувшихся от Асада после коллапса сирийского правительства в марте 2013 г., а конкурирующие джихадистские группки были уничтожены в городе к началу 2014 г.; халифом объявил себя шейх Абу Бакр аль-Багдади (убит в 2019 г. в Барише (Идлиб)). Первым делом пошел вооруженный конфликт с «ан-Нусрой» («филиалом» «Аль-Каиды»), затем «феномен» Исламского государства проявил себя вовсю: оно объединило против себя антиправительственные исламские группировки, хотя в июне 2014 г. Абу Тураб аль-Мукаддаси заявил: «С соизволения Аллаха, под руководством нашего шейха аь-Багдади мы разрушим Каабу и убьем тех, кто поклоняется камням в Мекке. Люди идут в Мекку не ради Аллаха, а ради того, чтобы коснуться камней», и, тем не менее, стремительно занимало новые территории и прирастало новыми членами. Отчасти – потому что для многих это единственный шанс не дать себе и своей семье умереть от голода; отчасти, несомненно, действует сильный пропагандистский эффект, религиозно-идеологическое одурманивание. Многие европейцы – наследники хиппи и антикапиталисты – «ищут себя» в этой псевдореволюционной кровавой мути. Кроме того, его деятельность активно проникла за пределы Сирии и Ирака – в Пакистан, Афганистан, Ливию, Египет, Йемен и Нигерию. Финансирование обеспечивается за счет грабежа и последующей продажи всего, чего угодно, – исторических ценностей, нефти (для чего построено огромное количество практически самодельных нефтепроводов), рабов, внутренних органов, причем, по большей части, в Турцию и через Турцию, а также Иорданию[246]; в серьезных вливаниях в ИГИЛ подозревают Катар и Саудовскую Аравию – несмотря на обещание разрушить Каабу.

Внутренняя жизнь халифата широко известна благодаря работе СМИ, хотя, конечно, каждый бает так, как выгодно хозяину и как позволяет само ИГИЛ, и насколько видимое (точнее, показываемое) отражает подлинную реальность, сейчас сказать сложно. Гораздо интереснее было бы познать саму суть этой организации и установить, что же это: на самом ли деле уникальный зловещий опыт поворотить время вспять, в самое что ни на есть дичайшее Средневековье, а по правовой части – в VII век, эпоху становления ислама по заветам Мухаммеда? Взлелеянное саудитами ваххабитское движение, вышедшее из-под их контроля? Банда международных джихадистов, усиленная иностранными наемниками? Своеобразная реакция иракских суннитов, изначально антикурдская и антишиитская? Секта слепцов, ведомая амбициозным и расчетливым вождем? Или же все это вместе? Но тогда каков процентный состав ингредиентов этой дьявольской смеси?..

Туда охотно идут подростки, несмотря на отчаяние матерей, и учатся отрезать головы манекенам и плюшевым медведям, после чего переходят уже на живых людей, и все это фиксируется съемочной техникой для рассеивания паники и психоза средь «неверных». Детей заставляют смотреть на обезглавливания и распятия в Ракке и платят за доносительство. С трудом носящие настоящее боевое оружие, они арестовывают местных жителей! Их используют для сдачи крови для лечения раненых и в качестве живых щитов, когда считают это необходимым. Порой, словно вернулись времена мамлюков и янычар, сирийских и иракских мальчишек похищают или покупают в их же нищих семьях и делают из них в особых лагерях[247] молодых бойцов – и как не вспомнить сирийских ассасинов Средневековья, безропотно подчинявшихся Старцу Горы?.. Стремятся в ИГИЛ молоденькие девушки, зачастую обращаемые в элементарных проституток посредством многочисленных «временных браков» (мута), санкционируемых религией[248]. Женщины с охотой служат в отдельных отрядах надзирания за общественной нравственностью (напр., бригада «Аль-Ханса», названная в честь арабской поэтессы VII в., собеседницы Мухаммеда, потерявшей всех 4 сыновей при завоевании арабами Персии), получая оплату в размере 200 долларов в месяц, что весьма неплохо в разоренной стране для лиц, лишенных какого-либо дохода (рядовой боевик, кстати, получает на четверть меньше, те, кто позаслуженнее – 2000–5000 долларов; впрочем, на все эти цифры вряд ли можно полагаться наверняка). Для многих женщин служба в ИГИЛ и доступ к оружию – единственное средство защитить себя от постоянных изнасилований всех прочих банд и армий, вольготно разъезжающих по степям Сирии, словно махновцы по Украине. Интересный ракурс, позволяющий заподозрить ИГИЛ не в полном соблюдении древних предписаний о положении женщин – хотя «должности» поварих, медсестер и воспитательниц в ИГИЛ тоже никто не отменял. Мирна Набхан интересно пишет: «Сначала в ИГ не хотели участия женщин, однако они совершенно необходимы для формирования государства, так как без них оно просто не может существовать. Феминизация исламского движения создает образ добровольного участия в борьбе всех слоев общества и представляет собой важнейший элемент пропаганды организации, в которой два пола… дополняют друг друга… Война и насилие – удел не пола, а конкретных людей, а у мужчин нет монопольного права на слова “палач” и “мучитель”, у которых легко может быть и женский род». Конечно, многое есть – и «дресс-код», когда от женщины видны одни глаза, и обязательное женское обрезание (есть и такое, в анатомические детали вдаваться не будем), обязательное ношение мужчинами бороды, постоянные наказания плетьми, жесткие ограничения прав иноверцев… В то же время опыт господства ИГИЛ в Ракке показал обширное использование институтов прежней власти наряду со своими нововведениями: действовала защита прав потребителей, отслеживающая контрафактные медикаменты, департамент Агваф (социальных пожертвований) собирал налоги и ренту с магазинов, Объединенное Управление налогов собирало оплату за электроэнергию, воду, телефонную связь; продолжили работу суды, школы (здесь, впрочем, есть и полярное свидетельство дезертира из ИГИЛ, что школы в Ракке бездействовали, т. к. все дети отправлены в лагеря для боевой подготовки; а девочки? Разогнаны по домам сидеть? Информатор молчит), СМИ (естественно, под жесточайшим контролем и при соблюдении целого списка правил), пекарни; широко разрекламировано было введение отдающих арабской стариной монет из драгоценных металлов (отчеканены в Турции); реалиями «новой жизни» стали не только упомянутые ранее демонстративные обезглавливания, расстрелы и распятия, а также погребения заживо и кастрация в прямом эфире, но и публичное сожжение «запретного» – харама, т. е. алкоголя и сигарет; институт «Достоинства» блюл точное соблюдение суннитского ритуала. Полагают, что в Ракке было то же, что отметили в Мосуле: выселение христиан из домов, заоблачные цены на услуги ЖКХ, запрет на изучение искусств и физическую культуру. Впрочем, момент с ЖКХ может быть и пропагандой – в ИГИЛ очень трепетно относятся к старым заветам шариата, которые предусматривают не только отрубание голов преступникам и рук – ворам, и побивание камнями за прелюбодеяние, но и полное социальное обеспечение верным. Соответственно христианам в игиловском халифате жить было вроде как дозволено, но по правилам, которые были изложены ранее, при рассказе о мусульманском завоевании Сирии: переходи в ислам или будь зимми: плати джизью и живи человеком с ущемленными правами. Два оставшихся пути – немедленная эмиграция или казнь как «неподчинившегося». Всем мусульманам – не суннитам – тоже несладко, любая «аномалия» (алавиты, йезиды, исмаилиты, друзы, о которых было рассказано ранее) преследуется вплоть до казни за вероотступничество. Так, например, были казнены сотни курдов-йезидов – членов мусульманской секты, и была созвана целая богословская конференция ИГИЛ по поводу того, как к ним относиться, – как к заблуждшимся мусульманам или же язычникам и дьяволопоклонникам, в последнем случае следует перебить всех мужчин и взять в наложницы всех их женщин. Наконец, и это тоже очень важный фактор, ИГИЛ, ни во что не ставящее жизни других людей, столь же бестрепетно готово пожертвовать как своими отдельными членами (речь о террористах-смертниках), так и собой в целом – оно живет апокалиптическими настроениями в чаянии «последней битвы с римлянами» на полях Дабика, что близ Алеппо. Некоторые военные эксперты, зная это, как раз советуют выманить туда их силы и накрыть одним ударом…

Возможно, именно катастрофические победы ИГИЛ позволили разрешить весьма сложную проблему с использованием химического оружия в районе Алеппо 19 марта 2013 г. Асад и боевики обвиняли друг друга, Запад, разумеется, был склонен верить последним, т. к. это отвечало его целям; все мы прекрасно помним трясущего пробиркой старого негра, следствием чего стало фактически уничтожение иракской государственности, – ну и из той же серии был ряд провокаций, настолько топорно инсценированных «Белыми касками», сиречь «Сирийской гражданской обороной», что и речь молчит, – однако в итоге было принято компромиссное решение об уничтожении всех запасов подобного оружия из арсеналов Асада, что и было осуществлено к середине 2014 г. Вместе с тем успехи ИГИЛ привели к организации коалиции государств, осуществивших интервенцию; впрочем, с террористами она сражалась вяло, американцы все больше нефть и газ высасывают. Имеется определенная поддержка Ирана: явная – весьма скромная, а о размерах тайной можно только догадываться и предполагать по симптомам, как это делает Е. Я. Сатановский: «Сейчас (2017 г. – Е.С.) на территории Сирии идет большая шиито-суннитская война, мы видим, что, помимо иранского Корпуса стражей Исламской революции, там присутствует “Хезболла” из Ливана, волонтеры армии Махди из Ирака, и вдруг появляются афганские хазарейцы, которых, казалось бы, в Сирии уж точно быть не должно. Не времена Александра Македонского. Но нет, они появляются и очень хорошо себя зарекомендовывают в боях. И понятно, что их туда перекинули иранцы». Иран – игрок себе на уме; очевидно, что единая, но ослабленная Сирия попадет от него в зависимость. Турки и курды вроде как сражаются за общее дело, но при этом люто ненавидят друг друга[249] и не оказывают взаимопомощи, первые даже периодически бомбят вторых – в чем, в принципе, и заключается большая часть турецкой активности в Сирии. С другой стороны, члены Маркистско-ленинской коммунистической партии Турции, признанной в своем отечестве террористической организацией, плечом к плечу с курдами героически обороняли от игиловцев приграничный город Кобани (октябрь 2014 г.).

Надо отдать должное ИГИЛ – оно сумело объединить против себя многие разрозненные сирийские силы, хотя очевидно, что такое объединение – временное, это то, что называется «дружить против кого-то». Это тем более верно, что осуществляемые США бомбардировки склонили ряд исламских подразделений к союзу с ИГИЛ, и даже Свободная Сирийская армия подобную связь нащупывала. Пока же примером «дружбы против» является созданный под эгидой США в сирийском Заевфратье военный альянс «Демократические силы Сирии» из курдских отрядов самообороны, некоторых исламских организаций и т. п., близкий к Свободной Сирийской армии. В то же время очевидно всем, что ленивые действия США сводятся не к тому, чтоб уничтожить ИГИЛ, а снизить его потенциал до такой степени, чтоб его можно было контролировать. Кроме того, даже такое ленивое участие всегда может позволить американцам в очередной раз овладеть богатыми нефтеносными иракско-сирийскими землями. Идея убрать Асада физически на повестке дня у американцев была, о чем чистосердечно заявил Трамп в сентябре 2020 г., но покамест благоразумно отложена. В стороне от конфликта держится Израиль, несмотря на попытки Асада в начале гражданской войны втянуть его в конфликт на Голанских высотах посредством провокации «ручных» палестинцев (когда туда пришла «Хизбалла», евреи просто оперативно выбили ее оттуда); с одной стороны, затея не удалась, с другой – коллапс Сирии отодвинул в неведомую даль вопрос о заключении мира с Дамаском ценой возвращения ему этих самых высот; Израиль весьма этим доволен, а свергать Асада не намерен, предпочитая его игиловцам или неведомым «демократическим силам». Его беспокоят отряды ХАМАС и «Хизбаллы», обосновавшиеся в сирийском приграничье и на юге Ливана. Периодически Израиль в целях своеобразной профилактики и «борьбы с палестинцами» бомбит аэродромы Алеппо и Дамаска – даже практически прямо сейчас, когда дописывается эта книга, с 16 на 17 марта 2024 г. был осуществлен обстрел Дамаска с Голанских высот. При этом Израиль весьма косо поглядывает на Ливан, обещая ему в данное время повторение торжественной порки лета 2006 г.; впрочем, столкновения 2022–2023 гг. уже можно считать прелюдией будущей войны.

К 2015 г. фронт противников ИГИЛ (силы боевиков примерно насчитывали 50 000 в Сирии и 30 000 в Ираке, что позволяло им регулярно перебрасывать в Сирию резервы по мере надобности) выглядел примерно так: 1) правительственные силы Асада – от 178 000 до 250 000 человек; 2) Свободная Сирийская армия (ССА), включившая много перебежчиков из армии Асада, – от 30 000 до 50 000 человек; 3) «Исламский фронт», отколовшийся от ССА и периодически воюющий с ней, – примерно 50 000 человек; 4) «Джабхат ан-Нусра» («сирийская «Аль Каида», также порой воюющая против ССА, – примерно 6000 человек; 6) курдские и др. национальные отряды самообороны (напр., ассирийские); 5) мелкие группировки типа «Хорасана». Как видим, у противников ИГИЛ вроде бы подавляющее преимущество, да согласья меж собою нет. Кроме упомянутых только что внутренних конфликтов меж противниками ИГИЛ, можно выстроить и другую конфигурацию противостояния, например, Е. Я. Сатановский предлагает следующий расклад на начало 2016 г.: на одной стороне – Асад, поддерживаемый Ираном и шиитами Ливана и Ирака (дипломатически, в Совбезе ООН – еще и Россией с Китаем), сирийские курды, друзы, христиане, черкесы, чеченцы, алавиты – плюс русские; на другой – боевики «Братьев-мусульман», ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусры», «Ахрар аш-Шама» и др., финансово подпитываемые Турцией, Саудовской Аравией и Катаром. Разумеется, нахождение в одном стане вовсе не подразумевает союза (пример – уже упомянутая ранее вражда ИГИЛ с «ан-Нусрой»).

С начала вооруженного конфликта Россия активно снабжала Асада оружием, вполне современным (в отличие от советского времени, когда оружие порой поставлялось, как говорится, «кастрированным», со снятием тех или иных приборов и т. п. – как сейчас поставляется военная техника на Украину Западом и США). Ценная поддержка на дипломатическом фронте позволила избежать «закрытия воздушного пространства» и, как следствие, безнаказанных тотальных бомбардировок американцами по ливийскому сценарию. Е. Я. Сатановский отмечает (по состоянию на 2016 г.): «Неосмотрительно поддержав Запад в ООН в отношении Ливии, результатом чего стала интервенция, распад этой страны, убийство ее лидера Муаммара Каддафи и превращение Ливии в территорию неконтролируемого транзита нелегальных эмигрантов из Африки и стран БСВ (Ближнего и Среднего Востока. – Е.С.) в Европу, Россия воздерживается от автоматической поддержки западных инициатив, а в случае Сирии последовательно блокирует их в ООН».

30 сентября 2015 г., когда уже вовсю встал вопрос о падении Дамаска (Асада предал ХАМАС, открывший игиловцам дорогу на столицу), к делу непосредственно подключились Воздушно-космические силы Российской Федерации, в 2016 г. – Турция, введшая силы на север Сирии, борясь с самопровозглашенной курдской автономией (положение Турции в сирийском конфликте вообще очень интересно, как попытка усидеть не то что на двух – чуть не на 12 стульях! Состоит в антитеррористической коалиции – но финансирует и лечит боевиков, покупает у них нефть, бомбит тех, кто с боевиками борется, т. е. курдов; цель сей причудливой механики, конечно, предельно ясна: отхватить при случае максимум при разделе сирийского пирога). Реальная угроза со стороны последней русским вооруженным силам – достаточно вспомнить сбитый турками в ноябре 2015 г. наш самолет – потребовала разместить в Латакии ракетный комплекс С-400. Очевидно, что с началом активного участия в конфликте вооруженных сил России, во-первых, режим Асада удержался «на плаву», во-вторых, союзническая имитация копуляции стала обретать все же довольно зримые и результативные черты, в том числе реально «отутюженные» авиацией США игиловские «столицы» – Мосул и Ракка. Военные действия начали складываться неблагоприятно для ИГИЛ и прочих противников Асада, после долгой осады были отбиты Хомс, Хама, стремительно взят Алеппо. О несчастной Пальмире и уничтожении ее уникальных памятников было достаточно рассказано в своем месте. Здесь стоит упомянуть о подвиге старшего лейтенанта Александра Прохоренко, 17 марта 2016 г. вызвавшего там огонь на себя, и разминировании Пальмиры русскими специалистами, в память чего была учреждена особая медаль Министерства обороны РФ[250]. Но читатель уже видел ранее на страницах данной книги, что режим Асада, решая свои военно-политические задачи, не особо обеспокоен сохранением древнего наследия, ему ничего не стоит что театр в Бостре разбомбить, что часть замка Крак обрушить. Автор не обеляет в этом отношении ИГИЛ – это просто нереально, да и ни к чему, просто не стоит представлять Асада белым и пушистым, что касаемо убийств и пыток людей, что разрушения архитектурных памятников. Стараемся быть объективными по мере сил и имеемых сведений.

ИГИЛ потерпело серьезный урон, в 2017 г., после потери им своих «столиц» – Мосула и Ракки – даже было помпезно и скоропалительно объявлено об его уничтожении, но эти известия оказались преждевременны: еще занят ряд городов и территорий, имеются данные о попытке перегруппировки в Ираке, кроме того, игиловцы ведут активные партизанские действия. Одними бомбежками их не прополоть… А о всеобщей межгосударственной наземной операции договориться сложно. Противостояние Асада с оппозицией пребывает в патовой ситуации – последняя хоть и не ведет открытую вооруженную борьбу, но категорически отказывается принимать участие в послевоенном восстановлении и благоустройстве Сирии, если Асад не уйдет; видимо, единственное средство, которое если б уж наверняка не спасло, но могло б попытаться спасти Сирию (как Украину в 2014 г.) – федерализация – было отвергнуто обеими сторонами, и Асадом, и оппозицией – все или в итоге ничего: как двум сказочным жадным медвежатам, вечно своего не хватает и мерещится, что у Тяпа – больше, чем у Ляпа, а чем это закончилось, все еще с детства знают. При этом нельзя не отметить, что изрядная часть сирийской интеллигенции не стала дожидаться игиловских огня и кнута и покинула страну, и заманить ее обратно будет архисложно, если возможно вообще: врачи, ученые, айтишники – все прекрасно устроились со своими семьями в Европе. Кто победнее, да не такой образованный, – больше в сопредельных странах. Кто воочию видел ужасы ИГИЛ, вполне может их понять. На данное время примерное число сирийских беженцев приближается к 7 миллионам, число убитых составляет в округлении порядка 600 000 человек. Автор не принадлежит к разряду каркающих фиговидцев и не будет изрекать каких-либо прогнозов, даже памятуя слова великого Черчилля о том, что искусство настоящего политика состоит в том, чтоб точно предсказать, что именно, где и когда произойдет, а после этого – уметь объяснить, почему этого не случилось. Как писал Е. Я. Сатановский осенью 2019 г.: «Сирийская комбинация играет всеми красками… Турки-таки влезли в войну с курдами. Курды обратились к Дамаску и Москве, согласившись на то, что им 100 лет предлагали: чтобы сирийские пограничники взяли под контроль границу с Турцией. Победу праздновать рано. Там еще воевать и воевать. Идлиб, Заевфратье… Да и не постоянные они все. Что турки, что персы. Что курды, что Асад. Что американцы, что ЕС. Не обманут, так предадут, не нож в спину воткнут, так пулю в затылок пустят. Так уж они устроены. Ближний Восток называется. Не хухры-мухры. Пока за горло держишь – брат и союзник. Отпустил – не обижайся».

«Про что говорит нам новейшая история Сирии? Которая, впрочем, в разгаре, и мы там играем важную, чтоб не сказать ключевую роль? Про зыбкость государства, опрокинуть которое можно на раз, а собрать почти невозможно. Про то, что светское в один миг становится не просто религиозным, а фанатичным, со взаимной резней и зверствами средневекового типа. Про то, что любая мелкая сошка может уничтожить кого и что угодно, и никто ей не помешает. А кто будет пытаться мешать, того она убьет.

Про импотентность международных институтов, подлость политиков и дипломатов, про то, как правозащитники и держатели гуманитарного рынка крышуют террористов, на которых поставили их спонсоры, про лживость прессы и бесполезность ООН и про то, что только сила, примененная в правильном месте в правильное время, может переломить ситуацию.

Сирия – про глупость правителей, забывших, что власть никому не дается вечно. Про сепаратизм и отсутствие шансов на выживание, если сам не готов защищать своих близких, рискуя жизнью, и про то, насколько все хрупко и непостоянно в этом мире. Она про то, что, если отдать местному шейху в управление все, что есть на его территории, он пойдет за кем угодно и будет подчиняться кому угодно. Хоть исламистам, хоть американцам, хоть черту в ступе. И все слова про родину и единое отечество для него значить ничего не будут.

Как, впрочем, оно всегда и везде и бывает. Но если он будет точно знать, что в случае чего ему не уцелеть и людям его не уцелеть: прилетят и закатают под асфальт, вне зависимости от того, есть ли у него асфальт, а если вести себя будет правильно, то не тронут, другим тронуть не дадут и кое-что подкинут, будет он конвенционален на удивление. Особенно если за ним послеживать, и он это будет знать.

