© Зябрев А. Е., наследники, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Улус Култук-баргу прилепился в седелке горы, откуда видно все-все очень далеко. Мальчику было десять лет, когда он прочитал стихотворение про Байкал и про то, что горы-великаны Хамар-Дабан и Мунку-Сардык сложены из дорогих камней, а в тех камнях «бегут вперегонки триста тридцать три реки».

Потом учительница принесла в школу странную рыбку: без чешуи и совсем прозрачную, как стекло, через нее даже можно читать.

Учительница сказала, что, вообще-то, никто толком не знает, как и чем населен Байкал. И еще рассказывала старая учительница, что там где-то, в той стороне, где Байкал, есть высокая-превысокая, поднебесная скала. Когда на нее падает луч солнца, она вспыхивает ответным огнем. Птица не летит на нее – боится ослепнуть, зверь бежит прочь. Только немногие, немногие старики знали дорогу к той горе и не боялись подойти к ней. Они приносили в улус камни от той скалы. Но давно мудрых стариков нет, и никто теперь не знает, где та скала.

– Не для нашего рода такая забота, сын, – говорил отец.

Отец хотел, чтобы сын его, Доржи, стал охотником, как и его дед и прадед. Как и все в роду Домжеевых. В горной тайге много соболя. Отец уходил туда с осени и приходил в марте. Ложился на кошму, разостланную по земляному полу, клал за щеку табак и рассуждал:

– У настоящего бурята есть два дела: или зверя бить, или со скотом кочевать. Другие дела не для бурята, помни это, сын. Никаких камней нам не надо. Готовься, скоро со мной пойдешь. За зверем.

В лесу держались последние стаи улетавших птиц. В полдень было тепло, а по ночам морозно и ветрено. Про такую погоду в Бурятии говорят: «Семь погод на дворе: сеет, веет, крутит, мутит, ревет и льет, и снизу метет».

Лоси, изюбры, косули перекочевывали в места, где меньше скапливается снега.

Сосны красные, будто их выкрасили, они видны далеко, с пышными шапками. А лиственницы обнажились, стояли черные, как обгорелые.

В тайге была юрта бревенчатая, с печью, с нарами.

Длинноволосые сарлыки, освободившись от седел, сбежали в лощину.

Отец пошел туда же – к ручью. Скоро там залаяла собака и хлопнули два выстрела. До ночи Доржи прождал отца, а потом и всю ночь ждал. А на рассвете пошел в тайгу по следу. Отец лежал, подстелив под себя пихтовый лапник.

– Седлай сарлыков, сынок. Видишь, неудачный у нас поединок вышел с медведем, неудачный. Медведь ушел, а меня помирать оставил, видишь.

Умер отец вскоре после возвращения в улус. Перед смертью сказал:

– Твои крылья, твоя жизнь, тебе и летать, сынок. Не неволю: какое хочешь себе дело выбирай. Слышь, мать, что я говорю нашему Доржи…

– Не знал я тогда, что смерть к отцу пришла совсем глупо. Доверие такое ходит: если заяц повстречался охотнику и если охотник не успел застрелить его – возвращайся, пережди день, потому как все выстрелы по любому зверю зачтутся как большой грех. И отец не стрелял по медведю: заяц до того повстречался на тропе – не стрелял. И выстрелил лишь, чтобы отпугнуть, но не отпугнул…

Доржи прервал свой длинный рассказ. У потолка висела лампа – стекло ребристое и пузатое. Фитилек огня подрагивал.

Лицо у Доржи крупное, плоское и удрученно-насмешливое. Гладкие волосы зачесаны на самые брови. На подбородке клочок рыжих волос.

– Сегодня я отказываюсь идти в третью ванну. Там течет, как у воробья из носа. В первую пойду, – сказал он.

На него глядела из угла беловолосая девушка, глядела почему-то удивленно и испуганно.

Доржи оперся на костыли, перепрыгнул через тамбур в узкую дверь и там защелкнулся на крючок.

– Вот-вот, оно самое, – молвил кто-то в туманном полумраке. – Оно… вера быть должна: излечусь здесь – вот и точка. Без веры неможно.

Сурьмяные отблески ходили по лицам. Тянуло в тамбур свежим ветром, настоенным на хвое и цветах. Но от этого запах горячего пара не пропадал.

Передо мной в белом полумраке плыло что-то желтое и широкое, как стена. Пятясь, я нашарил деревянный штырь, приладил на него плащ, рубаху.

Потом все исчезло, и я остался один. Горячая вода уже обтекала бока. Была потребность пить, и я черпал ладонями и пил, и слушал, как вода весело оживала где-то во мне.

Когда поток утихал, я тревожился. И глядел в черную трубу, потому что помнил: в соседнюю ванну как-то, говорят, пролезла через трубу змея…

Идею уйти на лето в Забайкалье подправить нервы подсказал Леонид Масленников, наш сибирский композитор. Я недели три готовился. Закупал пшеничную и пшенную крупу, концентраты, котелки и кружки. А потом, навьюченный до той грани, когда уже говорят: «Эка ошалелый», я дотащился до Масленникова и, отдышавшись, бодро ударил в дверь:

– Э-эй, где ты там? Я готов!

– Ково-о? – выглянула на стук старушка-соседка. – Леонида? Уше-ел, как есть ушел. И ключи у меня.

– Куда ушел? Однако… я вот тут посижу, подожду его.

– Как же подождешь? В отпуск, мила-ай, ушел-то. Два дня как ушел.

– Куда?

– А кто ж его знает, бегучего-то, куда он.

– Но-омер! – оторопел я.

Тогда я, обиженный, не мешкая метнулся по городу и сам организовал компанию. В нее вошли: художник Иван Головешкин с женой Таней и Вася Колышев, тоже художник, начинающий, без жены, потому что еще не женился по молодости лет (может, не столько по молодости лет, сколько ветрености). Последнего я разыскал в общежитии, он лежал на железной койке, тыкал пальцем в облупившуюся стену и согласился на путешествие сразу, как только узнал, что все расходы я беру на себя.

– В таком случае считай меня своим адъютантом! – Вася вскочил, натянул рубаху и полез под койку искать завалившуюся опояску, чтобы подвязать штаны.

Потом к нам присоединился учитель географии Доржи Домжеев, едущий в Саяны на минеральные воды. Он передвигался на костылях.

В поезде жена Головешкина, Таня, характером похожая на мужа, вместе упрямого и наивного, спрашивала меня:

– Почему ты ненавидишь женщин?

– Наоборот, они меня…

– Нет, ты так на женщин смотришь, будто…

– Не знаю. Не вижу своего взгляда со стороны.

Головешкин глядел в окно, там шли хвойные, буреломные леса, они то подпирали к вагонам, то отступали, выстилая перед поездом круглые цветные поляны, солнечные и веселые. Головешкин говорил, что вот таежные леса ему непонятны, нельзя определить, какая в их стихийности бьется тайна.

– А небо-то совсем синее, – говорил он. – И в мыслях путаница… А давай я тебя нарисую? Вот так, как есть. Взлохмаченным и злым.

На Головешкине серая полотняная безрукавка, она туго охватывала его крутые мясистые плечи.

– С чего это ты взял, что я злой?

– Взлохмаченный и злой, – подтвердил Головешкин.

«Вечное несоответствие внешнего с внутренним», – подумал я, отмечая, какие до смешного круглые, чистые глаза у Головешкина. Он скрывает свой возраст, неопределенно говорит, что ему больше тридцати, а Таня сказала нам с Васей по секрету, что ему уже близко к пятидесяти. Мне же думается, что Головешкин совсем молод, ему и тридцати нет, он доверчив и прозрачен, но эти свои качества он так же щепетильно скрывает, как и возраст свой. Хочется Головешкину казаться сухим, жестким и, конечно, проницательным.

Разомлев ото сна, я лежал на полке, ловил в ладонь притуманенную, бьющую меж занавесок оранжевую струю солнца. Внизу хромали колеса. Какая-то печаль была и на солнце, которое я пробовал изловить, и на лесах, купно, кипеньем промахивающих за окном.

И мой Галлю-Олли… Этот желтоглазый добряк, счастливо вошедший в мою жизнь в ту деревенскую ночь, когда меня, еще мальчишку, кто-то косматый и жуткий тащил в черную яму. Мама плакала, я видел маму, я не мог понять, почему мама не отберет меня у того косматого чудища. Но пришел Галлю-Олли и освободил меня. А то чудище убегало и трусливо оглядывалось, притопывая острыми копытцами, и мама радовалась, и я радовался. Врач сказал, что у меня галлюцинация, мне очень нравилось новое ласковое слово «галлюцинация», я тотчас смастерил из этого слова звучное имя бесстрашному освободителю – Галлю-Олли; у Галлю-Олли нет туловища, но есть ноги синего цвета, на каждой ноге по восемь пальцев; нет у него лица, нет головы, но есть глаза, крупные, желтые, веселые, и волосы есть, тоже желтые, тоже веселые; он с той поры сопровождает меня постоянно.

И этот Галлю-Олли сидел сбоку от меня, почти касаясь своими желтыми волосами; и в желтых глазах его была грусть.

Отчего грусть? Может, оттого, что за стеной вполголоса, мягко, по-лесному шелестяще пел девичий голос. Я сперва думал, что это радио там, а оказалось, не радио.

К нам в купе через каждый час заглядывал старичок с вытянутой, сухой козьей физиономией, весь серенький, извинялся и просил спичек. Прикуривал, уходил ссутуленно, оставлял после себя запах дешевых сигарет.

Это был отец той больной девушки, которая пела в соседнем купе.

– Из Каменск-Уральского мы. Советовали нам… Люди советовали. Говорят, тут, за Байкалом, где-то есть такие полезные воды, такие полезные… – волновался старик, утомленное лицо его разглаживалось. – Такие полезные, что, люди добрые говорят, прямо-таки…

За окном вместе с тайгой накатывались возвышенности, изломанные, вздыбленные, готовые опрокинуть наш поезд, глупые и немые.

На Байкале лежал туман, мокрый и неприятный, как медуза. Мы сидели на белых камнях, ждали автобуса. Нас дразнила нерпа, выказываясь из гладкой воды в разных местах, то слева у каменистого берега, то справа, и уже не у берега, а там, где буй. Может, это была не одна нерпа, а разные, но одинаково мурлатые, выпученно-любопытные, и невозможно было подумать, что это не одна и та же забавляет находящихся на берегу людей, выныривает и опять ныряет. Вася Колышев, заштриховывая страницу блокнота, ухватывал воду в пятнах солнца и облаков, а среди воды нерпичью голову, казавшуюся под солнцем сизой. И между этим своим делом успевал обратить наше внимание на то, что белые, как соль, полупрозрачные камни, на которых мы сидели, – редчайшие на планете, из которых можно делать что-то уж совсем особенное.

К вечеру мы укатили за полторы сотни километров к югу, в Кыренский аймак. Там тоже озеро, мы сидели на берегу, жгли костер, ужинали. Озеро маленькое, лежит в гиблом трясиннике, на нем растет густой ельник, падающий от старости в воду, в кочкарник. Холодные струи прозрачны, безжизненны, таинственны. В их кристальной глубине, сказали нам, скрыто много трагических загадок. Корове ли случалось сюда в туман или в мрак ночной забрести, собаке ли, козе ли дикой – никто не возвращался отсюда, покоятся там, в черном жирном трясиннике. И люди населили это озеро добрыми и злыми духами.

Подошла старая, лет пятидесяти, бурятка, остановилась боком к озеру, оглядела каждого из нас, просто и доверчиво заговорила:

– Далеко перекочевал?

– Чего тебе, бабка? – спросил Вася.

– Айда кочевал ко мне, – сказала женщина таким тоном, будто все мы ее давние друзья.

Широкое обожженное солнцем лицо было как бы под толстой коричневой маской, оно было неподвижным, не выдавало никаких эмоций, зато глаза, ярко-белые, чему-то очень радовались.

– Айда кочевал ко мне, – повторила женщина, заходя вперед и указывая рукой, куда надо нам идти.

Мы спросили, как ее звать, она засмеялась и сказала:

– Надя.

Подождав и видя, что мы не спешим идти, женщина тоже присела, подобрала под себя, под ступни коротких своих ног, подол платья и стала молча раскачиваться вперед и назад, при этом плоская спина оставалась прямой и шея тоже.

Солнце село за сиреневые придымленные горы, от изгороди к изгороди, от скал через дорогу протянулись густые, осязаемо выпуклые влажные тени.

С озера повеяло острой прохладой. Тихо и по-барсучьи мягко наступала ночь. Мы выгребали из костра печеную картошку. Надя, все раскачиваясь, рассказывала о таинствах, связанных с озером.

У старухи Буреченовой, что живет сразу за дорогой, ноги высохли. Отчего высохли? Оттого, что прошла она у самого окаема озера, траву озерную примяла. Давно это было… А желтая болезнь вселилась в соседку Хамнуеву с чего? Эта Хамнуева нехорошие слова про озеро «трепала», с того и вошла в нее желтая болезнь. А с чего бы парню Жалгонову помереть? Мать его, того Жалгонова, палку метнула в озеро. С того и помер парень Жалгонов…

Может, сто лет назад, может, тысячу, камень красный прилетел с неба. Семь дней от него белые духи шли по лесам и степи. Народ падал. А камень тот красный землю насквозь пробил, и вода вышла, потому как на той стороне – океан. Духи – которые ушли в горы, а которые затаились тут. И только мужчинам позволяют духи брать воду из озера безнаказанно. Духи тогда даже очень благосклонны. Напои из этого озера лошадь – и она семь кочевок скакать будет.

А женщине к озеру подступать – грех большой. Она, Надя, легкомысленная была, в девчонках-то сходила по своим надобностям на бугорок, а с того бугорка, знать, и сбежало все под берег. И нет теперь у нее, Нади, детей, не родятся. И мужа потому нет. Одна Надя в доме, окна маленькие, и скучно ей через те окна смотреть…

Головешкин рисовал Надю на фоне уходящего в ночь озера. Женщина уже не сидела, а стояла, маленькая, напуганная, за ее спиной чернел лес, из озера выползал туман и, мешаясь с тихими лесными сумерками, стлался по травянистому косогору.

А мне виделась женщина, утонувшая по колени в кочках и траве, ее окружали живые существа, белые, смутные, многоголовые, у одних тела круглые, будто тыквы, у других вытянутые вроде большой белой редьки и глаза тупые, печальные, выдавленные из орбит. Существа эти плавали в сумерках, безголовые, тыкались носами в тело бурятки, шарахались назад и снова подплывали, глупые.

Головешкин рисовал Надю быстро и увлеченно. Под карандашом вместе с контурами женщины оживали ее тоска, ее невысказанное удивление, вечернее настроение, живущее в лесу и озере, и не было в картине лишь одного – озерных духов, тех самых, что немо возились вокруг женщины, а без них картина выходила пустой, полой. Это понимал художник, и в глазах его было страдание. Мне хотелось сказать осторожно: «Гляди, гляди, вон они, белые, нарисуй!»

И думалось мне, почему один из нас видит, другой – нет.

Мой Галлю-Олли благодушно наблюдал за происходящим. Он, желтоглазый, сидел на кочке в свете костра. Ррзовые всполохи ложились на его желтые волосы. Миролюбивость Галлю-Олли говорила о том, что ничего тут страшного нет, что озерные духи нынче уже не те, что были раньше, теперь они совсем безобидны.

И Надя после подтвердила это, она сказала:

– Тут зло уже нету, перекочевал зло.

Ночью, однако, духи пришли ко мне и тыкались носами в меня, не давали мне спать, а носы у них холодные и липкие. Тогда мой Галлю-Олли прогнал их, они, ускользая, стали бесшумно крутиться вихрем, по спирали.

Я поднялся, вышел из дома, где спали на полу Домжеев, Головешкин, Таня и Вася. Озеро заполнилось туманом. Под ногами большая роса. Спустился к кустам и стоял, не решаясь идти дальше: там, где-то в белой мокряди, в тумане, начиналась коварная трясина.

Была мертвая тишина: озеро это не давало жизни ни уткам, ни куликам, ни даже лягушкам.

Рассвет еще только прожимался из щелей короткой ночи.

Из тумана вышли белые силуэты, они медленно брели, раскачиваясь, доставая собой край черного неба. Это были женщины, в первой я узнал Надю. Они ушли в лощину и там истаяли, к той лощине озеро подходит своим самым глубоким плёсом.

И была молитвенная речь, долгая и бесцветная. Потом белые силуэты снова возникли на черном небе, над вздыбленным косогором. Женщины тем косогором прошли в переулок, они были в ночных рубахах.

Тогда зашуршала осока на озере, захлюпала вода, из омута вылезли коровы, козы, задрав передние копыта. Животные оставались неподалеку в омуте, и как бы сказал черный омут мне:

– Зачем тревожишь меня? Зачем?

Утром в дом через окно хлынуло невоздержанное солнце. Мы еще лежали на полу, радовались такому утру, вытягивали руки и старались ухватить тот широкий желтый луч, что протянулся от подоконника через всю комнату.

Из-за дощатой перегородки высунула голову хозяйка Надя. Увидела нас, еще лежавших рядком. Как бы пересчитала, убеждаясь, все ли мы на месте, в целости и сохранности, а убедившись, растянула в довольстве рот. Было впечатление, будто маска треснула. Зубы у нее широкие, сахарные. И потом говорила:

– Злой дух нету. Перекочевал. Добрый дух есть. Дети родить надо. Ночи на озере ходить и добрый дух просить: отдай дети родить. И муж отдай. Нету муж и дети – нету родить. Злой дух забрал дети родить. Давно забрал…

Налево, как бы сразу за огородами, поднимались горы, молочные, с синим отливом. Тункинские белки. О них по дороге сюда у нас с Васей шел спор: я говорил, что это облака, тонкие, плотные, блекло-синие, а Вася уверял, что не облака это – горы. И Вася выиграл спор. Я ему сказал об этом, он равнодушно зевнул. Дескать, много ли ума надо, чтобы у тебя выспорить.

День оказался суетным. В центре селения на площади у пожарной каланчи охмелевшие оркестранты, задрав к небу свои трубы, выдували: «Эх, яблочко, куда катишься…» Их подзадоривали пожарники, затянутые в толстые брезентовые ремни с цепями.

Так отъезжала в Нилову пустынь из Турана очередная партия болящего народа, скопившегося тут с прошлого вторника. Только раз в неделю разрешен туда, в приграничную зону, заезд.

– Я тоже кочевать в Нилову пустынь. Болезнь лечить надо, – сказала хозяйка.

Она грузила в кузов мешок картошки, мешок редиски, полмешка сухарей, кубометр колотых дров…

У нее отпуск, она к этому отпуску готовилась давно, ждала лишь попутного грузовика.

– Вместе давай, – приглашала добрая Надя. – Кочевать вместе давай.

У нас, то есть у меня и у Головешкина, а тем более у Васи, не было определенной цели в нашем путешествии, не было никакого маршрута. Мы просто думали: пройдем по светлому Иркуту, выберем место у бережка, поставим палатки под березами, поживем сколько-то и дальше потопаем, севернее или южнее, западнее или восточнее – все равно. Э-эх, хорошо вот так раскинуться душой и телом!

Цель была только у Домжеева. Потому он залез в кузов грузовика, приладился на мешках и уж сверху говорил что-то Головешкину, указывая на горный перевал. И когда грузовик, встряхиваясь кузовом, тронулся, Домжеев все показывал, тянул руку к перевалу.

– Вот что, – изрек Вася, вглядевшись из-под руки в глубину сизой межгорной долины, туда, куда укатил стреляющий выхлопами грузовичок. – Вот что. Туда и нам надо… Нечего от народа отрываться.

Странно, это на нас подействовало, хотя Таня рассмеялась, а Головешкин протестующе буркнул: «Еще чего».

С площади, где играли веселые пожарные оркестранты, мы уже не отходили, вместе со всеми ждали маршрутного автобуса, который с минуты на минуту должен был выказаться на дороге между двух растущих наособицу кряжистых старых сосен.

Крутолобый автобусик, ожидаемый с утра, пришел, однако, в двенадцатом часу и долго выворачивал кренделя по улице и переулкам, не открывая дверцы, и мы вместе с жаждущим народом бегали за ним, чтобы занять места, и шоферу было весело.

Автобус вмещает в себя шестнадцать человек, но, использовав внутренние резервы, он берет трижды по шестнадцать, шофер солидно считал, так что Таня оказалась тридцать восьмой, Головешкин тридцать девятым, Вася Колышев, сумевший меня оттеснить локтем, сороковым, я – сорок первым. Мне в затылок еще кто-то горячо дышал и кто-то слюнявил левое ухо. Кто-то громко рассказывал:

– Лесничий-то, Прохор Васильевич-то, вон маялся нижней частью… Свою болезнь лечил. Так с ним-то, с Прохором-то Васильевичем, грузин один наезжал из Тбилиси. В лёжку лежал человек. Его своей машиной сюда доставили. В лёжку прямо. А через месяц, после ванн-то, своим ходом отсюль ушел.

Головешкин вспомнил, что у него болела поясница. Таня тоже вспомнила про это, и оба обрадовались, что вспомнили, потому что на чудодейственных водах они будут не праздными, им будет чего лечить.

Головешкин говорил, что все сибирские города, села, деревни и деревушки ему видятся на пространстве от Оби до Лены, до Амура как архипелаг бесконечного множества островов среди великого и грозного (а может, и совсем не грозного, а доброго, нежного?) океана, название которому Тайга. И вот этот маленький улус Туран, через который мы проехали, тоже островок, обжимаемый лесами и с севера, и с юга, и с востока, и с запада, и эта хвойная стихия накатывается с гор, как прибой, который набегает где-нибудь в Тихом океане на Хива-Оа или на Фату-Хива.

Странно, мне тоже, бывает, думается так же, и приходят на память путешествие мужественного Хейердала и его жизнь с прекрасной Лив на маркизских землях, и тогда острая тоска берет меня за горло, и фантазия подносит черт-те знает что. Нет, мне совсем не хочется туда, за тридевять морей, к экзотическим полинезийцам, вернее, я не сказал бы, что мне этого уж очень хочется, просто берет тоска по чему-то неясному, неопределенному, как горизонт в предвечерних сумерках.

Я все чаще замечаю, что мои друзья глядят на мир, на предметы, на людей с ожиданием чего-то, а чего – и сами не знают; и я вот тоже боюсь прозевать что-то; и когда степь однообразна и тайга примелькалась, я все равно таращусь: а вдруг – да?.. И в улусе Имен, где автобус остановился, чтобы охладить перегретый, перегруженный мотор, я лежал на траве, мягкой и густой, коротенькая улочка была пустынна, проглядывалась из края в край насквозь, тянулось время, а перед взглядом, улицей, вдоль жердяной изгороди, лишь мальчишка проскакал верхом на косматой низкорослой лошаденке, похожей на сарлыка, да стайка гусей в компании с телком пересекали дорогу от двора к двору, но я тем напряженнее вглядывался в улицу, заканчивающуюся на возвышенности синим небом, думалось: вот-вот оживет какая-то тайна, тайна эта выпрыгнет из какого-то двора, и это надо не прозевать. А тайн в нашей Сибири много. Ведь Нилова пустынь – это тоже какая-то тайна.

Дорога втянулась в ущелье, небо стало узким, как натянутая лента синяя.

Солнце перешло на вечер, и на горной речке Эхэ-Угун, белой от пены, лежали мертвенные холодные тени, бросаемые с высоты хвойными деревьями, укрепившимися на каменных террасах.

Навстречу нам седенький старик катил низенькую коляску с дочерью, за ним шли те, кого мы видели в Туране, они добрались сюда на такси на несколько часов раньше.

Девушка в коляске полулежала, утопив локоть в красную подушку. Она глядела в небо; глаза у нее почти квадратные, яркой зелени, а волосы льном рассыпаны по плечам.

– Добрый вечер, – сказала наша Таня.

Больная не ответила. И старик не отозвался, он, горбясь, катил коляску, не замечая никого.

Скалы, вздыбленные высоко, подошли и слева и справа, сурово-отвесные. Их как бы кто разрубил, проделывая ущелье. По гладким, окатистым валунам лениво ползали толстые, зажиревшие ящерицы.

В каменных расселинах, будто в кувшинах, стояли одиночные кедры, широкие кроны которых усыпаны сизыми литыми шишками, еще не созревшими.

Первобытной силищей дышали скалы, небо, река, гулко бьющаяся на порогах… Все тут дышало несокрушимым здоровьем!

И мне думалось: не это ли все главное в том комплексе врачующих сил, что притягивает сюда страждущих за многие тысячи километров?

Жилище свое мы сработали основательно. Под каждую палатку соорудили по настилу на кольях, чтобы не ощущать стылости камней. А Вася Колышев взобрался на сосну, наклонно нависшую над речной заводью, вернее, над бухточкой, и установил свою палатку там, меж сучьями.

– Хозяин увидит – не похвалит, – сказала чья-то голова, выставившись из хвойных зарослей.

– Какой хозяин?

– Понятно дело, ниловский. Без хозяина как? Он сурьезный, строг. Баловства не потерпит.

С тем, кем пугали нашего Васю, мы встретились на другой день, он оказался парнем лет двадцати с немногим, смуглый, щеки будто срезаны. Сидел он в крошечной будочке размером три шага в длину и два в ширину, стоявшей на открытом косогоре, держал в руках длинный узкий лист бурой оберточной бумаги и, шаря запавшими глазами по этому листу, спросил нас, по списку ли мы к нему вошли. Мы сказали, что не знаем ни о каком списке, тогда парень привстал и, перегнувшись над столом, указал в окно на вереницу народа, медленно накатывающегося дорогой под черной скальной стеной.

– Они вон сейчас новый список составлять начнут. Вы к ним и… давайте… пристаньте. Тогда по списку я вас приму. А без списка никак…

– Это сам начальник курорта, – шепнули нам за дверью. – Он же и главный врач.

После мы выяснили, что парень, мужественно объединяющий в себе функции начальника самодеятельного курорта и главного врача этого курорта, имеющий фельдшерское образование (учился в Красноярске при краевой больнице), является тут, среди диких гор и лесной стихии, единственным лицом и от медицины, и от милиции, и от советской власти вместе.

Из-под берега вышла Надя, на голенищах ее бурых сапог, влажных от росы, скользило лиловое солнце. Она остановилась под елкой, дернула ветвь, и на землю спрыгнула белка. Надя что-то протянула ей в горсти и что-то говорила при этом. Потом так же останавливалась под другими деревьями, дергала за ветки, колючие и разлапистые. И тоже протягивала руку. А из пахучей хвои выпархивали серенькие остроголовые пеночки-таловки и как бы жужжали: «тзи-тзи-тзи-ррр…» Птицы склевывали с ладони что-то и пропадали в вершинах деревьев. Она сказала:

– Птицы надо кормить. Птицы добрый дух живет. Добрый дух дети родить дает.

Река билась о камни, темная и вспененная. Надя очень внимательно оглядела реку, прицелилась, забросила в пенную воду крючок. И почти тотчас вытянула крупного, в пол-локтя, серебристо-синего хариуса.

Еще вытащила одного, упрятала в брезентовую сумку, висящую на шее перед грудью. Снова прицелилась. Зеленая сумка подпрыгивала.

Я поглядел в таинственные воды, потом в глаза пожилой женщины, улыбчивые, еще более таинственные, чем эта река.

– В жизни важно движение, – тыча в бурую жесткую землю костылем, сказал Доржи Домжеев.

– Как это? – не понял Вася Колышев.

Доржи не счел нужным ему отвечать.

– А пока я б на вашем месте тут не задерживался. Если б мне ноги, в горы двинулся. На Шумак бы двинулся, – закурив, молвил Доржи.

– А что такое – Шумак? – опять хмыкнул Вася.

– Шумак – это о-о! Чудо на земле! О-о! Рай! Соображаешь?! – взорвался Доржи и, выждав, попыхал сигаретой, потом пояснил уже почти ровно: – Это там, недалеко от того места, где я своим ревматизмом обогатился.

– Вот так чудо! – засмеялся Вася Колышев. – Ты, друг, что же, хочешь, чтобы и мы такой же штукой обогатились? – Вася указал на костыли бурята.

Мы уже знали, при каких обстоятельствах наш друг Доржи отхватил свой жестокий ревматизм.

После института он преподавал географию в Норильске, и там ему пришла дикая идея: завезти в город и акклиматизировать голубую ель. Ведь логично: в тундре хорошо растет карликовая береза, а голубая ель растет в Саянах рядом с такой же карликовой березой, значит, оба дерева одинаково морозоустойчивы. Елку парень отыскал в Восточных Саянах и там же вместе с ней застрял до поздней осени, при снегопаде, пока вертолет его не вывез, больного, истощенного…

Оранжевые спицы солнца, будто обтянутые тугой резиной, подпрыгивали на бурых переплетениях корней, выпирающих из жирной земли.

Потом, уже в темноте, когда окровавленная сосновым огнем площадка вокруг костра казалась единственным обитаемым местом и Васино жилище поглотилось туманом, и Таня тащила своего Головешкина от костра в невидимую палатку, я услышал песню за лесом.

Песня была как будто без слов. Из каких-то необъяснимых звуковых спиралей. И эти спирали легко и нежно ложились в ночи на горные хребты.

Жили в песне та же глубокая тоска и печаль, как и тогда, когда я впервые услышал этот голос, эту песню в вагоне.

И так же мой Галлю-Олли (он сидел теперь рядом со мной у костра, подобрал под себя свои восьмипалые лапы) насторожился, желтые глаза его стали грустными и очень добрыми.

Билось короткое пламя, оно обегало последние полешки, те, что откатились в сторону, и поэтому пламя шелестело тихо, меняясь в красках.

В Толковом словаре русского языка слово «пустынь» объясняется так: «Уединенное место, где живет отшельник, позже – монастырь, возникший в безлюдной местности». И еще в том же словаре объясняется слово «пустынник»: «Человек, поселившийся в пустыне, в уединении и из религиозных соображений отказавшийся от общения с людьми. Отшельник». Отсюда становится ясно, что Нилова пустынь названа так потому, что…

Впрочем, нам сказали, что среди «курортников» ходит тетрадь с описанием местной истории.

Это оказалась выписка из старинной книги по истории Азиатской России, где я вычитал:

«Из архипастырей Сибири в XIX веке был замечателен миссионерской деятельностью Нил Исаакович, архиепископ Иркутский. Заслуга его (1838–1853 гг.) в успешной проповеди среди бурят: для них он перевел священные и богослужебные книги. Этими трудами он привлек в церковь Христову до 20 тысяч ламаитов и язычников. С именем этого владыки соединяется существование Нило-Столобенской пустыни. Пустынь основана на одном из притоков Иркута, в так называемом Тункинском крае. Она служит миссионерному делу. Здесь имеются прекрасные теплые источники, весьма полезные для страдающих разными болезнями. Целебные качества вод и сравнительно невысокая плата за пользование ваннами привлекают сюда много больных…»

Таким образом, о самом Ниле кое-что прояснилось, а о Ниловой пустыни – ничего, кроме того, что мы уже знали.