Сирия про торговлю всех со всеми в разгар войны, про разбежавшуюся армию и отсиживающихся в тылу гвардейцев, про кровную месть и подлость придворной камарильи, про взаимное подсиживание и пир во время чумы, про подлость и трусость генералов и воровство на всех уровнях. И про то, насколько все-таки наши лучше воюют, чем все прочие, на кого сначала была надежда, как на союзников и партнеров.

А также про то, что даже с врагами есть о чем договариваться, если относиться к ним с демонстративным уважением, не забывать об их интересах и периодически показывать наличие в запасе большой дубины. Очень полезно для анализа того, как себя надо вести в этом мире…»

Война не закончилась, ибо, по меткому определению того же Е. Я. Сатановского, «распад ближневосточной государственности идет вовсю, принял значительные масштабы и необратимый характер», и посему можно ожидать всего, чего угодно, – любой подлости от США (которые вроде как из Сирии осенью 2019 г. вышли, но контроль над нефтяными месторождениями за собой оставили) и их сателлитов; очередного внезапного явления экстремистского ислама, перед которым ИГИЛ покажется стайкой безобидных мальчишек из провинциального медресе; можно полагать, курды все же создадут свое собственное государство, если им-таки позволят – в первую очередь, вернее, как раз в самую последнюю – турки, хотя их в случае чего «большой американский брат» и не спросит (по крайней мере, в Ираке они свой независимый Курдистан уже фактически создали, в Сирии близки к этому, остались «турецкая» и «иранская» части); наконец, Турция, все более обретающая если не вид, то амбиции Османской империи, далеко не сказала своего последнего слова, ибо для нее вся «большая Сирия» доныне есть не что иное, как «временно отторгнутые» территории – как в свое время для Византии, истинной наследницей которой, несмотря на ислам, является именно Турция, а не наш филофеевский «Третий Рим»… Не правда ли, что-то до боли знакомое?.. Конечно, позиция Юстиниана все из того же Константинополя. А если в Стамбуле вспомнят еще и о том, что несколько веков османские султаны были еще и халифами для всего мусульманского мира, тут вообще откроется небывалое поле деятельности, при котором никакие самозваные халифы ИГИЛ не уцелеют. По словам Е. Я. Сатановского, «эволюция турецкой политической модели идет в сторону сочетания имперскости и ислама, и в конечном счете никто не знает, где остановится этот процесс». По поводу столкновения турок с сирийской армией в Идлибе в феврале 2020 г. он отметил: «Наступление правительственной армии на позиции террористов в Идлибе привело к столкновениям с турецкими военными, которые их прикрывают. Турки, подтянув технику и живую силу, ударили по сирийской армии. Российские военные во всем этом пока не задействованы, но не исключено разное. Эрдоган эмоционален, характер у него взрывной, чтоб не сказать бешеный, и то, что начинается в регионе, начинает напоминать сирийско-турецкую войну. Что для арабов, особенно Сирии и Ирака, которые хорошо помнят, что еще сто лет назад были жителями Оттоманской Порты и никаких собственных государств у них не было, фактор важный. Ну, тут понятно. Для Эрдогана границы Турции – пустая формальность, если надо, он их пересмотрит и никого не спросит. С его точки зрения, все то, что происходит у соседей, касается его самым непосредственным образом». Север Сирии уже под контролем Турции.

Что ж, заявил же еще в 2010 г. видный турецкий деятель Ахмет Давутоглу на заседании Альянса цивилизаций: «Необходимо создать новый мировой порядок… все существующие глобальные институты, такие как ООН, Всемирный банк и т. п., сформированные в результате II Мировой войны, не отвечают сегодняшним реалиям». Кто явится обещанным Мессией – предельно понятно. Так что, пожалуй, ждем пробуждения османского льва и увидим, если доведется, чем закончится дело и для Турции, и для многострадальной Сирии – райской земли, из века в век обращаемой людьми в ад.

Пока книга готовилась к печати, на многострадальных землях «большой Сирии» произошло еще немало страшного, горького, а порой и небывалого, но поскольку все это шло, скажем так, в уже означенном русле сложившегося к 2021 г. status quo, было бессмысленно время от времени вносить новые дополнения, терзая ими сотрудников издательства. Нарушения сирийского суверенитета были постоянными (особенно со стороны Израиля, периодически атаковавшего сирийские военные объекты и устранявшего неугодных людей прямо в Дамаске), продолжал свои интриги османский лев, и т. д., и т. п. Чудовищная атака террористов на мирных израильтян и воистину холокостный ответ государства Израиль, буквально вбомбившего в землю десятки тысяч мирных палестинцев без различия пола, возраста и вины, разумеется, обострила и без того шаткое положение Сирии, раздираемой на части внутренними и внешними силами. Ливан, как ее историческая часть, подвергся очередному нападению Израиля, и уж наверняка в анналы истории войдет первая, притом успешная и массовая, атака взрывающимися по указке пейджерами, организованная израильтянами. Опять же гибли и уродовались люди без различия пола, возраста и вины. Или их вина только в том, что они не имели счастья быть израильтянами?..

Однако то, что происходит в те декабрьские дни 2024 года, невозможно хотя бы кратко не отметить, чтоб «новорожденная» книга не оказалась устаревшей, не успев выйти из типографии на свет Божий. Непостижимо (с внешнего взгляда), как за несколько дней сирийская государственность рухнула, словно карточный домик… Впрочем, неожиданно это только для обывателя да, возможно, упокоившегося на лаврах режима Асада. В этом мире вообще ничего не происходит «неожиданно» или «просто так». Все тщательно готовилось и сыграло в урочный момент. Цыпленок может разрушить свое яйцо и вылупиться неожиданно – с внешнего взгляда. И хоть мы объективно не видим процесса формирования этого самого пресловутого цыпленка из желтка, нам же очевидно, что он не взялся «ниоткуда», правильно? Свое дело сделали время и благоприятные условия. Два главных столпа, на которых еще держалось самовластие Асада, фигурально говоря, рухнули. Речь об Иране и России. Конфронтация первого с Израилем напоминает двух дуэлянтов, уже сошедшихся к барьеру, но поскольку в их распоряжении не кремневые пистолеты, а, вероятнее всего, ядерное оружие, у них еще будет достаточно здравого смысла, чтобы пугать им – но не применять его. По крайней мере, ради Асада Иран явно никогда на это не пойдет. Что касается России – не менее очевидно, что у нее своих домашних неприятных дел вполне хватает (все это звенья одной цепи и отменная режиссура), чтобы теперь отвлекаться на помощь неудавшемуся сирийскому наполеончику.

Ход событий – стремительнейший! «Внезапно» в конце ноября суннитские боевики группировки «Тайят Тахрир аш-Шам» и протурецкие подразделения т. н. Сирийской Национальной армии за один день берут порядка 20 городов и населенных пунктов, двигаясь к Алеппо; осуществленная ВКС России бомбардировка их сил положения не спасает, один за другим взяты многие города, среди важнейших – Алеппо, затем – Хомс; дорога на Дамаск открыта, и уже 8 декабря столица пала. Накануне, 7-го числа, вечером Асад в последний раз на связи со своим премьер-министром, после чего исчезает. После слухов о его гибели в авиакатастрофе он, этот сирийский Янукович, «возникает» живым и здоровым в Москве вместе со своим семейством (впрочем, турецкие сплетники утверждают, что супруга Асада подает на развод – видимо, любила Башара не как мужчину, а как главу государства), счастливо избежав судьбы Хуссейна и Каддафи и заблаговременно в предыдущие годы якобы вывезя в РФ две тонны валюты. Брату его Сулейману повезло меньше: как руководитель сил обороны, он был казнен. Часть прежнего руководящего аппарата оперативно договаривается с победителями и даже сохраняет (пока) свои посты, что наводит на подозрения либо как минимум об их политической изворотливости, либо о непосредственном участии в «высиживании» упомянутого нами выше цыпленка… Солдаты Асада чуть ли не с радостным облегчением бросили опорные пункты, снаряжение (наше) и теперь толпами разбредаются по дорогам страны. Вот что рассказал западным корреспондентам агентства «Рейтерс» бравый сирийский солдат Фархан аль-Хули, 27 ноября предпочетший исполнению приказа командования держать оборону форпоста у Идлиба бросить оружие, переодеться в гражданское и бежать: «Я оглянулся и увидел, что все идут за мной. Когда они увидели, что один человек убегает, все начали бросать оружие и бежать». С подобной легкостью и задорным бесстыдством рассказывал о своем бегстве с поля брани разве что древнегреческий поэт Архилох: «Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный: // Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. // Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает // Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть…»

Пока что официально заявлено о создании некоего временного – до 1 марта 2025 г. – правительства, республиканскую форму правления и наименование страны вроде как менять не намерены. Победители вообще стараются казаться цивилизованными, что удается им с трудом, опять стрельба в воздух и показательные расстрелы сирийских солдат (спохватившись, в начале января остатки асадовских вооруженных сил начинают концентрироваться для отпора) и алавитов, из среды которых вышли Асады. Вообще прогнозы для этнических и религиозных меньшинств Сирии сейчас крайне неблагоприятные. Воюют, по старой недоброй традиции, не только с живыми, но и с мертвыми: 12 декабря обнародованы кадры прилюдного и, можно сказать, торжественного – с ритуальным приплясыванием вокруг костра, демонстрацией на камеру средних пальцев и потрясанием оружием – сожжения останков Асада-старшего, покоившегося в персональном семейном мавзолее в родном для него Кардахе вместе с женой Анисой и старшим сыном Басилем (там же, предположительно, захоронение бабушки Башара Асада Насы). Если это, по робкому официальному признанию нашего МИДа, умеренная оппозиция, чего ж тогда ожидать от неумеренной?.. Впрочем, в этом акте, возможно, есть нечто более глубинно-восточное, чем может показаться с первого взгляда. У персов есть очень оскорбительное ругательство – «падар-сохте», дословно – «сожженный отец», но имеется в виду «сын сгоревшего отца» как объект позорящего ругательства, есть еще и разновидность – пожелание «чтоб твой отец сгорел». Таким образом, Башара Асада усиленно опозорили именно с восточным акцентом.

Как всегда, точный и емкий «диагноз» ставит Е. Я. Сатановский в интервью Национальной службе новостей 11 декабря 2024 г.: «В Сирии Дамаск захватила “Аль-Каида”, жирная точка. В данном случае “Аль-Каида”, перекупленная у саудовцев турками, но точно так же, как бывшая “Аль-Каида”, перекупленная у саудовцев Катаром. Это есть враг всему светскому, всему инородческому и иноверческому, чему мы были свидетелями много раз. И некие слова: “Ладно, мы так и быть будем вести себя хорошо”, не работают… Сирия – это территория, на которой есть разные вооруженные группировки. Некоторые при поддержке внешних спонсоров – Турции, Америки, а некоторые сами по себе. У страны была серьезная авиация, был флот, было оружие массового поражения, если говорить о химическом и биологическом оружии. Были центры по его разработке. Они обеспечивают собственную безопасность теми методами, которые на Ближнем Востоке приняты. Не теми, которые приняты в коридорах российского МИДа, ООН, где ведутся бессмысленные разговоры про международное право и прочие фантомы несуществующей давно уже умершей эпохи. Реалии Ближнего Востока таковы. Или рядом с тобой кто-то, кто может контролировать свою территорию… Если его нет, тогда сам себе режиссер. Никто тебе не виноват, если оружие массового поражения будет захвачено очередной “Аль-Каидой”»[251].

И это – лишь один из множества потенциальных сюрпризов для мира. Растворены тюрьмы, выпущены оттуда прежние сидельцы – скопом, без разбора, как жертвы свергнутого политического режима. Одних игиловцев там сколько… Вот в Британию к середине декабря вернулись уже порядка 400 местных добровольцев – к чести королевства, оно пока не спешит с признанием новых сирийских властей и не стремится к каким-либо переговорам с теми, в отношении кого еще сохраняется, например, распоряжение о выдаче миллионов долларов за поимку или устранение… Правда, при явной зависимости британской политики от американской несложно предсказать, что старушка Британия эту свою честь будет отстаивать недолго…

Фотография разгромленного дома в Кардахе, который принадлежал бывшему президенту Сирии отцу Башара Асада Хафезу Асаду

Итак, что мы имеем на данный момент? Иран и Россия – вне игры, тандем США – Израиль и Турция активно делят добычу: слишком уж вовремя 15 декабря прибыл к ближневосточным берегам американский авианосец «Гарри Трумэн» со своим воистину флотом сопровождения – если учесть, что он был отправлен в поход в конце сентября, становится очевидной вся неприкрытая нагота заокеанской режиссерши. Не менее белыми нитками шито «внезапное» перемирие, заключенное именно 27 ноября, в день начала падения асадовского режима, меж оккупировавшим Южный Ливан Израилем и «Хезбаллой». Согласно данным на 18 декабря, Турция скопила большие силы на границе напротив курдских сирийских областей (знаменитого по действиям недавних лет Кобани). Все ожидают операцию вторжения, хотя глава турецкого МИДа Хакан Фидан то говорит радикально противоположное – о готовности Турции вывести свои контингенты из Сирии, если будут достигнуты поставленные ранее цели – прекращение наплыва беженцев и борьба с терроризмом, при этом, после падения режима Асада, Фидан уже видит верное движение Сирии в этом направлении (декабрь 2024 г.). То (8 января 2025 г.) ставит ультиматум: «Если РПК (Рабочая партия Курдистана. – Е.С.) не сложит оружие, если она продолжит настаивать на другой администрации в Сирии (…), то крупномасштабная военная операция вместе с сирийским государством будет неизбежна». США, на всякий случай, уже показывают ретивому османскому льву санкционный хлыст. Тот в ответ скалит зубы и устами того же чиновника объявляет, что Анкара не поддерживает наличие каких-либо иностранных баз в Сирии. Как любое многозначительное восточное высказывание, его можно вывернуть как угодно: пока его толкуют, намекая вроде как на наши базы (как многозначительно говорят те же турки: «Сегодня – это сегодня, а завтра – это завтра!»), но ясно, что острие этой фразы в любой момент можно нацелить и на тандем США – Израиль. Там люди умные, наверняка уже это учли и поняли. Еще султан Селим Грозный весомо заметил в начале XVI в., что этот мир не так уж велик, чтоб в нем было два падишаха. Явно, что одной Сирии на всех не хватит… Исходя из этой истины, ряд экспертов предрекают открытое военное столкновение Израиля с Турцией из-за Сирии на ее же земле (дипломатических отношений меж ними не существует еще со времени бомбардировки Газы, что было лишний раз подтверждено турками 30 декабря). Историческое обоснование, как обычно, в наличии. Турция не забывает, что еще до I Мировой войны никаких независимых Сирии, Ливана и особенно Израиля и в помине не было, а все эти земли входили в Османскую империю и подчинялись султану, как светскому правителю, и ему же в качестве халифа, как правителю духовному. Израиль же, снисходительно взирая на претензии «младотурков» с высоты своей более чем 3000-летней истории (когда османов, султанов и халифов и в помине не было), грезит о расширении богозаповеданной Земли обетованной за счет Сирии и Ливана, вспоминая лихие подвиги Иисуса Навина, Самсона и прочих судей, а также великодержавный экспансионизм времен царей Давида и Соломона, – сейчас мы к этому вернемся, отметив только, что США, как государственное образование, по сравнению с иудеями и турками собственной истории, что называется, еще толком не имеющее, довольствуется сугубо материальными дивидендами в виде оккупированных сирийских месторождений. Впрочем, и в отношении Турции Израиль не прочь побряцать оружием, как например, в заявлении от 7 января – как сообщает The Jerusalem Post, комитет Нагеля, с августа 2024 г. занимающийся вопросами оборонного бюджета, стратегии и безопасности, заявил, что армия Израиля должна быть готова к военному столкновению с Турцией из-за ее стремления восстановить Османскую империю, для чего конкретно советует закупать боевую технику и строить оборонительный рубеж на Иордане. В смысле заметания явных следов пушистым хвостом старый лис Эрдоган 18 января 2025 г. расплывчато-таинственно заявил на конгрессе правящей Партии справедливости и развития: «Мы ценим усилия новых властей Сирии по обеспечению политической и территориальной целостности САР (Сирийской Арабской Республики. – Е.С.). Был предотвращен план по разделению Сирии на три части, которые было бы легко “проглотить”». При этом потенциальных едоков, склонившихся над сирийской лепешкой, Эрдоган конкретно не назвал.

Теперь – о конкретных шагах израильской реконкисты в регионе. По состоянию на 11 декабря Израиль объявил об окончательном и бесповоротном полном захвате Голанских высот, флот Сирии уничтожен им, израильские танки стоят под Дамаском (захваченным, отметим особо, протурецкими силами). Планомерно и целенаправленно Израиль добивает сирийские ВВС, разрушает аэродромы, инфраструктуру и военные склады (очередная массированная атака – в ночь на 14 декабря, а в ночь на 16-е – случайно ли? – подобной атаке подверглись провинции Латакия и Тартус, как раз те, где еще сосредоточены наши силы; 3 января, в качестве новогоднего подарка, видимо, израильтянами под Алеппо уничтожены сирийские военные заводы и научно-исследовательский центр). На середину декабря сообщают, что израильтянами уничтожено уже порядка 80–90 % сирийских вооружений. Впрочем, если это неэтично, негуманно и т. п., то с прагматической точки зрения вполне объяснимо: когда еще представится возможность так обессилить давнего врага? Мало кто ею не воспользовался бы, исходя из старого недоброго ницшеанского принципа «если ближний падает, подтолкни его». ООН робко пытается указать Израилю на недопустимость нарушения соглашения 1974 г. насчет Голан[252], но в данном положении это, пожалуй, столь же импотентски-нелепо, как серьезно апеллировать к какому-либо договору между Птолемеями и Селевкидами. Поезд, что называется, ушел. Асы политической изворотливости, израильтяне уже объявили 13 декабря о том, что совет шести сирийских друзских деревень, обитателям которых при новом порядке ничего, кроме резни, не светит, постановил присоединиться к Израилю, благо деревни расположены у Голанских высот. The Times of Israel цитирует благонамеренного друза: «Если нам придется выбирать, мы выберем меньшее зло. И даже если это считается злом, просить присоединения к [израильским] Голанам – это гораздо меньшее зло, чем зло, которое нас ждет… Это зло может забрать наших женщин, может забрать наших дочерей, может забрать наши дома. Башар Асад пал. Что у нас осталось? Ничего». Выводов несколько, и все явные. Это только начало легитимизации израильских захватов, причем, как это принято, оформляемое в виде «свободного народного волеизъявления». С другой стороны, все по Салтыкову-Щедрину, отметившему в «Господах ташкентцах»: «Как в 1612 году, общество пыталось спасти себя само, без разрешения начальства». Иначе говоря, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. В этом же смысле следует рассматривать и челобитие сирийских курдов США, вооруженное сопротивление, оказанное торжествующей оппозиции 16 декабря шиитами-ливанцами из 17 деревень в Кусейре, и временный вывод русских кораблей из Тартуса в открытое море; позже они вернулись, а их экстренный «выгул» объявили, разумеется, «учениями». Ну так правильно: память о полузатопленных русских броненосцах в гавани Порт-Артура еще весьма свежа. В целом, контингент русских военных баз в Хмеймиме (Латакии) и Тартусе приведен в состояние полной боевой готовности. Надеяться на то, что они останутся в нашем распоряжении до обещанного Асадом 2066 г., может только очень наивный человек. Впрочем, согласно сведениям агентства «Блумберг» от 12 декабря, переговоры по этому поводу российской стороной с новыми «властями» – т. е. признанной у нас террористической организацией «Хайят Тахрир аш-Шам» – якобы уже проведены. Тут, конечно, и соврут – недорого возьмут, но по горькому опыту веков – верится. Во-первых, нами официально признано, что переговоры действительно были – насчет безопасности наших граждан (часть дипмисии эвакуирована из Дамаска через Хмеймим 15 декабря), стало быть, и без «секретной части» вряд ли обошлось. Кроме того, кто ж откажется Россию лишний раз за могучие дойки подергать? Заявление «нововсплывшего» сирийского лидера (интересно, надолго ли?) Ахмеда аш-Шараа агентству «Аль Джазира» от 14 декабря уже одной своей формой показывает, что к нам относятся как к проштрафившимся, показно демонстрируя свое снисхождение, которое, видимо, еще заслужить надо: «Мы дали россиянам возможность пересмотреть свои отношения с сирийским народом». У нашего государства вообще – еще со времен маньчжурской «Желтороссии» необычайный талант от Всевышнего делать безоглядные и притом громадные финансовые вложения в безнадежные и бесперспективные политические проекты, особенно в Африке и Латинской Америке. Если брать бананами за все еще не списанные долги, вся Россия будет ими питаться до второго пришествия. Но понятно и среднестатистическому ежу, что если о чем-то и надо (можно или вообще следует) договариваться, то не со спущенным с цепи псом, а с его хозяином. 13 декабря информацию о переговорах по базам подтвердил ТАСС, а 16-го – уже и сам Кремль. Интересно в этом отношении, в продолжение мысли о псах и хозяевах, заявление Службы внешней разведки РФ от 28 декабря: «Британские спецслужбы разрабатывают планы организации серии террористических атак на российские военные объекты в Сирии, роль исполнителей отводится боевикам террористической группировки ИГИЛ (прежнее название запрещенной в РФ террористической группировки “Исламское государство”, ИГ), освобожденным “новыми властями” из тюрем в последнее время».

Аш-Шараа в 2025 г.

Что ж, как говорится, доживем (именно так, через начальную «д») – увидим. Пока же остается лишь констатировать, что карканье автора в отношении жизнеспособности Сирии как самостоятельного суверенного государства, высказанное им в предисловии, пожалуй, оправдывается.

1. Абамелек-Лазарев С. С. Джераш. Археологическое исследование. СПб., 1897.

2. Абамелек-Лазарев С. С. Пальмира. Археологическое исследование. М., 2019 (репринт издания: СПб., 1884).

3. Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса. М., 1985.

4. Аввад С. Краски Святой земли. Иерусалим, 1993.

5. Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. М., 2017.

6. Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М., 1996.

7. Александрийская поэзия. М., 1972.

8. Антипенко А. Л. Путь предков. М., 2005.

9. Антология кинизма. Антисфен, Диоген, Кратет, Керкид, Дион. Фрагменты сочинений кинических мыслителей. М., 1984.

10. Аппиан Александрийский. Римская история. М., 1998.

11. Арриан Флавий. Поход Александра. М.—Л., 1962.

12. Архетип Великой Матери с древности до наших дней. М., 2018.

13. Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1998.

14. Афиней. Пир мудрецов. В 2 томах. М., 2004, 2010.

15. Бадж Э. А. У. Религия и магия Древнего Египта. М., 2017.

16. Бенгтсон Г. Эллинистический мир в биографиях. М., 2021.

17. Бенедикт XVI, папа римский. Отцы Церкви от Климента Римского до Святого Августина. М., 2012.

18. Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону, 1997.

19. Берни Ч., Лэнг Д. Древний Кавказ. От доисторических поселений Анатолии до христианских царств раннего Средневековья. М., 2016.

20. Библия. М., 1992.

21. Бивен Э. Р. Царство Селевкидов. Величайшее наследие Александра Македонского. М., 2023.

22. Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985.

23. Богомолов А. С. Античная философия. М., 1985.

24. Большаков О. Г. Византия и халифат в VII–X вв. // Византия между Западом и Востоком. Опыт исторической характеристики. СПб., 1999.

25. Великие мысли, кратко реченные. Более 4000 изречений святых отцов и Учителей Церкви. СПб., 2001.

26. Византийские историки. Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. СПб., 1860.

27. Византийские легенды. М., 1994.

28. Византийский сатирический диалог. Л., 1986.

29. Виноградов А. Ю. Лекции по византийской архитектуре. М., 2022.

30. Военное искусство Античности. М. – СПб., 2003.

31. Вописк Флавий Сиракузянин. Божественный Аврелиан // Вестник древней истории, № 4 за 1959 г.

32. Вописк Флавий Сиракузянин. Проб // Вестник древней истории, № 1 за 1960 г.

33. Геродиан. История императорской власти после Марка. М., 1996.

34. Геродот. История. СПб., 2018.

35. Гомер. Одиссея. М., 1985.

36. Гордлевский В. Государство Сельджукидов Малой Азии. М.—Л.

37. Горячев А. Калат Семан // Наука и религия. № 9 за 1990.

38. Грант М. Греческий мир в доклассическую эпоху. М., 1998.

39. Греческая эпиграмма. М., 1960.

40. Груссе Р. Империя Леванта. Древняя земля тлеющего конфликта между Востоком и Западом. М., 2022.

41. Груссе Р. История Древней Армении. От союза племен к могущественному Анийскому царству. М., 2022.

42. Груссе Р. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. М., 2020.

43. Давыденков О., иерей. Догматическое богословие в 3 частях. М., 1997.

44. Даули Т. Библейский атлас. М., 1994.

45. Дашков С. Б. Императоры Византии. М., 1997.

46. Делич Ф. Библия и Вавилон. М., 2014.

47. Диль Ш. Император Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. Минск, 2010.

48. Дильс Г. Античная техника. М.—Л., 1934.

49. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях великих философов. М., 1986.

50. Дройзен И. История эллинизма в трех томах. Ростов-на-Дону, 1995.

51. Евсевий Памфил, епископ Кесарийский. Церковная история. СПб., 2005.

52. Егоров Г, иерей. Священное Писание Ветхого Завета (курс лекций). Ч. I – Законоположительные и исторические книги. М., 2005.

53. Егоров Г., иерей. Священное Писание Ветхого Завета (курс лекций). Ч. II – Учительные и пророческие книги. М., 2005.

54. Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1983.

55. Елисеев М. Б. Гибель эллинистического Востока. М., 2022.

56. Елисеев М. Б. Греко-персидские войны. М., 2020.

57. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне. М.—Л., 1948.

58. Зарринкуб А. Заря Ислама. М., 2020.

59. Зелинский Ф. Ф. Религия эллинизма. Б/д.

60. Зосим. Новая история. Белгород, 2010.

61. Иаков Ворагинский, епископ. Золотая легенда. Святые жены. СПб., 2017.

62. Иаков Ворагинский, епископ. Золотая легенда. Святые мужи. СПб.—М., 2018.

63. Ивик О. История человеческих жертвоприношений. М., 2010.

64. ИГИЛ. Зловещая тень Халифата. М., 2015.

65. Иконоборство и римские папы // Христианское чтение, 1865, I.

66. Иоанн Дамаскин, св. Источник знания // Полное собрание творений св. Иоанна Дамаскина. Т. 1; приложение к журналам «Церковный вестник» и «Христианское чтение». СПб., 1913.

67. Иоанн Дамаскин, св. Сказание о жизни преподобных и богоносных отцов наших Варлаама и Иоасафа. М., 2013.

68. Иоанн Дамаскин, св. Точное изложение православной веры. М., 2002.

69. Иоанн Дамаскин, св. Три слова в защиту иконопочитания. СПб., 2008.

70. Иоанн Дамаскин, св. Христологические и полемические трактаты. Слова на Богородичные праздники. М., 1997.

71. Иоанн (Митропольский), епископ Аксайский. История Вселенских соборов. Киев, 2004.

72. Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. М., 2017.

73. Искусство. Универсальная энциклопедия для юношества. М., 2002.

74. Историки Античности в двух томах. Т.1. Древняя Греция. М., 1989.

75. История епископа Себеоса. Ереван, 1939.

76. История философии. Т.1: философия античного и феодального общества. М., 1941.

77. Капитолин Юлий. Двое Максиминов // Вестник древней истории, № 4 за 1958 г.

78. Капитолин Юлий. Опилий Макрин // Вестник древней истории, № 2 за 1958 г.

79. Карпичечи А. К. Египет. Искусство и история. 5000 лет цивилизации. Флоренция, 2001.

80. Карсавин Л. П. Святые отцы и Учители Церкви (раскрытие православия в их творениях). М., 1994.

81. Кассиан (Безобразов), епископ. Христос и первое христианское поколение. М., 2003.

82. Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги 51–63. СПб., 2014.

83. Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги 64–80. СПб., 2011.

84. Каэн К. Турция до османских султанов. Империя великих сельджуков, тюркское государство и правление монголов. 1071–1330. М., 2021.

85. Киприан (Керн), архимандрит. Патрология. Париж, 1996.

86. Кларин В. М., Петров В.М. Византийская образованность – Золотой мост тысячелетий // Педагогика, № 1 за 1994.

87. Кларин В. М., Петров В. М. Идеалы и пути воспитания в творениях русских религиозных философов XIX–XX вв. М., 1996.

88. Комнина А. Алексиада. М., 1965.

89. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991.

90. Коран. Перевод смыслов. М., 2015.

91. Крывелев И. А. Книга о Библии. М., 1959.

92. Куглер Б. История Крестовых походов. Ростов-на-Дону, 1998.

93. Кулаковский Ю. А. История Византии. Т. 3: 602–717 годы. СПб., 1996.

94. Курбатов Г. Л. Ранневизантийский город (Антиохия в IV веке). Л., 1962.

95. Лампридий Элий. Александр Север // Вестник древней истории, № 3 за 1958 г.

96. Лампридий Элий. Антонин Гелиогабал // Вестник древней истории, № 2 за 1958 г.

97. Ласкин Г. Ираклий. Византийское государство в первой половине VII века. Харьков, 1889.

98. Лебедев А. П. Вселенские соборы IV и V веков. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. СПб., 2013.

99. Лев Диакон. История. М., 1988.

100. Левек П. Эллинистический мир. М., 1989.

101. Левченко М. В. История Византии. М.—Л., 1940.

102. Легенды Царьграда. М., 2022.

103. Лейн-Пул С. Саладин. Всемогущий султан и победитель крестоносцев. М., 2020.

104. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. М., 1884.

105. Ливий Тит. История Рима от основания Города в трех томах. М., 1989–1992.

106. Лимонад М. Ю., Трубицына Н. А., Антонов С. О. Музей-заповедник «Пальмира» в Сирии. Концепция и проектные предложения по созданию музея-заповедника и воссозданию утраченных памятников архитектуры. М., 2016.

107. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Т. 7, ч. 1. М., 2000.

108. Лосев А. Ф. От Гомера до Прокла. История античной эстетики в кратком изложении. СПб., 2016.

109. Лукиан Самосатский. Сочинения в двух томах. СПб., 2001.

110. Люкимсон П. Е. Царь Давид. М., 2011.

111. Люкимсон П. Е. Царь Соломон. М., 2012.

112. Магаффи Дж., Джилман А. Империя Александра Великого. М., 2013.

113. Марцеллин Аммиан. Римская история. М., 2005.

114. Мейендорф И., протоиерей. Введение в святоотеческое богословие. Минск, 2007.

115. Мейендорф И., протопресвитер. Иисус Христос в восточном христианском богословии. М., 2000.

116. Мелиоранский Б. М. Философская сторона иконоборчества (Доклад, читанный в заседании С.-Петербургского философского общества 11 октября 1901 г.). М., 1907.

117. Миллер А. Ф. Очерки новейшей истории Турции. М.—Л., 1948.

118. Миллер У. На руинах Османской империи. Новая Турция и свободные Балканы. 1801–1927. М., 2020.

119. Михаловский К., Дзевановский А. Пальмира. Варшава, 1968.

120. Мочалов М. Ю. Ассирийская держава. От города-государства – к империи. М., 2020.

121. Назаров А. Д. Сирийские легионы римской армии в I в. н. э.: морально-психологическое состояние и методы поддержания боевого духа // «Концепт», № 5 за 2016 г.

122. Наполеон I Бонапарт. Мысли узника Святой Елены. М., 2021.

123. Настольная книга атеиста. М., 1985.

124. Никита Хониат. История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина, в двух томах. СПб., 1860, 1862.

125. Никифор (Бажанов), архимандрит. Библейская энциклопедия. Загорск, 1990.

126. Норвич Дж. История Византии. История Венецианской республики. М., 2011.

127. Павел Диакон. История лангобардов. СПб., 2008.

128. Павлинов П. С. Древняя Сирия, которую мы можем потерять // Журнал Московской патриархии, №№ 9–12 за 2015 г. и № 1 за 2016 г.

129. Павсаний. Описание Эллады в двух томах. М., 1994.

130. Патай Р. Иудейская богиня. Екатеринбург, 2007.

131. Перну Р. Алиенора Аквитанская. СПб., 2001.

132. Петроний Арбитр. Сатирикон. Апулей. Метаморфозы. М., 1991.

133. Пигулевская Н. В. Культура Сирии в Средние века. М., 2017.

134. Пинчук Л. Т. Ильин день. М., 1975.

135. Письма Плиния Младшего. М., 1983.

136. Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2017.

137. Плутарх. Сравнительные жизнеописания в трех томах. М., 1961–1964.

138. Полибий. Всеобщая история в двух томах. М., 2020.

139. Поллион Требеллий. Божественный Клавдий // Вестник древней истории, № 4 за 1959 г.

140. Поллион Требеллий. Двое Валерианов // Вестник древней истории, № 2 за 1959 г.

141. Поллион Требеллий. Двое Галлиенов // Вестник древней истории, № 2 за 1959 г.

142. Поллион Требеллий. Тридцать тиранов // Вестник древней истории, № 3 за 1959 г.

143. Поло М. Книга о разнообразии мира. СПб., 2018.

144. Порфирий. Труды в трех томах. СПб., 2017–2022.

145. Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках. М., 1996.

146. Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993.

147. Пселл М. Хронография. М., 1978.

148. Ранович А. Б. Восточные провинции Римской империи в I–III вв. М.—Л., 1949.

149. Ранович А. Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М., 1990.

150. Ренан Э. История происхождения христианства. М., 2016.

151. Рансимен С. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. М., 2020.

152. Рансимен С. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. М., 2020.

153. Рансимен С. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. М., 2020.

154. Реунов Ю. С. Битва при Кадеше глазами египтян и хеттов // «Грамота». Исторические, философские политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. № 5 (43), в 3 частях. Ч. II. Тамбов, 2014.

155. Речи Либания. Казань, 1914.

156. Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского. СПб., 1883.

157. Румянцев Н. Языческие Христы. Античные предшественники христианства. М., 1929.

158. Саверкина Н. И. Древняя Пальмира. Л., 1971.

159. Сатановский Е. Я. Котел с неприятностями. Ближний Восток для «чайников». М., 2016.

160. Сатановский Е. Я. Обрывок летописи года Металлической Крысы. М., 2021.

161. Сатановский Е. Я. Осколки мыслей, записанные в последнюю треть года Желтой Земляной Свиньи. М., 2020.

162. Сатановский Е. Я. Очень осенняя книга года Белой Металлической Крысы. М., 2021.

163. Сатановский Е. Я. Хроника текущих событий первой трети года Белой Стальной Крысы. М., 2020.

164. Сатановский Е. Я. Шла бы ты… Заметки о национальной идее. М., 2016.

165. Сатановский Е. Я., Кедми Я. Диалоги. Мировая политика как есть – без толерантности и цензуры. М., 2017.

166. Сергеев В. С. История Древней Греции. М., 1939.

167. Сидорова Н. А., Стародуб Т. Х. Города Сирии. М., 1979.

168. Силина М. Пергамский музей. М., 2013.

169. Симокатта Ф. История. М., 1957.

170. Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996.

171. Сорокин А., протоиерей. Введение в Священное Писание Ветхого Завета. Киев, 2003.

172. Спартиан Элий. Антонин Каракалл // Вестник древней истории, № 2 за 1958 г.

173. Спартиан Элий. Север // Вестник древней истории, № 1 за 1958 г.

174. Старр Ч. Флот Римской империи. Роль военно-морских сил в поддержании обороноспособности и сохранении античного государства со времен Октавиана Августа и до Константина Великого. М., 2015.

175. Старшов Е. В. Александрия Египетская. Религия и наука. М., 2023.

176. Старшов Е. В. Древняя Ликия. М., 2023.

177. Старшов Е. В. Индия и греческий мир. М., 2022.

178. Старшов Е. В. История Византийской Африки (рукопись).

179. Старшов Е. В. Остров Родос – властелин морей. М., 2020.

180. Старшов Е. В. Противостояние Карфагена греческому миру. М., 2022.

181. Старшов Е. В. Римская Британия (рукопись).

182. Старшов Е. В. Сто великих византийцев. М., 2023.

183. Старшов Е. В. Сто великих катастроф на море. М., 2023.

184. Старшов Е. В. Умирающие и воскресающие боги. М., 2024.

185. Старшов Е. В. Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем. М., 2023.

186. Старшов Е. В. Эфес. Город великой Артемиды. М., 2023.

187. Стенин П. А. Восток. Страны креста и полумесяца и их обитатели. Историко-географическое и этнографическое обозрение Левантского мира. СПб., 1892.

188. Страбон. География. М., 1964.

189. Тальберг Д. Н. История христианской церкви. Киев, 2004.

190. Тарле Е. В. Наполеон. М., 1991.

191. Тацит Публий Корнелий. Анналы. История. М., 2012.

192. Транквилл Гай Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. М., 1964.

193. Федорова Е. В. Люди императорского Рима. М., 1990.

194. Флори Ж. Алиенора Аквитанская. Непокорная королева. СПб., 2012.

195. Флори Ж. Боэмунд Антиохийский. Рыцарь удачи. СПб., 2013.

196. Флоровский Г., протоиерей. Византийские Отцы V–VIII веков. Париж, 1933.

197. Фукидид. История. СПб., 2018.

198. Ханиотис А. Эпоха завоеваний: Греческий мир от Александра до Адриана (336 г. до н. э. – 138 г. н. э.). М., 2020.

199. Харден Д. Финикийцы. Основатели Карфагена. М., 2004.

200. Хергозерский А. Обозрение пророческих книг Ветхого Завета. М., 1998.

201. Хитти Ф. История Сирии. Древнейшее государство в сердце Ближнего Востока. М., 2022.

202. Хитти Ф. Краткая история Ближнего Востока. Мост трех континентов. М., 2012.

203. Хрестоматия по истории Древнего Востока (под редакцией академика М. А. Коростовцева и др.). Ч. 1. М., 1980.

204. Хрестоматия по истории Древнего Востока (сост. и комм. А. А. Висагина). М., 1997.

205. Хрестоматия по истории Древнего мира (под редакцией академика В. В. Струве). Т. 1: Древний Восток. М., 1950.

206. Хрестоматия по истории Древнего мира (под редакцией академика В. В. Струве). Т. 2: Греция и Эллинизм. М., 1951.

207. Хрестоматия по истории Древнего мира (под редакцией академика В. В. Струве). Т. 3: Рим. М., 1953.

208. Хрестоматия по истории Древнего Рима (под редакцией д.и.н. С. Л. Утченко). М., 1962.

209. Хрестоматия по истории Древней Греции (под редакцией д.и.н. Д. П. Каллистова). М., 1964.

210. Хьюз Б. Стамбул. Сказка о трех городах. М., 2019.

211. Цицерон Марк Туллий. Диалоги. М., 1966.

212. Цицерон Марк Туллий. Философские трактаты. М., 1985.

213. Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981.

214. Чимрин Г. Турция. Страна солнца и истории. Стамбул, б/г.

215. Чубова А. П., Касперавичюс М. М., Саверкина И. И., Сидорова Н. А. Искусство Восточного Средиземноморья I–IV веков. М., 1985.

216. Шабанов А., протоиерей. Святой Брендан Мореплаватель. Поиски Земли обетованной. Тверь, 2001.

217. Широкорад А. Б. Битва за Сирию. От Вавилона до ИГИЛ. М., 2016.

218. Шифман И. Ш. Пальмирский пошлинный тариф. М., 1980.

219. Эдкок Ф. Военное искусство греков, римлян, македонцев. М., 2012.

220. Элгуд П. Египет под властью Птолемеев. Иноземцы, сменившие древних фараонов. 325–30 гг. до н. э. М., 2018.

221. Элиан Клавдий. Пестрые рассказы. М.—Л., 1963.

222. Эпос о Гильгамеше. СПб., 2023.

223. Эсхил. Орестея (все сохранившиеся трагедии). СПб., 2020.

224. Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога Historiae Philippicae. СПб., 2005.

225. Ямвлих. О Пифагоровой жизни. М., 2002.

226. Briquel Chatonnet F., Debie M. Le monde syriaque. Sur les routes d’un christianisme ignoré. Paris, 2017.

227. Chalaby A. Tutto l’Egitto. Firenze, 1999.

228. Cimok F. Saint Paul in Anatolia and Cyprus. Istanbul, 2001.

229. Danielou A. Gods of love and ecstasy. The traditions of Shiva and Dionysus. Rochester, 1992.

230. Geffroy Ch. Palmyre. Firenze, б/г.

231. Ireland S. Roman Britain: A Sourcebook. Abingdon, 2008.

232. Jameson A. The Lives of the Celebrated Female Sovereigns and Illustrious Women. Philadelphia, 1870.

233. Markowski В. The Lion of Allat in Palmyra. New Museum Display Project // Polish Centre of Mediterranean Archaeology, № XVI, 2004.

234. Nicolle D. Crusader Castles in the Holy Land 1097–1192. Oxford, 2004.

235. Nicolle D. Crusader Castles in the Holy Land 1192–1302. Oxford, 2005.

236. Nicolle D. Hattin 1187. Saladin’s Greatest Victory. Oxford, 1998.

237. Nicolle D. Yarmuk 636 AD. The Muslim Conquest of Syria. London, 1994.

238. Rowley T. The Normans. Stroud, 2004.

239. Sear D. R. Greek Imperial Coins and their Values. The Local Coinages of the Roman Empire. London, 2001.

240. Tarn W. W. The Greeks in Bactria and India. Cambridge, 1938.

241. The Natural History of Pliny (in 6 volumes). Vol. I (books I–V). London, 1855.

242. The Teaching of Buddha. Tokyo, 2001.

243. Weltecke D. The Syriac Orthodox in the Principality of Antioch during the Crusader Period // Antioch from the Byzantine reconquest until the end of the Crusader principality: acta of the congress held at Hernen Castle in May 2003. Leuven [u.a.]: Uitgeverij Peeters en Departement Oosterse Studies, 2006.

244. Wood R. The Ruins of Palmyra, otherwise Tedmor, in the Desart. London, 1753.

245. Wright W. An Account of Palmyra and Zenobia with Travels and Adventures in Bashan and the Desert. London – Edinburgh – New York, 1895.

246. Wroth W. Catalogue of the Greek Coins of Galatia, Cappadocia, and Syria. London, 1899.

Греко-римский географ и историк Страбон пишет: «Части Сирии я беру начиная от Киликии и горы Амана: это Коммагена и так называемая Селевкида Сирийская, Келесирия и, наконец, на побережье Финикия, а внутри страны – Иудея. Некоторые делят всю Сирию на страну келесирийцев, сирийцев и финикиян и утверждают, что с этими племенами смешаны еще 4 – иудеи, идумеи, газеи и азотии; они частью земледельцы, как сирийцы и келесирийцы, а частью занимаются торговлей, как финикияне».