В крайней ванне кто-то разлил карболку, запах стоял густой, приторный. И очередь волновалась. Пятно лампы было холодным и далеким. Метались призрачные силуэты.

В углу расслабленно дремали, сидя на скамейке, Нина и ее отец. Они держались за руки.

Там же устроился на березовой чурке Доржи Домжеев, он сегодня не рассказывал о своих приключениях в Саянах, молча курил и кашлял.

Крупная голова его в полумраке как бы двоилась от густой тени, падавшей на лицо.

С моего положения были видны лишь его левая скула да шотландская бородка.

Сразу за раскрытой дверью начинался кедрач. Деревья вырастали из скал, удивляло, как это они ухитряются так расти.

С косогора сбежал Вася. Он принес поллитровую банку земляники; сложил правую ладонь щепотью, вскинул руки над головой, встал на цыпочки и вытянул губы:

– Тррррююутю-у-у! Поняли? Сейчас видел березки. Обязательно нарисую. Завтра же пойду и нарисую картину. Они такие белые, стоят густой толпой, ровные… Одним словом, такие: тррррююу-у-у!.. Поняли?

– Не получится картина, – сказал Доржи. – Этюдик, может быть, еще…

– Как так?

– А в картине художник выражает… Себя выражает. Не срисовывает, а выражает. А если нет себя, то что же он станет выражать, а?

– Как нет? Леонардо да Винчи и Ван-Гог говорили…

– Вот-вот, – озлился Доржи. – Пока человек попугаем повторяет, кто чего сказал, этого человека еще нет. Ну, не родился. Он ест, дышит, а человека-то в нем еще нет. Так и ты…

– Не согласен. Как это: человек родился – и в то же время нет его, как бы не рожден? – Вася обиделся.

У ручья Таня, присев на корточки, мыла картошку, купленную у местных бурятов, живущих в двух юртах в узкой долинке между скалами. Кто-то громко ругал порядки в Ниловой пустыни: не торгуют в ларьке овощами и не каждый день привозят хлеб.

Нина по-прежнему держалась за руку отца, который был в этот момент очень усталым и очень старым. Большой толстогубый рот ее дрогнул, сузился, на переносье конопушки потемнели, так выходит у детей, когда они хотят заплакать, расстроенные.

Вася разместился на камне, принялся быстро рисовать Нину. Он сделал зелеными и волосы, и лицо, и платье, вернее, платья не было, вместо него лес.

Старик глядел на картину очень серьезно и печально, а Нина растерянно, удивленно, она теребила подушку своими длинными тонкими белыми пальцами, белое на красном было сейчас неестественным, она что-то тихо Васе сказала, я не расслышал.

Вася отнес картину под дерево и прицеливался с расстояния. Доржи тоже прицеливался, очень взволнованный, он сидел неудобно, как бы подпирал себя сзади ладонью.

Зеленые глаза с картины глядели доверчиво, беззащитно, так дети глядят на огонь. Не было границы между зеленым лесом и зеленым портретом.

Я думал о своих ощущениях, не от картины, нет, а вообще. Думал, что все дело тут, наверное, в том, что в поле, в лесу на нас работает такая приправа, как небо, воздух, шум речки и ручья, звезды, пение птиц, тени…

Эту ночь я спал очень неспокойно, просыпался, чиркал спичкой, глядел на часы и ждал, когда в марлевое оконце войдет рассвет.

Ночь лежала тяжело, она была влажная и глухая. Головешкин, Таня и Вася уехали в Слюдянку рисовать Байкал, там сейчас шторм, об этом сообщил приезжавший таксист. А Доржи ночевал на левом берегу в юртах у своих земляков-бурят.

И чудилось, что вокруг меня нет людей ни за километр, ни за десять, ни за сотни километров. И на всей планете только я да тайга, настороженная в ночи, да неистовый, бьющийся Эхэ-Угун…

И еще чудилось, что придет медведь из зарослей, с той стороны, где марлевое оконце. Станет зверь бить лапой, мять палатку, и хотя со мной ружье, заряженное картечью, я все равно погибну, потому что в полудремоте не успею выстрелить.

Я пробовал подшутить над собой, вспоминая Хемингуэя, говорившего, что истинный мужчина не боится смерти, а я, выходит, мужчина неистинный, раз боюсь смерти. Хемингуэй говорил, что мужчину, который не боится смерти, видно сразу, идет ли он по улице, мурлыча под нос песенку, пишет ли бумаги, ухаживает ли за женщиной, а коль он превозмог боязнь смерти, то уж ни на земле, ни над землей такому человеку нечего бояться, и он самый счастливый из всех. И у женщин, даже самых красивых, гордых и целомудренных, нет сил пройти мимо такого мужчины, ему неведомы тревоги и опасения…

Перед сном я читал «Вечерние беседы» Максима Рыльского. Я стал думать о них. Внимание остановилось на том, как старик, всю жизнь молча любивший замужнюю женщину, признался ей в любви лишь после того, как она, тоже став старухой, овдовела, и она в свою очередь сказала, что она тоже любила его всю жизнь. И очень красиво вышло у них, в статье не сказано, что было дальше, какие были еще слова, но я представил, что они очень порадовались, что так вышло у них. И представил, что они теперь и из жизни уйдут с любовью. И сделалось от того веселее, и ночь стала не такой тяжелой, и тайга не такой дикой.

«А было ли бы у них так, живи они не порознь, а вместе?» – вдруг окатило меня.

Я снова стал дремать, и приснилось, будто кормил я поросят живыми щенятами, щенята визжали, а я приплясывал от удовольствия. И какая-то сморщенная коричневая старуха в красном сарафане грозила мне из окна пальцем, и я смутно догадывался, что это моя бабушка, и в то же время сознавал: не может быть, чтобы в окне оказалась моя бабушка, потому что я хорошо помнил, как я бежал за черным длинным гробом…

За палаткой кто-то плакал, по берегу кто-то ходил, хрустя галечником. Перед глазами висела рыжая лапа. Я вскинул руку, ударил по тому месту, где висела лапа, лапы не оказалось, я не поверил, поднялся и пошарил.

Это, говорят, нормально, что кошмары, – так реагирует любой организм на радоновые ванны.

А в марлевое оконце уже просился мертвенно-бледный рассвет: медведь не пришел; в крышу палатки ударились пробные капли дождя; деревья проступили и отдалились.

В правой коленке тупо ныло, и я решил, что отлежал, и стал ждать, когда забегают мурашки, – так всегда бывает: когда отлежишь ногу или руку, то бегают мурашки.

Принимающим ванны надо беречься очень: кутаться, не умываться в реке, меньше ходить и не поднимать тяжестей. Я же ни одно из этих условий не выполняю.

Бедный фельдшер Володя не успевает не только осмотреть каждого больного, не успевает он и сказать ничего о режиме. Нас около тысячи. И эта тысяча, как вода, в реке, обновляется. Через восемь – шестнадцать дней – новая партия, новая. Это мы не от фельдшера знаем, что при ваннах нельзя ни ходить много, ни остужаться, ни поднимать тяжести. Это мы знаем друг от друга.

Вода в реке оставалась высокой, я пошел вдоль берега, вода билась о камни и шипела на песке. Я подумал, что хариус не будет брать крючок, раз вода большая.

Река эта всегда поднимается как-то вдруг, за час-два она затопит берега, простоит сутки-полтора, потом так же неожиданно пойдет на убыль, и, глядишь, уже перекат оголился, и вода стала по-стеклянному прозрачной, и армия рыбаков возликует: «Во, теперь-то хариус пойдет!..»

На том берегу звенел белогрудый бекас. По лесу тянуло сладким березовым дымом. Я пошел вдоль берега, и когда река свернула влево, нашел то, что ночью «плакало». Это была крупная зеленоватая галька с воронкообразным отверстием, такие в Крыму называют «куриным богом». Галька застряла меж камней, вода и песок пробивались через нее, выходило тоскливое завывание. Потом я нашел причину и третьего явления: по берегу ночью никто не ходил, это камешки хрустели сами по себе, выбрасываемые на песок волной.

Костер еще дымился, я накатал в него огромных камней, а сверху набросал дров и раздул. Когда вернусь из ванны, камни будут горячими, я набросаю их под матрац и стану чувствовать себя на печи.

Тропа, которая уводит меня каждый день на ванны, выбита среди камней и темно-бурых корневищ, она то спадает под берег, и тогда под ногами идут волны, то взбирается на косогор, протискиваясь меж вековых морщинистых лиственниц.

Палатки, разбросанные в лесу, теперь не сливались с хвойной зеленью, как прежде. Темные и набухшие, они выпечатывались на фоне белых берез и красных сосен обильными жирными пятнами и пуще чем когда-либо напоминали пчелиные ульи. Из палаток выглядывали удивленные лица.

Поднимались голубые струйки утренних костров.

Утренние и дневные костры всегда тощие, болезненные, готовые вот-вот последний раз вздохнуть и умереть, они далеко не родня тем веселым и буйным, которые устраиваются по вечерам.

Утренние и дневные костры – они для дела, для того чтобы пахло капустой, луком… А вечерние – для эффекта, для силы, для таинства.

И деревья вдоль тропы богато увешаны лентами. Струится на пути веселый родник.

Люди приходят к роднику мыть глаза: для остроты. А потом пьют – для бодрости.

Я ни разу не пил из этого родника. И поэтому с интересом наблюдал, с каким наслаждением опорожнял бутылку родниковой воды, выпятив заросший кадык, Доржи Домжеев.

– Хо-ороша водичка, – хвалил он.

– Полезная? – спросил я.

– А то здесь одна старушка, говорят, была. Она месяц тут лечилась и все пила воду, которая в ванну идет. Радоновую. И двух недель не протянула, возвратившись домой, умерла. Весь желудок покрылся язвами от радона.

– Что? – спросил я, холодея.

– Двух недель не протянула. Язвы пошли…

У меня внутри что-то оторвалось. Ужас, я-то все пью радоновую воду из ванны!

Туман цеплялся за камни, за вершины деревьев и медленно, по наклонной то поднимался к небу, растекаясь на рваные ленты и лоскуты, то вновь спускался к реке и там скользил по ее вспененной гриве.

Доржи указал под берег, где сидела и плакала молодая женщина.

Она сидела к нам спиной, в черном свитере и черном чепчике.

– Что она?

– От счастья.

Я видел эту женщину прежде. Она приехала днем позже нас. Тогда было очень жарко. А она – в толстых черных перчатках, укутанная в плотный шарф.

– Семнадцать лет коростой страдает, – шепнули тогда про нее. – Живого места на теле нет.

Глаза бесцветные, скорбные: они как бы что-то просили, и люди отворачивались, не умея помочь.

И вот теперь Доржи говорит, что она плачет от счастья.

– А видишь, уже без перчаток, без шарфа. Пять ванн приняла, и уже помогло. Мне бы снова ноги, я бы – на Шумак, в ту долину, в те горы…

«Что это там за Шумак, о чем тоскует этот мужик?»

Я заподозрил, что Доржи, говоря о Шумаке, что-то не договаривает, скрывает. У него – тайна.

И опять эта тайна, которую я всегда боюсь прозевать.

Горячий ручей вытекал из ванн. И люди вырыли на ручье глубокую лунку, сунули туда кто руки, кто ноги, сидели на камнях. Это те, кому еще не удалось заполучить разрешение на ванны. Люди, не теряя времени зря, добывали себе исцеление здесь как могли.

Вечером я снова в одиночестве сидел у костра. А костер соорудил у самой воды. И когда у воды была охота потрогать мои ноги, она делала это. И я, босой, вздрагивал от ее холодного прикосновения. Вздрагивал от ложного испуга, будто ко мне подобралась какая-то неведомая рыбина с неведомым для меня намерением.

Я только что прочитал в газете статью врача Шумилова о прибайкальском курорте со звучным названием Горячинск. Интересно привести ее:

«В один из февральских дней у подъезда нашего лечебного корпуса притормозила машина. Больного вывели из нее под руки. Это был рабочий Татауровского комбината стройматериалов Г. И. Кашин. Вот уже длительное время врачи не могли ликвидировать у него последствия перелома бедра. Больной мог передвигаться только на костылях.

Минул месяц. Г. И. Кашин покидал курорт вполне здоровым человеком…»

Дальше врач Шумилов негодует:

«За последние годы (виной тому отчасти неосведомленность и недостаточность пропаганды других источников) случилось так, что лучшим местом для излечения кожных заболеваний (экзема, лишай, долго не заживающие раны) и суставов больные стали считать Нилову пустынь. И вот уже выстраиваются там палаточные городки, скапливается множество народу у каких-то десяти имеющихся самодельных примитивных ванн, да и лечение идет без врачебного надзора.

А между тем воды горячинского источника по силе воздействия на такие болезни не уступают ключам Ниловой пустыни. И если принять во внимание обжитость нашего места, наличие квалифицированных врачебных кадров, то вероятность скорейшего излечения на нашем курорте, несомненно, выше. Действие горячинских вод таково, что 92 процента больных выписываются от нас, почти полностью забыв о болезнях…»

Я думал о том, что статья очень хорошая, очень убедительная, и это здорово, что в Сибири есть такие здравницы. Но отчего-то люди предпочитают все же ехать сюда, в Нилову пустынь, где нет ни хороших спальных корпусов, ни достаточного количества ванн, ни даже врачебного надзора. Неужели это лишь от неосведомленности, как пишет Шумилов? А может, народ знает что-то такое, чего еще не успел узнать тут Шумилов?

Я думаю, что в Сибири у нас еще очень мало колумбов, и оттого так много неразгаданных тайн.

Ночи всегда в ущелье плотные, почти физически ощутимые. Ушли и те горы, что слева, и все утонуло в неистовом шуме неистовой работы старого Эхэ-Угуна.

И Эхэ-Угун невидим в темноте, он растворился в ночи: лишь там, где ревут подводные камни, видна его белая грива.

И оттого, что не видно ни гор, ни леса, ни реки по ночам или днем, когда сижу, плотно задрапировавшись в палатке, мне всегда кажется, что где-то там, за невидимым горным клином, работает гигантский кузнец; и кузнец этот в железном фартуке, в железных сапогах, в железном шлеме, и борода у кузнеца проволочная, а глаза огненные, и бьет этот кузнец по наковальне с придыхом – хы-ху, хы-ху, – уже много тысячелетий кует что-то известное только ему самому.

И ни секунды передышки, все: хы-ху, хы-ху… Только в погожее время шум мягкий, а в ненастье – по дикому резкий, неукротимо буйный, словно к тому великому кузнецу приходит помощник и уже вдвоем они куют и дуют в меха: хы-ху…

В стороне плескался костер наших соседей, дальше по этому берегу уже никто не живет, их палатка крайняя. Между мною и тем костром участок тряской замшелой земли. И на фоне того гривастого костра шатались силуэты разбухших деревьев.

Там сегодня поселились те счастливые, о которых говорил Доржи. Они разбили одну палатку на двоих, подальше от всех глаз, и, как только они это сделали, люди о них заговорили грязно, потому что всем известно, что они не «муж и жена». А они вышли из палатки полуголые и до вечера стояли под солнцем на пустынной каменистой косе. Он какой-то иссиня-бурый, болезнь успела просушить его до костей. А она рыхлая, в желтых плавках, в желтом лифчике, глубоко врезавшемся в серое тело.

Этих счастливых я вряд ли б заметил, если б не желтые эти плавки и не желтый лифчик, что среди дневной зелени, буйно окружающей нас, ложились противоестественным и вместе с тем радостным пятном.

«Люди не могут объяснить смысл слова „счастье“», – думалось мне.

Захотелось подойти к тому мужчине (он из Ачинска), поговорить с ним, но я не знал, о чем говорить. Мужчина подошел сам, тряхнул соломенной шляпой и объявил:

– Презираю!

– Кого? – насторожился я.

– Обывателей разных!

И тотчас удивил странным вопросом:

– А что такое декадентство? В энциклопедии сказано: «Искусство упадническое». Но до какой ступени упало оно в живописи: до импрессионизма, академизма или до эпохи Возрождения? Логично? В живописи было много разных направлений. А где их картины? В подвалах! А скажи честно: в подвалах ли им место?..

Вопросы были так неожиданны, что я не мог собраться с мыслями. Мужчина ушел к своему костру, считая меня профаном. А я и в самом деле профан, я никогда об этом не думал. Подозреваю, что мой друг Вася тоже не думал об этом, открывает открытое по простоте душевной: ему ведь неоткуда знать толком ни об импрессионистах, ни о символистах… Вася как-то показывал мне картины: факел плавит цепи рабства; согбенная спина мужчины, вернувшегося с войны на пепелище; голова фашиста, вся как бы из тысяч крошечных человеческих черепов… Но я оставался равнодушным и к спине над пепелищем, и даже к страшным черепам на лице фашиста. Из всех песен, написанных про Отечественную войну, меня ни одна так не потрясла, как «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…». Слова простые и музыка обыкновенная.

В Музее революции я видел, как толпы людей зачарованно останавливаются у картины Бродского «Митинг на Путиловском».

Мой друг Вася, которому я поведал об этом, сказал:

– А ты знаешь, что картина Бродского написана неграмотно? К зрителю одни затылки. Ее глядят те, кто не понимает законов композиции.

Девчата-хакаски из глухого таежного улуса по весне, в конце мая, выходят на лесные лужайки, густо покрытые цветами, ложатся и плачут от избытка чувств – их волнуют цветы и ароматы, а не законы чего бы то ни было, искусства или природы.

Весь палаточный городок говорил о романе Доржи и Нины. Ну, романа, конечно, никакого не было, это, на мой взгляд, преувеличение явное, а была взаимная симпатия, а точнее, глубокое, сердечное расположение Доржи к ней, что же касается ее, то судить пока не берусь. Знаю лишь, что старик Павел Павлович, то есть отец ее, сказал ему при встрече:

– Ты без ног, она без ног, куда ж вам?

Сказал тяжело, будто камнем бросил. Старику больно было бросать такой камень, но что поделаешь? Хотя не могло быть сомнений насчет серьезности намерений уже не очень молодого бурята к этой семнадцатилетней русской девчонке.

У Доржи была невеста, там, в Норильске, тоже в школе учит детей, как и он. С той поры, как случилась с ним беда, не стало между ними прежней сердечности.

Нину чаще всего я видел у горячего ручья сидящей меж теплых камней. Она спрашивала, о чём я думаю, я отвечал, что так, ни о чем. Она поднимала голову к небу и начинала задумчиво напевать. Кто-то в лесу принимался подсвистывать, сперва как-то бессистемно, потом, нащупав мелодию, свистел почти складно. Мне тоже хотелось этак же грустно насвистывать, удерживая разлитую в воздухе, в горах, в шуме реки мелодию.

По лесу шел мягкий шелест, пахло травами. И у меня в груди что-то тихо млело, и я подумал, что это за удивительное свойство в голосе девушки – все вокруг себя окрашивать в грустные тона.

В сумерках я ходил по тропе, пробовал считать звезды, те, которые упали в реку и зыбились там на густых черных перекатах; устал считать.

И ждал, когда по горам пойдет сизый свет Полярной звезды.

Кто-то охнул, я повернул голову – никого. Я раздвинул ветки. На меня надвигался высокий, до звезд, черный силуэт.

Я выждал момент, когда человек несколько отдалился, очертания его стали снова неясными, тогда я выпрямился и тихо, чтобы не хрустеть галькой, пошел по-над рекой.

Силуэт шарахался в просветах между деревьями, он снова доставал головой небо, растворялся в темноте леса, тогда слышалось тяжелое, загнанное дыхание, будто там страдало очень большое раненое животное.

Человек вывалился из лесной черноты, голова его свесилась под яр и пришлась вровень с моим лицом. Он лежал, успокоенный, прислушиваясь не то к земле, холодной и мертвой, не то к самому себе.

Я растерянно глядел в то бледное и текучее пятно среди свесившихся веток. Я медлил что-нибудь сказать, а сказать теперь уж что-то надо было, но, кроме глупого: «Чего это ты среди ночи?» – ничего в голове не было.

И я стоял неподвижно и глядел в лицо, которое светилось блеклым текучим пятном.

Я считал, что Доржи меня не видит за ветками кустарника, но он видел меня и спросил:

– Ты только сегодня за мной глядишь или еще и прежде?

– Тебе помочь подняться? – спросил я.

– Отдохну. Так отдохну.

С узкого, как щель, неба беззвучно падали звезды, тонули в реке.

– Не верю в фатум. А покоряться случаю – это все равно что верить в фатум. Не помогай, я сам. Ты видел, как я шел? Уже восемь шагов делаю. Восемь! Если думать, что ноги пойдут – они пойдут! Как верить, как желать…

Я повторил про себя: «Как верить, как желать». И подумал: «Кто-то из крупных медиков говорил, что в нашем теле есть лекарства от любых болезней, надо только сконцентрировать волю, отыскать в себе эти лекарства и направить их своей мыслью и волей на то, что болит. Не каждому удается сконцентрировать волю…»

– Я шага не шагал без костылей. А теперь восемь шагов. Мне, друг, нельзя без ног. И ты не помогай. Сам пойду. Ты видел, как я шел. Хорошо ведь шел?

– Хорошо.

– Ну вот. А сейчас еще лучше. Потому что отдохнул. Еще лучше пойду.

Я помнил случай из войны четырнадцатого года, описанный в литературе: австриец был смертельно ранен, врачи сказали: «В палату для мертвых».

Пришла похоронная бригада, раненый пошевелил губами, его пока не тронули. Однако к следующему приходу могильщиков солдат успел подняться и уйти. Много лет спустя его отыскал в Вене фронтовой врач. Спросил: «Как вам это удалось? Я до сих пор не верю, что вы живы».

Бывший солдат ответил: «Я повторил миллиард раз слово „жить“. – И он взял длинную иглу и проткнул насквозь свое плечо. – Мне не больно, – сказал он. – С тех пор я натренировался пересылать свои силы и чувства из одной части своего тела в другую».

– Смотри, Большая Медведица! – сказал Доржи. – Очень хорошо, когда звезды! Кажется, что это там кастрюля нарисована точками. В Китае так и назвали это созвездие: Пе-теу. А в Бурятии – Конь на привязи. Это потому, что в наших краях с давней поры много лошадей. А по-европейски – Большая Медведица. Древние греки придумали такую сказку… Я в школе ребятам всегда рассказываю сказки про звезды. Была страна Аркадия, был царь Лаокоон. И была красавица Каллисто. Сама богиня Гера завидовала ее красоте. И решила превратить девушку в медведицу. Узнал про это Зевс, хотел заступиться, да не успел. Поглядел вокруг – Каллисто уже нет. А вместо нее ходит мохнатый зверь. Зевс и догадался. Жалко ему стало девушку, и он решил хоть как-то помочь ее судьбе. Взял он медведицу и поднял с земли на небо. Это, выходит, не медведица там, не конь на привязи, не Пе-теу, а девушка Каллисто.

Я глядел туда, куда уходили черными острыми клиньями кедры и скалы. Ночь становилась глуше, настороженнее.

– Мне бы ноги, я бы тоже унес Нину. Она тоже Каллисто, – тосковал Доржи. – Когда мы, мальчишки, искали слюду в горах, над нами также были звезды. Но тогда я не знал сказку про Каллисто. Эти же звезды были, когда я шел на Шумак. В жизни каждому хочется встретить свою Каллисто и унести ее в свою мечту…

Доржи дополз до ближайшего дерева и, опираясь на него, выпрямился.

– Мне, друг, без ног никак нельзя. Мне еще на Шумак надо, – не то мне, не то дереву доверял он.

Я вышел из-под берега, у меня опять была мысль, что у Доржи связана с неведомым для меня Шуманом какая-то тайна. Нет, не только голубые ели и знаменитые там лечебные источники влекут его туда, а что-то еще, более важное.

Ночь опять раскололась прозрачным и печальным голосом – пела Нина где-то за лесом. Доржи оттолкнулся и, черный, огромный, пошел падать от дерева к дереву, пошел навстречу своей Каллисто. Черный силуэт меж деревьями был похож на черные всполохи.

«Как верить, как желать». Я глядел в темноту, и во мне тоже оживала потребность борьбы.

Мы с Васей отправились на охоту. Точнее, Вася уговорил меня побродить по горам, поискать виды для его эскизов. Вооружились переломкой – два ствола шестнадцатого калибра. Это на всякий случай. Густо пахло смолой. В лощинах выстилался жесткий голубичник. Деревья трудно стонали.

Ночь застала неожиданно. Мы увидели шалаш и остановились на ночевку.

– Пойдет, – одобрил Вася, осмотрев шалаш. – Если дождь, то не все капли будут наши. Кто здесь жил? А по мне хоть сам Будда. – Вася достал из карманов сухари, масло.

Мы наломали сушняку, надрали бересты. Вася обшарил себя и вдруг, разочарованный, притих. Он держал перед собой в ладонях размокшие и раздавленные спички.

– Да хоть закурить бы.

Где-то рядом проколотил по сухой лесине дятел, озабоченно, будто деревенский сторож, после него стало дремотно в лесу. Дятел обозначил ту грань, на которой кончился день, за которой вступила в свои права ночь.

Меж деревьями спустилась прозрачная синь. Земля шла пологими уклонами. И небо одной своей частью оказалось ниже нас, оно было тоже синим, там осторожно загорались звезды. Брызнула веселая горихвостка: «вьюить-тик-тик, вьюить-тик-тик». И звенела до полной темноты, голос ее становился гуще и крепче.

Такой распорядок в лесу: вступление ночи должно сопровождаться этими «вьюить-тик-тик».

Стало грустно: мы с Васей сидели спина к спине: так было теплее. Я думал о том, как сделать, чтобы, придя сюда не на час и не на сутки, а навсегда, человек не нарушил бы своим приходом всего этого, что вокруг. Все было и там, где Иркутск, и где Новосибирск, и где Красноярск, и где Москва… Но нет этого даже уже и там, где лишь пролегла дорога. Природа – она вянет, если в нее врезается бетон дороги. Спина у Васи подрагивала, он отдувался от мошки, а я прикрылся плащом, натянув на голову. И дорога мне представлялась ножом, бесцеремонным и дерзким. Я видел, как она входила в сочное тело природы. И привиделись голубые птицы, нет, это люди, за спиной у каждого голубой пропеллер, они парили над кедрами, садились на тихие поляны. Они строили дома так же ловко и осмотрительно, как это делают осы, ничего не нарушая в природе, лишь осторожно и продуманно дополняя ее. Под окнами осталась сочная жимолость и багульник остался, все так же пахнет хвоей, пижмой и грибами, и елки острыми шлемами стоят… И подумалось мне, почему не эти люди ставили Красноярск, Новосибирск, Дивногорск, Братск? Почему не они сейчас ставят новые поселки в тайге?..

– А ведь кедры в городе, говорят, не приживаются. Верно? – спросил Вася.

– С одного кедра берут мешками орехи, – сказал я.

– Ага, – согласился Вася, дунув в темноту на комара. Он чертил перед собой пальцем воздух, и тут, оказывается, рисовал какие-то абстракции.

Красные сосны давно перестали быть красными, они обступали нас сочными черными силуэтами, могучие, в два обхвата, а теперь, когда их обложила ночь, они выглядели совсем великанами. Только березы еще смутно светились. Лесом овладевала таинственная настороженность. Кто-то стал бить землю, и земля отдавалась испуганным стоном: «тох-то-тох!» Потом из темноты налетел трубный рев. И тайга скинула с себя оцепенение. Вася взвел курки.

– Говорят, какой-то зверь есть, что если порох почувствует, то глаза его кровью наливаются, и тогда ему все нипочем, – шепнул Вася, испуганный. – Такого зверя надо наверняка бить картечью, в упор и сразу с двух стволов. Понял?

Звезды в той части неба, которая была ниже нас, под склоном, висели яркие, крупные, как яблоки. Очень сочные и очень яркие. Я таких никогда не видел. Влажные, будто на них легла ночная роса; они висели там в бесконечном множестве, и свет от них истекал зеленовато-синий, желто-розовый. А над шалашом, в самом поднебесье, в своей верхней части, ночь теперь была фиолетово-мертвенной.

Неведомый зверь ревел раздраженно и угрожающе, он пробежал совсем рядом. Мы его не видели в черном одноликом лесу, но слышали, как хрустели мясистые еловые ветки под его тяжестью, как дышал он, хрипло, надсадно. И, после того как все стихло, еще долго держался запах потной шерсти.

Я обернулся и увидел, что звезды не везде яркие и крупные; в той стороне, где пропал зверь, они были маленькие, совсем неустойчивые, трясущиеся, жидкие, как искры. А может, это были не звезды, а что-то еще?

Чудилось, что к нам должно выйти что-то неясное, смутное, огромное и беспощадное; выйдет, чтобы оправдать те обязательные страхи, которые испытываешь, войдя в ночной незнакомый лес.

А с той стороны, откуда наносило медвяными ароматами, текла обманчивая тишина. То, что она обманчивая, мы поняли позднее, когда пошевелились. Под самым нашим шалашом снова забилась земля: «тох-тох-тох». Это зверь неслышно подошел и затаился, в чем-то не совсем уверенный, и, сомневаясь, выяснял свои подозрения, стоял за теми вон широкими кедрами.

На рассвете дважды крикнула кедровка. Смутно, как через воду, проступила зелень. Я заметил, что у Васи дергается верхняя губа, хотел сказать ему, что у него дергается губа, но не сказал. Лес освобождался от ночи.

Перед нами была песчаная гора, похожая на голову желтокожего человека, лысая, лишь редко стояли на ней коротенькие суковатые кедры, было похоже, что кедры растут где-то в глубине горы и наружу выходят лишь одними вершинами. Тугие зеленовато-коричневые кочаники, похожие на капусту в миниатюре; одиночные кустики дикого гороха, уже посохшего и звенящего стручками на свежем ветру…

Из норок, узких и глубоких, выглядывали жирные большеголовые кобылки с красными крыльями, обеспокоенные нашим приходом. Кобылка если поднималась, то выписывала такие кренделя, с таким треском, словно вертолет.

Мы догадались, что находимся у знаменитой святой горы, куда много веков назад приходили склонять свои лбы многие монгольские воинственные ханы, перед тем как идти в походы.

Вон там, левее, у подножия, должен быть дацан (молельня, храм). Мы пошли туда, и над лесом поднялась деревянная каланча такой формы, что, если бы перевернуть и поставить ее вверх утолщенным концом, она стала бы похожа на толкушку. Там были огромные деревья, уже наполовину высохшие от старости и, очевидно, помнящие то великое событие трехсотлетней давности, когда буряты добровольно объединились с Российским государством.