Поскольку эти наименования еще не раз встретятся впоследствии, отметим кратко: сунниты считают законными преемниками пророка Мухаммеда четырех праведных халифов – Абу Бакра, Умара, Усмана и Али, признают сунну – исламское священное предание – в гораздо большем объеме, нежели шииты; к ним равно относятся и большая часть сирийских мусульман, и игиловцы. Шииты, гораздо менее многочисленные, считают, что преемство духовной (и, позже, светской) власти от Мухаммеда могло передаваться только через его зятя Али и его потомков, исключая легитимность, т. о. первых трех преемников Пророка; соответственно, они признают только ту часть сунны, что связана с Али или происходит от него; кроме того, у них есть и свое собственное предание – ахбар. Шииты верят в «скрытого имама» – своего рода исламского Мессию, который явится для устроения «царства божьего». Для них особо характерен культ мучеников, в первую очередь – Хусейна, убитого сына Али. Из сирийских исламских сект шииты признали «своими» только алавитов, и то, когда они начали править страной (отец и сын Асады). Подробнее об алавитах рассказано в основном тексте в соответствующем месте.

Мустьерская культура названа по пещере Ле-Мустье во Франции, где впервые были обнаружены ее артефакты, процветала 160 000–40 000 лет назад.

Названа по местечку Вади-эн-Натуф на северо-запад от Иерусалима.

Названа по топониму Тель-Халаф на реке Хабур.

Это большая и интересная тема, к сожалению, не помещающаяся в рамки данного труда. Приведем только ребус средневекового еврейского книжника, раскрытый в XVII в. Бенедиктом Спинозой. Аврам бен Меир ибн Эзра (1092–1167 гг.) оставил современникам и потомкам такую загадку в своем комментарии на Второзаконие: «За Иорданом лишь тогда уразумеешь тайну двенадцати, а также и написал Моисей закон сей, и хананеи жили тогда в этой земле, на горе божьей будет открыто, потом также вот постель его – постель железная, тогда уразумеешь истину», – и, сославшись еще на описание смерти Моисея (Второзаконие, 34), торжествующе-насмешливо отметил: «Понимающий да молчит!» Спиноза последовательно отметил, что Моисей не мог написать «за Иорданом», т. к. не перешел его; весь Закон не мог быть высечен на 12 камнях – следовательно, он был намного короче; Моисей не мог писать о себе в третьем лице (равно как и описывать собственную смерть); упоминание хананеев в прошедшем времени показало, что во время написания Пятикнижия их в Св. земле уже не было; «божьей» гора стала позже, когда там построили храм Соломона; железный одр (ложе, в котором видят его базальтовый саркофаг) васанского царя мог быть найден только при царе Давиде, завоевавшем Рабат. Т. о. явно видна «правка» – и довольно неумелая – священного текста.

Примеров можно привести множество, вот хоть из поздней еврейской гимнографии: «(Господь) поразил царей великих, ибо вовек милость Его; и убил царей сильных, ибо вовек милость Его; Сигона, царя Аморрейского, ибо вовек милость Его; и Ога, царя Васанского, ибо вовек милость Его; и отдал землю их в наследие, ибо вовек милость Его; в наследие Израилю, рабу Своему, ибо вовек милость Его» (Пс. 135:17–22).

Ее представляют, в частности, Ф. Хитти, М. Мочалов, да и в отечественной хрестоматии под редакцией академика В. В. Струве комментарии к надписи из Самала (Зенджирли) в Северной Сирии четко разделяют тамошнее оседлое хеттское население (мушкабов-земледельцев) от пришлых арамеев (бариров-кочевников). В тех же анналах Тиглатпаласара ассирийцы представлены пострадавшей от вторгшихся арамеев стороной: «Подобно воде потопа возросло число “домов” арамеян, они они обобрали урожаи зерна, завоевали и взяли множество укрепленных городов Ассирии. Народ бежал в горы Хабрури, чтобы спасти свои жизни. Арамеяне забрали их золото, их серебро и их имущество».

Le monde syriaque. Sur les routes d’un christianisme ignoré. Paris, 2017.

Синодальный перевод в этом фрагменте четко и неоднократно говорит о «сирийцах».

Из более поздней истории можно вспомнить эпизод, когда законодатель Ездра, выведя очередную партию евреев из вавилонского плена, принудительно развел своих подопечных с чужеземными женами: «Подошли ко мне начальствующие и сказали: народ Израилев и священники и левиты не отделились от народов иноплеменных с мерзостями их, от хананеев, хеттеев, ферезеев, иевусеев, аммонитян, моавитян, египтян и аморреев, потому что взяли дочерей их за себя и за сыновей своих, и смешалось семя святое с народами иноплеменными, и притом рука знатнейших и главнейших была в сем беззаконии первою. Услышав это слово, я разодрал нижнюю и верхнюю одежду мою и рвал волосы на голове моей и на бороде моей, и сидел печальный… И встал Ездра-священник и сказал им: вы сделали преступление, взяв себе жен иноплеменных, и тем увеличили вину Израиля. Итак, покайтесь в сем пред Господом, Богом отцов ваших, и исполните волю Его, и отлучите себя от народов земли и от жен иноплеменных. И отвечало все собрание, и сказало громким голосом: как ты сказал, так и сделаем» (I Ездр. 9: 1–3; 10:10–12 и далее).

Дословно: «Цари, которые равны мне, – это цари Египта, Вавилона, Ассирии и ахейцев».

Египетский источник дает перечень участников враждебной коалиции: «Побежденный князь страны хеттов расположился вместе с многочисленными странами, которые вместе с ним и которые он привел силой из всех областей, которые в границах земли страны хеттов, страны Нахарина (Митаннийское государство, занимавшее часть Внутренней Сирии и Северной Месопотамии), страны Каш-Каш (Кавказ или южное побережье Черного моря), страны Маса (Мисия), страны Педаса (Кария, страны Киркиша и Рака (Ликия и Киликия), земли Кархемиша (Джераблус у Евфрата), земли Ирзу (?), земли Икерич (Угарит), страны Ируна (часть Киликии), земли Иупса (?), страны Мушанеч (?), страны Кадеша, страны Алеппо и всей страны Кед (часть Киликии). Они снабжены пехотой и колесницами… Многочисленней они, чем песок на берегу».

«Солнцами» себя именовали хеттские цари.

Египетская львиноголовая богиня войны.

Сейчас его осталось ничтожно мало, а ведь некогда кедр ливанский был известен по всему Древнему миру. Он нередко упоминается в Ветхом Завете, но каково было найти упоминание о нем в месопотамском эпосе о Гильгамеше, записанном в XVIII в. до н. э. (а складываться он начал еще лет на 800 раньше, как минимум!). Там главный герой со своим другом Энкиду собираются нарубить кедры в горном лесу Ливана, охраняемом демоном Хумбабой (Хувавой) – «Друг мой, далеко есть горы Ливана, // Кедровым те горы покрыты лесом, // Живет в том лесу свирепый Хумбаба, – // Давай его вместе убьем мы с тобою, // И все, что есть злого, изгоним из мира! // Нарублю я кедра – поросли им горы, – // Вечное имя себе создам я… // Путь шести недель прошли и достигли горы Ливана». Интересно, что кедры представлены там условно бессмертными, связанными с волшебной силой Хумбабы: его опоясывают семь оболочек, семь волшебных лучей; как только демон испускает один из них, один из кедров становится смертным, и его можно срубить; вместе с каждым срубленным деревом слабеет и демон, которого, в итоге, убивают: «Сразили они насмерть стража Хумбабу – // На два поприща вокруг застонали кедры: // С ним вместе убил Энкиду леса и кедры… // Гильгамеш деревья рубит, – // Энкиду пни корчует». Недавно были обнаружены ранее неизвестные фрагменты V таблицы поэмы, где дано лирическое описание кедрового леса: «Перед самой горой кедр несет свои дары, хороша его тень, полна наслаждения. Спутан колючий кустарник, дремучим был лес, так спутаны кедр и дерево балукку, что нет прохода. Пустил саженцы кедр на беру (расстояние на 2 часа пешего хода по хорошей дороге. – Е.С.) в округе, кипарис – на две трети беру. На 60 локтей в высоту кедр покрыт потоками смолы; сочится смола, словно дождь, капая, стекая, чтобы ее уносили овраги. На весь лес птица стала щебетать; птицы отвечали друг другу, зазвучали крики. Цикада стрекот издает, стонет вяхирь, горлица ему отвечает; обезьяны поют песни, их детеныши кричат, – словно музыканты, каждый день они гремят перед Хумбабой. Бросил тень свою кедр – ужас обрушился на Гильгамеша».

Вот этот уникальный текст: «Невольно приходится вернуться назад и рассказать, откуда племена маврусиев пришли в Ливию и как они там поселились. Когда евреи удалились из Египта и были возле границ Палестины, то Моисей, тот мудрый муж, который был их вождем, умер во время этого пути, и руководство принял на себя Иисус, сын Навина, который ввел в Палестину этот народ и, проявив на войне доблесть большую, чем свойственно человеческой природе, овладел этой страной. Подчинив все местные племена, он легко захватил их города и прослыл совершенно непобедимым. Тогда вся приморская страна от Сидона до границ Египта носила название Финикии и над нею издревле, как согласно повествуют все, кто описывал древнейшую историю Финикии, стоял один царь. Племена, жившие тут, были очень многолюдными: гергесии, иевусеи и другие, носившие разные имена, которыми их называют в истории евреев. Когда эти народы увидели, что пришлый военачальник непобедим, они поднялись из отчих мест и удалились в Египет, расположенный на границе с ними. Не найдя там места, достаточного для размещения, поскольку население Египта с древних времен было многолюдным, они направились в Ливию. Они выстроили там много городов и овладели всей Ливией вплоть до Геракловых столпов. Там они и живут до сего времени (VI в. н. э. – Е.С.), пользуясь финикийским языком. В Нумидии они выстроили укрепление, где теперь находится город Тигисис, сохранивший доныне свое имя. Там около большого источника были воздвигнуты две стены из белого мрамора, и на них вырезана надпись на финикийском языке, гласящая: «Мы – беглецы от разбойника Иисуса, сына Навина». До них в Ливии жили и другие племена, которые из-за того, что они обосновались тут с незапамятных времен, назывались автохтонами. Поэтому-то и Антея, их царя, который в Клипее боролся с Гераклом, называли сыном земли. Некоторое время спустя и те, которые с Дидоной бежали из Финикии, прибыли сюда к поселившимся в Ливии соплеменникам. Они охотно разрешили им основать Карфаген и им владеть. Со временем сила карфагенян умножилась, и город стал многолюдным. Когда у них возникла война с соседями, которые, как было сказано, раньше них пришли из Палестины и теперь называются маврусиями, карфагеняне их победили и заставили жить вдали от Карфагена».

Кстати, у библейского Ягве тоже когда-то была жена, Анат-Яху, путешествовавшая вместе с ним в переносном ящике – прообразе ковчега Завета, или Ашера, или Шехина, как убедительно доказали И. А. Крывелев и Р. Патай, и только в целях выстраиваемого евреями строгого монотеизма ее «следы» были в Писании подчищены – хотя не очень тщательно и не до конца, что и позволило говорить об этой первой супруге Ягве (а то и целом гареме).

Библейской критикой давно доказано, что Моисей и Илия – древние израильские (или даже ханаанские) божества воды и огня, впоследствии «очеловеченные» при утверждении иудейского монотеизма, «жертвой» которого стала упоминаемая в предыдущей сноске Шехина, – достаточно вспомнить, что Моисей, даже чье имя переводится как «из воды взятый», прославился такими «чудесами», как разделение вод Красного моря при исходе евреев из Египта, источение воды из скалы в пустыне во время того же исхода и т. д. Чудеса же Илии-пророка, естественно, связаны с огнем, регулярно сводимым им с неба, – можно вспомнить попаление жертвы при состязании с жрецами Ваала (причем проигравших, в количестве 500, грозный Илия обезглавил собственноручно), истребление небесным огнем же двух отрядов посланных за Илией воинов, ну и, наконец, широко известное «огненное» вознесение пророка заживо. Да и на Руси он «заведовал» молнией. Посему далеко не случайно их совместное явление «новому» Богу – Иисусу Христу, при Его Преображении…

Воистину, страшное бесчестье! Как пишет П. Люкимсон: «Для того чтобы понять все значение этих действий Аннона, следует вспомнить, что с древности и по сей день на Ближнем Востоке борода считается символом мужского достоинства и свободы. Средневековые хроники рассказывают, что, когда судьи в арабских странах спрашивали преступника, какое наказание тот предпочитает – отрезание носа или бритье бороды, большинство выбирали отрезание носа».

Власть Соломона над злыми духами – известнейший сюжет еврейских преданий, и не только их: арабский владыка джиннов, Сулейман-ибн-Дауд – это тоже он, Соломон, сын Давида. Что же касается глухих сведений о погибшем царстве – может, еврейские мудрецы тут не так уж и неправы: согласно Н. А. Сидоровой и Т. Х. Стародуб, Тадмор фигурирует уже в клинописных текстах XIX в. до н. э., а раскопки показали, что поселение было там уже в III тысячелетии до н. э. – об этом свидетельствует керамика, найденная под уничтоженном ныне храмом Бела. Шанталь Жеффруа пишет (пер. с франц. – Е.С.): «Пальмира была постоянно заселена уже со II тысячелетия до н. э. Некоторые из ее обитателей упомянуты в ассирийском контракте, обнаруженном в Куль-тепе в Каппадокии, в двух клинописных табличках из Мари (около Евфрата) XVIII в. до н. э., в табличке из Эмара (совр. Мескене) XIII в. до н. э. «Тамар в стране Амурру» упомянута в анналах Тиглатпаласара в начале XI в». Не менее интересно, что данный автор предполагает возможным смешение древними книжниками в Библии Тадмора-Пальмиры с городом Тамар у Мертвого моря, утверждая, что Соломон основал именно второй, а не первый. Англичанин Роберт Вуд, путешественник и писатель XVIII в., приводит в своей работе о руинах Пальмиры сведения из арабского перевода византийского хрониста Малалы о том, что Пальмира, очевидно, «старше» Соломона, ибо была возведена на тот самом месте, где юный Давид сразил великана Голиафа Кстати, один экземпляр своей работы, отпечатанной в Лондоне в 1753 г. и содержащей большое количество прекрасных зарисовок, чертежей и реконструкций, Вуд подарил нашей царице Екатерине II. С. С. Абамелек-Лазарев, однако, со ссылкой на того же хрониста «возвращает» дело на круги своя, толкуя хронику, что Соломон построил Пальмиру на месте поединка его отца, Давида, с Голиафом.

Впрочем, некоторые видят в данном отрывке не последовательное описание действий, а два вполне отдельных момента – подавление некоего гипотетического восстания сирийцев в самом начале царствования Соломона и затем уж не зависимое от него основание Пальмиры. Иосиф Флавий вполне предсказуемо придерживается библейской версии основания Пальмиры Соломоном: «Соломон построил в пустыне город, обнес его стеною и назвал Тадаморою; сирийцы и теперь называют его тем же именем, а греки называют Пальмирою».

Состояние источников не позволяет четко разъединить годы и дела правления Бен-Хадада I и его сына (или даже внука) Бен-Хадада II, поэтому в битве при Каркаре мог участвовать и первый, и второй, равно как и в войнах с Ахавом.

Иногда считают, что 80-тысячное.

Интересно, что еще в это время употребляется древнее название страны, связанное с аморреями.

Сюжет этой истории был весьма популярен во многие века и во многих странах, начиная от упоминания Ахикара (Ахиахара) в книге Товита в Библии и кончая древнерусской повестью «Об Акире Премудром».

В качестве подобного же примера можно вспомнить восстановление по памяти китайскими мудрецами конфуцианских книг, уничтоженных тираном Цинь Шихуан-ди.

«Единый бог, величайший между богами и людьми, не подобный смертным ни внешним видом, ни мыслью… Всегда пребывает он в одном и том же месте, никуда не двигаясь; переходить с места на место ему не подобает… Но без усилия, силой ума он все потрясает… Всем существом он видит, мыслит и слышит… Богом наполнено все, повсюду уши у бога: слышит (или слышен) он через скалы, сквозь землю, равно как и прямо чрез человека, зане в груди он таит разуменье».

«Зевс есть эфир, и небо – Зевс, и Зевс – земля. Зевс – все на свете» («Гелиады»). «Кто бы ни был ты, великий бог, // Если по сердцу тебе // Имя Зевса, “Зевс” зовись» («Агамемнон»).

Геродот подчеркивает, что после завоевания Египта Камбиз хотел отправить финикийский флот на покорение Карфагена, но его замысел был сорван; этот отрывок интересен не только «финикийской забастовкой», но и точной характеристикой того, что морская мощь Персии зиждилась на финикийцах и киприотах: «Царь приказал своим кораблям плыть на Карфаген. Финикияне, однако, отказались подчиниться царскому приказу. Они объявили, что связаны страшными клятвами и выступить в поход на своих потомков для них великое нечестие. А без финикиян корабли остальных [подвластных царю городов] не могли тягаться с карфагенянами. Так-то карфагеняне избежали персидского ига. Ведь Камбис не пожелал силой заставить финикиян [выступить в поход], потому что они добровольно подчинились персам, и вся морская мощь Персидской державы зависела от финикиян [и держалась] на них. И жители Кипра так же добровольно подчинились персам и участвовали в египетском походе».

И то Фукидид пишет о них: «У ионян же флот появился гораздо позднее, уже при Кире, первом персидском царе, и его сыне Камбизе. С этим флотом ионяне во время войны с Киром некоторое время удерживали господство на море, у своих берегов».

Эту особенность завоевания Александром семитской части империи Ахеменидов подчеркивают Дж. Магаффи и А. Джилман: «Когда речь заходит о семитской (семитизированной) центральной части, бросается в глаза любопытный контраст между упорным сопротивлением прибрежных городов – осады Тира и Газы были тяжелыми – и полным крахом сопротивления после сражения при Арбелах (Гавгамелах). Имела место попытка военачальников Дария III заблокировать Персидские Ворота – проходы и перевалы из Суз в Персеполь и Экбатаны, но перед этим народы Метопотамии согласились с победой Александра. А Египет даже назвал его освободителем». Сдача Сиро-Финикии фактически позволила Александру официально выдвинуть претензии на Персидское царство, обеспечив крепкий тыл и независимость от греческих баз.

«Отягчило его горе еще известие; о гибели Андромаха, которого царь поставил во главе Сирии: его сожгли заживо самариты. Чтобы отомстить за его смерть, царь ускорил свое движение, насколько мог; по его прибытии ему были выданы виновники этого преступления. Предав казни лиц, погубивших его военачальника, царь на его место поставил Мемнона».

Однако «большая Сирия», Персия и другие восточнее страны – за исключением, как это ни парадоксально, Индии – запомнили его навсегда; об исторических сочинениях и говорить нечего, но Александр попал и на страницы Библии (см. I Макк. 1:1–7, а также книгу пророка Даниила, часть которой написана «задним числом» и отражает борьбу Александра с Дарием, а также распри Селевкидов с Птолемеями) и даже Корана (см. 18-ю суру «Пещера», 83–98, где Зуль Карнейн – это «Двурогий», восточное прозвище Македонского – вспомните хоть его монеты с бараньими рогами Аммона, хоть золотой шлем из советской кинокомедии «Джентльмены удачи»); вспомним антично-средневековый роман «Александрия», известный даже в Древней Руси, и выступления самодеятельных рассказчиков, доныне вдохновенно распаляемых гневом, ведущих свои рассказы о Двурогом Искандере в чайханах Ирана.

Аппиан пишет о Селевке: «Так как в военных делах он был очень счастлив, он получил прозвище Никатора (победителя)… Телом он был крепок и велик, рассказывают, что при одном жертвоприношении Александром дикого быка, как-то вырвавшегося из пут, он один задержал и голыми руками поверг его на землю; в воспоминание об этом на его статуях всегда изображаются рога».

«Съезд» диадохов, на котором Селевк променял одну из высших командных должностей в Македонском царстве периода регентства (хилиарх) на Вавилонскую сатрапию, состоялся в 321 г. до н. э. в сирийском Трипарадисе. Где находился этот, в переводе с греческого, «Тройной рай», историки спорят до сих пор, относя его то к северной части Сирии, то к южной.

Среди множества селевкидских Апамей к ним относятся, согласно Аппиану и Плинию Старшему, следующие: Апамея-на-Оронте (военная база Селевка), Апамея Дамея (где-то в районе «между Киликией, Каппадокией, Катаонией и Арменией», где Селевк истребил «свирепые племена» ариэнеев и капреатов) и Апамея-на-Евфрате (совр. Биреджик).

Ближе к старости, потеряв Апаму, Селевк женится на Стратонике (об их необычайной истории – см. ниже), дочери Деметрия Полиоркета и, т. о., внучке Антигона Одноглазого – лютых врагов Селевка.

Керавн был старшим сыном Птолемея Лага, однако был обойден отцом в порядке наследования в пользу младшего брата и нашел убежище у Селевка; т. о., Э. Бивен предлагает читателям интересную и логичную теорию того, что Никатор пригрел этого змееныша, лелея замыслы в итоге овладеть всем наследием Александра. Оставалось лишь взять Македонию, для чего он уже высадился, и Египет, а против Птолемея II он и держал в запасе Керавна, очевидно, рассчитывая использовать его амбиции и обиды в деле покорения Египта (так же точно Селевк некогда держал в запасе против прочих диадохов своего плененного тестя, годившегося ему в сыновья, – Деметрия Полиоркета, пока тот не умер от пьянства и излишеств). Но у Керавна были свои замыслы – занять Македонию при помощи войска Селевка, оттого он и убил Никатора, ошеломленное экспедиционное войско которого перешло под его начало (совсем не редкость во времена диадохов!). Долго процарствовать ему, однако, не пришлось, менее чем 2 года спустя он погиб в бою с галатами, так что подлое преступление не принесло ему ни выгоды, ни счастья.

Хороший «диагноз» поставил Э. Бивен: «Это был сизифов труд. Империя, великолепное создание человеческого гения (Селевка. – Е.С.), не имела природной жизненной силы. Ее история с того момента, когда она перестала чувствовать над собой руку основателя, – это история упадка. Это был «больной человек» (аллюзия автора на то, как в XIX в. в Европе воспринимали разлагавшуюся Османскую империю. – Е.С.) с самого рождения. Создание империи заняло несколько славных лет правления Селевка Никатора, ее распад – последующие два с четвертью века. Частично восстанавливавшаяся снова и снова, она почти немедленно переживала новое разрушение. Реставрации становились все менее и менее полными. Однако она совершила великий труд, распространяя и защищая эллинизм на Востоке до прихода Рима».

Иной раз встречается и обратная трактовка событий – что это пожилой Селевк стал зятем Чандрагупты или, по крайней мере, взял дочь раджи в наложницы.

Стоит сразу обратить внимание на подлинный религиозный культ личности царей-Селевкидов, о которых свидетельствуют их прозвища, принимаемые при жизни, да порой не по одному (к примеру, Антиох IV Теос Эпифан Никефор; Деметрий II Теос Филадельф Никатор; Александр (Забала) Теос Эпифан Никефор): Сотер (Σωτήρ) – «Спаситель» (в разных смыслах, как в прямом – спаситель от какой-либо беды, несчастья, так и в переносном, как наш Христос); Теос (Θεός) – «Бог», Эпифан (Ἐπιφανής) – (чудесно) «Явленный»; Балас – явно, семитский Ваал – «Господин»; Тея (Θεά) – «Богиня» (отсюда же и наша «фея» из-за особенности звука «θ», среднего между «ф» и «т», аналогичного английскому глухому межзубному, передаваемому сочетанием «th»). Впрочем, у соседей-Птолемеев с прозвищами было то же самое, да и сирийская царица Клеопатра Θεά – из их рода. Помните короля в «Обыкновенном чуде»? «Как почетный святой и почетный великомученик своего государства…» Верили ли сами Селевкиды и Птолемеи в свою божественность? Те, что поумнее да более выдающиеся, – вряд ли. Недаром Антигон Циклоп, которого одолели все диадохи, лишь собравшись вместе, на льстивое уверение одного афинянина в том, что он – сын Солнца, желчно заметил, что он сам, равно как и раб, выносящий его ночной горшок – иного мнения. Другое дело – одурманивание народа и держание его в религиозной узде… При этом, например, Антиох II мог быть «богом» для так восславившего его Милета, но не для Вавилона, а Деметрий I – «спасителем» в Вавилоне, который он действительно спас от притеснений некоего Тимарха, но не в Милете.

Впрочем, Э. Бикерман категорически отвергает ввод Селевкидами в фалангу (основное ударное подразделение македонян) азиатов – но подчеркнем, что речь идет только о фаланге.

Страбон пишет: «В 40 стадиях над Антиохией лежит Дафна – средней величины поселение с большой тенистой рощей, через которую протекают источники; в середине рощи находится священный участок с убежищем и святилище Аполлона и Артемиды. Здесь по обычаю антиохийцы вместе с соседями справляют всенародный праздник. Окружность рощи 80 стадиев». Переселившиеся на чужбину греко-македоняне быстро перенесли сюда место действия известного мифа о преследовании Аполлоном нимфы Дафны, имевшем место вообще-то в Фессалии; Павсаний в «Описании Эллады» пренебрег сирийским вариантом легенды, к нашему глубочайшему сожалению: «Из сказания о Дафне одни предания оставляю в стороне, те, что распространены у сирийцев, живущих на реке Оронте; и расскажу, как об этом передается аркадянами и элейцами».

Греки быстро привязали известный античный миф о преследовании Аполлоном нимфы Дафны, превратившейся в лавровое дерево, к месту своего нового поселения в Сирии. Отсюда и храм Аполлона с означенной статуей, и само название пригорода.

Малала повторяется, рассказывая об основании Селевком Лаодикеи: «И так построил он город на крови кабана и принес в жертву невинную девушку по имени Агава, создав ее бронзовую статую как Тихе города».

В другом переводе – «давая руку одним, обнимая других, он просил отдать ему голоса, чтобы стать то агораномом, то демархом».

Широко известна одна из «моралий» Плутарха, в которой он описывает, как Антиох VII, отстав от свиты во время охоты, попал в хижину бедняков, – там, не узнанный ими, «он во время трапезы навел разговор на царя и услышал в ответ, что тот, в общем, человек неплохой, но не уделяет должного внимания делам, доверяя большую часть их негодным друзьям; а из-за чрезмерного увлечения охотой часто пренебрегает делами первой необходимости».

Так, иудейский первосвященник Ионафан Маккавей был пожалован в «родственники» Александром Баласом, но изменил ему в пользу соперника, Деметрия II; тот, однако, пожаловал ему лишь звание «первого друга». Поддержав нового претендента, Антиоха VI, Ионафан стал уже сначала его «другом», а потом и «родственником». Как говорится, вовремя предать – это не предать, а предвидеть…

Прекрасную картину подобных застольных мудрецов дал сириец Лукиан, вся ученость которых мигом слетела, когда началась трапеза: «Ухватившись за курицу, они тащили ее каждый к себе, будто труп Патрокла, вырывая друг у друга… Крик при этом подняли и, оба скатившись на пол, принялись бить друг друга по лицу этими самыми курами и, в бороды вцепившись друг другу, призывали на помощь… Клеодем протянутым пальцем глаз у Зенофемида вырвал и, впившись зубами, нос ему откусил… Можно было подумать, что видишь перед собой лапифов и кентавров: столы были опрокинуты, кровь струилась, и кубки летали по воздуху… Однако только я понял, что небезопасно человеку, не бывавшему в подобных переделках, обедать вместе с такими учеными людьми!» («Пир, или Лапифы»). Э. Бикерман пишет: «Так, рассказывают, что некий индийский принц попросил “царя Антиоха” продать ему сухие фиги, молодое вино и “философа”. Царь будто бы ответил ему, что не в греческом обычае продавать философов. Он был тактичен и не добавил, что они сами с готовностью предлагали себя, и притом по дешевой цене».

Э. Бикерман допускает, что местный «селевкидский» стратег унаследовал наименование своей должности от «птолемеевского», владевшего этой областью ранее. Кажется логично – но как быть с иными подобными стратегами, и.о. сатрапов – Каппадокии и Киликии (при Антиохе II), Сузианы, Красного моря, Параротамии (при Антиохе IV), Идумеи, Иудеи (при более поздних царях), Мидии, Геллеспонта, Армении?.. Э. Бивен подходит к вопросу проще, считая, что «стратег» – официальное греко-македонское наименование главы сатрапии, а «сатрап» – неофициальное азиатское народное, по привычке сохранявшееся еще со времен Ахеменидов.

Интересно, что тут Селевк формально отрекается от «введения персидских обычаев», под которыми греки, а вслед за ними – и византийцы разумели плотскую связь персов не только с сестрами, но и матерями, как писал, например, в VI в. н. э. Агафий Миринейский, указывая, что в древние времена персы не знали «беззакония относительно брака, каким они теперь злоупотребляют, живя бесстыдно не только с сестрами и племянницами, но отцы с дочерьми и, что особенно преступно – о законы, о природа! – сыновья со своими матерями». Однако, похоже, права Н. Ю. Живлова, когда нашла параллель к этому эпизоду в «Истории» Геродота, где подобный случай с сыном Кира привел придворных персидских льстецов к выводу, приписанного Аппианом Селевку: «Камбис воспылал страстью к одной из своих сестер и задумал взять ее в жены хотя бы вопреки обычаю. Для этого царь созвал царских судей, и спросил, нет ли закона, разрешающего по желанию вступать в брак с сестрами… Судьи отвечали на вопрос Камбиза, сообразуясь с законом и соблюдая собственную безопасность: нет такого закона, разрешающего брак с сестрой, но есть, конечно, другой закон, который позволяет царю делать все, что ему угодно. Таким образом, судьи не нарушили закона из страха перед Камбизом, но, чтобы самим не погибнуть, оберегая [отеческий] закон, они нашли другой, более благоприятный для его желания жениться на сестре. Так Камбиз вступил в брак с любимой сестрой, но все же немного спустя, он взял в жены и вторую сестру». При этом переводчик Геродота Г. А. Стратановский делает примечание: «Брак на родной сестре, по религиозным воззрениям персов, считался почетным». Так что, на словах отрекаясь от персидского разврата и царского произвола, фактически Никатор следует им.

Г. Бенгтсон критически относится к этому рассказу, приводя более ранние и поздние его аналогии, однако вместе с тем считает факт брака Антиоха и Стратоники несомненным.

Зачастую они становились своего рода действенным орудием по вовлечению посредством браков в союз с Селевкидами эллинистических правителей, особенно малоазийских, – как приводит пример Э. Бикерман: «В связи с Клеопатрой Сирой еврейский пророк следующим образом охарактеризовал браки, заключавшиеся в политических целях (Daniel, II, 17): “И он даст ему жену, чтобы погубить его”».

Позже он возвращается к этой мысли: «Македонская кровь и традиция проявлялись в характере и в действиях цариц из дома Селевкидов и Птолемеев. В обеих династиях был целый ряд женщин с сильной волей, мужским характером, беспринципных – тот же тип, что сражался и интриговал ради власти в старом Македонском царстве. Лучше всего мы знаем последнюю египетскую царицу Клеопатру, но она была только одной из представительниц своего класса. Царицы и царевны не удалялись в тишину гарема. Они вмешивались в политические игры так же открыто, как и мужчины. Именно в политической сфере, а не в чувственной их страсти находили себе выход, а их преступления – мотивы. Иногда они даже выступали во главе армий. Мы видим, как одна из них поехала с копьем в руке по улицам Антиохии, чтобы отомстить своим врагам (речь идет о египтянке Беренике, вдове Антиоха II, у которой убили сына, а вслед за ним – и ее саму. – Е.С.). Только в той интенсивности и безрассудстве, с которыми они преследуют свои цели, мы видим оставшуюся в них долю женственности».

Есть ведь еще и «Третья», про гонения на евреев египетского царя Птолемея IV.

Как у Иосифа Флавия в «Иудейских древностях» – наказ Антиоха III сатрапу Зевксиду: «Когда же ты привезешь их в указанные места, дай им каждому участок для строительства дома и землю для возделывания и насаждения виноградников. И в течение десяти лет освободи их от налогов с урожая и плодов земли».

Бронзовые деньги Селевкидов являлись только разменной монетой и не заменяли серебро, как у Птолемеев; бронзовые муниципальные деньги начали чеканить в Сирии и Финикии со 169/168 гг. до н. э. Серебряные «независимые» деньги городов Сирии и Финикии появились с развалом державы Селевкидов примерно со 150 г. до н. э.

А. Ранович пишет, правда, о римском времени: «Пальмирские надписи дают нам представление об организации каравана – συνοδία, по-пальмирски šjrth. Во главе его стоял синодиарх, rb šjrth. Интересно, что члены караванной компании называются по-пальмирски… «сыновья каравана»; можно думать, что первоначально караван составлялся из членов одного племени; синодиархи также принадлежали большей частью к одной фамилии не только потому, что в ее руках сосредоточилось богатство, но и в силу родовой привилегии. Так, надпись 193 г. (н. э. – Е.С.)… прославляет синодиарха Таймарсу и его сыновей; такая же надпись… составлена в честь его брата Иаддая; синодиархом был и его отец. Часто сообщается о том, что синодиарх принял на себя хлопоты и расходы по обратному путешествию каравана из Фората, Вологезианы, Спасину Харакса; упомянутый Таймарса дал, кроме того, своим спутникам 300 золотых денариев старой чеканки». Конвой караванов осуществляли пальмирские стрелки на верблюдах – мехаристы.

Как справедливо и показательно указывает Э. Бикерман: «Победа позволяла возмещать эти (т. е. военные. – Е.С.) издержки; в те времена война, если она велась успешно, окупала себя. Но в случае поражения добыча, захваченная неприятелем, разоряла побежденную сторону. Так, например, добыча Птолемея III в «войне Лаодики» достигла 42 500 талантов, почти втрое больше контрибуции, наложенной римлянами на Антиоха III. Сципион Азиатский после победы над Антиохом III продемонстрировал в триумфальной процессии 1231 слоновый бивень, 234 золотых венка, 140 000 золотых монет, 224 000 тетрадрахм, 321 070 серебряных кистофоров, золотой посуды весом 1023 фунта, серебряной посуды весом 1423 фунта, серебро в слитках – 137 420 фунтов. Эмилий Регул привез после этой же кампании 49 золотых венков, 34 200 тетрадрахм и 132 300 серебряных кистофоров».

«В то время… взбунтовались Тарсяне и Маллоты за то, что они отданы были в дар Антиохиде, наложнице царской» (II Макк. 4:30).

Кроме того, царские дворцы были у Селевкидов в Сузах, Мопсуесте, Габах и Гиркании; Э. Бикерман считает, что персидский дворец в Экбатанах они, однако, игнорировали («Персидские дворцы в Экбатанах при Селевкидах пустовали»), с чем не согласен Э. Бивен, ссылаясь на Страбона, который пишет: «Экбатаны были зимней столицей персидских царей, равно как и македонян, которые после подчинения персов владели Сирией; и еще в наше время (I в. до н. э. – Е.С.) город этот предоставляет парфянским царям те же удобства и безопасность». За Бикермана «выступает» Полибий, описывая упадок и разорение тамошнего дворца: «К кремлю (т. е. цитадели Экбатан. – Е.С.) прилегает царский дворец, о котором и говорить подробно, и совсем не говорить одинаково трудно… (Он) имеет в окружности около семи стадиев, а великолепие отдельных частей сооружения свидетельствует о больших богатствах его первоначальных строителей. Все деревянные части здания из кедра и кипариса, притом не без отделки: балки, потолки и колонны в портиках и перистилях обшиты серебряными или золотыми пластинками, а кровельные дощечки из чистого серебра. Большая часть металла была оттуда похищена при вторжении македонян с Александром во главе, а остатки – в управление Антигона и Селевка Никанора. Однако в бытность здесь Антиоха так называемый храм Эны имел еще колонны, кругом обложенные золотом, в храме было свалено довольно много серебряных дощечек; было несколько и золотых плиток, но больше серебряных. Отчеканенная из этого металла монета вся была доставлена в царскую казну, около четырех тысяч талантов».

Он же полагает, что Антиох III, отбив Эфес у Птолемеев в 197 г. до н. э., вероятно, сделал именно этот роскошный и важный город своей западной столицей вместо Сард; впрочем, особо долго ему там задержаться не дали, разбив при Магнесии, – разве что успел дворец построить…

Ф. Хитти пишет: «Избиение этих ручных и редких животных настолько разъярило одного уроженца Лаодикеи, что он зарезал главу этого (римского, отдавшего страшный приказ. – Е.С.) посольства, когда тот умащался в гимнасии этого города». Римлянина звали Гней Октавий, сирийца – Лептин. Лаодикейцы чествовали его как героя, некоторые в возмущенном вдохновении требовали умертвить все посольство.

Другой перевод еще более эмоционален: «Какой стыд, люди, все то, что мы пережили в этот день. Нашим спасением мы обязаны 16 неразумным тварям. Где бы мы были без них?»

При раскопках в этом городе обнаружен пергамен с законом о наследовании имущества; ученые полагают, что он относится к самому началу истории города и издан самим Селевком Никатором, исключая пункт о приоритете дяди перед братом, нехарактерный для греческого законодательства: «Наследство умерших (следует) передавать ближайшим родственникам. Если умерший не оставил детей и (никого) не усыновил согласно закону, то ближайшими родственниками являются (его) отец или мать, не живущая с другим мужем. Если таковых нет, (то ближайшими родственниками считаются) родные братья отца, а если и эти отсутствуют, то родные братья (умершего). Если никого из них не окажется, то (ближайшими родственниками считаются) отец отца, мать отца или двоюродный брат со стороны отца. Если ж никого из них нет, то наследство умершего должно стать царским имуществом. Этот же (порядок наследования) остается в силе и для ближайших родственников». Еще один интересный документ, происходящий оттуда, свидетельствует о получении клера первыми поселенцами, среди которых был некто Конон, – его имя и передалось наделу и сохранялось еще довольно долго – до 195 г. до н. э. как минимум, когда и был создан документ: некто за 120 драхм «…купил земельные участки с плодовыми деревьями, хозяйственными постройками, фруктовыми складами и со всем, что там находится, расположенные в экаде Арриба, в наделе Конона в соответствии с (границами) существовавших прежде соседних участков».

Впрочем, ей мало чем уступало фамильное селевкидское пьянство. Клавдий Элиан писал в своих «Пестрых рассказах»: «К поклонникам вина, если следовать Геродоту, относится египтянин Амасис; коринфянин Никотел, Скопас, сын Креонта, и царь Антиох тоже испытывали страсть к вину. Из-за этой слабости Антиоха его царством правили киприоты Арист и Темисон, а он только назывался царем. Бражничал и Антиох, прозванный Епифаном, тот, который был в Риме заложником. Его тезка Антиох, сражавшийся в Мидии с Арсаком, тоже был рабом вина. И Антиох Великий должен быть назван здесь».

Отсылка французского автора к периоду его отечественной истории 639–751 гг. н. э., когда вместо последних королей-Меровингов фактически правили их майордомы, по каковой причине эти короли и получили соответствующее прозвание.

А вот уникальный документ – папирус эпохи владычества Птолемеев в Южной Сирии (III в. до н. э.) – он касается жизни «маленьких людей», чье бытие обычно не высекается на камнях в царских декретах и не фиксируется придворными историками. Речь идет о продаже рабыни: «[В царствование] Птолемея, сына Птолемея и сына Птолемея, в год [двадцать] седьмой, [при жреце] Александра и богов Адельфов, канефоре Арсинои Филадельфы [из числа находящихся в] Александрии, в месяц ксандик, в Биртах Аммонитиды [продал Никанор] сын Ксенокла из Книда, клерух из всадников Товия, Зенону сыну Агрефонта, родом из Кавна из приближенных диойкета Аполлония [служанку вавилонянку] по имени Сфрагис в возрасте семи лет, за пятьдесят драхм… сын Анания, перс, клерух [из всадников] Товия. [Свидетели]… судья… [сын Агафона, перс], Полемон сын Стратона, македонец, [эти двое] клерухи из всадников [Товия], Тимополис сын Ботея, милетец [Гераклит, сын Филиппа, афинянин], Зенон сын Тимарха из Колофона, Демострат [сын Дионисия, аспендиец, эти] четверо из приближенных диойкета Аполлония. (На обороте): Покупка рабыни».

По одному из античных преданий, гораздо позже, в 281 г. до н. э. 80-летний богатырь Селевк собственноручно убьет Лисимаха на поединке в бою при Курупедии, сделавшему Селевка владыкой Малой Азии. Впрочем, по другой версии это сделал некто Малакон из Гераклеи Понтийской.

Как кратко пишет Аппиан: «Этого бога (Теос – прозвище Антиоха II от милетян. – Е.С.) жена погубила ядом. Он имел жен – Лаодику и Беренику, по любви и по обручению… дочь Птолемея Филадельфа. Лаодика убила его, а за ним и Веренику, и ее маленького ребенка. Как мститель за это Птолемей, сын Филадельфа, убил Лаодику, вторгся в Сирию и дошел до Вавилона. И парфяне начали тогда свое отпадение, так как царский дом Селевков находился в таком неустройстве». Это интересное свидетельство античного историка приведено здесь не для повтора, а потому, что он упоминает Вавилон, – а вот Э. Бивен, к примеру, сомневается в этом и полагает, что сухопутная армия Птолемея даже не пересекала Таврский хребет. И это несмотря на объективное свидетельство, знакомое Бивену, – знаменитый Птолемеев трон и стелу, описанные византийским путешественником и купцом (впоследствии – синайским монахом) Космой Индикопловом, приведшим надписи с него о подчинении Птолемеем Заевфратья.

В кратчайшем изложении это любопытное событие выглядит так: Стратоника, дочь Антиоха I, была женой македонского царевича Деметрия. Когда тот стал царем (239 г. до н. э.), он предпочел заключить новый выгодный брак с эпирской принцессой. Стратоника бежала ко двору своего племянника, желая подвигнуть его на войну с бывшим мужем, а для пущего убеждения предложила себя Селевку в жены. Тому эта затея не глянулась, и Стратоника жила при его дворе до 235 г. Когда Селевк отправился воевать против Аршака, основавшего на востоке селевкидского государства независимое Парфянское царство, она побудила Антиохию восстать, и столица выступила против своего царя, так что спешно вернувшийся с Востока Селевк был вынужден брать ее штурмом – вместо того чтобы уничтожить в зародыше государство, которое сыграет не последнюю роль в гибели государства Селевкидов. Стратоника бежала в Селевкию, где была поймана (по Иосифу Флавию, пересказывающему историка Агафархида, она могла бежать и далее, но промедлила из-за неблагоприятного сновидения) и казнена.