Узкие, глубоко выбитые в земле тропы вели отовсюду, сходясь веерами, прятались под низко свисающие ветки.

Пирамиды, сложенные из необработанного камня, были усыпаны металлическими деньгами: крупные десятикопеечные сибирские монеты времен Екатерины II с изображением не то лисиц, не то песцов; темные полушки с двуглавым орлом; медные копейки чеканки 1711 года; серебряные копейки 1699 года со всадником и копьем; здесь были и ромбообразные металлические знаки со странной надписью: «Пошлина на бороду сдана».

Меж пирамидами деревянный навес. Под навесом длинный стол, чугунные котлы, глиняные тарелки и ворох водочных бутылок. В отличие от христианского попа, который в совершении своих таинств прибегает только к слабым винам, таким, как кагор, суровый бурятский лама считает, что таинства выйдут лучше, если свою паству подкреплять водкой, а то и спиртом.

По каким-то определенным дням сюда сходятся верующие из очень отдаленных улусов; несут в жертву богам деньги, продукты, какие частью съедаются, а частью сжигаются на каменных пирамидках, а на деревья привязывают ленты – красные, синие, зеленые, желтые, фиолетовые… Время и непогода смывают с лент краску, они становятся одинаково грязно-серыми, и когда идешь по тропе, они шаркаются о твое лицо.

Дверь дацана замедленно раскрылась, и каково было наше удивление, когда на крыльце увидели мы красноярца Леонида Масленникова, того самого Масленникова, который подбил меня на путешествие по Забайкалью, а сам улизнул, не дождавшись. В глубине дацана на полу сидели жена Масленникова и дочь.

Мужик сонно, с подвывом зевнул, протер опухшие глаза. Он зарос от уха до уха, как папуас.

Оказалось, Леонид себе для жилья облюбовал как раз это святилище.

– А что? Хорошо! Рыбу удим в том вон разливе. Дочка тоже научилась, тоже удит. Ничего, Будда не обижается. Мы с ним приятели, это он т-только так, для виду, зло на меня с-мотрит… – мягко заикаясь, говорил Масленников. – А теперь вот вы пришли, хорошо, вместе будем. А я тогда в Красноярске ждал, ждал, да и думаю: чего ждать, собрался да и двинул в эти места. А Будда – свой парень…

«Ну и ну, – подумал я. – Чу-удак!»

В дацане горели свечи. Со стен в самых невероятных сочетаниях красок угрюмо и деспотично глядели боги. По стенам же развешаны старый дырявый бубен, лук, колчан со стрелами, пучок орлиных перьев…

Леонид хохотал, когда узнал о нашем ночном приключении. Оказывается, за чудовищного зверя мы с Васей приняли обычного обитателя наших лесов – козла.

– Я их тут солью подкармливаю. С-солонцы устраиваю. Для зверей надо бы сквозь по тайге делать такие солонцы. Вот. Н-на рубль взял ее, соли, перемесил с землей, облил водой – и вот готово…

Прокричали бекасы, прыгающие на бледно-розовых камнях среди реки. В это время из лесу вышел старик с берестяной кошелкой. За ним летели две крупные вороны, вытягивая черные лапы.

Старик остановился возле костра, разведенного Масленниковым, звучно потянул ноздрями воздух, смешанный с запахом лука и дыма, расправил бороду, высморкался. Его экзотический вид – берестяная шапка, берестяные наколенники – привел Васю в восторг.

– Это гениально! – сообразил он, хватаясь за карандаши и блокнот.

Но старик хоть и не смотрел в сторону Васи, как-то очень скоро определил, что его рисуют; цепкие глаза, едва приметные в бурых зарослях, остро и холодно блеснули, он выставил перед собой с растопыренными пальцами руку.

– Не-е надо.

Сказал певуче и властно, растягивая на «е». Он снял со спины свою берестяную кошелку, наполненную с верхом тяжелыми, золотисто просвечивающими кристаллами. Потом стал мять желтый брусничник, притопывал с приседанием. И берестяные наколенники его вспучивались тугими желтыми мячами.

Это был собиратель лиственничной смолы, скупаемой лесхозами.

– Как заработок-то? – спросил Масленников у него.

Старик основательно располагался на земле рядом с кошелкой и, должно, не услышал вопроса.

– Деньги-то платят как, ничего? – снова спросил Леонид.

– Деньги – не жизнь, – подняв голову, отвечал старый промысловик, голос у него звонкий, и указал руками на стороны, как бы захватывая и высоту неба и глубину зеленых лесов. – Жизнь – вот она, вот! В другом месте не ищи ее, нету ее в другом месте. С деньгами аль без денег, все одно нету.

В полночь небо над ущельем стало белесое и воздух тонко посеребрел. Я не мог сообразить, откуда это серебро в воздухе, потом догадался: сегодня должна быть полная луна, и она проходит где-то за лесом. Думалось, что когда-нибудь на луне мы будем жить, и тогда таинственного в ней ничего не будет. Там есть кристаллизованная вода и высокое дневное тепло.

А река шла черная, барахтающаяся. От нее доносилось завывание «куриного бога», но шум переката смешал и сместил все звуки. Я пошел туда, где должен быть этот «куриный бог», и шел осторожно, напрямик, по воде, вздрагивал каждый раз, как волна ударяла в колени.

«Куриный бог» обнаружился провисшим меж камней, и вода в отверстие проникала вместе с завихривающимся воздухом.

Я понял, что уровень в реке продолжает падать. Было впечатление, что кто-то плачет в ночи.

Вася на всякий случай разбудил Масленникова.

– Что тебе? – отозвался тот встревоженным шепотом.

– Слышишь, кто-то плачет. Или нам чудится?

– А? Кто плачет?

– Кажется… где-то…

Леонид прошел в глухую темноту, чиркнул спичкой, розовый язычок качнулся и, прежде чем погаснуть, раздвинул темноту между кустов.

На земле животом вниз лежал промысловик. Плечи его и спина вздрагивали.

– Что с вами, вам помочь? – спросил Масленников, склоняясь. – Вы больны?

Луна вышла из-за леса, весь склон и кустарники на нем стали белыми, а каланча над дацаном загорелась оранжево. Старик уже сидел, подтянув к себе колени.

– Может, вам чаю вскипятить? – предлагал Масленников, сгребая в кучу сухие ветки.

– А водки, случаем, нету? – промысловик в надежде поворотил бородатое лицо. – Душа, понимаешь, огнем взялась. Аль ты не понимаешь? Тебя жизня еще не крутила? И у твоих дружков водки нету? Тогда ступай, ступай… Чаю я и без тебя налажу. Ступай!..

Утром под той сосной, где отдыхал старик, мы нашли остывшие головешки костра, а несколько в стороне, среди брусничника, кошелку с кусками золотистой лиственничной смолы. Старика же самого не было. Он не появился ни тогда, когда мы сели завтракать, ни тогда, когда к дацану стал стекаться по неприметным лесным тропам какой-то очень угрюмый молчаливый народ, больше верхом, без седел, на низкорослых гнедых лошадках.

– Настоящий колдун! – восхищался Вася, он уверял, что если бы старик ему попозировал, то рисунок проскочил бы на всесоюзную выставку; таким образом старик, исчезнув, лишил нашего Васю возможности прославиться.

Экзотический старик, однако, ушел не совсем. Он объявился на другой день, к обеду, возле ванного корпуса. С ним были два парня и пожилой согнутый мужик, у которого лицо желтое, узкое, сморщенное, как осенний лист на ветле. Бородатый промысловик и его пожилой компаньон, оба пьяные, сели под березой, поставили на пенек поллитровку, один другого принялись тянуть за пуговицы на пиджаке и надрывно спрашивать:

– Жизня, в чем она? В чем радость-то? У-у!..

Парней же привлекли Васины рисунки, развешанные на сучках деревьев вокруг палатки, они подошли, разглядывали. Красная река на картине с зелеными рыбами им не понравилась, зато портрет Нины с зелеными волосами вызвал у них одобрительный хохот. Пожелали с Васей познакомиться, а заодно и со мной. Познакомились. Одного, который постарше и покрупнее торсом, звать Виктор, другого, с белыми смеющимися глазами, Анатолий, мой тезка, оба из сибирского городка Шелехово.

– На Шумак у нас цель, – признался Анатолий. – Ищем, кто знает туда путь. Вы там не были? Не знаете дорогу? Нас вот дедок собирался туда провести, да вот, видим, загулял…

– А что там, на Шумаке? И… что это такое – Шумак? – притворился я, что вовсе ничего не знаю, ничего не слышал о нем ни от Нади, ни от Доржи, ни от кого другого.

Шелеховские парни о той местности, в какую направлялись, знали очень мало, но то, что знали, они высказывали нам с Васей взахлеб, размахивая руками, перебивая и подталкивая один другого, чем сразу же взволновали и убедили легковерного Васю, который тут же побежал искать бурятку Надю, чтобы уговорить ее быть нашим проводником.

На закате солнца, когда воздух в Саянах очищается и далекие горы приближаются, проступая в оранжево-алом небе, мы стояли на высоком каменистом берегу Эхэ-Угуна, вглядывались: где он там, тот перевал, который предстоит нам преодолеть на пути в заманчивую долину?

Бурятия. Страна, почти не знакомая мне, неведомая, она все больше волнует и манит своими серо-синими далями.

«Что за теми вон горами?» – думал я и спрашивал об этом бурятку Надю.

Впрочем, так я спрашиваю и в Красноярском крае, где живу уже столько лет, и в Новосибирской области, где родился и вырос. Такая уж она, наша Сибирь, сколько ни живи в ней, сколько ни путешествуй, а все равно не изведаешь и малой доли из ее пространств. А как хочется, манит изведать!

Бурятия в моей фантазии встала круглая, как глобус, почему-то с малиново-красными боками. Где-то города, где-то степи, а здесь…

Я шел за буряткой Надей, она шагала широко, по-мужски, решительно и вместе с тем осторожно вдавливала свои бурые, пропитанные звериным салом сапоги в тряскую землю. Мы шли по целинному месту, хотя Надя уверяла, что мы идем по тропе, лишь после нескольких часов ходьбы Надя остановилась и предупредила нас:

– А теперь тропа ушел. На стороне ушел. – И указала рукой туда, где вековые деревья были похожи на безжизненные колонны из песчаника. – Туда тропа ушел. Теперь тропа нету.

Земля, в которую я запустил руку, была мягкая и жирная, пахучая, как сдобные лепешки, она и отрывалась слоями. Через густые кроны деревьев сеялось солнце. Багульник ронял фиолетовое пламя своих лепестков.

То, что «теперь тропа нету», я определил по тому, как переменилось поведение нашей проводницы. Если прежде я видел лишь ее черный тяжелый затылок над сильно распухшим рюкзаком, то теперь я видел, как выворачивалась из-за этого рюкзака то одна коричневая скула, то другая; Надя внюхивалась в воздух. Во всем же другом я не уловил перемены: все так же пружинила земля, так же густо стелился жесткий брусничник, такие же валежины…

Мы шли на Шумак. За мной шел Анатолий, слабосильный, он с трудом держался под зеленым мешком, давившим на его спину. Парень, перегнувшись, хватался за траву руками, по-птичьи раскрыв рот. Когда я оборачивался, чтобы проверить, все ли там идут (последним, шестым, шел долговязый Вася), мне казалось, что Анатолий сделает еще несколько шагов и рухнет, задавленный своей ношей. Но едва мы делали привал, как этот парень начинал весело подтрунивать над своим другом Виктором, тоже, как и он, больным язвой. На Шумак они идут пить там воду.

– Ну, лошадка, как? – смеялся Анатолий. – Развалины в тайге свои не оставишь? Капитально, натощак.

– Рыло, – благодушно отозвался Виктор, ширококостный, сутулый. Природа готовила Виктора в богатыри, но где-то когда-то между могучими костями порвалась связка, и теперь Виктор, облысевший, напоминал дырявый шалаш, продуваемый ветром.

– Вылечу вот свою язву – и снова буду парнем что надо, – мечтал он. – Не таким шкетом, как этот вот мой друг.

– Копытообразное ты! – парировал Анатолий и хохотал, закатывая белые глаза, а зубы у него желтые, щербатые, и тут же начинал приставать к Васе. – Ты, тюлень, сейчас ты два мешка потащишь, мой и свой. Капитально.

– Ну да, – терялся Вася, не зная, сердиться ему или нет за то, что его так назвали.

– Потащишь! На, бери. Подержи его, Виктор, я сейчас ему навьючу. Натощак. Подержи! Эй, эй! Куда ты! Хе-хе! Как в кино.

И тут же, без перехода, Анатолий начинал весело рассказывать, будто анекдот какой, о своих взаимоотношениях с женой:

– Врач мне сказал: не ешь кислое. Ладно, думаю, не буду. Прихожу домой и говорю ей: «Врач не велел мне есть кислое». Подходит обед. Она ставит на стол щи. Пробую – глаза лезут от кислоты. «Я же тебе сказал!» – «Ну, сказал», – соглашается. А утром суп с томатным соусом еще кислее… Умора! А как в отпуск поехал, так за порог все бежала и кричала: «Хотя бы там провалился где, хотя бы утонул, хотя бы медведь задрал, хотя бы язва тебя сглодала совсем!» Веселая баба. Хе-хе! Как в кино. Любит, значит.

– Это называется «я тоскую по тебе, друг», – отметил Леонид Масленников, развалясь на душистой земле. По черному заросшему лицу Леонида и по груди его солнце рассыпало желтые пятна, он самодовольно щурился.

– Капитально! – подтверждал Анатолий, почесывая за ухом. И нам неясно было, шутил он или правду говорил; его вообще не разберешь, где у него сочинение, где правда. Этот чудаковатый парень первым из нас раскусил Васю, поняв, что у Васи все мысли и слова подчинены одной цели: немедленно производить эффект. А поняв это, он не упускал случая, чтобы не поиздеваться над незадачливым студентом.

– Ты Тюлькин сын.

– Почему Тюлькин? – не понимал Вася. – Кто такой Тюлька?

– Ты Мотькин сын, – уточнял Анатолий.

– Почему Мотькин? Кто такая Мотька?

– Мотька у нас в Шелехове пожарником работает, на каланче стоит. А Тюлька ее любовник. Как в кино.

Вася, сбитый с толку, терялся, становился каким-то маленьким, но в нем бушевало неистребимое честолюбие, он пытался сострить:

– А морж, между прочим, морское животное. – И снова распрямлялся.

Васю уже никто в Ниловой пустыни всерьез не принимал, тогда он отыскал юрту бурятов-стариков и там нашел то, чего ему недоставало. В той юрте до упаду хохотали, например, над тем, когда он выставил вперед свой ощерившийся ботинок, спросил: «А от дыр тут источников нет, чтобы помогло?» Ну а после того, как Вася на глазах у всех углем нарисовал на стене юрты медведя, буряты перестали замечать нас рядом с Васей и носили ему куски вяленой сохатины, жертвуя, как загадочному духу.

– Кобзон пел, когда в Сибирь приезжал. Песня такая: «Я тоскую, подруга», на слова поэта Зория Яхнина. Слышали эту песню? – спросил Вася, очевидно, желая блеснуть своими знаниями.

Мы, конечно, не слышали этой песни, но знали, что автор ее – наш бородатый друг Леонид Масленников, и, переглянувшись, воскликнули:

– О, здорово! Чудесная песня!

– Особенно вот это место, ну, как его, ну, где про самую тоску-то, – уточнил балагур из Шелехова и ни с того ни с сего обратился к своему другу Виктору: – Иду на спор: тебя бы и по первому разряду не взяли в нашу бригаду. У тебя шестой разряд? Но у тебя же руки кривые. Как там, тебя бригадиром избрали, не соображу.

Виктор отвечал спокойно, уверенный в своей правоте:

– Мои руки ювелирную работу чувствуют. Понял? А вот тебя бы я уж наверняка близко к своей бригаде не подпустил, а если бы уж принял, то лишь затем, чтобы пол подметать.

– Хы-хы-хы, – ржал Анатолий и над самим собой и над всеми нами.

– Тебе и тебе, – указывал он на меня и на Васю, – повезло чересчур. Если бы наш дедок не загулял, гад он эдакий, я бы ему шепнул, чтобы вас с собой не брать. Сомнительные вы люди.

– А дед твой не сомнительный?

– Дед – не-ет. Дед железный. Он наш, шелеховский. На нашей улице живет. Каждый год женится на бабках, а потом от них в тайгу бежит. У нас с ним дружба – водой не разлей.

– Проглоти язык, – советовал Виктор, ища повод, как бы позадиристее ковырнуть своего расхрабрившегося приятеля. – Экономь силенки, а то вытянешь ножонки. На полдороге вытянешь. Они, ножонки твои воробьиные, уже вон трясутся.

– Это ты про себя? – Вдохновляясь, Анатолий весело поворачивал свою продувную, в полосках просоленного пота физиономию.

Доржи, когда мы уходили из Ниловой пустыни, напутствовал нас: «Взойдете на ту гору, что сразу за рекой, будет там видна другая гора, синяя. Чтобы не ошибиться, надо на часы глядеть. С часу до двух на ту гору тени пойдут. По тени и приметить гору. Идти до той горы два дня. Она очень высокая. А перелезть через гору и еще идти полдня по узкой долине…»

Это Доржи говорил о каком-то своем, более коротком пути, которого Надя не знала.

Мы тогда с Надей вышли на ту гору, что сразу за рекой, напротив наших палаток, увидели другую гору, синюю, она уходила под самое небо, терялась своей вершиной в облаках; мы сразу догадались, что это та гора, о которой говорил Доржи, потому что время было полуденное и тени шли в ту сторону. И Надя сказала, ткнув пальцем в свою тень:

– Вот туда пошел.

А между синей горой и нами лежала огромная чаша, наполненная безлюдной тайгой, диаметр этой чаши не измерить и сотней километров.

Тем ли, коротким ли, путем вела сейчас нас Надя, я не знал, потому что она молчала.

Нам было известно, что в первый день пути мы должны пересечь горную реку Эхэгэр. Мы готовились и волновались, звучное название ассоциировалось у меня с чем-то грандиозным, как обвал. Шум, сперва похожий на скрежет железа, потом перешедший в грохот, дошел до нас через таежные заросли, мы ожидали увидеть долину и пенный поток, но минуло еще около часа, пока мы вышли к реке. Поток оказался нешироким, заваленным огромными белыми валунами, мы отыскали даже такое место, что смогли перейти, не замочив ног, – перекинули с камня на камень сухую лиственницу. Мы перестали бы уважать эту речку, если бы не следы ее работы, проделанной в горной долине. Будто прошел гигантский канавокопатель с захватом в сотни метров и, вывернув горные внутренности, разбросал тут же. И Надя сказала, что эта река идет дальше, на ней когда-то дрались два великих богатыря, один стоял там, где синяя гора, другой там, где желтая «голова» Будды, и кидали друг в друга белые камни…

– Большой богатыри были, шибко большой. – Надя поглядела на небо, указав туда рукой.

Ночевать мы собирались в юрте пастуха, та юрта должна нам встретиться на половине пути. Сразу за рекой земля круто вздыбилась, обильно покрытая толстолистым баданом. Надя, едва добравшись до середины косогора, заскользила назад: сапоги без подошв не держали.

– Бабка, на карачки становись, на карачках валяй, – серьезно советовал снизу Анатолий. – Капитально.

Женщина не то сама догадалась встать на четвереньки, не то воспользовалась советом Анатолия, удержалась, а когда мы к ней подошли, она обматывала головки сапог веревкой – для тормоза. На парня поглядела сердито: не любит, когда ей напоминают, что она старуха.

На косогоре выдавлены лежанки; свежая помятость травы.

– Изюбры был. – Надя пощупала лежанку. – Утром был.

Солнце исчезло неожиданно, будто кто снял его с неба. В лесу стало сине. Эхэгэр за нашими спинами шумел острее, хотя остался далеко. Мы поняли, что, ночь настигнет скоро, на юрту пастуха рассчитывать не следует, мы заторопились, пока светло – подобрать место для ночлега. Таким оказалась лощина с множеством черного сухостоя.

Красные отсветы жаркого костра плясали по фигурам моих спутников, рассевшихся вокруг на земле, они походили в темноте и в фантастическом освещении на гномов. Анатолий снова рассказывал свои шутки, всем было смешно. Но смешно не столько от того, что он рассказывал, сколько от того, что он, рассказывая, сам от смеху катался по траве.

– Вспомнил! Случай вспомнил. Пошли мы с соседом шишковать. Сосед трусливый, вроде Васи. Он полез на кедру. Я остался с мешками внизу, собирать шишки. Глянул я вверх – и дух у меня захватило. Капитально. Там-то медведь, на кедре, шишки собирает. Понятно, мой сосед не видит его, к нему все выше забирается. Медведь тоже ничего не видит… Как в кино!

Анатолий захлебывался хохотом, не мог дальше рассказывать. Закончил рассказ Виктор:

– У того мужика острая палка для сбивки шишек была. Он обеленел от испугу, когда увидел над головой… Ширяет медведя в зад палкой, медведь выше лезет. Мужик опять его ширяет. Мужику-то нельзя назад, на земле-то зверь мигом салазки завернет. Он – за медведем, и все ширяет. А тот лез, лез, медведь-то, вершинка обломилась и – хрясь!.. С тридцатиметровой высоты. А мужика снимать пришлось, руки окостенели, так крепко держался с испугу за дерево…

– Же-еребчи-ина! Ну и же-еребчи-ина! Ай да ма-аладе-ец! – опять хохотал Анатолий. – А медведю ведь ничего, удрал.

– В чем разница между человеком и зверем? – спросил Виктор.

– Смотря каким человеком. Если себя имеешь в виду, то зверь отличается культурностью. Хы-хы! – раскатился Анатолий и на всякий случай отбежал в сторону.

– Лапоть. – Виктор не рассердился. – Ничего не соображаешь. Человек на горбушке унесет себе пропитание на месяц, а зверь унесет?

Путь лежал по зеленой долине, стесненной с обеих сторон горными грядами.

Бесформенными ослепительно-белыми заплатами на зеленом лежали снега.

Было жарко, солнце поливало почти отвесными лучами, и лучи эти казались тугими, они упирались в наши затылки, жгли через рубаху и как будто звенели.

Мы всходили на снежные пласты, это был скорее белый, как сахар, лед, чем снег; миллиарды кристалликов, твердых и хрупких; в них, в каждом, жило по солнцу, и эти миллиарды солнц плавили наши глаза.

Мы зажмуривались, падали на живот и пили снежную воду, тяжелую, как свинец, и матово-темную. Леонид Масленников говорил, что от нее человек молодеет, твердеют мускулы, становятся как железные. Он фотографировал нас в разных положениях и сокрушался, что у него не цветная пленка, тогда бы снег вышел очень контрастным на фоне бурого, зеленого и желтого.

И рядом со снегом рос низенький колючий кустарник с крошечными листиками.

Юрту пастуха мы увидели на следующий день. Сперва увидели дым, потом услышали лай собаки, а тогда уж как-то сразу увидели за низкорослыми деревцами все: жердяную изгородь, пятнистую крутобокую корову, табун крошечных человечков, бревенчатый желтый сруб и мужика с топором на углу сруба.

– Ты, мужик, их пасешь или еще кого? – спросил насмешливо Анатолий, пересчитывая вслух крошечных человечков. – Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Капитально! Хы-хы-хы! Я представляю!

– Еще есть. – Мужик улыбался, он слез со сруба, твердо и уверенно встал на землю, длинноногий, тонкий, он оказался очень высоким, молодым.

– Все твои?! – ужаснулся Анатолий. – Натощак!

– Да чего ты зарядил свои идиотские «натощак» да «капитально»! – воскликнул Виктор.

– Есть еще, – повторил мужик, с достоинством оглядывая свое семейство.

Он стоял прямо и гордо на бугре перед смолистым пахучим срубом; мне с полулежачего положения казался он естественно вписанным в сине-зеленый горный пейзаж, на нем расстегнутый пиджак, обнаженная его грудь перевита, как прутьями, темными мускулами.

Земля подо мной была сухой и прохладной, я устало растирал занемевшие плечи, на них так и остались глубокие бледно-фиолетовые надавы от ремней рюкзака.

В рассказе Уильяма Сарояна «День на ферме» есть мальчик лет десяти – двенадцати, житель большого английского города. Он оказался у дяди на ферме, его там кормили «густыми сливками, молоком, яйцами, сыром, хлебом, овсяной кашей, оладьями, желе, вареньем, сливами, горячими виноградными листьями с начинкой из риса и молодого барашка, розовым лимонадом и прочими вещами, потому что так заведено на ферме». Мальчик ходил по саду, видел, как его кузены, такие же мальчишки, как и он, копали лопатами землю, проводили орошение, у каждого из них свой участок, свое задание от родителя, делали они свое дело очень охотно, сами выращивали «добротные персики, мускатный виноград, гранаты, сливы, арбузы, дыни, помидоры». Вечером ужин – и стол опять трещал от обилия разной вкусной пищи, и все опять ели долго и много. А за окном кричали лягушки, за озером уйма перепелов, зайцев, роговых жаб, ястребов… Мальчик думал о том, читают ли в этом доме книги, а когда выясняется, что не читают, хотя все его кузены ходят в школу, он находит все это странным, а житье своих кузенов жалким, скучным и он бежит снова в город, где у него есть «веселое, настоящее дело» – продавать на углу газету…

Умение выращивать фрукты и овощи, любить землю, любить природу вместе с ее жабами и лягушками, зайцами, перепелками и ястребами и даже любить работу… Разве это не главное дело?

Я глядел на сухощавого пастуха, на его многочисленное семейство и думал. Вот и эти детишки тоже любят природу, любят землю, любят работу. Но любят все это по-иному, потому что земля эта дает им не только вкусный пирожок, а и большую мечту…

Наша Надя тем временем вскипятила молоко.

Молока каждому пришлось по большой кружке, оно очень душистое, густое, такого молока никто из нас, из городских, давно не пробовал. Мы, подобрев и размякнув, говорили об этом громко, пастух слушал, удовлетворенно качал шишковатой стриженой головой, что-то по-бурятски коротко говорил Наде, та начинала тоже подергивать головой.

Когда же мы собрались идти дальше, пастух остановил нас, предложил нам отправиться налегке, до той вон горы, до нее еще километров около двадцати (около двадцати!), а вещи наши он следом подвезет к перевалу на лошадях.

Горные хребты слева и справа тянулись грядами, а впереди они смыкались, образуя малое полукружие, тупик. И в том месте, где они смыкались, нам предстояло взбираться на высоту (три тысячи метров с гаком!). Взбираться туда, где между каменными вершинами и небом нет никакого просвета. И нам, чтобы пройти на противоположную сторону гор, очевидно, придется пробивать головой само небо.

Мы шли быстро, а перевал подвигался к нам медленно, хотя давно казалось; что до него не больше двух-трех километров. Горы, как и море, скрадывают расстояние. И чем ближе и явственнее становилось перед нами это уродливое создание природы, застрявшее одной стороной где-то в небе, тем властнее вселялась в нас робость. «Это аж туда взбираться!» У каменистого, сине-черного подножия, на лобастом предгорке, мы остановились.

Справа лежал многотонный снежный ломоть, а под ним бился о камни звонкий ручей. Мы топили свои ноги в кучерявом лишайнике, давали отдых и глазам, останавливая внимание на желтых и фиолетовых стаканчиках цветов, росших среди камней.

Перевал взяли без происшествий, однако у меня такое ощущение, будто тело мое теперь на всю жизнь останется усталым и выжатым.

Когда я оглядываюсь, чтобы проследить там, в пустой синеве неба, свой недавний путь, то голова кружится. Невозможно поверить, что мы со своими тяжелыми мешками одолели такую высоту.

Первым туда поднялся Анатолий, он кричал «ура» и, ошалелый от бессилия и радости, тряс над собой кулаками. Но прежде догнала нас туча, синяя, как ультрамарин, и гнилая, она вылила на головы цистерны холодной воды. Молнии метались осатанело, сбоку, позади, под нами, их можно было достать рукой, если протянуть руку, но мы, сжавшись, насколько возможно, чтобы стать меньшей мишенью, чтобы у желто-красных стрел было меньше вероятности попасть в нас, мы, сжавшись и нагнув голову к груди, старались укрыться под своими брезентовыми мешками.

Передо мной шел Леонид Масленников, и после того, как ударила очередная молния, почудилось мне, что в воздухе запахло палеными его волосами.

На самом перевале уже не было ни грома, ни пляски электрических вспышек, не было и тех упругих ледяных струй; мы стояли внутри самой тучи, непроглядной и липкой.

– Эту вершину охраняет сам бог, – объяснил Вася, ушибленно и простуженно чихая. – Бурятский бог пугал нас. Он посылал стрелы и грохот, чтобы проверить наши поджилки. А наши поджилки будь здоров! В шумакскую долину бурятский бог пропускает только мужественных.

– Это ты о себе? – спросил Анатолий, оценивая жалкую, перекошенную, всхлипывающую физиономию Васи, едва удерживающегося под ветром. – Хы-хы-хы.

Но смеяться никому не хотелось, да и у Анатолия смех вышел хлипким.

Очень к месту тут было настроение поэта:

Вася, встав спиной к ветру, закричал, очевидно, для того, чтобы как-то согреться: «Ура-а! Наша взяла-а!»

– Ну, я же говорил, Тюлькин сын, – определил Анатолий.

Туча легла к нам под ноги и утекала, утекала вместе с прыгающей водой.

Горы в острых бурых шлемах стояли угрюмые и молчаливые.

Дикая горная страна, страна красок! Похоже, что это все из волшебного мира.

Мы глядели, взволнованные и ничтожно маленькие, в каждом из нас было ожидание, что вот сейчас раскроется каменный шлем, распахнется горная, спадающая в бездну складка, и выйдет Кощей Бессмертный… В детстве вот таким представлял я обиталище жуткого Кощея и сейчас поразился, обнаружив большое сходство между миром фантазии и миром реальности.

В каменные ниши на самом гребне перевала чья-то неведомая рука набросала много металлических монет, тут же кучечка полуистлевших костей.

Внизу зеленым глазом мигало в тумане озеро, Оно было зеленым, такого цвета березовый лист в июне. Спуск к озеру лежал через огромную, как площадь, зеркальную плиту, плита почти отвесна, мы спускались юзом, тормозя руками и раздирая в кровь пальцы. Я помнил, как Доржи Домжеев рассказывал, что некоторые буряты, пытаясь проходить сюда на своих маленьких косматых горных лошадках, спускают этих лошадей на веревках; если же веревки лопаются, животное падает на острые черные зубья. Под плитой, как в пустом серебряном сосуде, билась вода, позднее мы узнали, что в этом месте как раз начинается бурная река Шумак, она проходит через зеленое озеро, а потом бежит, будит дикую долину.