Однако Аппиан четко пишет: «В Египет Птолемею он (Антиох III. – Е.С.) послал Клеопатру, имевшую прозвище Сира, в качестве приданого отдав Келесирию, которую сам отнял у Птолемея». То же у Иосифа Флавия: «Антиох заключил дружественный союз с Птолемеем, выдал за него замуж дочь свою Клеопатру и уступил ему в виде приданого за ней Келесирию, Финикию, Самарию и Иудею. Так как подати (с этих стран) делились между обоими царями, то знатнейшие люди в каждой стране брали себе на откуп эти подати и, собрав требуемую податную сумму, выплачивали ее царям».

Само слово «киник» и есть, практически, «пес» (κύων); скандальные нищенствующие философы, наиболее известным из которых является эпатажный жилец бочки Диоген, весьма гордились этим, казалось бы, обидным прозвищем. Согласно другому толкованию, прозвище пошло от афинского местечка Киносарг – «Зоркий пес», где преподавал основатель кинизма Антисфен, ученик Сократа и учитель Диогена.

В другом переводе – «которые написали их шутки ради и передали ему как человеку, который сумеет с ними хорошо распорядиться».

Местный поэт, Антипатр Сидонский (или Тирский) оставил такую эпиграмму, обращенную к нему:

Скорую смерть предвещают астрологи мне, и, пожалуй,

Правы они; но о том я не печалюсь, Селевк.

Всем ведь одна нам дорога – в Аид. Если раньше уйду я,

Что же? Миноса зато буду скорей лицезреть.

Будем пить! Говорят, что вино – словно конь для дорожных;

А ведь дорогу в Аид пешим придется пройти.

Кипрский Пафос – легендарное место рождения богини любви Афродиты и древний центр ее культа.

Иногда указывают – 240 000, что близко к исчислениям Эратосфена (250 000 стадиев). Неясно, каким именно стадием пользовались делавшие расчеты древние ученые (в разных частях эллинистического мира он «люфтовал» примерно от 157 до 209,4 м), если взять минимальный размер, то измерение окажется очень точным: усредненный радиус Земли – 6731 км, по расчетам древних греков выходит практически то же: 6302 км.

Э. Бивен написал, как ему свойственно, афористично: «Сама по себе эллинистическая религия была слишком неорганизованной, чтобы стать средством организации. Но обожествленный царь давал фиксированный объект поклонения среди хаоса местных культов».

Некоторые исследователи (в т. ч. Э. Бивен) видят в этом проявление инициативы со стороны самой еврейской верхушки, в т. ч. опираясь и на текст I книги Маккавейской – «В те дни вышли из Израиля сыны беззаконные и убеждали многих, говоря: пойдем и заключим союз с народами, окружающими нас, ибо, с тех пор как мы отделились от них, постигли нас многие бедствия. И добрым показалось это слово в глазах их. Некоторые из народа изъявили желание и отправились к царю; и он дал им право исполнять установления языческие. Они построили в Иерусалиме училище по обычаю языческому и установили у себя необрезание, и отступили от святого завета, и соединились с язычниками, и продались, чтобы делать зло» (I Макк. 1:11–15). Однако вряд ли стоит придавать этому столь уж большое влияние, все мы прекрасно знаем цену искренности подобных верноподданнических инициатив, начиная с седой древности и кончая, в наши дни, знаменитым выступлением Терешковой в Думе.

Об этом сказано во II книге Маккавейской: «Но Царь царей воздвиг гнев Антиоха на преступника, и когда Лисий объяснил, что Менелай был виновником всех зол, то он приказал отвести его в Берию и по тамошнему обычаю умертвить. В том месте находится башня в пятьдесят локтей, наполненная пеплом; в ней было орудие, обращавшееся вокруг и спускавшееся в пепел. Там всегда низвергают на погибель виновного в святотатстве или превзошедшего меру других зол» (II Макк. 13:4–6).

Полибий приводит живописные подробности, гораздо более характерные для азиатской Персии, нежели для высокого духа эллинов, – вот и делайте выводы, какой по природе была власть Селевкидов: «Затем собрался совет и после долгих рассуждений о том, какой казни подвергнуть Ахея, решил: прежде всего отрубить несчастному конечности, потом отсечь голову, труп зашить в ослиную шкуру и пригвоздить к кресту. Когда решение было исполнено и весть об этом распространилась в войске сирийцев, по всей стоянке поднялось… ликование и торжество».

См., напр., V и XIII Большие наскальные эдикты и ряд надписей из Кандагара, Шан-и-Кура и др.

Этот же автор риторически восклицает: «Что оставалось от дела Александра и Селевкидов к тому моменту, когда дело эллинизма взял в руки Рим? Почти ничего. Селевкия принадлежала Парфии, Антиохия Армении, Дамаск арабам, царь Понта (Митридат Евпатор. – Е.С.) стоял в Афинах».

Конечно, и Р. Груссе, и Э. Бивен, как представители старой школы и уже ушедшей эпохи (1 пол. XX в.) часто обвиняются в империализме, шовинизме и прочих подобных «нетолерантных» грехах по отношению к Востоку и его обитателям; но, взирая на нынешнюю гибель в восточном потопе Франции и Германии, который эти страны и их руководители сами во многом вызвали, вольно-невольно воскликнешь: «Да поразит меня Астарта, если эти ученые старцы не правы!»

Не могу не удержаться, чтобы не шокировать читателя сообщением, каким образом римляне в 59 г. н. э. еще раз взяли Тигранакерт. Его, скажем так, автор – переводчик издательства «Центрполиграф» Л. А. Игоревский, который, переводя книгу Ч. Берни и Д. Лэнга «Древний Кавказ», изваял такой вот перл: «В следующем году римляне двинулись на Тигранакерт, жители которого закрыли перед ними ворота. Чтобы отбить у них охоту к долгому сопротивлению, Корбулон велел отрубить голову пленному знатному армянину и выстрелить этой головой из ПУШКИ по городу. Голова упала на землю посреди военного совета, и горожане поторопились сдаться» (М., 2016, с. 271). Как говорится, без комментариев, разве что в английском тексте наверняка стояло нечто вроде «орудия», Лэнг достаточно авторитетный английский историк-кавказовед, чтоб написать про римскую пушку. Чтобы предотвратить дальнейшее потчевание читателя подобной халтурой, может, надо воспользоваться этим самым способом по отношению к человеку, снабдившему древних римлян огнестрельным оружием?..

Действительно, Страбон пишет: «В особом почете культ Анаитиды у армян, которые в честь этой богини построили святилища в разных местах, в том числе и в Акилисене. Они посвящают здесь на служение богине рабов и рабынь. В этом нет ничего удивительного. Однако знатнейшие люди племени также посвящают богине своих дочерей еще девушками. У последних в обычае выходить замуж только после того, как в течение долгого времени они отдавались за деньги в храме богини, причем никто не считает недостойным вступать в брак с такой женщиной. Нечто подобное рассказывает Геродот о мидийских женщинах. По его словам, все они предаются разврату. При этом они так ласково обращаются со своими любовниками, что не только оказывают им гостеприимство и обмениваются подарками, но нередко дают больше, чем получают, так как они происходят из богатых семей, снабжающих их для этого средствами. Впрочем, они принимают любовниками не первых встречных из чужеземцев, но преимущественно равных себе по общественному положению», – вот оно какое, воистину кавказское гостеприимство!

Сложно назвать выдающихся императоров, которые б не воевали в Сирии, некоторые сложили головы в персидских войнах, а царь Шапур I вообще в 260 г. захватил Антиохию, когда большая часть местных жителей смотрела театральные зрелища и была просто перестреляна; город сожгли, император Валериан в ходе той кампании попал в плен, в котором и умер; говорят, персы набили из него чучело.

После этого Помпей еще сделал рейд к Петре, усмиряя набатеев.

Т. е. повинностей.

М. Е. Сергеенко пишет о нем в статье, сопровождающей 2-е издание его писем: «Предварительно он отслужил обязательный срок военной службы: в качестве военного трибуна провел год в Сирии, где стоял его легион. Можно думать, что год этот прошел у него не столько в военных занятиях, сколько в беседах с местными философами и учеными».

Не желаю выступать церковным апологетом, однако нельзя не отметить: сюжет с гадаринскими свиньями часто критикуют как невозможный – свинина ведь для иудеев запретна, однако Гадара – вполне языческий город, так что свиней там прекрасно растили, и притом на вполне законных основаниях.

Каб = 2,2 л; лог = 0,55 л; мина (в тексте поясняется, что «все это – италийской мерой», mnh 'tlq) = 358,5 г; зуз – драхма (сирийская драхма = ⁸/₄ денария). – Примеч. А. Б. Рановича.

Интересно при этом следующее указание Страбона на хитрость иудейских производителей и продавцов: «Здесь (в дельте Египта. – Е.С.) некоторые из тех, кто желал повысить свои доходы, также применили хитрость иудеев, которую те выдумали для пальмы (в особенности ореховой пальмы) и для бальзамового дерева; ибо они не позволяют разводить папирус во многих местах, а в силу его недостатка поднимают цену на этот продукт и таким образом увеличивают доход, хотя этим они вредят общему использованию растения».

«Был один сириец, родом из Апамеи, раб Антигона из г. Энны, своего рода маг и чародей. Он хвастался, что может по указаниям богов, данным ему во сне, предсказать будущее и благодаря своей ловкости обманул таким образов многих. Затем он начал предсказывать не только по снам, но стал прикидываться, будто видит богов наяву и от них узнает будущее. Из всей его болтовни кое-что иногда сбывалось. А так как в несбывшемся никто его не изобличал, а на удачные предсказания все указывали, то молва о сирийце широко распространилась. Наконец, с помощью некоторого приспособления он умел в припадке «вдохновения» изрыгать огонь и таким образом пророчествовал о будущем. В пустой орех или во что-нибудь подобное, составленное из двух высверленных половинок, он вкладывал раскаленный уголь и какое-нибудь вещество, которое его там задерживало. Затем, вложив все это в рот и дуя, он извлекал иногда искры, иногда пламя. Еще до восстания он говорил, что сирийская богиня является ему и предсказывает, что он будет царем». Характерно, что, возглавив восстание (135–132 гг. до н. э.), Евн принял тронное имя законных сирийских царей-Селевкидов – Антиох.

Стоит обратить внимание на то, как в «Метаморфозах» Апулея Психея обращается к Юноне, поминая ее карфагенскую ипостась (напомним еще раз, что Септимий Север – ливиец, возможно, карфагенского происхождения, неслучайно в свое время воздвигший роскошный памятник над могилой Ганнибала): «Сестра и супруга Юпитера великого… пребываешь ли ты в блаженном пристанище Карфагена высокого, где чтут тебя, как деву, на льве по небу движущуюся»). Характерно смешение понятий «Дева» и «Мать», наблюдаемое уже не первый век до того и торящее дорогу культу Богоматери-девственницы.

В примечаниях к трудам Диона Кассия сказано: «Юлия была дочерью Бассиана, жреца солнечного бога в Эмесе, сирийском городе, в котором до времени Домициана правила местная династия, и, как показывает имя Юлии Соэмии, дочери Месы, старшей сестры Юлии Домны, восходящее к Юлию Соэму, последнему царю Эмесы, семейство Домны было связано родством с этой царской династией».

См. выше аллегорическую надпись из Британии.

Нередко, как в используемых «Жизнеописаниях Августов», это прозвище приводится в форме мужского рода – Каракалл.

«В связи с тем, что и дома, и в чужих краях Гета днем и ночью находился под охраной множества воинов и борцов, Антонин уговорил мать пригласить их одних в ее покои, будто бы для примирения. Поверив в это, Гета пошел вместе с братом, но, когда они оказались внутри, несколько центурионов, получивших предварительные указания от Антонина, ворвались все вместе внутрь и закололи Гету, который, увидев их, бросился к матери, обхватил руками ее шею и прижался к ее груди, плача и восклицая: “Мамочка родимая, мамочка родимая, спаси, убивают!” Вот так, став жертвой обмана, она увидела, как ее собственного сына предательски убивают у нее на руках, и приняла его гибель, можно сказать, у того же самого чрева, из которого он появился на свет. При этом ведь она вся была залита кровью и не обратила никакого внимания на то, что у нее ранена рука. Тем не менее ей не довелось скорбеть и горевать о своем сыне, несмотря на его безвременную и столь ужасную смерть (Гета прожил всего двадцать два года и девять месяцев), но она была вынуждена веселиться и ликовать, словно великое счастье выпало на ее долю, – до того пристальное наблюдение велось за всеми ее словами, и жестами, и даже цветом ее кожи. Лишь ей одной, Августе, жене императора и матери императоров, не было позволено даже в домашней обстановке оплакивать столь великое горе».

И Геродиан подчеркивает: «Поговаривали, что у Месы груды денег, что она все охотно отдала бы воинам, если бы они помогли вернуть ее семейству императорскую власть».

По-латыни varius – разный, разнообразный, различный, непостоянный, переменчивый, пестрый и т. д., отсюда всем знаковые слова «вариант», «вариации» и др.

Этот пробел заполняет Геродиан: «Антонин, отправившись из Сирии и прибыв в Никомедию, там зимовал – так требовало время года. Сразу же он предался неистовству и, справляя культ местного бога, в котором он был воспитан, с упоением плясал, одеваясь в самые пышные наряды, украшая себя золочеными пурпурными тканями, ожерельями и браслетами, надев венец в виде тиары, покрытой золотом и драгоценными камнями. Одежда у него была чем-то средним между финикийским священным одеянием и мидийским пышным нарядом. Ко всякой римской и эллинской одежде он испытывал отвращение, говоря, что она сделана из шерсти, вещи дешевой; его удовлетворяли только ткани серов (шелк китайцев. – Е.С.). Он выступал под звуки флейты и тимпанов, якобы священнодействуя в честь бога. Меса, видя это, сильно огорчалась; настаивая, она пыталась уговорить его, чтобы он переоделся в римское платье, раз он готовится вступить в Рим и войти в сенат, чтобы и иноземная и совершенно варварская одежда, когда ее увидят, сразу же не оскорбила увидевших ее, так как они непривычны к ней и думают, что такого рода утонченность к лицу не мужчинам, а женщинам».

Указ 448 г.: «Императоры Феодосий и Валентиниан Августы – префекту претория Гормизду. Предписываем все, что Порфирий (или кто-либо другой), гонимый своим безумием, написал против благочестивой веры христианской, где бы оно ни было обнаружено, предать огню. Ибо мы хотим, чтобы всякие произведения, вызывающие гнев божий и оскорбляющие душу, не достигали даже до слуха людей».

Эти извлечения собраны в работе А. Рановича «Античные критики христианства».

Основатель философской школы скептиков.

Когда П. А. Стенин издал свою книгу о Леванте (1892 г.), их было еще 8. Кстати, он предлагает весьма интересный, хотя и вряд ли реально существовавший, проект внешнего вида данного храма – с куполом, подобным таковому у римского Пантеона!

Византийское «Сказание о строительстве храма Великой Церкви, именуемой Святой Софией», гласит: «В пятый год правления этого Юстиниана вдохновил его Бог на мысль построить храм, какого не строили со времен Адама. Тогда он написал и стратигам, и сатрапам, и судьям, и сборщикам налогов по всем фемам, чтобы они искали, какие найдут, колонны, столпы, плиты, абаки, алтарные преграды и прочий материал, пригодный для возведения храма. Изо всех фем Востока и Запада, Севера и Юга и со всех островов все получившие от Юстиниана такой приказ стали на плотах слать императору материалы из языческих храмов, старых бань и домов».

Сведение довольно расплывчатое, потому что, по ходу дела, послебиблейская иудейская письменность приводит два параллельных рассказа о сирийских стрелках, принимавших участие в уничтожении Иерусалимского храма, один раз – в составе войск Навуходоносора, второй – Тита. Скорее всего, это историческая аберрация, перенос позднего события на более раннее. Впрочем, нельзя исключать и того, что пальмирские стрелки и вправду могли оба раза участвовать в разрушении иудейской святыни. Однако Р. Вуд приводит свидетельство Иоанна Антиохийского касательно того, что, прежде чем разрушить Иерусалим, Навуходоносор разрушил Пальмиру. Разумеется, историчность этого свидетельства под вопросом.

Чтобы дойти от Дамаска до Пальмиры, обычному каравану требовалось 4 дня, а большому – 2 недели!

Тут можно в очередной раз вспомнить о контингенте пальмирских стрелков в составе римской оккупационной армии в Британии.

Другой видный пальмирец, агораном и стратег Зенобий снабдил зерном подразделения полководца Александра Севера – Рутилия Криспина.

Для древних греков в наименовании «тиран» не было однозначно отрицательного контекста, просто это подчеркивало лишь незаконную узурпацию власти; в то же самое время такой диктатор мог править долго, мудро и весьма полезно для своего народа.

То же толкование – у И. Саверкиной по отношению к «Бат-Заббай».

Вопрос лишь в том, насколько Райт достоверен в данной атрибутации. Надпись на первой монете видна (на второй вообще отсутствует, кроме двух букв, означающих, скорее всего, место чекана), но довольно затерта, само изображение некачественное (книга 1895 г. издания все-таки, плюс скан ужасного качества). Его путевые заметки читать, конечно, интересно, но из античной истории он ничего нового, естественно, не приводит, храм Бела у него, как обычно, храм Солнца, а вот то, что он умудрился разыскать в руинах Пальмиры «дворец Зенобии» (на самом деле, участок колоннады, где стояли статуи ее и Одената), равно как и некий «храм матери царя» (на прилагаемом и подписанном фото это однозначно храм Баалшамина, только еще уходящий в песок на треть своей высоты; его только в середине 1950-х гг. расчистили швейцарские археологи), заставляет отнестись к его труду – бесспорно, интересному и весьма серьезному для своего времени – с ироничным снисхождением и не углубляться чрезмерно в его исследование и критику (надо отдать ему должное, он сам порой жестко правит предшественников, того же Вуда, хотя сам без зазрений совести относит правление Юстиниана к 400 г.). Публикация пальмирских монет из собрания Британского музея доведена, к сожалению, лишь до времени Септимия Севера – когда Зенобии еще и в проекте не было, что называется, однако на них всех в I–II вв. н. э. были исключительно изображения божеств – это бородатый Малакбел; бюст Атаргатис; Атаргатис, едущая на льве; Тюхе Пальмиры с «городской короной»; Ника… То же (Атаргатис со львом и др.) – в справочнике по местной чеканке эпохи Римской империи. Райт пишет, что, после того как в пустыне дуют ветры, местные жители горстями собирают медные монеты; он сам купил несколько сотен всего за несколько пиастров (практически за 1 франк). Он считает их принадлежавшими Зенобии, считая эмиссией военного времени, когда у царицы был недостаток драгметаллов. Но что на них отчеканено, как он сам пишет? Головы с лучами (очевидно, божества), газели, рыбы, знаки зодиака и т. д. А про голову царицы, как на грех, молчит. Так что оставляем эти нумизматические загадки специалистам.

С ним согласен Флавий Вописк Сиракузянин: «(Аврелиан) направился против пальмирцев, то есть против Зенобии, которая от имени своих сыновей держала в своих руках власть на Востоке».

Дает ли это право Энн Джеймсон утверждать, что у Зенобии было три сына? Она приводит имена всех троих, да еще упоминает и дочерей, выданных впоследствии за представителей римского нобилитета… Р. Вуд, упоминая троих сыновей Зенобии, сообщает, что некоторые историки видят в Вахб-Аллате сына Герода, старшего сына Одената, убитого вместе с ним. Т. о., это не сын Зенобии, а сын ее пасынка, причем ненавистного. Читатель согласится, что такое предположение более чем смехотворно, учитывая вражду Зенобии к Героду (а возможно, и участие в его убийстве), вряд ли она обошла бы властью собственных сыновей в пользу внука мужа. В причастность Зенобии к устранению мужа с пасынком Вуд, кстати, не верит, тасуя свидетельства Требеллия Поллиона, как обвинительные, так, в тосхвалявшие Зенобию за милосердие.

Топонимы правильно употреблены во множественном числе, т. к. римские Галлия и Испания подразделялись на части.

Именно с Тианой связан следующий случай из разряда исторических анекдотов. Приступив к осаде, Аврелиан в ярости сказал, что ни одной живой собаки в городе не оставит. Когда город был сдан предателем, воины поинтересовались, как насчет ранее отданного приказа. Император, чтобы сохранить лицо, велел казнить предателя и, по своему слову, перебить всех несчастных собак Тианы…

С. С. Абамелек-Лазарев отмечает: «Перечисляя народы, входившие в войско Аврелиана, Зосим замечает, что жители Палестины, сверх прочего вооружения, носили еще палицы и булавы – обычай, который еще и теперь (в 1880-е гг. – Е.С.) не оставлен ими. Путешествуя по этим странам, постоянно видишь людей, вооруженных таким образом».

Об этом упоминает и Сиракузянин: «Когда утомленные всадники Аврелиана уже готовы были отступить и обратиться вспять… пехотинцы восстановили порядок среди всадников. Зенобия вместе с Забой была обращена в бегство, и одержана полная победа».

Кстати, «визирем» Зенобии был христианский епископ Антиохии Павел Самосатский.

Этого философа помнила и Византия; в «Свиде» сказано о нем (пер. с англ. – Е.С.): «Лонгин Кассий, философ, наставник философа Порфирия, знающий ученый и критик, жил во времена императора Аврелиана и был обезглавлен им за участие в заговоре Зенобии, жены Одената».

Следует обратить внимание на то, что Зосим пишет об одном сыне Зенобии; несомненно, это Вахб-Аллат. Так не являются ли двое других фантазией Поллиона?..

Абамелек-Лазарев, однако, полагает, что Вахб-аллат был мертв еще в 271 г.

Вот где, видимо, тот самый корень зла, заставлявший ученых XVIII–XIX вв. видеть в храме Бела храм Солнца! Вопрос в том, насколько компетентен в этом был если не сам истинный солнцепоклонник Аврелиан, то приписавший ему эти письма Сиракузянин.

Она же Витрувия, упомянутая ранее, когда римский народ требовал от Клавдия избавиться от Зенобии и Витрувии; мать самозванного императора Галлии Марка Викторина.

Согласно византийцу Малале, Аврелиан приковал «Сарацинскую царицу» к позорному столбу в Антиохии, а позже казнил в Риме.

Обычно его связывают с именем ливанского эмира Фахр-ад-Дина II (1590–1635 гг.), однако исследование его материалов, согласно работе Шанталь Жоффруа, отодвигает его создание к XII веку – тогда же арабы превратили в крепость святилище Бела, см. позже.

В этом отношении интересно следующее свидетельство польских археологов: «Несколько лет тому назад (отсчитывая от 1968 г. – Е.С.) польские археологические раскопки в Пальмире посетил князь Катара, небольшой арабской страны, известной богатыми нефтяными ресурсами, приносящими ей золото и ценную валюту. Высокий гость прибыл в Пальмиру, чтобы собственными глазами увидеть сооруженные из мощных глыб известняка монументальные колоннады и стены храмов, которые, по старинной арабской легенде, были воздвигнуты джиннами для царя Соломона. Князя Катара не убедили ни наши разъяснения, ни высеченные на камнях надписи, сообщающие точные даты создания отдельных зданий. Князь остался при своем мнении, утверждая, что столь мощные конструкции не могли быть делом человеческих рук, что их действительно создали добрые духи, покровительствовавшие Соломону. Визит эмира и впечатление, произведенное на него руинами Пальмиры, впечатление, утверждающее его в вере в правдивость легендарной традиции можно считать анекдотом; много таких анекдотов знает каждый археолог, работающий на Ближнем Востоке, часто бывая свидетелем подобных происшествий. Как бы то ни было этот анекдот наглядно свидетельствует о впечатлении, которое и ныне производят руины Пальмиры на каждого, кто посещает этот оазис впервые».

Зосим – убежденный противник и критик христианства, которое он полагает важнейшей причиной упадка Римского государства.

Впрочем, С. С. Абамелек-Лазарев пишет о двух бассейнах, что более логично: один – для людей, другой – для зверей. Вряд ли священство и паломники пользовались тем же водоемом, в котором отмывали баранов перед смертью…

Порой пишут, что она восстановлена французами в 1930-е гг.; однако на фото в работе С. С. Абамелек-Лазарева, изданной в 1884 г., она имеет такой вид, что, собственно, ни в каком особом восстановлении и не нуждается. То же видим в книге Райта 1895 г. На цветных поздних фото заметны некоторые свежие блоки, но не более того; если это и есть французская работа, то вряд ли она заслуживает такого масштабного термина, как восстановление. Теперь вот – да, ее придется именно восстанавливать, но возможно ли это, не превращая восстановление в новодел?.. Упоминания, что она возведена в честь прибытия в город Септимия Севера, следует согласовать с приведенной в тексте принятой датой ее постройки. Либо арка выстроена раньше, либо к Септимию Северу не имеет никакого отношения, ибо он скончался еще в 211 г. в британском Эборакуме (Йорке).

Согласно Р. Вуду; С. С. Абамелек-Лазарев вместе с этими данными приводит и иные – Кассас насчитал 1124 исходные колонны, Бедекер и того меньше – 750.

Вообще храмов в Пальмире было намного больше, чем известно наверняка. От некоторых дошли надписи вроде этой: «Этот храм паросского мрамора со всеми украшениями и оградой был построен на средства Барейха, сына Забдибола, сына Барейха, сына Забдибола, сына Малика, сына Арзагада богам его предков Белу, Изиде и Афродите во здравие его, его детей и братьев. Август 149 г.». Были храмы Хадада, Атаргатис, Иштар, Арсу (справа от долины гробниц) и Азиза – покровителей караванщиков, богини Манават у источника Эфка и т. д.

По другим данным – 84×71 м.

По свидетельству знаменитого еврейского путешественника XII в. Вениамина Тудельского, в 1172 г. на руинах Пальмиры жили 2000 его соплеменников!

Именно из этого храма происходила прекрасная статуя Афины в музее Пальмиры, уничтоженная игиловцами. Одни исследователи видели в ней тип Азиатской Афины Селевкидов и, видимо, как добавит автор данной книги, индо-греческих царей – мечущая молнию Афина, как на упомянутой статуе, чеканилась на их монетах, что вполне объяснимо: индо-греческие цари произошли от бактрийских, бактрийские откололись от империи Селевкидов. Другие исследователи видели в ней реплику одной из статуй самого Фидия. Впрочем, второе могло вполне послужить образцом для первого. У. Тарн пишет (пер. с англ. – Е.С.): «На чекане обычного типа монет (индо-греческого) царя Менандра изображалась Афина, широко шагающая и мечущая молнию, – вариант широко распространенного типа Алкида Афины Македонской; ее уже использовал Деметрий II, но несомненно, что одной из причин того, что Менандр принял этот тип [для чекана], является то, что это – одно из трех божеств, чеканившихся на монетах Александра; из двух прочих Зевс тесно ассоциировался с Антиохом IV, а Геракл – с Евтидемидами; также может быть, что, принимая [для чекана] греческое божество, не имеющее восточных аналогов и остававшееся [исключительно] греческим, он намеревался подчеркнуть, что, несмотря на доминирующий индийский характер своей империи, он все еще был греческим царем». К сожалению, уничтожение статуи сделало вопрос фактически беспредметным. Интересно полное идентифицирование Аллат с Афиной и на барельефе, происходящем из Хатры (II в. н. э.). Она стоит в статической позе на льве, при этом держит щит и копье, одеяние ее, в принципе, греческое, меж подпоясанных грудей, как и положено – голова Горгоны. Есть и шлем – совершенно, правда, не греческий, равно как и прическа этакой пухлой кудряшки. По ее бокам еще два женских божества (бедный лев, как он все это выдерживал!). Поскольку барельеф хранился в Иракском музее г. Багдада, достоверных сведений о его сохранности и месторасположении нет.

Такая форма имени в тексте, без «в».

Потрясающий клад подлинных ювелирных украшений нашли в Пальмире польские археологи в 1960 г.

В другом месте И. Саверкина отмечает: «У большинства женских портретов одинаково невысокий чистый лоб, прямой короткий нос, маленький рот с изящным изгибом губ, мягкий овал лица».

Иногда встречается другой год рождения аль-Асаада – 1932; так что либо эта дата неверна, либо могли ошибиться установщики камня, особенно если мемориал устанавливали во вдохновенной спешке – впрочем, 1934 г. фигурирует не только на этом памятнике.

Еще Страбон высоко ценил Тарс как центр учености: «Жители Тарса с таким рвением занимались не только философией, но и общеобразовательными предметами, что превзошли Афины, Александрию и любое другое место, какое ни назовешь, где существуют школы и обучение философии. Отличие этого города от других в том, что здесь все, кто занимается наукой, местные уроженцы, а чужестранцы неохотно переселяются сюда… В городе Тарсе много всевозможных школ риторики».

До эдикта Каракаллы 212 г. это был большой почет!

Им не раз случалось в открытую хамить римским императорам, прибывавшим к ним, за что их постоянно, хотя и без толку наказывали. Лишь Юлиан Отступник, когда антиохийцы осмеяли его философскую бороду, ответил им литературным произведением.

Здесь нет ни времени, ни места углубляться в библейскую критику и особо сомневаться в достоверности новозаветных текстов. Даже если «Деяния» принадлежат вовсе не Луке, современная объективная точка зрения датирует это сочинение как минимум началом II в. н. э. Это ненамного отстоит от описываемых там событий. Что касается послания к галатам, оно вполне может принадлежать самому Павлу, в отличие от ряда более поздних «пастырских посланий» (Титу, Филимону и др.), где явно продавливается идея иерархичности христианской церкви и иные, вовсе неактуальные в Павлово время вопросы.

Т. н. Богоносцу, епископу, богослову и мученику, о нем – чуть позже. Архимандрит Киприан (Керн) пишет, что Игнатий был преемником Эводия, а Эводий – непосредственно Петра.

Н. В. Пигулевская полагает, что этот миф об Авгаре V Уккаме отображает крещение Авгаря VIII бен Мару, т. о., время его возникновения – первая половина III в., полный текст сирийского апокрифа «Учение апостола Аддая», включающий неизвестные Евсевию эпизоды Спаса Нерукотворного и «сирийского» обретения Креста возник, скорее всего, на рубеже IV–V вв.

Обычно пишут, что в IV, связывая ее возникновение с именем св. Ефрема Сирина – упуская, однако, из внимания, что гораздо раньше там учился епископ Лукиан Самосатский (учившийся также потом и в Антиохии у своего земляка Павла), казненный в 311 г. Туманные сведения о некоем сирийском переводе Библии, осуществленном в Эдессе во II в. н. э., в принципе, позволяют отодвинуть дату зарождения местной богословской школы еще на век раньше. Можно вспомнить и знаменитого местного гностика Бардесана (154–222 гг.), который воспитывался с царем Авгарем VII и вместе с ним же принял христианство. Впрочем, широкое образование не позволило ему застрять в официальных догмах, и так эдесский философ, астроном и поэт стал ересиархом.

Опять же речь идет только о крупнейших, не менее важными были в свое время сирийские богословские школы в Гунди-Шапуре (совр. Иран, причем она славилась и своими врачами, не замыкаясь в богословии), Кеннешрине, Бет-Абе, Марге, при монастыре маар Маттайя и др.

Достаточно вспомнить хотя бы, что апостол Петр был распят вниз головой, а апостол Павел, как римский гражданин, обезглавлен мечом, хотя «вина» их и, возможно, «дело» были одинаковыми. Кстати, Ренан полагает, что история Игнатия могла внушить сирийскому сатирику Лукиану несколько эпизодов из его антихристианского сочинения «О смерти Перегрина», хотя вполне возможно, что сам пройдоха Перегрин, личность совершенно историческая, корчил из себя идущего на страсти епископа, подражая знаменитому соотечественнику.

Известный богослов протоиерей Иоанн Мейендорф отмечает, что «в истории ранней церкви Игнатий был первым крупным христианским писателем нееврейского происхождения и из нееврейского окружения, и в его письмах содержится довольно мало ссылок на Ветхий Завет». Впрочем, он мог быть и эллинизированным сирийцем – Э. Ренан считает, что «Игнатий» – калька с сирийского «Ноурана».

Мейендорф пишет, толкуя этот отрывок из послания св. Игнатия к римлянам: «В этом отрывке за красноречивым слогом образованного сирийца скрывается ясный образ, типичный для евхаристического богословия того времени. Уже в «Учении двенадцати апостолов» («Дидахи») употребление хлеба в евхаристии объясняется как символ Воскресения и Преображения. Переход от ветхого к новому лежит через смерть, через полную трансформацию: пшеничные зерна перемалываются в муку, из которой выпекается хлеб; новая жизнь начинается, только когда зерно падает в землю и умирает. Тот же символизм применим и к вину: чтобы изготовить вино, нужно раздавить виноград и дать ему перебродить, дав начало новой, преображенной природе».

Причудливая смесь христианских верований, неоплатонизма и египетской мистики; название происходит от греческого слова «гносис» – «знание» – в одном из вариантов идеологии гностиков, якобы Христос через Марию Магдалину передал «верным» некое особое, тайное знание, не содержащееся в новозаветных книгах и доступное только посвященным, и т. д. Возможно, намеки на него есть в пастырском послании, ложно приписываемом апостолу Павлу (реалии другого времени!), где он убеждает своего ученика Тимофея отвращаться «негодного пустословия и прекословий лжеименного знания» (I Тим. 6:20).

В принципе так же происходит спор о древних святых между русскими старообрядцами и никонианами. Старообрядцы утверждают, что св. князь Владимир, св. Александр Невский и др. были старообрядцами (но как можно говорить о старом обряде, когда нового еще и в помине не было?).

Согласно Феодориту Киррскому, в его время (первая пол. V в.) «Диатессарон» употреблялся в 200 из 800 подведомственных ему церквей. Временное сближение с Константинополем привело к выведению текста Татиана из литургического употребления. Сирийский текст утрачен, имеются разной величины фрагменты арабского, греческого и иных переводов.

Несмотря на то что служившие в Константинополе готы были арианами, Златоуст только приветствовал перевод литургии на их язык и постройку собственного храма.

Протоиерей Иоанн Мейендорф пишет: «Нападками на роскошь женских нарядов и украшений и суетность поведения он привел в раздражение столичных дам, включая саму императрицу Евдоксию. В одной из проповедей он говорит, что лучше уж ходить нагими, чем расфуфыриваться, как иные столичные модницы. Евдоксия так навсегда и осталась его врагом, что впоследствии непосредственно отразилось на судьбе Иоанна».

Так называлось одно из предместий столицы.

Не исключено, что основание именно этого памятника Евдоксии было обнаружено в 1847 г.

Причерноморье, включая Крым, много веков служило своего рода византийской Сибирью, куда ссылали преступников и инакомыслящих.

Подробнее в моих книгах об Александрии и Эфесе, вышедших в издательстве «Вече» в 2023 г.

Суть доктрины Аполлинария в том, что Богочеловек страдал Божественной сущностью, хотя Аполлинарий отрицал существование у Христа человеческой души, «подмененной» Божественной сущностью; просто Кирилл пользовался сочинениями этого древнего еретика, в его время ошибочно приписываемыми св. Афанасию Великому.

Отдельной темой, которая не будет здесь затронута, является полулегендарная личность восточного царя-священника Иоанна и его преемников (об этом писали Оттон Фрейзингенский [XII в.], Гийом де Рубрук [XIII в.] и Марко Поло [XIII–XIV вв.]), на союз с которыми против османов надеялись европейцы в XV в. и поисками царства которых Васко да Гама маскировал свою колониальную экспансию в Индии. Несомненно, при всей мифологичности, что в этой легенде отразилось реальное существование в Китае несторианских общин.

В общегосударственном масштабе происходило следующее. Византийский император Зенон (435–491 гг., правил с 474 г.) пытался путем издания «Энотикона» (482 г.) примирить александрийских монофизитов с халкидонитами, аннулировав решения как «Эфесского разбойничества», так и Халкидонского собора, но определенные благие последствия были нивелированы ссорой с папским Римом, справедливо усмотревшим в этом посягательство на честь и авторитет папы Льва – активного, хотя и заочного, деятеля Эфесского собора. Позже, в 519 г., ради примирения с Римом «Энотикон» был аннулирован, что подвигло монофизитские церкви Сирии, Кавказа и Египта к окончательному отделению от вселенского православия.

Позже, с 1724 г., так будут именовать отколовшихся от Антиохийского патриархата грекокатоликов; последователи этой Мелькитской церкви живут сейчас в Сирии, Ливане, Египте, Иордании и Израиле.

Однако это такого рода литература, что читатель должен быть более-менее подготовлен (хотя бы морально) к ознакомлению с ней. Можно восхищаться подвижниками и их духовными подвигами, можно приходить в ужас от того, что, как пишет М. В. Левченко, «…“пасущиеся” монахи избрали способ пропитания, свойственный жвачным животным, что “подвижники” “спасаются” в конюшне, зарывшись в конский навоз, выпивают воду, оставшуюся после омывания ног странников, питаются отбросами монастырской кухни, наполненной червями. Современный читатель испытывает жуткое чувство при чтении этой литературы, проникнутой мрачной проповедью самоуничтожения. Но нельзя отрицать, что некоторые из произведений этой монашеской литературы, как например, многочисленные произведения Ефрема Сирина, “Лавсаик” Палладия, “Луг духовный” Мосха написаны в литературном отношении умело и эффектно».

Часто приводится другая цифра – 37, однако именно о 47 годах пишет ученик Симеона, Антоний.

Один локоть – примерно полметра.

Первоначально базилика – торгово-гражданское римское здание, тип которого был приспособлен к раннехристианским храмам. Позднее так же будут называться гигантские пушки османов. В переводе с греческого означает «царственная».

Подробнее см. новую работу Е. В. Старшова «Римская Британия».

То же – и по всей Сирии. В древнем храме Эзры еще в XIX в. сохранялась надпись: «Место сборищ дьявола стало домом Господним; свет солнца освещает место, которое затемняла преисподняя; идолопоклоннические жертвоприношения заменились ангельскими хорами; где совершались оргии, там теперь поется хвала Богу».

Например, могли прийти друзья раба и в открытую забрать его у хозяина; интересны сетования Либания по поводу того, что государство может сделать со свободным человеком все, что угодно, а хозяин уже и раба наказать не может! Златоуст тоже отмечал, что в Антиохии со свободными обращаются, как с рабами, а то и хуже; рабы, в свою очередь, своими кознями доводят господ до гибели.

Р. Груссе пишет: «Табари приписал царю Ормизду IV высказывание, что его царский трон не может стоять на одних лишь передних своих ножках, если при этом он не опирается так же и на задние, и правительство не может быть стабильным, если вынудит взбунтоваться против него христиан». Хосров II в 605 г. профинансировал церковный собор епископов: «Отцам, правителям церкви, то есть епископам всех отдаленных областей, было предложено с честью явиться ко двору священному царя царей, пользуясь животными царя и за счет государства». Характерно, однако, что и при персидских, и при исламских владыках христианские секты порой яростно враждовали меж собой, напр. монофизиты с несторианами (вспомнить хотя бы распятие на сенном рынке несторианина Гиваргиса по оговору монофизита Гавриила Шигарского). Первые сначала обвиняли вторых, что они кругом учреждают школы для рассаживания своей ереси… а потом последовали их путем, еще более повышая уровень сирийской образованности. В VII в. особенно прославился устроением нескольких десятков школ (порядка 60) несторианин Бабай. Порой яростные конфликты зарождались внутри одного течения (напр., Бабай Великий против главы Нисибинской академии Хенаны). Отмечено, что со временем сирийский Запад все более уклонялся в монофизитство, в то время как Восток – в несторианство, что, впрочем, не мешало им враждебно сосуществовать и строить школы даже в одних и тех же селениях. Нередко центрами обучения становились монастыри, хотя бывали и обратные процессы – например, монахи отказывали в обустройстве школ в обители, мотивируя это тем, что учащиеся будут нарушать покой и отвлекать монахов от молитв.

Справедливости ради отметим, что сначала шахи притесняли попавших под их власть христиан, облагая двойным налогом и прибегая к пыткам и казням (так, в 344 г. при Шапуре II был казнен епископ Селевкии-Ктесифона Симеон бар Саббае и две его сестры (имя одной – Тарбо) со служанкой, потом казнь настигла преемника Симеона Шахдуста, племянника Симеона Барбашмина и мн. др.); гонения продолжались 39 лет. Первые «опыты» сотрудничества с христианами поставил шах Йездигерд, использовав патриарха Ябалаху I (415–420 гг.) в качестве посла к базилевсу для заключения мира, и только фанатизм некоторых священников в Сузиане, разрушивших маздеистские святилища персов, заставил шаха применить к ним репрессии (напр., казнь Абды и Нарсая, разрушивших пирей – жертвенник со священным огнем).

По Малале, только при первом землетрясении погибли порядка 250 000 человек.

Эту катастрофу подробно описал Прокопий в «Войне с персами». Вот только несколько штрихов: «Антиохийский же епископ Ефремий, опасаясь нашествия персов, удалился в Киликию… Многие антиохийцы, и мужчины, и женщины, все с детьми, устремились бегом к воротам, и тут, как это бывает при узком проходе, их затолкали кони, и они стали падать наземь. Солдаты же, совершенно не щадя тех, которые оказались у них под ногами, еще быстрее, чем прежде, скакали по лежащим телам… Персы, не щадя людей никакого возраста, избивали всех поголовно, кто попадался им на пути».

Подробнее о восстановлении Антиохии Юстинианом см. трактат Прокопия «О постройках».

Как и его предшественники, он был покровителем несториан и прочих сирийских раскольников, своего врача-несторианина Иосифа он даже «провел» в патриархи. При этом не секрет, что сирийские патриархи-несториане были для шаха подобно (в более позднее время) константинопольскому патриарху при турецком султане – своего рода высокопоставленными чиновниками, ответственными за утихомиривание своей паствы, направление ее действий в интересах властителя, сбор налогов и дани. Н. Пигулевская пишет о недолгом правлении этого врача-патриарха: «По желанию Хосрова I после Абы место католикоса было занято Иосифом, который к этому времени был уже в преклонном возрасте. Он провел большую часть своей жизни в Византии, где в совершенстве овладел медициной. Затем Иосиф возвратился в Нисибин и стал монахом. Будучи врачом, он успешно лечил шаха и исцелил его, за что тот и пожелал поставить его католикосом. Его назначение встретило резкое сопротивление клира. Собранный Иосифом в 554 году собор согласия не принес, тем более что католикос позволил себе резкие выпады против некоторых лиц, например Симеона, епископа Анбарского. Выход из затруднительного положения, вызванного неудовольствием «верующих», нашел нисибинский врач по имени Моисей. Он обратился к шаху с ходатайством о том, чтобы Иосифа было позволено удалить с престола католикоса, и при этом облек свою просьбу в шутливое иносказание. Некий бедняк, которого шах увидел при дворе, полюбился ему, и шах подарил ему слона. Когда бедняк привел слона к своему жилищу, то увидел, что не сможет ввести его в дом, не сломав двери. Но и в том случае, если бы ему удалось завести слона в дом, ему было бы нечем его кормить; поэтому он попросил шаха взять подарок обратно. Хосров спросил, что христиане хотят сказать этой притчей, и Моисей пояснил, что они просят отозвать католикоса Иосифа, который не избирался ими, а был назначен шахом. Сопротивление Иосифа не помогло; иерархи избрали католикосом Иезекиила, ученика мар Абы».