Ночевали под кедром, жгли костер. Вокруг – топкое болото, пахнущее гнилью.

Выбирая это место, Надя долго прицеливалась, останавливая свои острые глаза на тучных игольчатых деревьях. Она сказала, что где есть кедр, спать всегда надо под кедром.

Здесь же кедрач встречался сплошь, однако такой широкой и плотной шапки из веток и сочных игл, какая сейчас была над нами, мы в окрестностях не видели. Земля вздувалась холмиком, а на холмике толстая естественная постель из старых перепревших трав и бурой мягкой хвои, и все это как бы просушено на печи.

Пастух-бурят предупредил нас, что в этой долине нынче много горных медведей.

Я дежурил в паре с Васей с двух до пяти. С вечера же на часах были Анатолий и Виктор. Они вытащили нас, сонных, за ноги из-под дерева, заняли наши нагретые места и тотчас захрапели один другого громче.

Костер остро нуждался в дровах, он, фиолетово-красный, дышал последними вздохами, цепляясь своими вялыми короткими языками за темнеющие угли. Я не понимал, почему мы поленились запастись топливом засветло, и теперь я должен идти в глушь и нашаривать где-то сухие валежины.

Я сгорбился. Ночь – словно бочка с черными чернилами.

Чтобы не так дремалось, мы с Васей старались говорить, но почему-то ни о чем не говорилось, кроме как о том, что успел, напутствуя, рассказать нам пастух-бурят. А он рассказал, что в этой долине как-то геологи двух человек недосчитались, после же нашли их останки; о том, что тут погибли четыре охотника и три женщины, направлявшиеся на шумакские источники, – все те же горные медведи встречались им.

– Геологи-то у костра, значит, спали, – вслух, громко размышлял Вася, по нему неистово плясал огонь.

– Да-а, понадеялись на костер, – говорил я. – Наверно, думали, раз костер – значит, зверь не подойдет. А охотников-то как? Эти-то знали, что костром здесь не открестишься. Не вздумали же спать и они.

– С охотниками, должно, другое, – рассуждал Вася. – Не толпой же они охотились. Поодиночке, конечно. К каждому где-нибудь так вот сзади зверь подкрался…

Свистели медведки. Я видел их днем по ту сторону перевала, они похожи на сусликов, такие же бурые и проворные, только шея у медведки помассивнее да голова позакругленнее. Где бы медведь ни был, редко когда его не сопровождают эти маленькие беспокойные медведки. Они бегут с боков, сзади, спереди, свистят, как на пожаре. А медведь-то любит продвигаться в полной тишине, чтобы и ветка не хрустнула, и лист с дерева не упал. Рассердится медведь, рванется в траву, но где там, зверек юркнет и – сбежал. А в следующую минуту с другой стороны голос подает. Тогда медведь коряги выдергивает и бросает, а потом уж смирится и только лапу к ушам своим прикладывает. А зверьки все бегут. За неравнодушие к медведю и прозваны они так.

Отблески огня падали в ночь и выхватывали среди чащи смутные серые переплетения, похожие на решетку. Там крайней от кустов спала Надя, она нервно дергалась и стонала во сне. Вася сидел настороженный, обалделый, вращался, как танковая башня. Между ним и мной сидел желтоглазый Галлю-Олли; выходило, что дежурили мы не вдвоем, а уж втроем. Вася, конечно, не мог видеть моего приятеля Галлю-Олли, тем не менее и ему передавалось то спокойствие, с которым Галлю-Олли взирал на окружающее, передавалось через меня.

Кстати, в Ниловой пустыни я рассказал фельдшеру Володе о том, что меня уже много лет сопровождает добрый дух Галлю-Олли. Володя сразу меня понял, пообещал: «Вот попринимаешь ванны – и расстанешься с ним навсегда. Ванны эти крепко подвинчивают нервную систему». К сожалению, Володя несколько прав: Галлю-Олли стал навещать меня реже, а в последние дни не приходил совсем, лишь вот в эту ночь пришел и, озабоченный, сел между мной и Васей. Мне бы не хотелось, как предсказал фельдшер Володя, терять насовсем доброго и бесстрашного духа, ведь я так здорово прирос к нему сердцем и памятью.

Медведки вокруг кричали все тревожнее: из низины, оттуда, где монотонно и глухо шумел далекий водопад, потянуло туманом; воздух, насыщенный сыростью, хвойными и грибными запахами, отяжелел, наливался грузом непонятной тоски и отчаяния, и костер уже не всплескивал беззаботно и резво, а, округлившись, жил плотным желто-фиолетовым комом.

В свисте медведок была какая-то удивительная последовательность: сперва свист шел сдвоенный, это там, где овраг, потом с секундными интервалами шли одиночные свисты слева и справа, затем снова сдвоенный где-то за нашими спинами, а тогда уж одиночные в обратном направлении и слева и справа. У меня вышла догадка, что тут действуют не десятки зверьков, а всего лишь два: один бегает слева, другой – справа, или же идут по кругу, один другому навстречу, а встретившись, свистнут дуэтом и снова разбегаются.

Рассвет шел по долине медленно, спускался сверху, как по ярусам. Мы видели перед собой овальные вершины гор, уже политые мягким желтым светом, они были рядом, в сотне метров, вернее, их подошва была рядом, сразу за речкой, а сами вершины тяжелыми валами восходили в призрачную синеву и там, в преднебесье, грозно и молчаливо шагали в необъяснимый синий мир сказок.

Мы подстрелили десять ку (каемся – браконьерство), и Леонид Масленников смастерил суп. Кедровки по вкусу не шли в сравнение ни с курицей, ни с индейкой, ни даже с рябчиком. Однако беличий окорок побил все вкусовые рекорды.

– А говорят, медведки еще слаще, – хохотнул Масленников. – Подстрелим? Попробуем?

– Фу, фу, фу, – рассердилась Надя, она отказалась есть с нами, морщилась, сидела там же, где спала, подвернув тощие ноги, хрустела сухарями, запивая чаем, потом сняла с колена зеленую толстую косматую гусеницу и протянула Леониду. – Суп. На – суп.

– Чего «суп»? – не понял Леонид.

– Суп. На – суп, – повторила Надя, но широким скулам ее брызнули веселые морщинки.

– Какой суп?

Надя подпрыгивала и дергала шеей, она совала нам зеленого червяка:

– Суп! На – суп!

Мы поняли, что женщина предлагает нам сварить суп из гусеницы, поскольку мы не брезгливы, едим каких-то кедровок.

Тропа ушла в реку, а по берегам настелились глубокие мхи. Мы больше часа барахтались в них, тонули по грудь; мхи вбирали в себя все живое, что проходило по ним, связывая и делая нас беспомощными.

Через мхи пролегли глубокие тропы. Работа зверей, приходивших на водопой.

И в реку спадали тысячи белых и красных потоков; на горных вершинах, в теневых распадках таяли снега.

Шелеховские парни Анатолий и Виктор экспромтом выдавали оригинальные проекты заселения этой дикой долины. Кстати, эти парни знают много легенд о Саянах. Высоченная горная вершина Хамар-Дабан в их рассказах – это окаменелый старик, и Мунку-Сардык, его брат, тоже окаменелый дед, а река Джида – это молодая сестра горных великанов, веселая и необычайно красивая…

В Шелехове есть какой-то клуб любителей сибирских легенд.

– В этих местах я себе вроде княжества Сан-Марино устрою, да, – врал Анатолий.

– Чего ты молотишь, необразованный? – спрашивал Виктор.

– И сам бы князем стал. Натощак.

– Неважно. Зачем мне республика, чтобы переизбрали и такие дурни, как ты, отобрали власть? Нет, я монархию обожаю.

– То-то у тебя дома монархия, – хохотнул Виктор.

– Дома – нет. – Анатолий перекатывал улыбчивые белые глаза. – Дома баба моя – Махно. Не уловишь, куда ее курс. Как флюгер. Для начала я бы вон на том бугре построил дом из лиственниц. А потом пещеру бы нашел. Для тебя. Часовым приказал бы: не пускать. А там поехали бы заграничные туристы, с них бы я по двести рублей брал. И стало бы мое княжество самым богатым из всех княжеств на земле.

Высокие зеленые склоны уходили плавными увалами. Из мха прорезались графитовые скалы. Саянский графит – лучший в мире! Воздух над речной долиной, опять же, сине-фиолетовый и желто-красный.

От смешных фантазий шелеховских чудаков мне уже не хотелось смеяться.

Лучшие графиты, лучшие минеральные воды…

Да, не всякий сибиряк знает, что у него под боком те же Ессентуки, Трускавец, Пятигорск, тот же Байрам-Али… И толкутся сибиряки в месткомах, чтобы выклянчить путевку на воды за тысячи километров – туда, за Урал.

В Кыренском аймачном архиве я взял выписку из протокола первого Бурятского съезда Советов:

«Рассмотрев сметные исчисления Бурздрава и его возможные ресурсы в деле должной постановки лечебных заведений, съезд считает своим долгом предложить населению принять на счет фонда самообслуживания:

а) хозяйственные расходы по лечебницам и фельдшерским пунктам (наем помещений, освещение, водоснабжение) и

б) расходы на приобретение медикаментов.

Средства, подлежащие к отпуску на указанные потребности, определены в 7 689 380 рублей денежными знаками образца 1922 г.».

При горькой бедности изыскивались тогда возможности лечения людей.

– Маленько кочевал остался, – сказала Надя, перебив мои размышления. Она указывала на мертвые деревья, стоявшие по пояс голыми, как скелеты.

В тайге всегда так: если кора со многих деревьев снята, то ищи поблизости избушку или шалаш.

Заросли жимолости. Мы ели продолговатые синие плоды горстями; ягоды невкусные, но от них прибавляются силы, а нам, измученным и выпотрошенным, очень были нужны силы.

Меж сочными, густыми и хмурыми кронами старого кедрача метались белки-летяги, и сильнее, чем где-либо, пахло грибами.

Путь к знаменитым шумакским водам идет с двух сторон: с запада, где прошли мы, и с юго-востока, через Яман-Гоол. Второй путь длиннее первого, он не так горист, им пользуются охотники осенью и зимой.

Тропы здесь лежат основательно, тяжело, они темно-бурые, глубоко выбитые, перевитые костисто-белыми корневищами. Деревья сами умирают и сами падают, перегнивая среди высоких трав, обогащают собой тряскую, и без того чрезмерно удобренную землю.

Всякий явившийся сюда обязан чем-нибудь украсить ближние к тропе деревья, они теперь похожи на новогодние елки – столько на них всего: от дамских чулок, проржавленных чайников до очковых оправ.

А если не зеленые, а голубые, таких я нигде не видел, почти белые, как в инее.

Все перепутано разлагающимся валежником, остролистой жимолостью, черемухой, смородиной. Бесконечные разливы земляники, брусники, голубицы. Из грибов: рыжик, масленок, сыроежка, сухой груздь…

На кедрах обильный урожай шишек. Летают бурые и совсем черные белки, они объединяются в один табунок с бурундуками и бегут за тобой на расстоянии, обследуют все, где ты останавливался и к чему прикасался, а ночью совершают бандитские набеги на стойбище, воруют все съестные припасы.

Кедровки кричат до хрипоты, грузные, ожиревшие, пробиваются сквозь заросли хвои, будто артиллерийские снаряды. По утрам, когда еще темно и когда лес похож на каменные безмолвные глыбы, кедровки первыми оглашают долину: «Ка-а, ка-а!..» Потом, часам к восьми, у них начинается лет на кормежку, и тогда по всему лесу идет глухое раздраженное шуршание, это трепет их широких крыльев.

Идешь и глядишь в высоту, где шарахаются белки и кедровки, и вдруг из-под ног вертикально поднимается непонятная птица, что-то среднее между рябчиком и сорокой. В ярких красках, с энергичным хохолком, она садится на сук и сидит, спокойная и гордая, в ее глазах почти человеческая осмысленность, к ней можно подойти вплотную, и, очевидно, птица позволила бы потрогать себя, если бы возможно было дотянуться рукой до сучка.

И в это время еще какая-то птица в зарослях застенчиво и печально спрашивает: «Фю-ю, ну, чии вы? Фю-ю, ну, чии вы?» Спрашивает долго. Не выдержишь, расхохочешься и шумнешь на весь лес: «Да красноярские мы, красноярские! Есть и шелеховские!» Птица умолкнет, помолчит, потом забудет, что ты ей сказал, и снова спрашивает: «Фю-ю, ну, чии вы?»

Под вечер, когда узкое небо над долиной еще голубое, а горные вершины еще желтые от солнца, вдоль троп и вокруг стойбища начинает бродить какой-то изодранный клочкастый мрак. И тогда чудится, что вот сейчас высунется бесшумным силуэтом ветвистая голова лося или еще какого зверя и на манер птицы тоже спросит, откуда мы. Той птицы я так и не видел, хотя несколько раз ходил на ее крик, продираясь через хвойные джунгли; она снималась, перелетала незамеченной и продолжала спрашивать уже где-то позади или в стороне.

Вначале я подозревал, что это та самая хохлатая ярко-пестрая птица, которая стала появляться у нашей солнечной поляны, но когда она проникла через дымоходное отверстие к нам в жилье, попробовала перловой сечки, рассыпанной на столе, и стала нашим постоянным гостем, садилась перед дверью, начинала выщелкивать короткую песню, я понял, что это совсем другая птица. Радостно было, что она подружилась с нами, охотно позировала перед фотоаппаратом.

– Я, может, триста поз этой птахи найду, как знаменитый китайский плотник вырубил триста поз аиста, – хвалился Леня Масленников.

В соседней щелястой юрте жили два бурята, и с ними три женщины, они приехали на лошадях на третий день после нас. Они появились с юго-востока, прошли через воды Яман-Гоола, принесли огорчительную новость: тот западный путь, которым мы проникли сюда, завален снегом, неожиданно выпавшим, и через перевал теперь долго не пройти.

Одну из женщин с черным сухим лицом постоянно рвало, она пила минеральную воду жадно большой алюминиевой кружкой.

– Вылечится? – спросил я про нее у веселого бурята.

– А как же. Много сюда людей ходило. И все лечились. А как же. – Бурят верил непоколебимо.

Буряты от безделья нашли себе занятие: гнули из ольхи луки, строгали стрелы и, обмазывая их смолой, стреляли в шапку, повешенную на еловый сук.

Источники расположены кустами, по нескольку десятков в одном месте. Те, которые слева, наиболее живописны и многочисленны. Тянутся вдоль подножия залесенной горы, узкими ручейками стекаются в один большой ручей. На этом ручье работают две игрушечные мельницы, смастеренные неизвестно когда и кем, поскрипывают, пощелкивают.

Приходишь утром, еще туман не рассеялся, слушаешь пощелкивание мельницы, а вокруг ни души, только настороженные глаза зверей за деревьями, и вспоминается: «И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи…»

Другой куст источников прижился на дне старого, давно высохшего русла, среди серых гранитных валунов. А к третьему кусту источников надо проходить через реку, разветвленную на два рукава. Река стучит камнями. А за ней начинаются веселые поляны с мелкотравьем и солнцем.

Есть и прямо-таки настоящая баня. Бревенчатая избушка с каменкой и полком, с березовым веником для парки, с каменной ванной, а на стене при входе крупно вырезаны фамилии тех, кто поставил эту избушку: Хомаков, Суходаев, Арабжаев, Базаров, Бодеев, Хамнуев, Никоров, Никифоров, Петруев, Парьянов, Халхаев, Поданов, Дымшеев…

В ванну подведены два деревянных лотка, по одному из которых втекает источник, как объяснили буряты, лечащий сердце, по другому – источник, лечащий нервы. Вода, которая вытекает из ванны, образует в лощине зазеленевшую лужу, в ней перепревают водоросли и пиявки, в эту лужу, как нам сказали, садятся те, кто страдает ревматизмом, радикулитом, язвой желудка, да и вообще все желающие долго оставаться молодыми.

Горы постоянно меняются по цвету: то серые с белыми полосами, бурые, синие, а то черные. В зависимости от цвета неба и погоды.

Когда небо чистое – горы почти белые, когда редкая облачность – они синие, а бурые бывают под вечер. Горы, те, что слева, почти ровные, они похожи на хребет гигантского кита, лишь местами прогибаются, будто кто-то продавил их, и тайга решительно взбирается по их кручам.

Горы справа лысые, как шлемы солдат, разрезаются ущельями, из которых вытекают белые водопады. Одна из вершин похожа на голову гиппопотама, высунувшегося из воды. Другая горная вершина похожа на верблюда: тут и голова, и шея, и горбы, и зад с коротким хвостом-оборвышем. В шейном прогибе по десять раз в день рождались белые туманы, то вспучиваясь до облаков, то мгновенно втягиваясь в ущелье, как джинн в бутылку.

Следующая за «верблюдом» гора ни на что не похожа, мы назвали ее «козерог». По ее склону по утрам паслись стада горных коз, и мы поднимались фотографировать их. Кстати, мы обнаружили странное: козы приходят только после погожего дня и погожей ночи. Если же накануне брызнул дождь, то на склонах никто не пасется, тогда оттуда прилетают сотни крошечных, в полмизинца, птичек и жалобно стонут, облепляя темные кедры.

По утрам, когда горы еще черные, вдруг перед носом «гиппопотама» появляется желтое пятно, оно передвигается на лоб, потом на то место, где должна быть лопатка, а тогда уж, примерно минут через сорок, солнце выйдет над головой «верблюда» и пойдет заливать долину.

Сладкие дурманящие запахи разнотравья – тех растений, которые живы, и тех, которые умерли и преют в бесчисленных лужах, матово блестящих, и тех, которые только умирают, – все это перемешано в густом воздухе, подсиненном, действует, тихо волнует, и у меня впечатление, будто я гуляю по запущенному саду.

У изголовья каждого целебного ручья выложена каменная пирамидка, и пирамидки эти составляют город лилипутов, поделенный на улочки, переулки.

Пирамиды большие и малые, высота их зависит, очевидно, от значимости источника или скорее от степени, благодарности и радости человека, излеченного этим источником, того человека, который выкладывал свою пирамиду сто лет назад или тысячу… Мне почему-то вспомнилось, как я сидел однажды под вечер на диване в тесном полутемном коридоре редакции «Красноярского комсомольца», разглядывал новую гравюру Головешкина, усложненную горизонтальными и наклонными линиями; ко мне подсел парень лет тридцати, при знакомстве выяснилось, что он архитектор; он тоже стал разглядывать гравюру, сказал, что в ней много литературщины, про такие картины у них говорят: «Война и мир», что в наш век нужны четкость и краткость, как у Пикассо. Я тогда не мог отделаться от ощущения, будто меня оскорбили; меня шокировала та небрежность, с которой было брошено: «Война и мир». Для меня «Война и мир» – предел лаконичности; тому дереву жизни, что взращено на его страницах, стоять бы, по всем самым жестким архитектурным нормам, в стотомной квартире, а оно размещено в двух томах.

Каменные пирамиды в изголовье «живой воды», сработанные в соответствии с духом, царствующим в долине, для меня сейчас тоже были бесконечной книгой, я ходил, читал и радовался, что еще не добрался сюда тот архитектор…

Через месяц, по возвращении в Красноярск, я в работах ученого-исследователя Ткачука вычитаю: «Источники Ниловские и Шумакские исключительно ценны… В них редкие элементы…»

Отправляясь сюда, в Шумакскую долину, нет, раньше, еще до того как попасть в Нилову пустынь, мы слышали презабавную легенду.

Посмотрите ночью на небо, вы увидите горстку крохотных звездочек. Название им – Плеяды. Их шесть. Они, будто напуганные утята, жмутся. А почему напуганы? Жили когда-то на свете семь братьев-разбойников. Услышали они, что далеко-далеко, на краю земли, живут семь девушек, семь дружных сестер, красивых и скромных. Решили братья украсть их. Сели на коней и прискакали. Спрятались. А когда сестры вышли вечером погулять, братья одну успели схватить, остальные разбежались. Увезли разбойники девушку, но были наказаны за это богами. Превратили их боги в желтые камни и заставили сторожить Полярную звезду. Если ночь темная и чистая, то меж желтых камней на небе видна маленькая звездочка. Это похищенная девушка. А Плеяды – это оставшиеся шесть девушек. Напуганные, они каждую ночь поднимаются на небо, ищут и зовут свою сестренку. А сестренка все плакала, пока слезы все не вышли, и слезы ее падали на землю и превращались в живую воду. Отсюда и минеральные воды пошли на Восточном Саяне…

Эта легенда тогда очень взволновала нашего художника Головешкина, он выходил по ночам из палатки и долго всматривался в звездное небо, искал будто: где это там та бедная девушка? А потом нарисовал он картину, в нее легли мотивы легенды, нам было смешно и удивительно, потому что в физиономиях братьев-разбойников мы узнавали свои собственные физиономии, а девушка, украденная ими, была явно списана с Нины. Мы тогда спорили, картина была какой-то не такой, какие мы привыкли видеть, в ней жили одновременно и сказка, и действительность, и оттого, что это было так, картина поднимала наше воображение и уносила в мир нереального, а когда мы возвращались оттуда, из той неведомой бесконечности, то реальность входила в нас остро, как гвозди.

По ночам я садился на камень у источника, передо мной в черноте, в неясном видении, шелесте и в придавленном гуле плыли леса, я глядел и тоже, как Головешкин, старался отыскать звездочку среди братьев-разбойников.

Мне очень хотелось объединить эту легенду с той, что рассказывал Доржа Домжеев, чтобы и там и тут была лишь одна прекрасная Каллисто, которую надо унести в мечту…

Внизу слабо светилась река, наполненная хариусами; плавились над ней горы, а на душе становилось все неуютнее и холоднее.

Не спалось. Вчера я тоже принял углекислую ванну, она теплая, с ленивыми пиявками; и тело, разбитое дорогой, млело и как бы растворялось в такой ванне, а вода со звоном падала из деревянного желобка и вытекала где-то там, под бревенчатой стеной, где струились белые ноги.

Я принял ванну, как и все, но мне не спалось, я глядел в ночь, она, черная, затопила землю, и земля вместе с лесами и горами дышала умиротворенно, лишь мои глаза и мое воображение возмущенно тревожили неохватное пространство равнодушной ночи. Я думал о том, что над природой властвуют безудержные стихийные силы и чем безудержнее они властвуют, тем легче и готовнее воспринимаются людьми.

Надя отгородилась кучей веток и спала, зарывшись с головой в мох. Спали и ребята, всем было покойно после ванн. Только у меня не было сна. Где-то скрипели на ручье старые мельницы да напуганно била крыльями по веткам птица, потревоженная разбойничающим соболем.

Каждый прибывший сюда должен, говорят, верить.

Верить тому, что написано на камнях, тому, что передается веками из уст в уста.

Верить в камни, в птиц, в горы, в то, что бурятский священник, умерший здесь и затем выкопанный медведем из могилы, был таким образом наказан богом за какие-то тайные отступления.

Верить в священность происхождения самих источников, долины, деревьев, трав.

И страждущие верят, жертвуя местным добрым духам монеты, вещи, книги и даже игральные карты и водку, оставляя все это в нишах каменных пирамид.

Мы ходили с кружками от источника к источнику, они пробиваются из земли через каждые два-три метра, пахнущие разложившимися организмами, пресные, со множеством вкусовых оттенков.

Мы пили тоже все подряд, по глотку от каждого, и нас скоро стало заносить в кусты…

Надя приговаривала свое: «Дети родить нету, дети родить надо, муж надо». Она склонялась с молитвенным благолепием, у каждого источника оставляла двухкопеечную монету; металлические деньги были набросаны всюду: на камнях, траве, песке, они жертвовались нашими предшественниками все тому же незримому доброму духу, присутствие которого остро ощущалось в деревьях, в воде, в воздухе.

На серых валунах надписи:

«Спасибо тебе, Шумак, великий и сладкий, благодарит тебя семья геолога Клочко». «За то, что есть на свете такое место, слава богу нашему. Северов». «Если и правда есть на земле место для рая, то оно здесь…»

Среди свежих надписей высечены древние, тибетские, смысл которых нам непонятен.

Как раз это все, то есть вода, простор, воздух, история, – и манит сюда, в эту таинственную долину, Доржи Домжеева, оставшегося по ту сторону перевала, в Ниловой пустыни.

Годы спустя я буду вечерами, томясь скукой, ходить по Красноярску и однажды встречу Васю, то есть Василия Леонидовича Колышева, не меняющегося ни внешне, ни в своих тщеславных устремлениях, а потому еще больше суетного и крикливого. Вдвоем мы с ним забредем на улицу Сурикова и окажемся в дворике, заросшем акацией. Нас окликнет женский голос, мы обернемся и увидим, что со скамейки, стоящей у грибка перед песочницей, поднимается элегантно одетая пара, улыбаясь нам и кивая. Нина и Доржи Домжеевы.

– Э-э! Привет бродягам! – бесцеремонно вскинет руку Вася. – Старимся или молодеем? – И тут же сообщит: – А между прочим, дорогие наши бывшие компаньоны, если еще не успели узнать – новость: в Доме художников открывается выставка, посвященная движению бригад комтруда, и там мои две картины… Приглашаю сходить посмотреть.

– Ну, это когда-то… а сейчас мы приглашаем вас к себе… в нашу квартиру, – ответит мягко Нина, опираясь локтем на подставленную ладонь мужа; у нее болезнь ног не пройдет совсем.

В квартире за столом, за наскоро собранным, с бутылкой портвейна, ужином Доржи, располневший, с выражением доброты и довольства на мягком лице, будет обращаться к жене властно-повелительно, называя ее Ни-ни, а Нина, укрывшая плечи светлым платком, будет больше прислушиваться к голосам детей, играющих в соседней комнате, да взглядывать в темнеющее окно, на шумную, гремящую тяжелым транспортом улицу.

– Из Ниловой пустыни письма получаем, – скажет Доржи и, протянув руку над моей головой, достанет с полки порванный конверт. – Вот на днях еще получили. Знаете, кто пишет? Володя, главный врач. Да, он теперь по-настоящему врач, а не фельдшер. Заочно осилил диплом. Трудяга. Там уже настоящий, со всеми условиями лечебный корпус построили, оказывается. Зовет Володя приехать. Курс пройти.

– А на Шумак никто не зовет? Там еще ничего не построили? – спросит Вася, следя за зелеными глазами Нины, сидящей напротив.

– Шумак – не-ет, Шумак – куда-а. – Доржи потеребит седеющую свою бородку. – До Шумака цивилизация и через сто лет не дойдет. Все так же будет… Может, разве когда наши дети вырастут и построят туда дорогу… Да, дорогу через перевал.

– Это хорошо бы, дорога, – поддержит Вася, все зачем-то заглядывая в глаза Нине. – На этюды ездить. Сел в машину – и прямиком… Из одного мира в другой, как в сказке.

– Да, дорога… А будет ли при дороге Шумак? Будет ли там сказка? – Вопросы эти Доржи поставит почему-то лично мне. – И Нилова пустынь с благами цивилизованными… способна ли она сейчас так на людей, ну… действовать, как раньше? А?

Я не соображу, что ответить, да и вообще, можно ли вот так сразу ответить, а Доржи, зная, что тут я способен лишь подергать скулой, сам подергает щекой и допьет недопитую рюмку, сказав:

– За природу! За веру в то, во что нельзя не верить!

Мне вспомнится такой же летний вечер в тесной кривой долинке, желто-белесое пятно над скалой, едва проступившее через гущу деревьев… Когда же из-за леса прорезалась крупная луна, выпуклая и масляная, через реку от берега брызнули тени. И проступила из мрака сизым силуэтом низкая крыша, где пахло карболкой, паром, гнилыми досками, где совершалось, ни на минуту не прекращаясь, великое таинство исцеления. На тропе появлялись люди, и, зная количество каменных ванн под крышей, можно было по этим людям высчитать, сколько в среднем длится там прием ванны. Луна взбиралась выше, она поднималась как бы затем, чтобы осветить людям путь.

«Хы-ху, хы-ху», – работала река внизу, под скалистым отвесным срезом.

В проеме тамбурных дверей возникла широкая фигура. Это был Доржи. Без костылей и без палки. В тенях деревьев казавшийся квадратным, он с неестественной напряженностью и решительностью, неестественно прямой, медленно двигался по лесной тропе в сторону, совсем противоположную палаточному городку, и ночь, залитая туманом и серебряным лунным светом, как-то бережно принимала его к себе.

Где-то за излучиной песня вспорхнула тихо и ровно и так же тихо пошла по лесу…

Луна закатилась за скалы, и опять вокруг сделалось черно. Я глядел на небо, там грустили Плеяды, их шесть, а седьмая сестренка их далеко. Думалось, что это, должно быть, правда, что воды, которые исцеляют людей в Саянах, и есть слезы той далекой-далекой девушки, живущей там, на небе.

«Хы-ху, хы-ху!..» – трудно исполнял в темноте, в тени высоких берегов, свою работу горный Эхэ-Угун, он как бы напоминал, что жить – это неустанно двигаться, бороться и с обстоятельствами, и с самим собой. А тайга вокруг таила загадки.

Леонид Масленников, работающий все там же, в своем педучилище имени Горького, нынче летом, как управился со студентами, явился ко мне с предложением ни больше ни меньше как пройти по старым горным тропам.

С этим же зудом не по возрасту (как-никак разменял шестой десяток) он побывал у Головешкина, у Колышева и даже списался с мужиками из Шелехово, то есть с Анатолием и Виктором. Те отказались. Не сумел собраться и я, хотя память моя взыграла, возбуждая не столько мускулатуру в ногах, сколько фантазию в голове.

Леонид ушел в тот дальний угол Восточного Саяна один, то есть с женой и с шестнадцатилетней дочерью. Пообещал рассказать, как вернется.

По первому снегу я встретил Леонида на рынке у стола, где старушки торгуют травами.

– Ты что же не заходишь? Обещал… Ну как? Вернулся? Побывал? – набросился я на него, отмечая, что виски у Леонида уж совсем сивые и в бровях, проволочно встопорщенных, тоже седина. – Как там? Перемены, поди, ох какие…

– Да, побывали мы. Перемены, верно, да… – почему-то не воодушевился Леонид.

– Курорт ведь, слышал я, в Ниловой пустыни теперь знаменитый. Корпуса, столовые, мосты подвесные через реку… Кабинеты… Мраморные ванны. Оборудование по последнему слову…

– Да, столовые… корпуса… В ручей люди уже не садятся. Палаток уж нет. Но…

– Что «но»? Культура, поди, а? Красота! Если мосты подвесные да если культура в благоустройстве…

– Верно, культура, но… – Леонид смаргивал с левого выпуклого глаза напряжение.