Сын экзарха Африки; несмотря на почти всеобщую убежденность в его армянском (каппадокийском) происхождении, есть мнение и о сирийских корнях Ираклия, «произраставших» из Эдессы.

Зеленые.

Голубые.

В оригинале довольно старого перевода – «графом», так что пришлось, конечно, термин заменить.

Для этой своей супруги он даже выстроил христианский монастырь в Белешфаре около Халвана и специально посылал в Эдессу за списками Св. Писания и проповедей.

Так мусульмане называют христиан и иудеев.

Тоже известная исламская формула, намекающая на христианскую Троицу – «не придавать Богу товарищей».

Хронист Феофан объясняет позицию патриарха просто: «Сергий, как сирианин и от родителей яковитов, исповедовал во Христе одну естественную волю и одну силу, о чем и писал». Что касается яковита Афанасия, Ираклий назначил его антиохийским «православным» патриархом.

На это обращает внимание не только советский историк, но и царский, Г. Ласкин – подрывая при этом, однако, веру в патриарха Сергия как человека государственного мышления: «Богатая добыча, подобная когда-то доставшейся римлянам при завоевании Македонской монархии, могла поправить финансы империи. Ираклий отослал всю ее (деньги, золото, серебро, драгоценные камни) в столицу. Но еретический патриарх Сергий не был патриотом. Пользуясь отсутствием императора, он захватил в свою пользу все эти богатства. Не будь этого, империя могла бы в силах выйти победительницей и из новых опасностей. Неудачи были естественным прямым следствием этого поступка патриарха». Изящно, однако, Ласкин «перевел стрелку» с алчности церкви на алчность еретического патриарха.

То же сочинение приписывает такие слова Ганнибалу: «Я лучше желал бы воевать со стадом львов под предводительством оленя, нежели со стадом оленей под предводительством льва».

Подробный рассказ о войне Никифора Фоки в Сирии и взятии Антиохии содержится в «Истории» Льва Диакона. Тот же автор упоминает об убийстве тамошнего патриарха бывшим арабским градоправителем при Цимисхии: «В это время овдовела, потеряв иерарха, взятая еще императором Никифором великая Антиохия на Оронте (патриарх, которому к тому времени уже не разрешалось иметь жену, считался как бы женатым на своей кафедре, отсюда и такое слово «овдовела». – Е.С.), ибо прежний ее катархонт, агарянин, пронзил копьем грудь благочестивого апостольского мужа, патриарха Христофора, ставя ему в вину почитание Спасителя Христа. Заботясь о восстановлении брачных уз, император Иоанн принялся со всем рвением подыскивать мужа, достойного антиохийской иерархии».

Черта, характерная именно для сирийских базилик. Как правило, бема представляла собой огороженную полукруглую платформу с обращенными к алтарю всходными ступенями; на самой беме располагались епископский трон и сидения для духовенства, также присутствовал столик под киворием (сенью), на котором читали Св. Писание.

Таковы данные Саверкиной и Стародуб; П. Павлинов, кроме трех базилик (третья – с выложенным мозаичным полом в апсиде), упоминает еще митрополичий собор – центрический, с 4 конхами, и отдельно – собор Св. Креста, выстроенный Юстинианом. Но далее он описывает этот собор как укрепленный контрфорсами, арками и колоннами, – в точности как вышеупомянутые авторы о базилике Св. Сергия! Скорее всего, здесь явная путаница, разобраться в которой заочно не представляется возможным; доверяя, однако, советскому издательству «Искусство» более, нежели Журналу Московской патриархии вкупе с «Православной энциклопедией», славной своими многочисленными ляпами (ниже еще будет сказано об их промашке с Велизарием), в основном тексте приведена версия советских исследователей. Впрочем, нельзя исключить и того, что к обоим зданиям были применены одни и те же противоаварийные меры.

По другим данным – V в.

Впрочем, наверняка это утверждать нельзя ввиду наличия не менее трех древнесирийских Маронов – каждый подвизался на религиозной почве.

Джизья – подушная подать с иноверцев («зимми»), которую платили только зрелые мужчины – и то, если они не воевали в мусульманских войсках. Ее запрещалось брать «с тех, кто не сражается», т. е. женщин, детей, стариков, больных. Куда как гуманно по сравнению с византийским сбором налогов, который сравнивали по ущербу со вторжением вражеской армии!

Исследование сохранившихся доныне образцов раннего мусульманского искусства опровергает эту точку зрения. М. Силина пишет в книге «Пергамский музей»: «Как известно, ислам запрещал запечатлевать людей и зверей. Осуждение антропоморфных изображений началось с IX века, хотя таких ограничений в самом Коране не было». Итак, культовые изображения в исламе были невозможны, что же до прочего – во дворце Кусейр Амра (ок. 710 г. постройки, расположен на территории современной Иордании) сохранились росписи, отображавшие танцовщиц (да еще каких – голых, белых, полных!!!), охотников, ремесленников, животных; во дворце Каср аль-Хайр аль Гарби (727–728 гг., Сирия) имеется фреска с музыкантами, в недостроенном дворце Хирбет аль-Мафджар (ок. 744 г., Израиль) – мозаика с животными, во дворце халифов в Самарре (836 г., Ирак) имеется роспись с танцовщицами; на фасаде замка-дворца Мшатта (1 пол. VIII в., происходит с терр. совр. Иордании, хранится в Пергамском музее Берлина) – резные львы, то же собрание хранит барельеф с баранами у виноградной лозы (VI–VII вв.) – количество примеров можно было бы умножить бесконечно, в том числе и более позднего времени. Правда, неизвестно, все ль уцелело – в том же Ираке, например.

Т. е. Константа II.

Погонатом сначала звался Констант II, как и у Багрянородного, но позже это прозвище закрепилось за его сыном, Константином IV.

Рассмотрение его причин не входит в задачи данного труда, отметим кратко, что полностью несостоятельны версии о влиянии иудеев (якобы они помогли базилевсу занять престол и взамен потребовали уничтожить иконопочитание) и мусульман (якобы запрещавших изображать все живое – но выше было отмечено, что такого запрета в Коране нет, и эта «запретительная» тенденция возникает лишь в IX в.). Несостоятельна версия о том, что иконоборчество должно было вернуть в лоно церкви еретиков (монтанистов, павликиан, крайних монофизитов (в т. ч. афтартодокетов)), отказывавшихся вернуться туда по причине наличия в ней «идолов», то есть икон; их было слишком мало по сравнению с числом обиженных иконопочитателей. Дело, как всегда, – в политике и экономике (монастыри и храмы владели несметным количеством земель и драгоценностей и пользовались огромным влиянием в ущерб императорской власти) плюс в желании Льва окультурить свой народ, делавший иконы восприемниками крещаемых, скобливших и евших с них «священную» краску и т. п. Но при этом важно отметить, что иконоборцы верили в свою правоту, в то, что служат благу церкви, – это позволяет избежать излишней экономической «модернизации» вопроса.

Папа писал Льву: «По этим изображениям (т. е. иконам) люди необразованные составляют понятия о существе изображаемых предметов. Мужи и жены, держа на руках новокрещеных малых детей, поучая юношей или иноземцев, указывают пальцами на иконы и так образуют их ум и сердце и направляют к Богу. Ты же, лишив этого бедный народ, стал занимать его празднословием, баснями, музыкальными инструментами, играми и скоморохами»! Интересно, что в своем послании к папе Лев утверждает свои полномочия в церковной жизни словами: «Я есть царь и священник», что папа, в целом, не опровергает, уточняя лишь, что так могут заслуженно именоваться лишь «православные» (т. е. правоверные, не еретичествующие) цари. При этом папа отзывается о Льве нелестно, называя его «умом воинственным, грубым и жестоким… человеком неученым, не знающим научных приемов».

Подробнее см.: Старшов Е. В. Индия и греческий мир. М.: Вече, 2022.

Третий и последующие державные Львы правили Византией уже после потери Сирии, т. о., остаются Лев I Макелла, он же Мясник, и Лев II, но он правил только год (473–474 гг.), хотя именно на него думают Саверкина и Стародуб в связи с наименованием города.

Первым, введшим дискриминационные законы против христиан и евреев, был Омейяд халиф Омар II (717–720 гг.), ославленный за это праведным (так что Аббасиды даже его гробницу не тронули, уничтожая прочие). Он исключил названные религиозные меньшинства из числа претендентов на занятие государственных должностей, назначил особую одежду и повелел ездить верхом без седла; запретил строить новые храмы.

Рассказ норманнского Анонима, скорее всего, ретроспективно отражает позицию Боэмунда: «Однако же храбрейшему мужу Боэмунду, которого император очень боялся, поскольку тот в былое время не раз прогонял его с войском с поля боя, император сказал, что если тот с готовностью и по доброй воле принесет ему присягу, он даст ему земли у Антиохии (ab Antiochia) на пятнадцать дней ходьбы в длину и на восемь в ширину. Император поклялся ему, что если Боэмунд будет верен своему обязательству, он никогда не нарушит своего». Анна об этом умалчивает, однако это не значит, что подобного предложения не было. Ж. Флори однозначно считает, что Боэмунд был прельщен именно подобными обещаниями. Флори выдвигает правдоподобную гипотезу, что гипотетическое Антиохийское государство Боэмунда стало бы своего рода полезнейшим форпостом или буфером меж Византией и исламским миром, явно жаждавшим реванша.

Якобы из-за того, что жена изменила ему с турком из гарнизона, для демонстрации искренности своих намерений Фируз послал в лагерь латинян своего сына в качестве заложника.

По другой версии, Боэмунд шел «во втором эшелоне», а первым в башню со своими рыцарями проник Фульк Шартрский, причем не по приставной, а по кожаной лестнице, спущенной Фирузом.

Справедливости ради стоит отметить, что тулузец еще некоторое время удерживал дворец Яги-Сиана и башню ворот Моста, что явно свидетельствует не о его намерении передать Антиохию базилевсу, а завладеть ею самому; впрочем, в итоге Боэмунд, мастер интриги, талантливо выдавил соперника из города.

В одном месте своего сочинения Ж. Флори также подтверждает эту версию (с. 132), но в другом (с. 197) Яги-Сиан у него неожиданно «воскресает», интригуя против освобожденного из плена Боэмунда в 1103 г., обращаясь к багдадскому халифу и иным мусульманским властителям, якобы желая загладить потерю Антиохии. Может, это просто тезка?

Надо полагать, основываясь на сочинении Анны Комниной, хотя Ж. Флори считает это место временной аберрацией принцессы, отнесшей провизантийские симпатии Раймунда не ко времени взятия Антиохии Боэмундом, когда тулузец требовал отдать город Алексею, а годом ранее.

Литература и мнения, касающегося вопроса Данишмендидов, огромны и несогласованны. Поэтому, не углубляясь в него, лишь отметим, что в противнике Боэмунда (кроме Гюмюштекина) порой видят и самого основателя династии – Данишменда, он же – Мелик (Ахмед) Гази; происхождение его темно – по одной версии, он «чистокровный» сельджукский эмир, дядя султана; по другой – туркмен неизвестного происхождения; по третьей – вообще армянин или грузин; есть и иные, куда более фантастические, не стоящие упоминания. В. Гордлевский пишет, что Данишмендиды происходят от Сейид-Баттала (VIII в.), полулегендарного основателя движения «гази» – своего рода «исламских крестоносцев» – воителей за веру.

Форма переводчика Груссе более привычна – Балдуин.

Родственник Балдуина I, вероятно – двоюродный брат.

Двоюродный брат Балдуина II.

Пока Жослен I был в турецком плену, из которого сумел бежать.

Сын Жослена I.

И не он один. Альберт Ахенский писал, что базилевс обещал туркам 200 000 византинов, «желая, чтобы Боэмунд умер в изгнании или в вечном плену, дабы не мог он более наносить вред его королевству своими всевозможными кознями». Это привело к очередному военному конфликту эмира Гюмюштекина с султаном Кылыч-Арсланом, претендовавшим на часть денег Алексея (они воевали и ранее, но крестоносная угроза на время их помирила). Но оказалось, что они делили шкуру неубитого медведя… Этим и воспользовался хитрый норманн, предложив эмиру половину суммы наличными, предсказав, что, получив от Алексея вдове больше, он быстро лишится этих денег в борьбе с султаном и мстителями за него, Боэмунда. Так же была выдана пленная дочь Яги-Сиана. Вполне предсказуемо, что освобождение Боэмунда толкнуло в союзные объятия бывших врагов – Кылыч-Арслана и базилевса Алексея.

Так в род князей Антиохии влилась кровь русского князя Ярослава Мудрого, т. к. знаменитая Анна Ярославна, королева Франции, – мать короля Филиппа, дочь же Филиппа родила Боэмунду I будущего Боэмунда II.

В 1100 г. Боэмунд изгнал греческого патриарха Иоанна IV, поставив латинянина Бернарда де Валанса.

Племянник Боэмунда I.

Родич Боэмунда и Танкреда по одной из боковых линий Отвилей.

Сын Боэмунда I.

Констанция, дочь Боэмунда II.

Вставлено мной. В издании работы Груссе – хронологический пропуск.

Сын Констанции и Раймона де Пуатье.

Сын Боэмунда III.

Внук Боэмунда III.

Сын Боэмунда IV.

Сын Боэмунда V.

Р. Груссе пишет: «Большинство дворянских фамилий княжества были, как и правящая династия, нормандского происхождения. Таковы были Сурдевали, Шеврейи (и те и другие пришли из Италии), де Сен-Ло, дю Вье-Поны, де Ложи, де л’Или, Френели, д’Андервили, Корбоны и Барневили. Выделим, однако, Манселей, которые, вероятно, пришли из Мэна, Тирелей, пришедших из Пикардии, Монши из Артуа и Мазуаров, которые вроде бы родом с Центрального плато. Мазуары, де Моны и Мансели наследовали друг другу в должности коннетаблей, тогда как многие Тирели занимали должности маршалов. Крупнейшим фьефом владели Мазуары; он в определенное время включал Валению (Булуниас) (1109) и Маркаб (1118). Другим крупным фьефом был фьеф сеньоров де Саон (Сахиун), которые, вероятно, также владели Сардуаном (Зерданой). Из других фьефов упомянем Арранк (Харим), Сереп (Атариб) и Кафарду (Кафартаб). Но в целом нормандская династия, в отличие от того, что происходило в королевстве Иерусалимском и графствах Триполийском и Эдесском, не стремилась отрезать куски своей территории крупным вассалам. Напомним, что это чисто нормандское явление, поскольку мы наблюдаем аналогичную политику всюду, где обосновывались нормандские принцы: в самой Нормандии, в Англии и в Королевстве обеих Сицилий».

Византийский историк Никита Хониат так писал об останках воинов II Крестового похода: «О множестве падших и доселе свидетельствуют часто встречающиеся здесь огромные груды костей, которые возвышаются наподобие холмов и удивляют всех, проходивших по этому пути, равно как удивили и меня, пишущего эти строки».

Мусульманские хронисты красочно высказались, что отрубленные головы христиан были разбросаны по земле, словно богатый урожай дынь.

Раздел о монголах написан по трудам Р. Груссе; интересно, однако, привести по этому поводу полемическое замечание С. Рансимена: «Груссе… постоянно и весьма справедливо говорит о том, что франки упустили свой шанс, отвергнув союз с монголами, но, несмотря на все его познания в истории монголов, он, как видно, не обратил внимания на то, что великий хан никак не мог относиться к франкам иначе как к своим вассалам. Монголы не признавали самой возможности существования независимых иностранных государств».

Доротея Вельтеке полагает, что это произошло 19 мая.

Весьма выдающаяся персона, в т. ч. политическая; он дважды спасал Антиохию – при разгроме 1164 г., когда Нур-ад-Дин пленил иерусалимского короля Балдуина III, и в 1194 г., когда армянский князь Левон II поймал Боэмунда III в засаду в Баграсе и потребовал за освобождение сдать ему Антиохию – тогда Эймери отразил нападение армян.

Его не следует путать с другим замком Крак, в Моавитских землях.

По другой версии, менее вероятной, это был подложный приказ «графа Триполи». Во-первых, его иоанниты запросто могли бы проигнорировать; во-вторых, тогда «графом Триполи» был не кто иной, как лишившийся своего Антиохийского княжества Боэмунд VI: лишившись Антиохии, он до смерти сохранял за собой княжеский титул. Именно поэтому данная версия кажется подозрительной.

Ливанские марониты обучались в духовных учебных заведениях Рима, а в Ливан был ввезен первый печатный станок, печатавший не арабскими, но сирийскими литерами.

Так до XIX в. назывались более привычные нашему слуху вилайеты.

Позднее, на острове Св. Елены, Наполеон писал, занизив число жертв в 8 раз: «Я приказал расстрелять 500 турок в Яффе: солдаты гарнизона убили моего парламентера, эти турки были моими пленниками еще при Эль-Арише и обещали более не сражаться против меня. Я был суров по праву войны, что было продиктовано тогдашним моим положением».

Бонапарт называет их метуали и подчеркивает, что их было 900 человек, из них только 260 вооруженных; ранее их было 10 000, но их истребил Джаззир, владевший Акрой. Чему удивляться, если он любил сажать людей на колья, а однажды, заподозрив в измене свой гарем, сжег живьем 37 своих жен и наложниц.

Было заключено особое соглашение между Ллойд Джорджем и Мильераном, Англия отдавала Франции 25 % мосульской нефти, за что та позволяла англичанам вывозить нефть к Средиземному морю через Сирию.

И не только, можно вспомнить и только что описанное государство алавитов.

Сумма советских военных поставок в Сирию с этого времени до распада СССР оценивается в 26 миллиардов долларов.

Е. Я. Сатановский отмечает, что благодаря этакой игре в демократию, характерной для всех стран, «электорат (пребывает) в приятном заблуждении по поводу своей значимости – баранов все равно стригут, а иногда и употребляют на шашлык, но с сохранением у них самоуважения и оптимизма в отношении будущего».

Вот интересная оценка «Арабской весны» египтянина Абу Убейд Абдаллы аль-Адма, близкого к руководству Аль-Каиды: ее послал Аллах, «поддерживая моджахедов, поскольку народы мусульманских стран должны проснуться, чтобы отклонить все остальное, кроме исламского шариата».

Несмотря на сожжение заживо в железной клетке иорданского летчика, после чего иорданский король в запале объявил, что лично полетит бомбить игиловцев… но передумал.

В окрестностях Ракки, например, это лагеря «Аз-Заркави», «Усама бен Ладен», «Аль-Талаи», «Аш-Шареа»; в последнем, предназначенном для подростков до 16 лет, проходили обучение 250–300 человек.

«Временный брак» был установлен Мухаммедом во время одного из военных походов арабов. Шииты сохраняют его до сих пор, ссылаясь на аят: «…А за то, чем вы пользуетесь от них, давайте им их награду по установлению. И нет греха над вами, в чем вы согласитесь между собой после установления»; поскольку он не был отменен, считается, что он действует доныне, причем количество подобных браков у шиитов не ограничено. Сунниты же считают, что позже институт временного брака был отменен, и трактуют соответствующий аят (приведенный выше) как постановление об уплате калыма. ИГИЛ, конечно, группировка суннитского толка, но толкует аят так, как ей выгодно, – как обычно, ссылаясь на действенность и, скажем так, «неотменяемость» первых законов Мухаммеда.

Очень давняя история, излагать которую здесь не время и не место. Один лишь штрих: Мустафа Кемаль Ататюрк обещал курдам создание их государства, если они помогут ему прийти к власти, одолев интервентов и политических противников. Курды помогли, а он своего слова не исполнил. Как говорил герой Луи де Фюнеса мсье Пивер, когда ему доложили, что на его заводе забастовка: «Делаем, как обычно: вы им все обещаете, а я ничего не даю».

Кроме медали «За разминирование Пальмиры», участникам операции в Сирии также вручаются ведомственные медали «За освобождение Пальмиры» и «Участнику военной операции в Сирии».

https://nsn.fm/in-the-world/zhirnaya-tochka-satanovskii-zayavil-chto-damask-zahvatila-al-kaida

Вот постпред РФ при ООН В. Небензя заявил 8 января 2025 г.: «Особо хотели бы выделить непосредственную угрозу территориальной целостности Сирии, которую несут противоправные действия Израиля, проводящего политику свершившихся фактов на оккупированных Голанских высотах, а захвачено уже 500 квадратных километров сирийских земель. Действия Израиля являются грубым нарушением международных правовых решений, включая многочисленные решения Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи. Призываем коллег по Совету Безопасности, а также представителей секретариата всемирной организации дать честную оценку происходящему… Израильские авианалеты и обстрелы, а также наблюдаемый во многих районах разгул насилия провоцируют страдания, потери среди мирного населения, нарушение работы объектов гражданской инфраструктуры… Регулярные сообщения о выведении из строя жизненно важной инфраструктуры не могут не вызывать тревоги». И что? Как говорится, а Изька слушает да ест.