– Что «но»? А на Шумаке как? Слышал я, туда уже вертолеты больных завозят регулярно. Не надо маяться, как мы тогда. Теперь-то, наверно, культура и там… – радовался я.

– Да, вертолеты, культура… Но… – Леонид не отвечал моему настроению, по левому его глазу ветвились красноватые жилки.

– Чего? Забежал бы. Подробно рассказал бы… – дергал я его за отворот шубейки.

– Да говорю тебе… Вертолеты и эта… культура, но… Чего еще рассказывать? Того-то уж нет. Что было-то. Понимаешь, нет!.. Тропки, тишина, кедровки, белки… Нету их, чтобы как тогда-то…

Леонид наскоро сторговал у старушки пару пучочков сухой, буренькой травки, один – от желудка, другой – от нервов, затрусил на автобусную остановку, пряча те пучочки в рукава.

В комнате для заезжих в притрактовом поселке Кубайка, а было это лет восемь-десять назад, я сидел ужинал, когда вошел высокий мужчина с узким черно-бурым подбородком, усохшими, как бы затянутыми в жесткую частую сетку щеками и редкими, к уху зачесанными волосами цвета ковыля. Он коротко взглянул на дежурную, крупную женщину средних лет, из тех, которых не определишь, то ли добрые они, то ли сердитые; было видно, что с ней он до того о чем-то договаривался, а теперь пришел снова.

– Силер, дарга…[1] – заговорил гость, повернувшись ко мне, но дежурная остановила его.

– Ты эка нетерпеливый, садись сперва. Закуси с нами. Похлебка из баранины еще, горячая, – пригласила дежурная.

– Силер, дарга, ехать со мной хорошо, – сказал тувинец, продолжая стоять. – Триста километров и еще маленько. Близко совсем. Машиной ездим, близко стало.

– Ну, допустим, не совсем, – хохотнул кто-то из отдыхающих шоферов. – Триста километров, и по нашим сибирским понятиям, не так-то уж мало, чтобы утверждать, что это совсем близко.

– Трубок выкуришь много ли? Солнце за гору село – поехал, солнце из-за горы вышло – приехал. Когда тропой ходил, трубок курил сильно много, – резонно возразил тувинец. – Силер ехать лучше. Писать, дарга, будете. Хороший человек есть.

Тувинец, утомленный непривычно длинной речью, наконец-то сел, подобрал под стул ноги, курил, глядя в щелястый скобленый пол. Он, очевидно, ожидал, когда я соберусь.

За тротуаром стоял его грузовик со свежевыкрашенным зеленым прицепом. Еще недавно этот пожилой человек не знал иного транспорта на своих горных и степных тропах, кроме низкорослой косматой лошади и верблюда.

– Лесник, дарга, хороший сильно есть, – заговорил опять тувинец. – Едешь по степи, ничего нету. Едешь назад – как ребятишки, стоят кустики, деревья маленькие. Кто ребятишек пустил таких? Выходит, хороший кижи пустил. Люди говорят про человека. Атаманов Родион Семеныч, говорят. Волоса длинные, Эки белир[2]. Ругается сильно, когда плохо… К нему ехать надо. Смотреть деревья надо. Без леса степь пропадать будет. Тоже писать надо. И Никола Николаича, и Родион Семеныча… Сильно хорошие люди…

Дежурная, начавшая тяготиться гостем, проводила его на крыльцо, говоря ему в высокую спину:

– Ты давай езжай-ка, с рейса тебе платят. За то, что сидишь, тебе не платят. Езжай давай. Людям отдыхать надо. Не поедет человек, видишь.

Сгусток выхлопного газа, оставленный грузовиком, не разрежаясь, не теряя сгущенности, передвинулся над редкой низкой изгородью, через тротуар, повис у окна. Сгусток этот долго висел между цветочной клумбой и колючим кустарником. Потом вокруг этого газового клочка стал собираться туман, разрастаясь, охватывая дорогу и покрывая весь поселок.

В меня вошло беспокойство, будто я что-то не успел сделать, упустил, и теперь уж никогда не будет того, что могло быть. Я аж вспотел. Я стал думать, что же такое упустил, не мог вспомнить. И лишь когда лег в постель – узкая койка у окна – прояснилось: да ведь тувинца упустил, надо было действительно с ним ехать. Сам он, должно, интересный человек, а с хорошим попутчиком самый долгий путь – недолгий.

– Грузы он сопровождает, ездит с верховьев Хемчика. Когда малины занесет в корзинке, человек-то обходительный, когда брусники, – рассказывала дежурная, сидя с подобранными под себя ногами на диване. – У них по трассе малины да брусники страсть сколько. По логам да угоркам. Когда бутылочку он попросит припасти, припасем, что ж, дело такое, все под вечер угадывает сюда, когда уж не дают в магазинах.

Сильный туман, тяжело осевший с вечера и продолжавший сгущаться всю ночь, задержал всех, кто не захотел ночевать в заезжем доме и выехал вечером, дав им добраться лишь до первого распадка, что в шести километрах от поселка. И я, вышедший утром, с рассветом, по холодку, нагнал колонну. Знакомый с прицепом грузовик, уткнувшись правым буфером в красную песчаниковую скалу, был виден из молочно-чистой пелены лишь до середины борта, а рядом высокая узкая спина человека. Это и был тот, кто мне нужен.

– Дарга со мной ехать хочет! Туву дарга глядеть хочет, – обрадовался тувинец, сходя на откос дороги, усыпанной гравием.

Мы познакомились: тувинца звать Даваа Мерген.

Туман отрывался от земли медленно, между ним и кустами караги образовалось голубоватое пространство, это настораживало, так как мог собраться дождь, и по мокрым спускам транспорт начнет скользить.

Но заструился откуда-то ветер. Весь этот белый полог перестал подниматься вверх, сразу поосел, захватив вершинки кустов, потом сдвинулся к распадку и, убывая, начал скатываться в него, разрываясь на полосы и скручиваясь по ходу в тугие жгуты.

Путь на Хемчик, левый приток Енисея, идет через Чадан, через Хорум-Даг, Кызыл-Мажалык, конечный путь сквозного тракта, где примыкает к дороге одним своим боком голая, изрезанная каменистыми оврагами степь.

Дождь все же собрался – тучи лежали где-то на скалах, поросших редким хвойником, их поднял и выгнал оттуда верховой ветер.

По склону, усыпанному красновато-бурыми кусками песчаника, паслось стадо крупных темных коротконогих животных с сильно раздавленными копытами, рогами коровы и хвостом лошади, с шерстью, свисающей до земли. Животные, тыкаясь мордами в камни, сощипывали редкую траву.

– Почему не пасешь вон там, ниже, в той лощине, где трава гуще и нет камней? – спросил мой спутник Даваа Мерген пастуха, лениво следящего за полетом орла. Орел совсем не пугался дождя, будто хотел обмыться его струями теплыми, и парил лениво, так, от нечего делать, ударяя раза два крылом по набухшему воздуху и опять долго вися неподвижно.

– Там для сенокоса, дарга, – ответил пастух, он был молодой и равнодушный.

Даваа Мерген спросил его про какого-то старика, чум которого когда-то был здесь, на этом склоне, пастух сказал, что старик тот не живет тут с того времени, как начали строить у горы Кара-Даш комбинат «каменного льна» (асбестовый); дочь его, которая замужем за русским техником, взяла отца к себе, старик с ней теперь и с зятем не то в Кызыле, не то в соседнем, в Мунгун-Тайгинском, районе, в Мугур-Аксы.

– Счастье старику большое, – раздумчиво сказал Даваа Мерген. – Внуки будут орлами и лебедями сразу. Когда дочь за русского выходит, тогда у внуков сердце лебедя, а глаза орла. И когда сын берет русскую, тоже шибко хорошо.

Солнце клонилось к тайге, что синела вдоль высоких берегов реки Алаш. На макушке горы Менгулек светилась оранжево-перламутровая корона вечных снегов.

С востока уже тянуло сиреневыми сумерками, связывающими взгляд. Потом поселки в степи стали выказываться из-за холмов кучечками огней.

То, что кучечками, это для данной местности не совсем обычно, ибо не так давно люди тут селились еще в одиночку, по-кочевому, и тогда проезжий ночной путник мог видеть в темной степи только одиночные огни. Ушел вчерашний день и с ним многое, себя изжившее.

Глубока и очень трагична история страны кочевников. «Шубу не надевая – замерзнешь, прошлого не зная – споткнешься», – говорит тувинская пословица.

Мой спутник рассказывает тягуче, дорога долгая, торопиться не надо. Больше молчит, полагая, что молчание лучше скажет правду, чем слова.

Чум самого Даваа Мергена вон там стоял, на середине склона горы Менгулек.

Человек родился в понедельник, поэтому его назвали Даваа. Отец хотел, чтобы сын стал умным, и еще назвал его Мерген, что значит мудрый. Даваа Мерген, как отделился от отца, так сразу откочевал туда, где больше травы и меньше людей. Ни золото, ни другие металлы ему ни к чему. Это не дело арата.

Соседи по кочевью определили: человек, родившийся в понедельник, не зря носит имя Мерген: он зимой, в самые сильные морозы, не выгоняет овец из хлева, как это другие делают, а бросает им понемногу сена, которое готовит с лета. Больше руками траву срывал он, меньше серпом. Скручивал траву в жгуты и развешивал жгуты сушиться на кусты повыше, чтобы дикие козы не достали. Потом утрамбовывал в вязанки, к чуму стаскивал.

«Стрела без оперения – мимо бьет, без оглядки живущий – в беду попадет», – любил говорить отец и другие старики.

Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские не руками траву срывают и даже не серпом, а какой-то особо ловкой штукой, сходить бы через горы, посмотреть, да разве есть время на такой длинный путь.

Как-то одну весну ветер слизнул в лощине снег. Даваа Мерген выехал пахать. Скорее надо, пока земля всю воду не выпустила из себя, пылью не стала. Не зря его назвали Мерген, другие не сеют ничего, а он немножко проса сеет. Хорошо, когда зимой в чуме слышится хруст камней жерновов или стучит ступка, значит, есть что в рот ребятишкам положить. И совсем плохо, когда зимой ступка не стучит.

Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские давно пашут землю не так, как он, деревянной сохой, а чем-то таким пашут, от чего земля на пласты нарезается, как кожа на ремни. Русские, они, должно, все сильно большие Мергены.

Вечером Даваа Мерген вошел в чум, зажег жировик. Поужинать надо. Ел, вглядываясь в шатающийся лоскуток огня, и думал, что у русских, говорят, светильник горит без жира, от ветра не гаснет, не шатается. В пузырьке горит.

Поел хозяин, закурил трубку, протянул руку, чуть привстав, затушил жировик, курил о темноте, все думая о том же.

Стал Даваа Мерген чаще смотреть туда, за три горы, и спрашивать встречающихся охотников, не бывали ли они там, за теми тремя горами, не заводила ли их туда тропа удачи.

Потом стало происходить чудное. Посудите вот.

Приехал человек. Лицо белое, глаза синие. Привез длинные кривые ножи на длинных палках. Слез с лошади. Взял один такой нож, отошел, где трава поплотнее да и давай махать.

Трава под ножом в рядок сбивается. Прошел человек до конца лощины, травы нет, вся она легла в валок.

«Выбирай, – говорит и смеется веселый человек, – себе литовку. Русские тебе послали. Бросай свой серп».

Взял Даваа Мерген литовку. Головой крутит. Не знает, за что ему такое, а приезжий смеется, синие глаза щурятся на солнце:

– Бери, бери, мне к другим стойбищам надо ехать, другим раздавать литовки.

А через два лета тот же человек не верхом прискакал, а на телеге прикатил. Телега чудная – со стулом.

– Как работается, друг? – спросил он и опять щурится весело.

– Сильно хорошо, дарга. – Даваа Мерген косил литовкой траву.

– Нет, не совсем у тебя хорошо. Вот как надо. – И с этими словами гость понукнул лошадей. Телега одним боком вдруг припала к земле.

Будто табун саранчи застрекотал. Не телега это, а дьявол. Подчистую стрижет поле она.

– Русские прислали, – сказал гость.

Так появилась конная сенокосилка.

Потом в Хемчикской долине появились плуг, трактор, сноповязалка, молотилка – все из-за тех трех гор.

Близки вершины двух гор, а не сойдутся, далеко два друга, а встретятся.

В войну собирали араты в своих чумах, на своих кочевьях все, что могли и что, по их мнению, могло пригодиться в окопах советским солдатам, собирали и слали на фронт. Верблюд показывает себя в караване, человек в дружбе.

Караваны верблюдов, навьюченных вещами и продуктами, двигались через горы на северо-запад.

Караваны шли до автомобильных и железных дорог, перегружались.

Триста восемьдесят пять вагонов с подарками, сорок тысяч лошадей, деньги на три эскадрильи боевых самолетов, двадцать семь тысяч голов скота…

Тому, кто тебе щедро помогал в трудный твой час, в трудный день и в трудный год, как не помочь так же щедро! Беда соседа, беда брата – твоя беда. Ускакали первые кавалеристы-добровольцы, уехали на фронт первые танкисты-добровольцы… Проводил и Даваа Мерген своего старшего – Кунгу. Ждал от него вестей, все в степь глядел…

Жители украинского города Ровно прислали горсть земли из братской могилы, в которой похоронены воины-тувинцы, прислали воинам-тувинцам, оставшимся в живых, и письмо:

Дорогие друзья и товарищи!

В памятный день освобождения родного города от фашистского ига сердечно приветствуем Вас. Желаем Вам и в дальнейшем быть такими же мужественными, смелыми, какими Вы были в грозовые годы войны. Подвиг Ваш, дорогие защитники Родины, мы навсегда сохраним в своем сердце…

Вот оно! У патриотов города Ровно, живущих в Европе, и у маленького народа, живущего в глубине Азии, меж высокими Шапшальскими и Удинскими хребтами, одна родина. Как она одна у белорусов и узбеков, у якутов и молдаван. Естественно!

Копию этого дорогого письма дали Даваа Мергену: его Кунга в той братской могиле. Печалиться не надо – считает старик. Счастлив, кто принял смерть за сестру и за мать. Вдвойне счастлив – когда за народ. А его Кунга – за много народов! Никогда тувинцу не выпадало такое, чтобы сразу – за много народов.

В августе 1944 года чрезвычайная сессия Малого хурала трудящихся Тувинской Народной Республики единогласно приняла декларацию «О вхождении Тувинской Народной Республики в состав Союза Советских Социалистических Республик».

«Ручьи сольются – река, люди сольются – океан». С точки зрения жителя средней сибирской полосы, привыкшего к великим пространствам, Тува – это малый клочок земли, зажатый с одной стороны скалистым Алтаем, с другой Западным Саяном, с третьей хребтом Танну-Ола, и с востока – Прихубсугульскими горами. На самом же деле клочок этот немаленький, и даже совсем не клочок, если учесть, что на нем смогли бы разместиться Голландия, Бельгия, Дания, Швейцария, Люксембург – сразу. Это ощущаешь, когда едешь вот так по степи, в синеве таких вечерних сумерек, заворачивая за горные мыски, попадая в новые долины.

Свыше восьмидесяти процентов гор и меньше двадцати процентов равнинных участков – таков рельеф.

В Тоджинскую котловину забредали мамонты и шерстистые носороги. В Убсу-Нурской впадине паслись антилопы.

Очень резкие перепады суточных температур. Кроме того, резкие температурные отличия и между точками рельефа. На хребте термометр в январе, в предутренние часы, может показывать минус пятьдесят, а на дне долины – минус пятнадцать. Это объясняет, почему есть здесь животные, прямо противоположные по типу – обитатели холодной Арктики и жарких пустынь: козерог, северный олень, архар, снежный барс, дзерен, верблюд, корсак, кабан, ушастый еж…

Иностранные туристы, бывая здесь, удивляются: находящаяся на одной широте с Чехословакией и Бельгией, Тува имеет среднегодовую температуру воздуха почти минус пять, а в Брюсселе и в Праге плюс восемь. В межгорных складках прячется свыше четырехсот больших и малых озер. На одном из них прошлым летом побывал красноярский композитор Леонид Масленников с семьей, вернулся, рассказывал: «Вот беру этак спиннинг, цепляю пять обманок, бросаю, даю первому хариусу (а они там вот до локтя) увести леску на всю катушку… Потом начинаю подматывать. И вижу: кипит все. На каждой обманке по рыбине; а кроме того, за этими рыбинами еще идет стая рыбин, а среди – плавниками наружу таймени, как черные торпеды…»

Расстались с Даваа Мергеном мы в Хорум-Даге, огни бисером утекали по черноте снизу вверх, это подтверждало, что поселок расположен в межгорной чаще и что мы въехали со стороны долины.

Пошел я в заезжий дом ночевать: Даваа Мерген ненавязчиво, явно стесняясь, приглашал к себе, ширял рукой в темноте, в каком направлении его дом: в соседнем поселке, где немного людей осталось. Говорил, что через два дня он поедет в Кызыл и завезет меня к лесоводу Родиону Семеновичу Атаманову, это попутно. Поблагодарив доброго старика, обещал я, что заеду к нему как-нибудь в другой раз, потому что мне необходимо побывать там, где готовится ложе водохранилища Саяно-Шушенской ГЭС.

Это «другой раз» вышло нескоро, только в 1975-м. Старика я не нашел: за три года до этого он, будучи проводником в экспедиции, погиб в горах.

Нашел я дочь его, не ту, что в Ленинграде, а ту, что в Ак-Даше живет – Кюскелмаа. Низкорослая женщина лет тридцати пяти с угольно-черными, отливающими жиром волосами, гладко зачесанными и приколотыми на затылке красным гребнем. Из конторы, где она работает бухгалтером, Кюскелмаа провела меня к себе домой. Ворота на русский манер – дощатые, с резьбой по арке и с пилястрами на столбах. Двор полон ребятишек, и все русоволосые, а глаза жарко-черные, материны, и скулы тоже материны. Хозяйка нарезала на стол холодного мяса и домашнего сыра. Я спросил, а где хозяин и как его звать. Женщина сказала, что он повез археологам лопаты и продукты, тут недалеко, за рекой, а звать его Алеша. Мне вспомнилось, как говорил Даваа Мерген: «Когда дочь за русского выходит, тогда дети родятся с сердцем лебедя, а глазами орла». Смотрел я на ребятишек, прямоногих, очень красивых – дед, конечно, видел в них подтверждение своим словам.

– Ну и… как живете? – спросил я, не зная, о чем спрашивать, и отломил кусочек сыра, оказавшегося острокислым и соленым.

– Да вот… живем, – женщина передвинула на столе тарелки, убрала руки под широкую складчатую кофту, стала напряженно ждать, о чем я еще спрошу. Потом глянула почему-то холодно. – Вы если об отце, то он с нами не жил, он у Лагбы жил, у сына. Лагба, как похоронили мы отца, так в Кызыл уехал, там на заводе работает, механик он хороший…

Сопровождал меня товарищ из Дзун-Хемчикского райисполкома. Шофер свернул к реке. Был вечер. У костра, сразу очертившего круг желтовато-красного света, было не так тоскливо. Чтобы освободиться от давящего на душу ощущения, я стал прислушиваться к бульканию воды внизу и старался уловить взглядом момент, когда красный огонь на полешке переходит в фиолетовый. Из пристальных чащ доносилось какое-то удушливое харканье.

Мой спутник, крупного тела человек, сидел с подобранными под себя ногами, угрюмо раскачивался, наблюдая за действиями шофера у машины, и рассуждал:

– Вон там, по Аг-Сугу, крепость уйгурская была, чтобы с Саянского перевала никого не пускать… А моя местность отсюда севернее, за Джебашским перевалом. У нас там издавна народ жил только охотой. Другого занятия никакого. Соблюдались и заведенные когда-то порядки. Свой родовой участок в тайге, своя родовая гора. Выйдет человек, набьет мяса – в наших местах зверь тогда не переводился, – притащит к котлу… Просто. Естественно. Для здоровья благоприятно… Вот и я думаю… У многих по этому образу жизни уже тоска. Потому что просто все. Меньше думай. Доверяйся инстинкту. И вовсе не думай… А ведь послушайте… – вскинулся человек, и огромная широкая тень его метнулась мимо машины к реке. – Послушайте, а ведь ни черта не прожили бы мы тем самым своим давним делом. Не выжили бы без этого, что теперь имеем. У нас там, дед рассказывал, жило когда-то девяносто человек. Два рода. А теперь там уже больше трех тысяч. Где ж это набраться родовых охотничьих участков и родовых гор!.. Пестрая у нас история, да. Как лес в горах осенью – пестрая…

Во мне все, что сейчас и что было несколько лет назад – разговоры, думы, пейзажи, – все неотстоявшееся. И ничего мне не хочется упускать из памяти: ни оттенка в голосе моего давнего спутника Даваа Мергена, ни косматых сарлыков с раздавленными копытами, ни возбужденного блеска в глазах вот этого собеседника, ни русоволосых внуков арата во дворе, ни перепляса языков пламени в костре, ни того солнца, что, уходя, плавилось в снежной короне Менгулека, ни того, что тут где-то в восьмом веке были кирпичные городища уйгуров, построенные знаменитыми мастерами-согдийцами.

Косматость впечатлений. Потащу я их домой, в городскую квартиру, но там они будут ли жить?

Я часто думаю: открывает тебе какой-нибудь встречный свою жизнь, распахивает, ты волнуешься, видя в ней широту и подлинность. Вот оно, то самое! Способное выразить время, эпоху. Выхвати эту глыбу, всю в полосах света и теней.

Но ведь, наверное, не глыбу надо носить в себе, а всего лишь сколок той глыбы. Сколок, который бы имел насыщение всей глыбы.

Как отколоть? Отколи там, где световые прострелы – у-у-у! Отколи, где тени таятся, лохматясь, – э-э-э! Выбери место, где того чуть и другого чуть. Не то, не то!

Живописец срисовал бы вот этот костер и снес к себе в городской дом, где картина ему напоминала бы о нем. Только бы напоминала. Краски не могут передать пляску ежесекундно меняющихся в тонах языков. Натура всегда богаче, и разочарование и тоска художника перед неизбежностью будут всегда.

Низко висели в несколько слоев звезды. Звезды нижнего слоя походили на графины, в которые налита искрящаяся жидкость. Второй слой звезд – как разбросанные бильярдные шары, которые кто-то должен забить в лузу длинным кием (это сделает часа через три солнечный луч), а третий слой – рисовая крупа.

Степь мала в предрассветном, чуть подсиненном мраке. На холмах проступали развалины уйгурских городищ. В чащобе, где-то наверху, все харкало какое-то животное. Я сунул в траву руку: иней самый натуральный. Днем было тридцать четыре градуса плюс, а сейчас минусовая температура. Брр-рр. Перепадик! Мой спутник лазил на четвереньках, отыскивая в полутьме затухающие головешки, сгребая их в кучу, и старался предугадать, каким будет наступающий день.

Всякий год, как наступает июнь, едва пробьется на склонах меж камнями первый альпийский цветок и скалы начинают ухать, трескаясь на солнцепеках, из-за горных перевалов выходят тысячи людей с рюкзаками. Это туристы.

Считается, что по количеству исторических достопримечательностей на одном из первых мест в стране стоит Тарту. История там сопровождает туриста всюду, как запах камня, как запах цветов, человек там постоянно в измерении нескольких веков, это, говорят медики, выравнивает психику, и человек уже не может быть бездумным.

А разве вся южная Сибирь не может посостязаться в этом с тем же Тарту? Здесь быстро создается будущее. А для равновесия – что?

Корбюзье, создавая свой дом будущего, слишком устремил его в завтрашний, послезавтрашний день, вперед, не связав с историей, и люди не пошли в этот дом, сказав, что Корбюзье не населил дом воспоминаниями.

Медики давно утверждают, что для человека, где бы он ни жил, нужна пространственная перспектива. Без этого рано или поздно нервы его сдадут. Теперь они же утверждают, что историческая перспектива нужна человеку не меньше, если не больше. И не только для эмоционального настроя.

Старые крестьянские избы. На стенах фотографии бабушек, прабабушек, дедушек, прадедушек. Веерами. Что это, как не историческая перспектива!

Был я в Горно-Алтайске, очень близко соседствующем с Саянами, решил проверить: как она, осведомленность-то нынешних граждан по части предков давних? Из двадцати встреченных ни один не знал, что в их городе самый древний сибирский памятник. В Красноярске, в доме, в котором живу, спросил я соседей: примечательна наша Афонтова гора – чем? Ответ был примерно таким: «А там новый студенческий городок построили». Ну совсем как в туристском путеводителе: «На левобережье Енисея, на окраине Красноярска, высится Афонтова гора с новыми зданиями студенческого городка». И все.

А ведь Афонтова гора – это уникальность, она известна палеонтологам всего мира.

Только избушку построишь без фундамента, а не дом большой. «Разве есть нынче сомневающиеся, что история – фундамент?» – спросил меня один знакомый архитектор.

На одной со мной лестничной площадке старик живет, молодость его в прошлом столетии – дед Саша. Никаких особых заслуг перед нами не имеет, даже наоборот – он с большими сомнениями принимает наше сегодняшнее, то есть то, чем мы гордимся. И однако…

Очень грустно, однако, будет, когда не станет на моей лестничной площадке деда Саши, который уже тем, что живет, придя в нашу жизнь из навсегда отошедшего, уравновешивает в нас что-то. Об этом я подумал, когда походил по старому кладбищу деревни Бора-Тайга, что на правом берегу реки Ак-Суг.

Южная Сибирь с ее сочетанием разных географических зон, с ее древним и современным бытом, с ее памятниками многотысячелетней истории, с ее промышленными комплексами может быть тем самым идеальным коромыслом, на концах которого прошлое и будущее, как два полных нерасплескивающихся ведра.

В Шагонаре первый секретарь Улуг-Хемского райкома партии Семен Кунгаевич Буянды, человек с добрым, ровным взглядом спокойно и мягко улыбающихся глаз и таким же ровным, тихим голосом, пригласил к себе второго секретаря, темноволосого, в очках, похожего на школьного учителя, а с ним заместителя председателя райисполкома и велел им подробно проинформировать меня о делах, связанных с будущим водохранилищем Саяно-Шушенской ГЭС, а также дать мне любые другие сведения, касающиеся Улуг-Хемского района.

Потом сказал, положив тяжелые крестьянские руки на стол:

– Республика ждет большой электрической энергии от Саянской ГЭС. Наша тувинская пословица гласит: «Чего мать не видела – дочь увидит, чего отец не видел – сын увидит».

Шагонар стоит так, что с одной стороны берег Енисея, с другой – автомобильная трасса, связывающая Кызыл с Ак-Довураком.

В зону затопления попадают, а значит, и подлежат переноске на возвышенность поселки Кок-Чыраа, Чаа-Холь, Урбюн, Кара-Тал и сам Шагонар, районный центр.

Перспектива Шагонара, как сказал первый секретарь, – комбинат на базе известняков, поваренной соли, каменного угля…

– Вы к нам через пять лет приезжайте, вот тогда посмотрите! И свой широкоэкранный кинотеатр будет, улицы асфальтом покроем, на водохранилище лодочную станцию сделаем, яхты пустим…

Прекрасно, когда мечтается!

Тает в голубизне величественно вставший на дыбы над степью Хайыракан. Гора-медведь. Пестрят столбы, обозначающие линию будущего водохранилища. Каменный медведь, должно, для того и поднялся дыбом, чтобы защититься от морского прибоя.

Когда-то здесь путешествовал известный писатель Г. И. Кублицкий, ему местный житель Оскал рассказывал о том, что давным-давно тут жил самый главный колдун. Сын у него был – Иммакай. Старик захотел свой опыт передать сыну, чтобы тот имел власть над людьми, стал колдуном. А Иммакаю нравилось по горам ходить, деревья выращивать да птиц слушать. Ну и убежал он от отца на Хайыракан, деревья спрятали его в своих ветках. Старый колдун созвал всех своих помощников, те стали бить в бубны, выть, шуметь, и оттого по небу красные облака пошли, огненный дождь над горой пролился, весь лес по склонам и вокруг по степи сгорел вместе с птицами и зверями. Сгорел и Иммакай. Тысячи лет на Хайыракане и вокруг ничего не росло. И вот…

В Шагонаре я встретил Родиона Семеновича Атаманова, того самого лесовода, о котором когда-то в Кубайке рассказывал мне тувинец по имени Даваа Мерген: «Туда едешь – нету деревьев, оттуда едешь – бегут они, маленькие деревья, как ребятишки».

Едем мы осмотреть опытные полезащитные лесные полосы. За рулем сам Родион Семенович.

Лесов здесь на первый взгляд много – свыше миллиарда кубометров. Это больше, чем в соседней Хакасии. Но растут они на высотных склонах, к хлебным нивам и пастбищам не спускаются.

На юго-востоке массивы лиственницы и кедра уходят к гольцам, темнеют в подоблачной высоте широкими ожерельями.

Долины, лишенные лесов, не могут без их защиты вырастить хорошие травы. Растут разреженно низкорослые полынь, житник, змеевка, качим пустынный, ковыль…

Сколько веков человек мечтал (а Тува была заселена уже в палеолите) спустить леса в долины, ближе к своему жилью, чтобы противостоять весенним и осенним бурям, засухе, да все не мог. И вот теперь только началось.

В Кызыле приняли решение: полезащитных лесных полос создать столько-то и на такой-то площади, закрепительных насаждений, в смысле облесения оврагов, балок, склонов и прочих неудобных земель – столько-то. Не имея опыта, араты думали, что теперь, при технике, у-ух, раз, раз – и сделают! И, грешным делом, Родион Семенович тоже так думал. Бывший колхозный кузнец, тракторист, лесовод-самоучка, тогда заочно учившийся в Сибирском технологическом институте, он считал, что раз по ту сторону Саян, в соседней Хакасии, дело с посадками деревьев получается неплохо, значит, выйдет неплохо и тут. А что вышло? Заложили полоски этакие, где коротенькие – вокруг оврагов, – а где от горизонта до горизонта. Стали ждать: дескать, вот-вот зазеленеют деревца, а потом и рощи зашумят. Колхозники, потомки древних аратов, приезжали на лошадях и верблюдах, глазели: им рощи в сухой полынной степи уж виделись вьяве.

Но сникли деревца. Приживаемость – ноль. Такой удар ошеломил и авторитетных консультантов из Красноярска, которые все подсказывали: вы, дескать, не так, а так… Были посажены деревца еще. Опять приживаемость – ноль.

– Тут-то и началось. Вопросы, вопросы. Отчего да почему? Первую неудачу мы могли еще как-то объяснить случайностью. Себе и людям объяснить. А вот вторую неудачу как объяснишь случайностью? В колхозах и совхозах поняли, что рассчитывать на нас, лесоводов, не следует и что от надежды обновления земель надо отказаться. Поняли и мы, лесоводы: пригодное где-то, за пределами Саян, у нас, в Засаянье, не годится. Где еще так вплотную уживаются полупустынная, сухостепная, степная и лесостепная зоны при недостатке кислорода, при осенних, весенних ветровых бурях и при круглогодовой низкой температуре? – Родион Семенович Атаманов позудил затылок под кепкой. – Я что-то не припомню. Нам дали рекомендацию: сейте лиственницу, она, дескать, у вас пойдет. Почему пойдет? Потому что сорок восемь процентов наших лесов составляет она, лиственница. Но ведь и кедр составляет почти такой же процент. Однако кедр не рекомендуют, знают, что кедр растет у нас только на самых верхних горных участках. Но ведь и лиственница тоже сама собой нигде тут за тысячи лет не спустилась в долину. Она тоже любит места высокие с соответствующей почвой и увлажненностью. Почему же она станет расти в Убсу-Нуре или вон там, у подножия Уюкского хребта? Значит, задача в проведении строгой дифференциации. Выяснить, где какому дереву расти… Как говорится, каждому овощу свою грядку.

Атаманов обратил внимание на самое простое: тысячи лет с гор слетали вниз семена деревьев, и ни одно семечко не проросло. Значит, ясно: для этой низины ищи другое дерево. Исследуй тип почвы, влагу – и ищи.

От речки пыльный проселок уводит за холм. Навстречу машине течет яркая синева горизонта; расступившись, одни холмы отошли к востоку, другие – к юго-западу.

Моим спутником овладевает напряжение, он всматривается, пригибая шею, потом, затормозив, бежит, и жесткая желтоватая трава, растущая круговинами, опутывает его исшорканные сапоги. Кепку с головы сдернул. Крупная черная фигура с разметанными волосами глядится на полужелтом, полузеленом и полусинем фоне контрастно, совсем никак не вписываясь.

Человек опустился на корточки, приложил руки к земле, повернул ко мне голову.

– Идите сюда! – крикнул он. – Этот наш угол находится в центральной части азиатского материка. Отличительная особенность в том, что даже равнинные территории… Я уже не говорю о хребтах. Равнинные территории имеют приподнятость над уровнем моря на шестьсот, тысячу и тысячу двести метров. Удаленность от океанов и барьерная роль горных цепей привели к особенному климату. Зимой и летом нет ветра. Посмотришь в декабре на любой кустик – куржак виснет. Тишина и в июне, июле: ни травинка не дрогнет. Зато весна и осень крутят: ветра шквальные. Все гудит. С полей улетает мелкозем. А с дождем вовсе плоховато.

Я всматриваюсь. Да, трава и сейчас не дрогнет. Воздух в котловине дремлет, хотя вверху, в скалах, ветер будто бы есть: клонятся караганники.

Меж ладонями у Родиона Семеновича деревце-хлыстик с дюжиной тугих сочных листков. Такие крохотные веселые деревца рядками по всему прихолмку.

– Материал и выбор оптимального срока высадки… Конечно, соответствующая обработка… Ноне подумайте, что у нас теперь все пойдет гладенько. Нет, еще вопросов и вопросов! Предлагаем управлению гидрометеослужбы, которое в Красноярске находится, упорядочить у нас тут расположение гидрометеопостов и станций. Без этого мы не можем быстро исследовать, откуда и как берется влага в наших зонах, как происходит влагонакопление. В управлении на наше предложение или отмалчиваются, или говорят, что нет средств. Помилуйте, какие же это надо средства! Наоборот! Сейчас тут разбросано около сотни постов, разбросано без всякой научной обоснованности. Когда-то, много лет назад, торопились это сделать, вот и разместили абы где и абы как. Теперь мы поняли, как надо размещать. К примеру, от северного склона Уюкского хребта через Арыг-Бажы, правее Торгалыга, через верховье Элегеста, на хребет Танну-Ола, к Убсу-Нуру. По одной линии. Цепочкой. Чтобы пересечь все климатические и почвенные зоны. И картина будет сразу ясна: где что сажать и в какое время. Дополнительных средств не потребуется, надо только посты со штатом работников заменить постами автоматическими, то есть без работников. Средства, наоборот, сэкономятся…

Над горами начинают плавать облака, концентрируясь и темнея, обещая там покропить влагой, над степью же звенит зной. Над степью дождя не предвидится. Градусник на колышке, воткнутом в землю, показывает тридцать четыре градуса. Серыми пятнами перекочевывают к низинным балкам дрофы.

Сколько горячей увлеченности надо нести в сердце своем, чтобы вот так радоваться листочкам, брызнувшим среди голого места!

Нависающие в небе хребты, плавающие в синеве острозубые скалы, разбросившаяся у их основания степь, вот эти вымирающие птицы, утомленные жаждой, когда-то очень многочисленные, теперь крайне редкие – как надо любить все это!

Долго Атаманов был на разных работах, далеких от леса – то кладовщиком, то трактористом, то председателем сельсовета, – пока не нашел это вот, свое. Заочный институт, заочная аспирантура… Теперь дочь его Галина – тоже по лесному делу.

Лесовод все сидит среди обожженного зноем пустого поля над деревцем, охватив его у земли, у самого комелька, широкими ладонями, над деревцем, которому назначение – оживлять это неудобистое ковыльное поле, сделать его тучной нивой.

Так и остался в моей памяти этот человек сидящим на корточках на склоне прихолмка над деревцем с дюжиной тугих листьев. Напористый человек, мечтающий пока не о многом, нет, а лишь о том, чтобы каждый степной гектар в Засаянье давал хотя бы пять центнеров трав (пока дает два центнера), чтобы каждый гектар запустелой нынче земли смог прокормить две-три овцы…

Пастухи-тувинцы говорят, что у человека, поднимающего на бросовых землях лес, сердце Иммакая.

Полгода спустя я получил от лесовода письмо:

Вот так: драться не только с условиями природными.

Будто само грязно-серое небо заклинилось между гор. А между гор ли?

Прохожий старичок, гнавший хворостиной корову, сказал, что тут кругом горы, но мы видим лишь грязно-серую неподвижную массу, и нам кажется, что мы спеленуты этой массой. Однако шагается легко и дышится легко, и слышится легко. Вверху шелестят камни, скатываются по гравию и влекут за собой ручейки гравия.

Как огромная стая белых перелетных птиц, остановившихся на ночлег и еще не проснувшихся, с подвернутыми под крылья головами, – поселок рудодобытчиков.

На лицо ложится невидимая изморось. Она не холодная, она не теплая, в ней нет ничего неприятного. Нам интересно ощущать своими щеками небо, ибо мы еще никогда в жизни этого не ощущали. Что-то шуршит совсем рядом, и мы видим переваливающийся с боку на бок кусок скалы. Идем туда, откуда он скатился, и с каждым шагом перед глазами все круче вздыбливается бурая земля, поросшая кривыми мелколистными кустами.

Отвесная стена. Над стеной серая борода, два рога, плавно изогнутые, и узкая белесая морда с черным рыльцем. Кому вздумалось высечь здесь это привередливое животное? Может, в этих местах впервые на земле люди узнали, что коза дает на стол не только жаркое, но и молоко, и за это скульптор воздал ей? А может, эта штука стоит тут совсем по иному поводу? Ну, например, как религиозный предмет. Известно, что племена поклонялись духам в образе различных животных.

Мы располагаемся на выступе у темной отвесной скалы, сидим, смотрим сверху на спящих внизу белых птиц. Отсюда видно, что они разместились ровными рядами, что они живут по законам строгой дисциплины, что у них, должно быть, строгий и умный вожак.

Серая масса начинает еле заметно двигаться. За поселком, высоко в небе обнажается черная промоина, она за минуту успевает принять множество разных форм, от узкой полоски до прямоугольного квадрата, и, превратившись снова в полоску, в извилистый ручеек, исчезает. Такая же промоина прорывается ниже, потом в стороне, потом выше. И они уже не черные, а зеленовато-бурые. Все промоины перемещаются вниз, соединяются, и мы уже различаем, что белые птицы – не птенцы: а дом, и за поселком лес, густой и розовый; различаем там же круто вздыбленную землю, которая по мере движения серой массы все отчетливее принимает форму изогнутой, уходящей в оба конца горной гряды с полукруглыми вершинами и узалами.

Где-то в осочке, возле густых и очень зеленых кустов, свистит кулик-кроншнеп. Над нашими головами кто-то топает и шебаршит. Мы вскидываемся и… чуть не валимся от удивления. На скале уже не один козел, а несколько. Они уставились на нас неподвижно и пристально. Я на всякий случай пугаю:

– Чу!

Ни малейшего движения. Те же обглоданные временем, ветром и дождями узкие морды, утекающие в небо рога… Целая скульптурная группа, из которой мы давеча заметили только одну скульптуру. Однако я еще раз кричу:

– Чу!

А Люся, это доброе, ушедшее в себя создание, вдруг набирается озорства, запускает в них камнем. Одна скульптура с ловкостью, которой позавидовал бы любой вратарь, принимает на рога камень, с резким костяным стуком отбивает его – и снова замирает.

Мы хохочем. Очень громко. Владимир Ананьевич, Люся – потихоньку и почему-то загораживаясь ладошкой. А козы, поняв, что они уже не производят на нас впечатления, уходят пастись. Домашние!

С крыши на крышу перескальзывает, торопясь, желтая полоса, как бы обтирая их после мокрой измороси, и шифер становится еще белее.

Меж домами засуетились машины. Ребятишки, пощелкивая бичиками, гонят в горы коров, коз, овец.

Под горой болотце с кругляшками воды, за болотцем узенький переулок с грязной разбитой дорогой.

Мы идем через железную дорогу по влажной траве, на которой ползают тени. Улицы поселка рудодобытчиков, называемого Вершина Теи, узкие, и я понимаю отчего. Оттого, что со всех сторон напирают горы. Такое впечатление, будто горы стеснились вплотную, и этот поселок в чаще, и уж невозможно отсюда выбраться.

Великий Абаканский хребет, лежащий водоразделом между реками, идущими к Оби, и реками, идущими к Енисею! Куда шагают твои горбатые вершины? Что таят они в себе еще неоткрытого?

Навстречу катят неторопливые велосипедисты.

– Какой дорогой пройти на рудник? – спрашиваем.

– А вон той. Но там сейчас взрывать будут! Не ходите! Скалу взрывами убирать будут.

Перебредаем через речушку. Владимир Ананьевич и Люся идут по логу собирать землянику. Они – муж и жена, вольные туристы из Новосибирска, встретившиеся мне прошлым утром в пути на тропе.

В облако упирается вершина сосны, у которой все ветки растут почему-то в одну сторону, а другая сторона будто обрублена; я начинаю считать шишки, остроносенькие, зеленые, чешуйчатые. Чешуйки ребристые, ребра проходят крест-накрест, а на перекрестке по красноватому пятнышку.

Вокруг на траву, кусты, камни, на изгороди, на хвосты телушек – на все просыпаны искры. Раннее утро. Я срываю травинку, срываю осторожно, чтобы не затушить пучочек светлячков, светлячки дрожат, переливаются из цвета голубого в ярко-розовый, потом фиолетовый с синими оттенками… Вот рыжеватый кустик из нескольких стволиков.

Стволик в вершине увенчан десятком веток.

На ветке по десятку веточек.

На каждой веточке пучок узеньких четырехпалых листиков.

На листиках острые бледно-зеленые шильца.

На каждом листике и на каждом шильце по искорке.

И получается густая широкая метелка этаких бриллиантов. Что делает роса, а! Такова она у нас, на юге Сибири! А присмотритесь, как сверкают капли в травах после июльского дождя!

Предгорные степи. Деревни Анжуль, Чиланы, Табат… И вот Вершина Тем.

Из-за дощатого забора выходит большеголовый, на тонких, очень длинных, голенастых, будто состыкованных, ногах телок лося. И, удивившись, что от него тотчас шмыгнула чуть ли не через всю улицу густая тень, остановился, поведя натопыренными ушами, нерешительно пошлепал тяжелой губой.

Женщина, рыхлящая землю вокруг молодых пихточек в палисаднике, выпрямляется и глядит на лосенка из-под руки. Втыкает лопату в землю и, перешагивая босыми ногами через цветники, подходит к штакетнику. Глаза у женщины маленькие, карие, с рыжинкой, им бы, этим глазам, быть озорными, смешливыми, а они очень серьезные и озабоченные.

– Шибко далеко, Юлька, не ходи, – говорит женщина телку мягко, и глаза ее, и все лицо ее делаются еще серьезнее. – Где я тебя стану искать? В прошлый раз аж в самой той стороне нашла. Вот сейчас по-над насыпью ступай, по той вон тропе, где гуси идут через пустырь, по тому вон повороту и прямо к болотцу… Там и кувшинки поешь.

Лосенок опять шлепает губой, прядает темными ушами, будто и впрямь понимает наказ хозяйки…

В палисадниках меж деревьями буйно разросся пырей, необыкновенно чистый, нежно-зеленый, ровный, как бы подстриженный под гребешок, а у изгородей, плетеных и жердяных, дурманятся, хмельные от соков чернозема, крапива-жалица и репей-лопух вперемежку с коноплей. В огородах зреют помидоры, привязанные вместе с ветками к палочкам, вьется горох, косматится морковь, на длинных бурых навозных грядках лениво лежат толстые огурцы.

Через квартал под соснами вырисовывается башенный кран со штабелем кирпичей на тросах. По левую руку синий теремок с резьбой и по крыше, и по стенам. Вокруг теремка опять тополя да сосенки, а вокруг тополей да сосенок площадки, скамейки, горки, качели. Меж деревьями сперва полыхает красное в черную полоску платье, затем показывается на длинной шее женская голова, за ней, точно за клушкой, следует рой тех, из которых состоят все детсады земного шара. Этот рой захватывает на своем пути все, что можно захватить в кулачок: и камешек, и соломинку, и зазевавшегося жучка.

Дождя, конечно, скоро не будет, разве только после обеда, но мухи с зеленоватыми спинками уже звенят, звенят. За насекомыми наперебой гоняются бурые и черные петушки июньской высидки. Тени подбираются к самым стенкам домов, куда ни мухи, ни петушки не бегут.

Сладок травяной дух, держащийся в звонком, натянутом воздухе. Над канавой, рядом с репеем-лопухом, ветвистый стебелек клонит свои синие колокольчики. Но это не тот цветок, который называется колокольчиком, а какой-то другой.

– Что это за цветок? – спрашиваю я у грузной бабки, вышедшей из дома, крайнего в улице.

– Бурьян это, чего ж, – говорит бабка, глядя остро, с превосходством.

– Так и зовется бурьяном?

– А чем же ему зваться-то, раз он бурьян-то? – Бабка скрещивает на груди руки.

Вот другой цветок, если его только можно назвать так: у него нет ни лепестков, ни венчиков, а есть желтенькие ворсистые балаболочки, собранные в одну гроздь. Нежный, приятный аромат. Балаболочки, будто бочоночки, наполненные ароматом. Бочоночки не заткнутые, и аромат из них льется и льется бесконечно для людей, для цыпушек, для всего живого, оттого-то, наверно, никто и не трогает этот цветок, стоит он на самом видном месте, склонившись к самому тротуару.

Много травяной прелести на южносибирских землях. В восьмидесятые годы прошлого века попал в эти места политссыльный Андреев Григорий Петрович. Бывший технолог, он как увидел такие растения, не мог устоять, увлекся ими, собрал гербарий, передал Минусинскому музею, а другую часть гербария надумал подарить научному учреждению где-нибудь в центре России. Но произошел конфуз. Ни одно из учреждений не взяло на себя пересылку гербария. Хотя расходы – копейки. В Минусинске оказался проездом американский писатель Джордж Кеннан, он-то и купил экспонат, отправил в Америку, там и есть теперь этот гербарий.

По-над оврагами, меж кустарниками в траве рассыпана клубника. Замечаешь ее, когда присядешь и ладонью разгребешь широколистные акониты, фиолетовые ветвистые гераньки и смолевки. Ягода висит красными кубышечками. На языке от нее мягкая прохлада и медовая сладость. Наша южносибирская клубника, выросшая в полустепи близ гор, должно, не сахарозой себя наливает, а чем-то особенным.

Трава – все эти листики и стебельки – потеряла бы половину своей прелести, если бы на ней нельзя было вот так поваляться, зарывшись лицом в душистую зелень.

Над ухом звук напильничка, трущегося по тонкому железу. Головка фиолетовая четырехгранная, глаза – черные точечки, тельце коричневое, а с боков тельца рычажки, тоже коричневые.

Подергает музыкант этими рычажками, послушает, ладный ли у него звук вышел, и опять подергает.

А это что такое? Крохотное, величиной с мелкую буковку, с носиком-шильцем. Снует по стебелькам.

Вровень с нами, выше нас – идет, шумит цивилизация, все понятно в ней. Делаем вид, что понятно.

А под нами мелочная травяная жизнь – ничего не понятно. Вот уж совсем, совсем ничего.

Возле улуса Когунек я так вот лежал на траве, во все стороны раскрывалась всхолмленная степь, сизая от марева и бокового солнечного освещения, а рядом, в крошечном теплом озерце, плескались зеленые ужи.

К чему я это? Да к тому, что ведь индустрия прет сюда, индустрия! Мы привыкаем все видеть крупным планом, с колес, на бегу, приучаем себя к такому, а ведь хочется и вглядеться во все это. Меня могут упрекнуть, что я слишком часто припадаю к травкам, к цветочкам, говорю о разных жучках, будто бы и не к месту.

Надо ли пояснять? Ей-богу, надо ли?

Из турбинной шахты на строительстве Красноярской ГЭС после многочасового общения с болтами да с гайками, со швеллерами, с подшипниками да с прочими железками, помню, вылазили мы, обалдевшие, на воздух, шли после смены напрямик, через лесок, через поляну за леском, краем оврага и никак не могли наглядеться на травяную жизнь. Так она была нам нужна со своим запахом и цветом, блестками росы – травяная!

Что мы выращиваем вокруг своих домов, притиснутых один к другому в городах? Что?

Этакую культурненькую зеленую щетинку, которую не сразу назовешь травой, потому что в естественном виде без дорогого ухода она не растет.

Растения – это фабрики со сложнейшими технологическими процессами, с цехами, производствами. Одни растения вырабатывают плоды, другие – ароматы, третьи…

Наверно, можно днями лазить на четвереньках в траве, и все глаза твои будут таращиться, и все не отпустит тебя тихое изумление.

Я – турист. Вообще туристы… Ходить, глазеть. А если нести еще и какую-то функцию? Ну, например, ставить избушки-светелки с резными (непременно с резными) наличниками на истоках рек и речек. По Южной Сибири их, рек и речек, сотни, близко к тысяче. И ни у одной исток ничем не отмечен. Даже исток Енисея не помечен. Только у Лены отмечен, сам академик Окладников это сделал. Журналист Шинкарев в своей книге о Сибири рассказывает, как он был с академиком, когда тот ставил метку. Что-то вроде штырька металлического с жестянкой. Лена! Большую крестовую избу из лиственниц поставить на твоем зачатье, а не жестянку, пусть из-под широкого подпола журчал бы исток…

Много разных других дел может быть у сибирского туриста, кроме любования чередующимися горками, сопками да лужайками. Если есть в тебе ответственность за землю, за все, что на ней есть и что будет.

Я вышел к полоске бесцветной воды, выбивающейся среди холодных рыжих камней. Это исток реки Томь. Ручеек, быстро полнея, раздвигаясь вширь, набирает ход, и, взглядываясь, уже нельзя сказать, что это ручеек, – понимаешь, что перед тобой начало реки.

Река набирает ход, бежит и вдруг пропадает среди гладкой травянистой поляны, проваливается в землю, потом опять выходит из земли, а через какие-то километры опять прячется в пещеру, и ты, прохожий, никак не догадаешься, что под тобой река, и снова выбивается наружу и бежит вдоль железной дороги, туда же, куда и составы с рудой.

Час-другой я шагаю следом за рекой с ощущением в своем теле этого движения от истока к бесконечности, будто река эта во мне самом, я же над ее истоком, я же над ее дальними тугими водами.

Иннокентий Васильевич принес мне фанерный коробок на брезентовых ремнях.

– Вот, – с придыхом сказал он. – Желаешь с нами? Компания хорошая, веселая. А это – тебе посудина.

– Куда? Зачем? – не понял я.

– Ты же ягодами интересовался. Вот и пойдем. Компания у нас, говорю, веселая. Жимолость уже должна подойти, время ее наступило… А это тебе, говорю, посудина. Неказиста, а удобна. – Иннокентий Васильевич для убедительности постучал ладонью по коробку, словно по барабану. – Сегодня едем. Если приработок нужен…

«Сумасшедшие деньги», – вспомнил я.

– Ладно. Надо бы, э-э… еще поразмыслить.

– Ну, размысливай, размысливай. А я пойду. – Иннокентий Васильевич поставил коробок на пол, под вешалку. – Размысливай. Только, говорю, сегодня едем-то. Сбор на вокзале.

Проводив гостя, я принялся подсчитывать, что из одежды, из обувки мы с женой сможем приобрести ребятишкам, если не станем нынче тратиться на покупку ягоды в зимний запас. Вышло, что и свитерок дочери, и шапку среднему сыну, и меховые ботинки старшему, и даже на сапоги жене останется.

– Эге, недурно, – сказал я сам себе и стал собираться.

Старший сын был в школе, младшие – в детсадике, жена на работе. Я оставил записку жене: «Поехал колымить. Сумасшедшие деньги».

На вокзал явился я с коробком на спине, который почему-то прилегал только к одной лопатке, а по другой ударил ребром. Компания была уже в сборе. Иннокентий Васильевич, выбритый, взбодренный, был в синей молодежной кепочке (должно, у внука взял) и короткой, с очкуром, брезентовой куртке. Его окружали такие же старики, тоже выбритые и бодрящиеся.

Подошел поезд. В вагоне старики сразу же, как только расположились друг подле друга так, что вышел плотный круг, достали из котомок алюминиевые кружки, открыли объемистый бидон.

– Ах-ах, кажись, еще свежее, – аппетитно внюхался в запах из бидона старик с размытыми глазами.

– Как же быть несвежему, если я вчера взял… У нас там из бочки продавали на углу. Взял и сразу в погреб поставил, – отвечал другой.

После первых кружек старики посбрасывали с себя куртки, пиджаки, расстегнули вороты на рубахах, а тот, с размытыми глазами, и вовсе растелешился по пояс. Грудь у него оказалась вдавленной, желоб от шеи к животу, и ребра, в подтеках пота, какие-то прозрачно-голубые.

– Инка, а все-таки ты в дураках, – внушал он Иннокентию Васильевичу. – Потому что ты котельщик лучше меня. Высшего класса. А по пенсии я тебя обошел. На шесть рублей больше тебя получаю. Я на сто двадцать вытянул, а ты – сто четырнадцать. Всем я говорю, что ты в дураках.

– Да пусть. – Иннокентий Васильевич вновь прилаживал алюминиевую кружку к бидону. – Подумаешь, шесть рублей – заноза в мягком месте.

– А все-таки… Заноза, не заноза… Тебе бы впереди быть, а я вот тебя – тэ-тэ, – на самой последней черте обошел. Хо-хо! В деле не мог, а тут, по пенсии, раз – и обошел.

– Да уж брось ты, Гриня. – Иннокентий Васильевич отхлебывает пиво. – Не ту справку мастер подал, вот и не дотянуло. Пусть. Подумаешь, заноза в мягком месте.

– В мягком, не в мягком… Курва он! На осиновом суку повесить! – Гриня пристукнул тощим костистым кулаком по своей коленке. – Тихарик он. Мечтаю придушить хоть одного тихарика!

Иннокентий Васильевич поперхнулся глотком и полушепотом сказал Грине на ухо, рассчитывая, что я не услышу:

– Да ты что! С нами ж этот…

В книгах пишет. Гриня воззрился в меня с недоверием, потом утерся рубахой и, раздумывая, чтобы такое сделать сейчас, повернулся к нестарой полной женщине, сидевшей с сумочкой на боковой полке. Женщина тоже повернулась к нему, и Гриня, обольстительно играя бесцветным глазом, принялся уверять ее, что он женился бы на ней, если бы старуха его померла.

Женщина с испугом дернулась назад. Гриня гляделся рядом с ней, розово-алой, совсем уж доходягой.

– Серьезно я тебе. Если б, говорю, не старуха… – петухом топырился Гриня, расставляя острые синеватые локти и выдерживая встречный испуганно-удивленный взгляд женщины. – Серьезно. Чего ж? Никаких препятствий бы… В ажуре.

Женщина вдруг расхохоталась, даже колени свои округлые подкинула.

– Старуха – она, что ни говори, все ж… помеха. А так бы… так бы женился, – уверял Гриня, продолжая роль.

Другие, охватившись руками, притопывали и выкрикивали мокрыми, темными, щербатыми ртами:

– А-ду-ду лодка, а-ду-ду молодка, а-ду-ду бережок, а-ду-ду на лужок!..

«Ну, компания, – подумал я. – Не соскучишься».

– А вот было, мужик обменял шило на мыло, пошел мыться, а там птица, он ее хвать, а она… девица.

– А все-таки того… Обошел я тебя, Инка, как ни крути. Выходит, не ты первый котельщик, а я. Пенсия сто двадцать у меня, а у тебя… Не тянешь против моего. А тихарика того… на осиновом суку…

– А-ду-ду лодка, а-ду-ду молодка!..

Так до середины ночи. Часов, кажется, семь ехали. Потом Иннокентий Васильевич, сходивши к проводнику, объявил, что поезд на таежном разъезде стоит всего лишь минуту, мы всполошились, впопыхах похватали котомки, торбы-коробки, метнулись в тамбур, полный стоячего народа.

Из тамбура, из дверного проема, где почему-то не оказалось вниз ступенек, мы сигали один другому на загорбок, ничего не различая в совершенной темноте. Будто кто сажи ворох насыпал. И мы в эту сажу ныряли.

А когда поезд ушел, чернота глухой ночи разрядилась чуть-чуть, не везде, а с одной стороны – как-то протерлась. И я понял, отчего она протерлась – вдалеке протянулся багровый лучик.

Силуэты приехавших двинулись к тому лучику, как к маяку. Я, запинаясь о какие-то жесткие кочки, затрусил следом, ощущая всей потной кожей губительную разницу между духотой вагона и ночной знобкостью, говорившей о близости упрятанных в темноте гор с ледниками на вершинах.

Багровый маячок оказался окном сторожки, обнесенной жердяной изгородью. В воротцах, куда дотягивался из окна придавленный свет, стояла некрупная фигурка человека, освещенная от сапог до груди и казалось как бы без головы и без плеч.

– Вот они! Вот они! Явились! Явились! – таким негостеприимным криком встречал нас человек.

– Чо орешь? Чо «вот они»? – передразнил Гриня. – Спать иди. Орешь!

– Вот они!.. Навалились, навалились! Паразиты! Траву выбивать. Сенокосы гробить! Спекулянты, спекулянты! Пропасть бы вам! – вылаивала фигурка. – Пропасть бы вам. Заблудиться в лесах наших и не выйти! Не выйти бы!..

– Ну, капиталист. Ну, буржуй! – отбрехивался Гриня, задержавшись в воротцах. – Злости в тебе на целую роту. Сторож, что ли?

– А то кто же. Шастаете тут! Нет на вас милиции!

Помещение мы заняли с ходу, едва не смяв крикливого мужичонку, пытавшегося придержать ногой дверь. Так, должно, завоеватели овладевают объектом неприятеля.

Иннокентий Васильевич, замыкавший наступление, говорил вразумляюще и несколько виновато в темноту, где, по его мнению, должен был находиться оттиснутый неприятель, то есть сторож.

– Не в кустах же нам пережидать, пойми ты, добрый человек. До рассвета еще сколько! А помещение твое нам в самый раз. Все поместимся.

– Вам с решетками бы в самый раз. Там поместиться. Чтобы окошки с решетками, – оскорбленно отзывался человек из темноты.

Народ бухался на пол, где только обнаруживался свободный пятачок. Я, перепрыгнув через чьи-то полусогнутые брезентовые ноги, тоже бухнулся. Оказался как раз напротив Грини, глаза в глаза, хотел сменить место, да уж некуда было.

Приметил я, что Гриня не собирается ко мне приставать со своими байками. Да и вообще он был уже не тот: не задиристым чертом гляделся, а сморщенный, весь поджавшись в животе, сидел скукоженно.

Народ, казалось, не собирался спать. Принялся закусывать. Передавали друг другу из одного угла в другой куски колбасы, сыра, помидоры, редиску, лук…

Рассуждение вели вполголоса, по-семейному: про то, как нынче себя ягодный сезон покажет, удача ждет или неудача. Будет ягода, будет чем наполнить корзины и коробки, а не будет ягоды – значит, пустыми возвращаться.

Я понял, что никто из этих людей нынче еще не ходил в тайгу на свой ягодный промысел. Понял, что истосковались они по тайге и идут к ней, как на свидание с давней, но не очень-то верной подругой.

Но не мог я уловить, одна это тут компания собралась или не одна. Разъяснилось мне это, когда в оконце засветлело небо, вычертилась граница между облаками и горными вершинами, совсем не далекими, близкими, подковой обступившими местность с северо-востока.

Разъяснилось, когда ягодники, малость подремавшие, по двое, по трое стали с кряхтеньем подниматься с пола, вешать на спины свои короба и, настороженно зыркая туда-сюда, вываливаться через высокий, из двух бревен, порог.

В окошко я видел, как исчезали они в кустах, начинающихся сразу за изгородью. Там, в кустах, еще держался мрак, и ветки сосенок и пихт были не зеленые, а исчерна-серые.

Осталось в сторожке шесть человек (кстати, женского пола среди ягодников не было, хотя в давнюю пору, помню, кто ж ходил по ягоды кроме женщин), они еще спали, натянув на головы пиджаки.

Только Иннокентий Васильевич бодрствовал. Однако вид делал, что-тоже спит, лежал он на полу бочком, нога левая вытянута, а правая полусогнута, жесткий ворот куртки натянут по бровь. Из-под ворота мерцал полуприщуренный и настороженный глаз. Ага, старик высматривал через распахнутую дверь, кто куда исчезает, в какую сторону тайги.

– Мы – скоро? – нагнулся я над ним. Он не отозвался.

Неожиданно Иннокентий Васильевич вскочил на ноги, потряс плечами, как бы что-то стряхивая, и принялся расталкивать спящих:

– Вставайте. Теперь и мы пойдем. Никто теперь за нами не увяжется, никто нам не помешает. У них свои места, у нас свои. Они свою тайну держат, мы свою.

«У них», «у нас». Ага, «они» – это, значит, все те, кто исчез в кустах. «Мы» – это вот оставшиеся шестеро. Это и есть наша компания. В Красноярске на вокзале, в поезде в той сутолоке я не мог определить точно, где «наши», а где «не наши».

Снова, еще внимательнее, приглядываюсь. «Наши» – почти все глубокие старики. Гриня, пожалуй, самый младший.

– Живее, живее, – торопит Иннокентий Васильевич, пришлепывая ладонью свою голубую кепочку.

Компания же, однако, не торопится. Этак обстоятельно старики почесывают и растирают бока, замлевшие на неровном бугристом полу. Подтягивают наплечные ремни, ощупывают тесемки и веревочки на поясе и на штанинах. Изучающе взглядывают в окошко: как там небо? А небо-то неважнецкое, тучки темнеют, набухают дождем. Ох, не очень-то дедулям хочется оставлять сухую теплую сторожку и идти куда-то под дождем.

Но вот перемотали портянки, переобулись. Посипели, покашляли.

Пошли. Уже пересечена железнодорожная насыпь. Вот уже слева и справа хвойный лес, разреженный порубками.

Тропа вывела на широкую, давно оставленную транспортом грунтовую дорогу. Эта дорога проросла разной травой, и даже вон широколистные борщевники тут.

Иннокентий Васильевич рвал эти борщевники, которые, несмотря на июль, еще не расцвели, лишь набухли в вершинках тугими шишками, стебли не отвердели, были сочными и мясистыми. Я сорвал себе. Что-то от зеленого гороха, что-то от огурца по вкусу было в этих борщевниках.

Другие старики оборачивались, глядели, как Иннокентий Васильевич аппетитно хрумкает, соблазнялись и тоже рвали. Только они не на дороге, а сходили немного в сторону, на лужайку, ближе к угору, где борщевники росли очень толстые, чуть ли не в руку, а мохнатенькая кожица тоньше и мякоть нежнее.

Из кучерявых тальников блеснуло водное зеркальцо. Это оказалась речка.

– Три версты, считай, отмеряли, – проговорил Иннокентий Васильевич, останавливаясь на отдых у берега.

Дно в речке просматривалось до малой гальки; струи с серебряными подбивами скручивались в тугие жгуты, обжимали деревянные, сваи моста. Самое рыбное место. Тут и широколистный аир под берегом, и осочка в старицах, бочажинах. Но сколько я ни всматриваюсь, сколько ни бросаю хлебных крошек и разных пушинок на воду, рыба не мелькнет своей черной спинкой. Знать, сплавляемый в паводок лес выгнал отсюда всю живность.

Тучи успели выветриться, влага из них наполовину ушла, и потому они высоко поднялись над тайгой. В воздухе прибавилось прозрачности. На горы легли желтые пятна, и горизонт на юго-западе заголубел.

Иннокентий Васильевич свернул влево, пошел вброд. Гриня попробовал приподнять штанины, но тугая струя сразу окатила его выше колен, он растопырил руки, едва удержал равновесие.

– Вот ведь негодная, – сказал он не то про реку, не то про жизнь.

Следом за ним шагал квадратный старик, которого звали Абрам Яковлич.

– Вот, помню… – проговорил он и замолк, сосредоточенный на ощущении ледяно обжигающей воды.

Гриня удрученно посморкался, промычал:

– Мы-ы-ы. Ку-урва. – Он уже не держал штанины.

– Вот, помню… – опять сказал Абрам Яковлич и опять замолк.

Когда кончилась речка, вернее, когда она пошла правее, квадратный Абрам Яковлич на карачках выкарабкался на высокие мхи, кинул под куст короб и налегке мелко-мелко затрусил по сухому левому склону, засоренному сосновым валежником. Вернулся он с двумя горстями синих ягод, стал совать к носу каждому. Ягодка не крупнее кедрового ореха, сморщенная, скукоженная.

– И эт-та все? – клюнул простуженным носом Гриня.

– Вот, помню, тут ее было-то!.. – опечаленно молвил Абрам Яковлич.

– Нету нынче, выходит, здесь. Не уродилась, – подвел итог Иннокентий Васильевич.

– Дальше, значит, надо шагать, – предложил Абрам Яковлич.

Лес сдвинулся, загустел, тут и пихта, и ель, кедр, сосна. Потом лес распахнулся так решительно и вольно, что я остановился перед солнечным пространством, ударившим в глаза.

Чистина вширь километра на три; начиналась на одном косогоре, охватывала всю низину с ручьем посередке, влезала на противоположный косогор и вдаль шла к самому перевалу.

Все разбрелись по невысоким пригнутым кустам. Кепки, фуражки с подсунутыми лоскутами платков (для отпугивания гнуса) будто плыли, пестря над кустами.

Небо оголилось. Солнце пекло. В безветрии стало душно. От земли пошел дух прелых трав.

С листьями жимолости сделалось непонятное – белыми зернами выступила на них медовая роса. Сунешься в куст – руки по локоть в клею. Слипшимися пальцами ничего не ухватишь.

– Медведевы проделки, – определил Иннокентий Васильевич, подмигивая. – Спер, поди, медведь-то, сукин сын, где-нибудь на колхозной пасеке дюжину ульев и всю долину медом измазал. Будь ему туго в брюхе!

– Вот, помню… – сказал Абрам Яковлич, подсовывая липким негнущимся пальцем край платка под жесткий околыш своей высокой железнодорожной фуражки. – Помню, за тем вон бугром деревня стояла. Так и звалась: Медовая. Ты, Иннокентий, помнишь?

– Да как не помнить, – с удивлением отвечал Иннокентий Васильевич. – Ссылали сюда кулаков. Их деревня-то. Мы орешничать сюда хаживали.

– Меды тут были ох какие! У каждого на задах пасека… Старики поперемерли, а молодежь разлетелась. Ни одного двора там… Медведю-то нынче добыть улей – все одно что попадью поймать.

– Попадью? – хмыкнул Гриня, уставившись на приятеля. – При чем тут попадья?

– А при том, – тяжело задумался грузный Абрам Яковлевич и отошел к другому кусту.

К вечеру обложило мороком, собрался дождь. Возле костра, сильно дымящего, старики нахохленно прикрывались пластинами кедровой коры. И говорили с надеждой: завтра, дескать, будет брать ягоду легче, потому как дождь сгонит треклятую медовую росу. К тому же завтра можно будет перейти дальше к перевалу – выше по ручью, там ягода должна быть богаче.

Дождь сник. Будто мрак глухой его придавил. Ночь меж гор шла медленно и мягко. Лес по крутякам едва-едва проступал черным горбом. Тучи опустились ниже вершин леса и плыли долиной над костром, задевали за сухостойные коряги.

– А-ах, хо-орошо, – пробовал бодриться Иннокентий Васильевич, поджимаясь к огню, штаны его мокрые дымились.

Он, этот бывший котельщик, как-то однажды явился ко мне и, добросовестно оглядев мою квартиру, осуждающе выпятил сухую губу:

– Э-э, не густо. А ведь книжки сочиняешь. Казалось бы, должно наоборот. Образцово должно.

– Что «должно»? – спросил я.

– Как что? Ясно что. Обстановка и прочие обстоятельства, – указал гость на стул с пробитым фанерным сиденьем.

– Семья же, – начал оправдываться я.

– Она, семья-то, у всякого. – В голосе соседа было уже не осуждение, а пренебрежение. – У всякого ребятишки-то. А зайди в какую квартиру, гарнитур непременно стоит, а то и два. Не тридцатые ж годы. Не какая-нибудь военная разруха. Попивал бы, было бы ясно, а то ведь не пьешь. А? Или пьешь под одеялом?

– Семья же. Обудь, одеть… – терялся я в объяснениях.

– Побочный заработок бери, – доверительно предложил он. – Мы вот, деповские пенсионеры, и то без малого все на побочном. Летом грибки, ягодки, черемша. Зимой в кочегарке дежурим…

– Пенсии что, не хватает, что ли? – спросил я.

– Дак и лишним рубль не бывает, когда в кармане-то, – с философской серьезностью рассудил Иннокентий Васильевич. – Бывает гладко, ничего, а потом вдруг да что-то и выйдет…

Сейчас он рассказывал, как в войну состоял в особой бригаде, которая броней обшивала паровозы, клепкой крепила. Двенадцать паровозов в 1943 году обшил. Министр именные часы ему прислал, а в трамвае в тот же вечер их, эти часы, у него сперли из кармана, а заодно и всю получку, какую ему в тот день выдали.

– Нес, думал: покажу дома – и выйдет сразу праздник всей семье, бабе и ребятишкам. Карман ощупываю, хвать, хвать – нету. Ни часов, ни получки. Они, карманники-паскудники, в самую душу нагадили. До сей поры все обида жжет. Месяц с семьей голодали. Просить я не люблю, вот и голодали. А был бы лишний рубль в запасе, сгодился бы, не голодали бы. Так что, одним словом…

Мокрые дрова щелкали, шипели, сочились. В кроваво-розовом костре не было буйства, хотя пламя и вскидывалось иногда выше кустарников. Вскинувшееся пламя разрывало набухшую влагой темноту, секунду-другую держался в высоте узкий свет. Обозначалась под тучей мохнатая вершина дерева.

Гриня сидел в ямке под вывернутым пнем, куда слабо доставало неверным светом. Вокруг перемещались черные силуэты, и неясно было, то ли это кусты двигались, то ли звери какие крупные неслышно ходили.

– Слышь, поопустило. – Подползши среди ночи, Гриня задышал в мое ухо.

– Что? – спросил я, не успев еще задремать.

– Поопустило, говорю, у-ух. А то все как наждаком скребло. В брюхе-от. С войны язву ношу. Как заскребет, угух! Чайку бы теперь на смородишнике. Сбегай, а? Помоложе будешь. Водица ключевая во-он в ту сторону.

– А-а… Сейчас, – сказал я.

Вскипятив в углях воду в алюминиевой кружке, Гриня опять улез под корень пня, в свое логово, слышно было, как он там тянул губами запашистый взвар и удовлетворенно мычал, приговаривал:

– У-ух, курва! Поопустило… У-ух, вариация какая!

Утро сдернуло ночную хмарь с долины. И сразу разбросилась голубизна сперва над перевалом, а потом и над всей межгорной местностью.

Солнца еще не было, оно сидело за горой. А голубизна высоты сверкала серебряно и оранжево.

На каждом умытом листке висело по капле. Листки прогибались от усилий. Они, листки, держали влагу про запас, на случай жаркого дня.

Ущелье меж скал пенилось белым. Облака там засели, а может, и туман туда поднялся.

Жимолость круглая и продолговатая. На открытых местах темно-синяя, в тени – голубая, как сколки неба. Тронешь ее пальцами – и голубизна пропадет, это всего лишь пудра. Кто припудрил? В пудре ягоды, как в инее. Красота!

Срывая, ухватываешь ягоды под самый черенок. Можно и крутнуть. Этак меж пальцами. Тогда ягода слетает с ножки сразу, и уж в ладонь. Ты не спеши перекидывать ягодку в котелок, не спеши. А так, неся руку впереди, пошевеливай одними пальцами, пошевеливай, и ягоды все будут ложиться в ладонь.

Вот уж горсть полная. Тут-то и сбрасывай в котелок, секунду на это трать. И снова проталкивай руку внутрь куста. Пальцами легонько касайся ягодок, покручивай.

И опять полная горсть. Опять в котелок. Пудра не успевает сойти, и оттого у тебя в котелке свежо-свежо.

Ветер тревожит гнутую сухостоину, она скрипит. Не сразу догадываешься, что это звук сухого дерева.

– Вот, помню… – тянет Абрам Яковлич, он уже успел наполнить прицепленный к поясу котелок и высыпать в короб. У него привычка: всякий разговор начинать с: «Вот, помню…» – По их выходит, что жимолость пуста. Про ученых это я читал в газетке. А я скажу про такой случай. Старуха одна чахла. Гнет ее, гнет… Этой ягодой спаслась. Потом еще было: сосед у меня заумирал, кровью харкать начал. Тоже от этой ягоды поднялся.

– Орешничать ходили, – сказал Иннокентий Васильевич. – Э-эх и орех брали. Крупный да сладкий. Тогда он дешевый был. Наравне с подсолнухами. А теперь как стакан, так без малого рублевка.

– Хе-е, рублевка! – У Грини вскинулся сухой подбородок. – Скоро и до трояка дойдет.

– Ну, до того не дойдет, чтобы до трояка, – с очень серьезным выражением на широком, буром в бороздах лице возразил Абрам Яковлич. – Нет, не дойдет.

– Дак вон… чистина же по всему угору. А кедрачи какие шумели! Где они? Счистили. В пятидесятые годы еще. Под мхом лесины-то. Брошены. Нынче так же подчистую с других угоров сводят. Так же бросают преть.

– Вот, помню… Нет, до трех рублей не дойдет. Чтобы стакан-то… Вот, помню. Про пальму читал. Ее в Африке сажают как? А так, что сначала яму копают такую, что паровоз туда тормашками войдет. До сырого места докапываются. Туда и сажают. А потом уж берегут. Сто лет пальма живет и все кормит человека кокосом. Орехом, значит. А наш кедр пятьсот лет кормит. Никто не сажал, не берег; Готовенько. Его потому, значит, подчистую… Вот, помню, опять же про болезни… Другой сосед падагрой маялся. Из толченых орешков молоко ему наделали. Тем и выправился…

В коробках прибывало, а силы убывали. Старики мои двигались все тише и шажки делали короче. А в разговор друг с другом вступали все реже. Верно ли, что так обессилили, они или уж сознательно берегли себя на потом, когда надо будет километры идти по каменистому холодному быстрому ручью?

Вон опять та же речка гонит свою воду наметом. По-за камнями пузырятся взбитые пенные воротники.

Туловище согнуто, глаза – в ноги.

На полустанке мы появились в полночь.

Трехглазый электровоз как бы с натугой продрался сквозь клейкий вязкий мрак.

– Кто в четвертый вагон, давайте в первый! А кто в третий – давайте в шестой, – объявил женский голос из дверей проплывающего, притормаживающего вагона.

– Что? – вопросительно икнул Иннокентий Васильевич и метнулся за вагоном. Спины стариков с коробами пропали в черноте.

«Стоянка одна минута», – билось у меня в голове. Это, должно, билось и у всех на перроне. Люди бежали, сшибались один с другим. Те, кто в четвертый, летели невидяще, в черноте, в первый, а те, кто в третий, летели на них осточертенело – где он там, тот шестой!

– Господь, помоги! Господь, помоги! – кричал кто-то.

В вагоне, овладев самой верхней багажной полкой, Гриня сразу же достал из кармана пиджака кусок колбасы из оставшегося запаса и принялся уминать его, легкомысленно хохоча при этом.

Хохотать с колбасой во рту было неловко, и звук у него выходил больше «ы-ы». Веселился он, оказывается, не столько оттого, что удачно захватил место, сколько оттого, что неповоротливому его приятелю Абраму Яковличу в этом плане не повезло.

Гриня выглядывал скворцом вниз и издевался:

– Яковлич! Держи расческу, расчешешь! Хо-хо!

Абрам Яковлич шарашился в проходе от полки к полке, везде натыкался лицом на выставленные ноги, утерял фуражку. Лысина на всю голову багровилась.

– Пошел ты, сатана! – Абрам Яковлич, смирясь с судьбой, встал в проходе у стойки, подпер плечом чей-то свисающий с полки мешок. Мясистое лицо его, вдруг обмякнув, почти успокоенное, начало оплывать вниз.

Атмосфера полумрака и спертого, гнилого воздуха созревала, утешалась, приходя к норме; и тело мое, нахлестанное холодным дождем, намаянное грузом и ходьбой, начало приятно млеть.

А Гриня все потешался над лысым другом:

– Держи расческу, Яковлич, эй, расчешись! Кудри-то на лысине скатались!

– Пошел, сатана! – не вскидывая глаз и не делая никакого движения в лице, реагировал Абрам Яковлич.

В Красноярск мы прикатили в тот утренний час, когда трудовой народ брал штурмом троллейбусы и автобусы, осаждал трамваи. Наш вид, конечно же, раздражал глаза честных людей, а тем более тех, кого мы задевали в автобусе своими вздутыми, негабаритными коробами. Все, конечно, догадывались, кто мы такие и откуда, и потому без стеснения сыпали с разных сторон:

– Спекулянты чертовы! Мешочники! Котомошники! И найдут же время, когда лезти! Кондуктор, куда ты смотришь! Вот, вот, прям в рыло этот, в рыло целит этот своим грузом-то! Штрафануть бы!

Такие вот комплименты.

Сухопарый Гриня бодрился, сбивал козырек на переносье, жуликовато одним глазом подмигивал. Короткотелый квадратный Абрам Яковлич, наоборот, – он утягивал голову за чужие спины и делал вид, что у него что-то попало в горло и он не может прокашляться. Долговязый же Иннокентий Васильевич виновато, затравленно, как-то совсем ушибленно кивал на все стороны:

– Извините, товарищи, раз такое дело… Что уж тут, раз так-то… Всякое оно… Мы ж тоже…

У гастронома мои компаньоны остановились делать свои «сумасшедшие деньги».

Расположились они рядком с той стороны, откуда милиция не могла подъехать. Я тоже присел возле них отдохнуть, понаблюдать.

– Тридцать пять копеек стакан. Ни копейкой дешевле. Только тридцать пять!

Первая волна покупателей сошла, потянулась вторая, негустая и оттого, должно, привередливая.

– Что? Да это же грабеж! – крикливо определил солидный седой мужчина с клетчатой сумкой. Это был пенсионер с нашего двора, завзятый «козлятник», не то Чугунин, не то Чугунов. – Среди бела дня! Грабеж! Такую цену за такой пустячок. Пошли, нагребли и озолотиться хотят. Не поработавши, не потопавши! Природа – она общая, народная! И эти дары природы – общие, народные. А вы опять народным добром спекулируете! Все люди честным трудом горб зарабатывают, а вы – сумасшедшие деньги… Какое право?!.

– Чего-чего?.. Ну-ну… – отмахивался Гриня замаранной алюминиевой ложкой, которой ягоду накладывал в стакан.

Однако брань солидного гражданина повлияла на моих стариков, они утеряли твердость в душе и спустили цену на тридцать копеек, потом и на двадцать пять. Забавно прямо-таки тут вот что: когда они диктовали «тридцать пять», покупатель робко осведомлялся: «А за тридцать?» Когда стали говорить «тридцать», покупатель уже без робости: «А двадцать пять? По двадцать пять сразу десять стаканов забираю. Оптом». А теперь уж говорил: «Оптом – по двадцать, идет?»

Милиция подкатила как раз с того боку, куда старики не зыркали, да и вообще они, занятые торговлей, утеряли бдительность. В отделении разговаривал с нами майор Василий Иванович (так, по имени-отчеству, называл его Иннокентий Васильевич).

– А-а, вы, – сказал майор, и широкое, почти плоское, бурое лицо его сделалось разочарованным.

– Мы, Василий Иванович, – уверил вежливо и даже угодливо Иннокентий Васильевич и намерился шагнуть ближе к столу.

Я понял, что повстречались тут старые знакомые – майор и компания.

– Опять свое? – спросил майор со вздохом.

– Опять, – так же глубоко и покорно выдохнул Иннокентий Васильевич.

– У магазина? – уточнил майор, глянув краем глаза на стоявшего в раскрытой двери, за порогом, сержанта.

– Там, – сказал Иннокентий Васильевич, опередив сержанта. – Где же еще? Нам одно место, боле другое какое место – ни к чему.

– То-то и оно, что «одно»… Э-эх!.. Рынок же есть для этого! Рынок! – нехорошо заволновался майор, и пуговицы на кителе зашевелились. – Сколько вам можно повторять? И штрафовали вас, и беседу проводили, и все такое. Не помогает! Все одно и то же, одно, одно!.. Хоть кол на голове теши!

– До рынка далеко. У нас-то ноги больны. А у магазина сподручнее. Да и народу у магазина поболе, – вставил рассудительно Абрам Яковлич. – Мы понимаем вас, товарищ майор, как же. И свое тоже понимаем.

– И народу сподручнее… Кому нужда за ягодкой на рынок идти? А тут, у магазина, попутно, – пустился в объяснения Гриня. – Понимаем мы эту, коню… конъю… конъюнктуру.

– Вот-вот, поговорите мне! – безнадежно скислился майор и отвернулся к окну, за которым шумела трудовая улица. – Видали их! В горы, в тайгу, к черту на кулички – у них ноги не больные, а до рынка дойти – больные. Где логика? Какая тут, к черту, конъюнктура! Спрашиваю я вас, старые вы… лгуны! Стыдно бы должно быть на вашем месте, стыдно. Э-эх, в вашем-то возрасте! Конъюнктура!

– Дак ведь с другой стороны… – сказал Гриня, утерев ладонью подбородок. – С другой стороны, если…

Сержант от порога перебил его:

– Товарищ-майор, разрешите доложить. Я запрашивал… У них у всех пенсия по высшей категории. Интересовался. Не от нужды они это. Стремление к личной наживе. Молодежь разлагают и еще кое-кого втягивают. – При этом сержант локтем ширнул в мою сторону. – И еще хочу доложить…

– Ладно, – остановил кивком головы майор сержанта и вышел из-за стола, опершись кулаком на стопку бумаг. – Вот какое вам, пожилым людям, обвинение. Слыхали? Молодежь разлагаете. Раз-ла-га-а-ете! Ни больше, ни меньше. А?

Майор вернулся за стол, сел боком, подпер стриженый висок ладонью.

– Значит, сумасшедшие деньги вас тянут? – спросил он, справляясь с улыбкой. – Стремление к личной наживе? Чтобы кубышки, чулки набить? Так? А вот давайте подсчитаем.

Майор побренчал в жестяной банке, вынул карандаш.

– Подсчитаем. Продали вы на сколько своей ягоды? Так. Запишем. Поездом ездили? Так. И это запишем. Стоимость билета какая? Та-ак, значит, в оба конца. Множим на два. Туда и обратно… Запишем. А сколько всего времени ушло? На дорогу и сбор – сколько? Еще запишем, приплюсуем. А на сколько рублей в дорогу продуктов набирали? Тоже приплюсуем.

– Приплюсуем, приплюсуем, – с готовностью соглашался Иннокентий Васильевич, еще не зная, что это значит, переступал с ноги на ногу.

– Приплюсуем, – записывал майор. – Дома бы лапши с ливером пожарили, похлебки с минтаем пошвыркали. Так? А в дорогу скоропортящийся продукт не возьмешь, копчености нужны… Верно я говорю?

– Копчености, верно, чего ж, – поддакнул Абрам Яковлич.

– А копчености вам уж есть нельзя, – посочувствовал майор. – Нельзя, а приходится.

– Верно, нельзя. Печень давит, – признался Абрам Яковлич, вдоль его широкого мягкого носа глубоко прорезались скорбные складки.

– Вот-вот. Печень. Итого… Итого, значит… Подведем итоги. За вычетом всех расходов… – Майор еще глянул на Абрама Яковлича, на меня, на Иннокентия Васильевича. – Что же итого? Общую сумму делим… На сколько суток? Та-ак. Итого одиннадцать рублей пятьдесят восемь копеек. Имеете вы. За каждые сутки, значит. Заработок ваш. Что? Вот-вот… Человеко-час сколько выходит? Делим, множим. Та-ак. Учитывая, что рабочий-то день у вас там не восемь часов, профсоюза там нет, а этак, знаю, знаю, этак, часов восемнадцать… И это подсчитали мы без учета начисто стоптанных сапог и протертых штанов. Капиталисты? Хо-хо! Вахтеру в тепле, на стуле, без дождей, и комары не кусают… За сиденье на стуле перед телевизором платят больше, чем вы на своих ягодках… Вахтеру за час сиденья – семьдесят с лишним копеек…

Майор смеялся азартно, тыча перед собой в воздух карандашом, как пистолетом. А насмеявшись, налег он грудью на край стола, принялся опять рассматривать через стол стариков, и меня в том числе.

– Давайте-ка договоримся, дорогие вы мои. Быть вам капиталистами или не быть… Дело ваше. Только вот порядок мне в районе не нарушать, картину не портить. Повторяю: рынок для того в городе и – бог с вами, там вам место. Торгуйте. Не только ягоды да черемшу таскайте из тайги, а хоть снег с гор таскайте да торгуйте, если вам самих себя не жалко.

Майор выждал минуту, подумал, подвигал упругими розовыми раскрылками носа, приказал жестко:

– Теперь ступайте. Сержант, проводите их.

Абрам Яковлич был крайним от двери, он как-то долго двигал ногами на одном месте, не всеми ногами, а только головками сапог, не отрывая пяток от пола, потряхивая штанами. Потом наконец-то развернулся, поддерживаясь неуверенной рукой за косяк.

За Абрамом Яковличем вышел Гриня, зачем-то дважды оглянувшийся на портрет, висевший в коричневой рамке над майором. Последним вышел Иннокентий Васильевич.

Подсчет практического майора сбил с равновесия моих стариков. Они, должно, никогда сами этого не подсчитывали. Я тоже был не в себе.

Надо же: вахтер, без дождя, без комарья, больше в выгоде, чем сборщик дикорастущих ягод! Надо же! Смену перед телефоном и телевизором перемог, «Огонек» с детективом полистал…

Мне было жаль не стариков, нет, а жильцов нашего дома и, конечно, самого себя: уразумев «бухгалтерию», Иннокентий Васильевич и его компания теперь уж не пойдут маять себя по горам да по кустам – себе дороже (я-то сам наверняка больше не пойду), и не у кого нам будет снабжаться лесным деликатесом. Кооперация, конечно, может услужить, но она доставляет ягодку только в баночках – протертую да вареную, и коленкор уж не тот, не тот.

Удивление мое было крайним, когда на третий или четвертый день я увидел возле подъезда Иннокентия Васильевича, сидевшего на кирпичике, у газона, перед своим коробком и отмеривавшего стаканом ягоду, еще не утерявшую лесной свежести.

– Тридцать пять копеек. Тридцать пять копеек… – И на мой молчаливый вопрос: – Да вот, сбегали в те же места. Ничего, брать можно. Хоть и не рясная, а можно…

Выпачканное синим ягодным соком узкое лицо его было по-молодому веселым.

– Хочешь, с нами опять пойдем, – шепнул он доверительно. – Опять наберешь. Себе не надо – продашь вот… С копейкой будешь. Оно не лишне. Детишкам на молочишко да на одежку.

В глубине двора на скамейке, среди доминошников, сидел в белом парусиновом пиджаке солидный пенсионер Чугунин-Чугунов, занося ладонь с костяшкой для удара, нудно:

– Сумасшедшие деньги гребут. Бессовестные. Социальные элементы. Наживаются. Нет чтобы честно, дак они вот на нашей общей природе руки греют… На нашем горбу…

Идут годы. Давно нет тех стариков. Нынешние же – все больше «козлятники». Стоял в нашем дворе, под кленом, наладили для этого дела новый, длинный, нержавейкой окантованный с углов, чтоб навечно. А лесная ягодка в цене на рынке, говорят, уж вдвое поднялась, а облепиха так уж рубль – стаканчик, узенький, маломерный, граненый.

От дощатой «ожидалки» заросшие садами и бурьяном улицы расходятся веером. Слева широкая поляна с плотной травкой-муравкой. В травах держится густой звон насекомых.

– Не скажете ли мне, где здесь Минькова Груня живет? – спросил я, когда за яблонями запестрела кофта.

– Как не знать. А мы ж местные, заимские, – объяснила женщина, кивая головой на все стороны и совсем будто не примечая меня. Постояла и пошла дальше, подтаскивая ногу.

Улица, забитая бурьяном, была пуста, бегали по ней две кошки и поросенок, и спросить больше не у кого. Добрая женщина будто догадалась, что спросить, и верно, больше не у кого, оглянувшись, сказала:

– Третья изба отсюдова. Голубой ставень. А что, родня будешь какая?

– Да так, немного.

– Груньку-то знают все.

Возле третьей избы, где палисадниковая зелень поднималась вровень с крышей и начисто скрывала окна, женщина остановилась: услышал я, как она окликнула:

– Груня, а Груня! Вон тебя ищет молодой человек!

Палисадников как таковых, в привычном понятии, не было, а просто была изгородь сплошняком, охватывающая и двор, и огород одним прямым четырехугольником. Избы тонули в глубине этих четырехугольников.

Калитка из трех нешироких досок прихвачена белым алюминиевым жгутом к штакетниковой изгороди. Сразу за калиткой, затопляя тропу, ведущую к крыльцу, густо кустился смородишник. На ветках висели этакие шарики величиной с воробьиное яйцо, и это заставляло усомниться, что перед тобой смородишниковые кусты, а не какие-то другие. В глубине огорода бряцала цепью собака, сползающая с сеновала, еще не совсем пробудившаяся.

Центральное место в огороде принадлежало луковичным грядкам, они щетинятся зелеными напружиненно-упругими стрелами, за ними густо, плюшево мохнатится морковь, дальше – зацветающая картошка.

– Здравствуй! Кто будешь? – с крыльца соступила с тазом перед выпуклым животом пожилая женщина, малого роста, в трико коричневого цвета.

– Здравствуйте. Родня я ваша, так сказать, по племяннице… Муж Тамары.

– А-а, слышала. – Глаза женщины строго округлились, она вдавила широкий край таза глубже в свой живот и плеснула помоями мне под ноги. – Не первой молодости, вижу, муженек-то Тамарке попался. Не первой. Вижу. Бывает, наверно, всякое.

– Да какой уж попался, – попробовал я отшутиться.

– Верно. – Женщина еще раз спружинила животом, отчего из таза выплеснулись остатки помоев, вошла в избу, долго не выходила, я уж не знал, как быть, потом вернулась и села на ступеньку крыльца, глаза ее оставались так же округленно-напружиненными. – О чем говорить будем, коль родня ты, значит? Приветы передавать начнешь? Или с другого разговор начнем?

– Да можно и не говорить. И помолчать можно, – сказал я.

– Ишь ты какой умный – Женщина уменьшила зрачки до острых точек. – Бойкий мужик-то. Ступай-ка вон попасись по малиннику. Вы, городские-то, все этак на готовенькое. Во-он вдоль оградки ступай. Там еще не трогала. Да морковки подергай, похрумкай.

Полазить по огороду, из которого буйно перло плодами, я был не портив. Земля в тени хранила прохладу, это ощущалось даже через туфли. Ярко-красная, казавшаяся почти прозрачной морковина вытолкнулась из пухлой грядки как бы сама, едва пальцы дотронулись до ботвы. Морковь будто ждала, когда ее выдернут, уже через край набравшуюся прохладных земных соков.

Вернулся я к крыльцу, только когда позвала хозяйка:

– Обедать давай будем! Картошку я сварила.

За столом была та женщина, какую я на улице встретил.

– Груней меня зови. А ее вот Наташей. По-простому, чего ж. – Хозяйка выжидательно нацелилась. Ее занимал вопрос насчет того, не собираюсь ли я занять главную роль в беседе застольной, и, убедившись, что не собираюсь, она обмякла, но тут же опять подбородок ее настороженно вытянулся.

– А что? Вот живу. Не хуже других… – Она одновременно как бы оправдывалась и нападала.

– Что уж верно, то… оно так, – поддержала гостья, ни на кого не глядя, наклоняясь над столом.

– А чего ж. Дочери кооператив построила. Сыну другое… ему вот теперь на дорогу… на курорт едет. Триста рублей просит. А что? Дам триста рублей-то. Ем, пью по праздникам, да и без праздников когда. – Груня, изобразив беззаботность, хохотнула по-девчоночьи. В это время она гляделась более старухой. – Да, чего ж, ем, пью. И десять тысяч на книжке. Нет, я не скрываю. Всем говорю, что десять тысяч. Да кооператив двухкомнатный дочери уже есть. Прикидывай, плюсуй. Все знают. Пускай завидуют. Мою жизнь, если с ранешнею, то и в семи книжках не описать.

– Про то, как раньше было у тебя. Про то, – напомнила гостья.

Зачем я пришел сюда, мне было неясно, хотя, впрочем, побывать у родни все равно когда-то надо. Груня – родная тетка моей Тамары, корешок того дерева, на котором вызревать моим ребятишкам. Генетика! Наследственность! Зная корешки кедра, говорят, узнаешь, и какие будут орешки.

– Мое «раньше» – далеко-о. Ши-ибко далеко. Как во-он та тучка по кромке неба. – Груня посунулась плечом к окну, где на штакетниках топырили крылья раздобревшие инкубаторские петушки, и длинно выдохнула. – На судьбу свою пенять я не пеняю. Всем говорю: не пеняю. Пять мачех у меня было. Каждая чему-нибудь да научила. Вот она и школа моя. Мой институт. А в люди все равно выбралась. Двухкомнатный кооператив теперь у дочки в самом городском центре, и кроме того еще кое-что в кармане. Ты, Наташа, как хочешь считай, а я так скажу: завидуют люди и злость их берет.

– Это уж так, на чужое счастье-то оно, верно… – Гостья прикрыла ладошкой позевоту.

– Пять их, говорю, мачех было. Первую тятя привел. Марусе, сестре-то, шестой год шел, а она старше меня. Маму я не помню. Мачеху помню. У нее, у мачехи-то, своих четверо было. Она своих из окна стала кормить. Все за столом поедим, разбежимся по двору, а она своим еще и в окно сует. Пирожок ли, горбушку ли пшеничную. Тятя увидел и говорит: «Ты что же своих из окна еще кормишь? Мои – сохнуть, а твои жиреть?» Изба у нас была крепкая. В Межово мы жили. Тятя потом в извозе ездил, вернулся пьяный, с ним другая женщина, тужурка плисовая, нос переломлен и такой это розовой морковочкой вверх торчит. «Вот вам мать будет, она вас не обидит», – сказал тятя и в фуфайке спать на пол тут же свалился. Мы на печи сбились. Женщина звала нас, с печи слезайте, говорит, мы не подошли. До середины лета пробыла она и ушла. Потому что мы к ней не подходили. Сказала, когда уходила: «Растите, дети, правдивыми, как ласточки». А ласточки у нас в пригоне водились, грязь в клювике носили, на жердочке гнездо лепили…

Груня глянула в потолок, в то самое место, где доска прогнулась.

– Последнюю свою мачеху… Мне бы поминать худым словом ее, мачеху-то. А вот и ее не могу этак охаить. И она научила чему-то ладному. Учеба, что шуба – гладкая снаружи, косматая с изнанки. Горькое с обратной стороны сладким может выйти, а сладкое-то наоборот – горьким. Тятя в город ездил. На вокзале увидел ее посередке узлов с двумя ребятишками. С поезда она сошла, куда ехать дальше, не сообразит. А в Сибирь как добралась и зачем, без мужика-то, не знаю. Сказал ей тятя: поехали ко мне, понравится – замуж за меня пойдешь, не понравится – опять сюда привезу или в какое другое место доставлю. Привез. Обошла она избу – а изба у нас крепкая была, с крашеными лавками, – обошла пригон – две коровы у нас было и две лошади. По-сибирски это бедным считалось хозяйство, если только две коровы и две лошади. Сбегала за огород, на лес поглядела. И все это быстро, быстро. Сама толстая, а в ногах быстрота, в руках быстрота, в языке еще большая быстрота. Лопочет, лопочет: «Ой, лихонько мне, как тут хорошо! Ой, лихонько!» А и вправду у нас место красивое шибко. Пригорки цветами затканы, пихтовым духом наносит, а за лугом речка по черемушникам бежит. Мужики говорят тяте: «Ну, Филипп, ты ни то влип, ни то счастье нашел. Такой бегучей, на руки сноровистой бабы еще ни у кого из наших не бывало». Истопила она баню, потом после бани постелила всем постели и сказала, что жить с нами она согласна. И все бы, наверное, на том было хорошо, если бы подсчет не стала она делать…

– Ты ему про то, с чего уважать себя начала. Про то, – сказала гостья.

Груня сперва дернулась головой, отпрянув, потом коротко хохотнула и закивала согласно:

– С того началось, как же, с того. Через паразита Ваську началось. С него… На работе ли, дома ли, кручусь. – Груня, сидя на табуретке, подобрала колени к своему выпуклому животу, посучила ногами, изображая, как она крутилась. – А тут дочь ушла от Васьки. С того-то и началось. Прихожу домой, а она сидит, согнулась ниже коленок. И обличье будто мохом взялось. Го-осподи! Говорит, от Васьки ушла. Все матерки да матерки. Попреки да попреки, что теща, значит, бедная. Что ему, паразиту, от тещи никакой, говорит, полезности нету. У других, говорит, теща и мясо притащит, и яйца, и водочки поднесет. Чего – паразит! Ну, говорю: Васька, вот тебе – выкуси!

Груня посунулась на самое видное место и над середкой стола выставила черный сухой кулак с тупым морщинистым пальцем фиги.

– Пусть у моей дочери не будет Васьки, – произнесла она. – Пусть! А кооператив будет, место, где жить и плясать, будет, и диплом будет. Она ж из-за него кинула институт. Так и зарубила тогда я: паразит Васька, – выкуси.

– Так и у тебя же вот изба какая. Есть где плясать зятю, – указала Наташа на очень просторную горницу, устланную сплошь от стены до стены вязанными из крученых тряпочек половиками.

– Ему, Ваське, город подавай. По сантехнике работа его. И дочери тоже хочется, где получше, не в деревне, чтобы как у добрых людей. Вот я и зарубила… Говорю дочери: у нас есть огород, бери еще в поле участок. Обо всем остальном забота не твоя. Твоя забота про диплом, будем Ваську перегонять.

– Так, так. – Соседка Наташа зевнула, теперь уж не прикрываясь ладонью, и опять пошарила глазами, стараясь заглянуть в печь.

– Развернула я в то лето викторию. Танюшку, внучку, привяжу к себе да и с ней, с ней все. С огорода на полевой участок. С полевого участка в огород. Да две тысячи осенью в кооператив положили. В самом центре кооператив-то. А зимой в гараже дежурю ночами, Танюшка со мной. Все боюсь, как бы камушек какой в рот не положила. Камушки в гараже все отравой-бензином политы. Положит в рот – приключится рак какой-нибудь. Теперь вон все что-то да приключается с народом… Так пошли мы, так пошли! Дочь по своей линии, я по своей. Теперь-то-он, Васька, ходит, ловит на перекрестках, локоток кусает. Сантехника! Да вот тебе, паразит! С двухкомнатным кооперативом да с десятью тысячами, да с дипломом институтским плевали мы на тебя. С огорода – к полевому саду. С полевого – к огородному. Потом на базар, на базар… Челноком все будто. – Волнение вздымало Груню с табуретки. – А как диплом в институте получили, так уж так меня приподняло, такую я высоту над Васькой и над сватьей почувствовала, что и думать о них неохота стало, не то чтобы плюнуть. Говорю дочке: чувствуешь высоту-то? А она: какую, мама? – Как какую? Вышли-то куда мы! Диплом у нас и кооператив тоже. Вышли-то куда1 Мы! Не чувствует, значит, по глазам вижу. Ну, хоть паразита Ваську выкинула из головы, и то ладно. Выпрямилась, прямо ходит. А когда он ее на перекрестке встренет, так и совсем бровь заломит, пройдет она, и не заметит как бы. Трудом нажили все, не воровством.

– Так, так, – кивала Наташа, подобрав сомлевшие, простроченные рубчиком черных морщин губы, она окончательно заскучала.

– Ягодка садовая на базаре – кусается. Взять хотя бы ту викторию. Семьдесят копеек стакан. Без малого метр ситцу. Прежде-то все мерили на ситец. А почему кусается? Потому, что установка не такая, какую надо. Совхоз когда тут был, как мы работали! А теперь установка на привозной фрукт. Оттого и взыграл базар.

– Верно, Ната, работали – ка-ак. Только много ли заработали? А когда зять Васька вынудил, ирод, тогда и мы смогли показать себя, показать, что тоже умеем как люди. Сын вон теперь на курорт собрался, жена зарплату подсчитывает, он ко мне бежит. Возьми, говорю, триста рублей. Ведь для них живем, для детей.

– Ох, для них! – встрепенулась Наташа. – Жилочки вытянешь, все для них! Я вот сижу, а ко мне должны приехать из города мои с внуками. Побегу, прибраться надо.

Гостья ушла. Я сказал Груне:

– Славная, однако, женщина.

– Наташка-то?! – Груня икнула, отпрянув, как от невидимого острия, подсунутого к носу. – Даром что хромоножка, а трех мужиков заездила. У меня вон где голову сложил, на переднем фронте, а ее мужики в своем дворе от надсады поперемерли. Заездила! Сохрани нас господи от такого греха.

– Как же она их?..

– А вот так. Сядет вершне и едет, едет. Натурально. И глаз у ней порченый. Как посмотрит на мужика, так спортит. Ох, сохрани господи!.. Да ты не бойсь…

– Чего?

– А ее ведьминого глаза-то. Она ученых одолеть не может. А какой попроще, так и того. Сразу вершнем.

Помолчали. Прибежала внучка. Волосы белые, брови тоже белые. Похлебала простокваши из горшка и опять улепетнулась на улицу, сверкнув на пороге голыми сбитыми пятками. Бабка Груня ей вслед нацелилась влюбленными глазами.

– Теперь вот очередь ее. Ничего не пожалею, а консерваторию возьмем. Или на киноартисток сниматься, будет. Кровинка своя. Не два, а три участка в поле одолею, грибы шампиньоны выращивать стану (тьфу, сама я их никогда не ем) или какой банан, только консерваторию не упустим. Тогда уж нас вовсе лови! – Груня забрала в горсть край клеенки, сдавила с силой и тут же выпустила, принялась разглаживать.

На ночь Груня постелила мне в сеновале. Собака по причине короткой цепи не дотягивалась до меня, но и не лаяла, лишь топырила узкую морду и шевелила рыжими ноздрями. Проснулся я от жаркого солнца, остановившегося над дырой. Там же, в дыре, сидели крупные воробьи светло-пепельной масти, мало похожие на городских воробьев, и кричали звонко, под крышей отдавалось, как в трубе. Потом в дыре возник платок Груни. В глазах старухи была все та же злость, с которой она поминала зятя Ваську.

– Завтракать ты надумал или валяться все будешь? Картошки остывают на столе, иди.

Не надевая туфли, я прошел через огород босым. Земля даже на тропе продавливалась меж пальцами, в меру теплая, в меру прохладная. Над фиолетовыми цветами гудели пчелы.

В избе пахло свежими огурцами и горохом.

Груня в продолжение всего завтрака сидела встороженно, должно, ожидала, что я попрошу самогону опохмелиться. С нами сидела статистка, комсомолка лет девятнадцати, с конопатым узеньким носом, приехавшая вчера со мной на автобусе, чтобы провести в селении какое-то анкетирование. Когда я попросил себе чаю в конце завтрака, хозяйка решила, что про самогон я забыл, и успокоилась, передвинулась с края табуретки, как все, сидела, на середку.

– Вот что, – заговорила она, повернувшись ко мне. – Про свою ранешнюю жизнь я тебе недорассказала вчера. Поймешь или не доймешь, а расскажу я тебе дальше. С пятой-то мачехи как раз у меня скитанье началось. Стала она подсчитывать: «У тебя, – говорит она тяте, – трое ребятишек, моих двое. Отдавай Груньку в прислуги, будет поровну, двое будет твоих и двое моих». Поплакала я тогда. Отец отвез меня в деревню Моховку. Тринадцатый годок шел мне. Совестливые люди попались, достатка среднего, водилась я с их близнецами. Как теперь вот их вижу. По большим праздникам в церковь ходила. Приглянулось мне. О доме тосковать не сильно стала. Да только к той поре уже слух пошел, что того раскулачивать и ссылать станут, кто в наймах кого держит. А я, значит, в наймах. Погоревала хозяйка и отказала. Я видела, как она убивалась, вместо дочери, говорит, ты мне, куда же, говорит, тебя деть-то. И правда, вот вспомню, сейчас как вспомню, так и матерью родной она мне будто стала. И ребятишки ее, беленькие оба, тянутся ко мне: няня, няня. И жила-то я у них не шибко долго, с Масленицы до Покрова.

– А в городе вы в каком жили? – спросила статистка.

– А в самом Красноярске. В каком же еще! – удивилась Груня и впервые за время сидения за столом вгляделась в эту девчонку. – И по той улице, где угольный склад, и потом, где речка Кача.

Взяла меня Марфа. Как сейчас помню. Зашла я в барак. Тогда я не знала, что это барак, тогда я думала, что просто такой дом чудной – длинный, окон много, и все окна прямо в землю упираются. Мне сказали, ходи по домам и просись. У других домов все больше ворота да ограды были, а тут ограды не было, и дверь распахнута. Крыльцо чудное: не вверх ступеньки, а вниз. Вошла я в дверь, а там темно и так-то узко. А по бокам еще двери. Она, Марфа, стояла в темноте, тощая такая, высокая, с тряпкой и с ведром, мне ее жалко сделалось, потому что худая такая. И легко мне стало, потому что будто свою родню в ней встренула. Она кого-то сильно ругала: «Время теперь их, злыдней, кончилось! Мы теперь хозяева! Нет права, чтобы трудового человека забивать! По-нашему быть, время наступило наше!» Во мне так и отдалось внутри все доверием: худоба из тетки торчит напоказ на все стороны, и слова она говорит хорошие, понятные. Дала она мне тряпку, я мыть пол стала, а она все ругалась и говорила, что время злыдней кончилось, что теперь мы хозяева, никто нам не указ, и что мы покажем тому, кто нам мешать станет. Я мыла пол и молча про себя кивала, совсем согласная с теткой. Из дверей высовывались разные люди, я поняла, что народу по этим дверям живет уйма. А у Марфы одна комната всего. Прожила я у нее две недели. Уголь я с ней носила куда-то. Рука у нее худая, и оттого у меня в затылке сделались свищи. Ткнет да ткнет в затылок. И все про то ругается, что мы теперь хозяева и хватит с трудового народа – натерпелся. От нее убежала я. Попала я к старушке, славная такая, голубенькая, просвечивается. Тихо все пришептывает.

– Значит, вам с ней стало уже хорошо, – говорит статистка. – С голубенькой-то…

Груня возвела глаза к тому месту, где доска в потолке прогнулась.

– Хорошо, как же. Помирать собралась старушка. Тихая такая. Вся голубенькая… Люди говорили, как умрет, избу мне отпишут. А потом и не умерла. Выходилась. А как выходилась, то и отказала мне: в избе двоим, ей, говорит, тесно. После того-то я как раз и попала сюда из города. У Беруниных я жила. Самуе Анастасией звали. В Ильин день говорит: замочи белье и постирай. Замочила я в колоде. Среди двора стояла колода. А соседка глядит через плетень и предупреждает: «Не вздумай, Грунятка, стирку затеять. Праздник-то какой: Ильин день. И так Богом наказана, а еще какой грех на душу положишь. Упаси и сохрани, Господи!» Испугалась я. Хозяйка-то, Анастасия, била меня на другой день чем попадя. Потому что виновата я – не постирала. Да ведь побила, а сама испугалась. Ревмя ревет, добрая женщина. Беззащитную, говорит, обидела. От болей у меня обида сделалась. В зарод я убежала, зарылась. Сидела сколько, не знаю. Сказывали после, что будто две недели в зароде была. Нашел меня сам Берунин. Добрый он человек, трактористом работал. Фельдшера привез. Фельдшер и сказал, что тиф у меня, что хворь на всю заимку может перекинуться. Не бросил меня Берунин, полдома забил, замазал дегтем, в окно лазил, лечил, что фельдшер прописал, давал. Три года я у них еще потом прожила, три рубля они на месяц мне клали. При их харачах и при одежде.

– А что за эти деньги вы купить могли? – спросила статистка. – Это большие деньги по тому времени или небольшие?

– Да чудно как-то было. Шесть метров ситцу можно было взять за три рубля. И тогда же за семь рублей корову отдавали. – Груня собрала шелушащуюся сожженную кожу на лбу, подсчитывая вслух. – Значит, теперь ситец рубль, а корова все пятьсот…

– А комсомолкой вы были? – нацеленно спросила статистка.

– Комсомолкой я стала в аккурат на Воздвиженье. – Груня собрала губы трубочкой, дунула на муху, ползающую по краю стола. – Старухи как раз принесли икону с крестом, на котором Иисус Христос распят. Я иду. Парень тут на водовозке едет. Миньков. Постой-ка, сказывает, девушка, разговор есть. Лошадь одной рукой попридержал, другой рукой на старух с иконой погрозил. Мы тебя, говорит, девушка, в комсомол избрали. А комсомолке не полагается в эксплуатируемых элементах быть. А ты, говорит, пока не кто иной, как эксплуатируемый элемент, сознание в тебе высокое еще не пробудилось. Потому ты, говорит, будешь работать теперь не у тракториста Берунина, а уборщицей в столовой и жить там же, при раздевалке. На месяц мне поклали семь рублей, только одежду и обувку я теперь, стало быть, сама должна находить. А где ее найдешь?

– Груня, у тебя поросенок чей-то на грядке! – постучала с улицы в горничное окно Наташа.

Груню вихрем выдуло из избы. Успела схватить на лету железный засов. Послышались неистовые «усь, усь», потом свиной визг, потом ругань матерная и угрозы:

– Вот еще как будет, так и убью! Пырну вот так! Паразиты окаянные, чтоб вас начисто расшибло поперек и повдоль! Как будет, так и пырну!

От одышки потная вернулась хозяйка, от живота до волос в пыли. Глянула округленными глазами на меня укоризненно, дескать, вот разговоры тут с вами разговариваю, а там в убыток вводят.

Дождавшись, когда она успокоилась и перестала высовываться в дверь, железный прут поставила на место, статистка напомнила:

– Значит, в комсомол вы вступили…

– Что? – отсутствующе клюнула Груня.

– Вы рассказали, что в комсомол вступили и стало жить лучше.

– А-а, вступила. Миньков надоумил, а то бы…

– Значит, помог он вам?

– Как же не помог. Прислугой была – парни обходили. А тут с парнем дружить стала. Шибко хороший парень. По всей ночи гуливали, на звезды глядели, в зароде прятались. На самодеятельность в разные деревни ездили. А в самодеятельности главным заводилой у нас он же, Миньков, был. На курсы его послали от совхоза в Москву. Тем временем, пока он ездил, жена от него убегом убежала. Вот он и ко мне: ты бы, говорит, походила со мной, Груня, пока у меня тоска по жене пройдет. Жалко сделалось. Своего парня оставила, а к нему «походила». Да и двух детей «находила». Нажили. А тогда уж и Миньковой стала… А ты говоришь, помог ли комсомол. Как же не помог-то! С Миньковым мне бы и дальше славно жить, да война обрубила. Письма остались с фронта… Ну, заговорилась я с вами, однако. А работа уходит… Зятек Васька, паразит, локтя гложет теперь, а я зарубила: будет у моей дочери с внучкой все, а тебе, паразит Васька, – во! Выкуси! – Груня собрала черные изработанные пальцы надлежащим образом, а на вдруг высветившемся лице ее сочно проступило чувство достоинства и отомщенной гордости.

Вот так вот. Генетика! Пошел я на остановку, чтобы домой поехать на том же маршрутном автобусе, на каком вчера сюда приехал.

За скалой, меченной черными морщинами, в которых пробовали зацепиться кусты рододендрона, дорога, долго путавшаяся по мокрой тайге, осветилась, расширилась, тихо сошла в лощину. Вместе с дорогой, обступив ее двумя порядками по сторонам, сошли в лощину бревенчатые избы; они, как и дорога, немного потоптались в легкой нерешительности перед ручьем, лежащим в кучерявых тальниках посередке лощины, а перешагнув ручей, поднялись в гору, к лобасто выпирающим на склоне серым гранитам. Поселок весь неожиданно замыкается, выдвинув в конце улицы на самую середку длинную избу с односкатной дощатой крышей.

У жердяной ограды, охватывающей избу со стороны ручья, стояла моя родня в прожиренной до вороненого блеска матерчатой кепке-лепешке, в черных диагоналевых штанах, тоже прожиренных, вправленных в короткие сапоги. Глядела родня с ленивым интересом и на дорогу под уклоном, и в другую сторону, на лужайку, а на меня будто не глядела.

– Здравствуй, Леня, – сказал я, снимая с себя рюкзак. – Как живется-можется?

– Приехали? – спросила родня, оставаясь ко мне наполовину спиной, наполовину боком, лишь глаза щелочками натянулись в мою сторону.

– Как видишь, – ответил я. – В ваши вот места…

– Ага, – сказал Леня, начав выжидательно прихохатывать.

В прошлый приезд он так же стоял у ограды, я достал из рюкзака поллитровку, и он ее тут же, не входя в избу, на сосновых сутунках прикончил за встречу.

Теперь Леня ждет того же самого – полезу я в рюкзак и извлеку опять ту хамую штуку.

– Живется как? Шишки нынче, говорят, есть, – заговорил я, а в рюкзак не лез.

Леня перестал прихохатывать. Однако переносье и левая бровь его все были свернуты в мою сторону: начну ли я развязывать рюкзак или не начну? На лужайке, поросшей ползучей травой с жесткими глянцевыми листьями, лежал, колесами растопырившись, на боку мотоцикл марки «Ковровец», а на колесе сидел крупный палево-серый котище.

Леня еще позыркал и, убедившись, что ждать больше нечего, перевел глаза на лужайку.

– Шишка, говорят, нынче есть, – повторил я в спину. – Приехал вот набить немножко. Как ты на этот счет?

– Ага, – сказал Леня и пошел гнать кота с колеса. – Ишь, толстозадый прыщ!

– Так ты как, – говорю, – на этот счет? Свободен? Ты, может, покажешь, мне где… куда идти-то, в какие места? – Я топтался с нехорошим ощущением гостя, покинутого хозяином.

– А вот куда. – Леня, не поворачивая спины, ткнул локтем за огороды. – Туда все ребятишки летают.

– Куда? – переспросил я.

Леня промолчал, только обиженно жест локтем повторил.

– И много приносят они… ребятишки-то?

– Наколотят и приносят. Полмешка, бывает, чего ж. А ну, тварь! – Леня понужнул кота пинком, обиженно постоял с пригнутой шеей, рассматривая не то колесо мотоцикла, не то сапог свой.

– Сама-то как, что делает? Здорова ли? – Я стал глядеть туда же, куда и Леня.

– Здоровье – что тягло коровье. Ремватизм в ногу ударил. В больнице она уже месяц… А ты так и иди. За полчаса нахлещешь шишок. Запросто. – Леня еще раз зыркнул на рюкзак и втянул глаза под козырек кепки-лепешечки. – А я… как бы свободный был, помог бы тебе. А то вот, видишь, ремонт. Вчера еще взялся.

Родня мне Леня по линии жены. За ним замужем тетка моей жены, Зина, родная сестра моего тестя.

Я пошел в тайгу, обшарил два первых лога, шишек не нашел. Кедры попадались, а шишек не было на них. Вернулся в поселок, когда дымчато-сиреневые сумерки, поднимаясь от ручья, топили сперва низинные постройки, потом те, что на косогорах. Леня возился с мотоциклом в кузнице, низком закопченном помещении, заваленном с трех сторон кучами угля. «То ли купить ему поллитровку, то ли не покупать? – думал я. – А впрочем, ну его! Не обязан».

– Ничего я не нашел, – сказал я обозленно.

– Ага, – отсутствующе среагировал Леня, прицеливаясь ключом на гайку, лицо его дышало состоянием, близким к азарту. – Вот мы это место подтянем, а то место отпустим. Тормоз у нас будет срабатывать, как часы…

В молодости служил Леня стройбатовцем, возил на лошади ящики с железным грузом. Задумался как-то: «Вот если бы мне дело не это, а другое, я бы тогда…»

Патрули отыскали лошадь с телегой в чьем-то сарае, а Леню – в пимокатной мастерской, где он устроился пимы катать. Осудили на пять лет.

Вышел он по амнистии.

Однако в первой же деревне, куда занесло его, выпив лагушок бражки, начал он пугать собравшихся бабенок пережитыми страхами. Будто под расстрелом его держали.

Одна бабенка пожалела исстрадавшегося мужика, оставила при своей избе. Пожил он, силу набрал на мягких подушках, да и опять ему в голову стукнуло: «Если бы мне не эту обстановку, а вот другую, я бы тогда…» И перешел Леня в другую деревню, у другой бабенки оказался. Та тоже с печалью и тревогой слушала про тяжкое пережитое…

Не то в шесть, не то в пять адресов бухгалтерия отчисляет с Лени алименты. От последней, от моей родственницы, у него двое, мальчик девяти лет и девочка – шести.

В прошлый мой приезд работал он кузнецом, размышлял:

– Вот бы мне в лесники, как Петро Дорофейкин, я бы тогда!.. Кум королю! На все стороны гляди! На все стороны вали! Не то что в норе этой копотной.

Сидел он на сосновом сутунке, расставив ноги, упершись руками в колени, этак ладони навыверт, пальцами, иссеченными горячим железом, внутрь, натянутый внешне и расслабленный в душе, глядел на перебегающий к горному перевалу оранжево-розовый отблеск заката и мечтал.

Сосны, те, что за огородом, над гранитами, дремали в покое, а те, что на перевале, казалось, двигались следом за тенями и светом.

Из письма к тестю я узнал, что Леня добился-таки своего: в лесники его назначили.

Как раз на тот участок, какой начинается от его огорода и к перевалу размахивается.

Поправлюсь: «добился» в применении к Лене неточно. Леня никогда ничего не добивается, он, пожалуй, и не знает, как это делать. Он просто мечтает. Мечты у нас, слава богу, сбываются. Народу у нас во всяком деле недостача. А если и достача, то для мечтающего и потесниться не грех.

Не то потеснились тут, не то свободное место выплыло, а нашли участок – шесть тысяч гектаров. Через огород тропка. Тебе, Леня!

Шесть тысяч гектаров с рябчиками, косачами, бурундуками и медведями, малинниками и логами. И с пихтами, елями, кедрами, осиной… На всяком шагу что-нибудь да растет, на всяком дереве от корня до вершины что-нибудь да ползет, пищит.

Должно, представив это, а себя во всем этом посередке, Леня почувствовал, как его спину охватило влажностью. Он подвигал лопатками, подошел к дверному косяку и потерся об него. Это был пот не растерянности, а гордости.

Пошел он в свой первый обход, как генерал на приемку войска, выстроенного на плацу. Только с разницей той, что генерал держит в голове, что же он станет делать после, а Леня этого не умеет, он весь в предстоящем моменте.

– Оладушков возьми. На яичках! Вота! – бежала, следом меж кустами картошки жена с узелком, подхватывая свободной рукой юбку, уберегая от росы. Бежали и ребятишки.

– Ну! – строго и торжественно тряхнул он мальчишку. – Ну! – взъерошил белокурые волосы девчонке. – Заживем теперь. Кум королю! Огольцы!

Жена Зина, замученная, с лицом мелким, похожим на залежавшуюся репу, перешагивала обратно через картофельные кусты, мимо плетей гороха и молилась:

– Го-осподи! Будь на этот раз так, го-осподи.

Жили они в городе Красноярске, на окраине, жили в совхозе, работал он и на пимокатной фабрике на катальной машине, и слесарем в коровнике, и на птичьей ферме. Всегда вот этак.

– На этот раз пусть будет так, как хочется, Го-осподи! – причитала женщина, собирая губы в печальную сборочку.

С обхода пришел Леня с поцарапанной щекой. В тайге наткнуться на сучок – все равно что замочиться в дождь. Ребятишкам натряс малины из берестяного кулька.

Жена передала пересланные конторой бумаги с распоряжениями: начать чистку-рубку просеки через болото, навязать четыреста березовых веников, напилить шестнадцать кубометров осиновых чурок, накосить двадцать центнеров сена для лошадей лесхозных… Вот они, журавлики!

Леня сел на кровать, в нательной рубахе, кальсонах. Подсунул колени к подбородку, ухватился руками за раздавленные ступни.

Потянуло мужика обратно в леспромхозовскую кузню, да место его уже занято. Крутится у наковальни новый человек. Запах жженого угля и горячего железа настигал Леню, и сверлило в ноздре даже тогда, когда проходил он на своем участке по распаренной солнцем молодой пихтовой поросли со светящимися оранжево наконечниками на ветках. И запах этот выходил сладким, как никогда прежде. Приметил он, что запах-то этот сладкий как раз и настигал его тогда, когда он шлепал по дальним окраинам своего лесного владения.

– Вот тебе ключ. Вечерами, когда надо, приходи, – сказал кузнец.

И стал Леня приходить. Кому к стиральной машине что отковать, кому – к мотоциклу.

– Шишек наколотил? – спросил Леня, обернувшись, будто только сейчас увидел меня.

– С твоей помощью! – уколол я.

– Наколотишь завтра. Ребятишки наколачивают.

– Я же сказал тебе, что времени у меня нет завтраками разбрасываться.

– Ребятишки за полчаса – полмешка. Наколачивают.

– Ребятишки, ребятишки! Они ж местные, каждый куст, каждое дерево знают вокруг.

– Я тебе и рассказываю. – Леня выпрямился, а глядел все вниз, ткнул гаечным ключом в щелястые бревна, сажа из щелей посыпалась. – Так вот и ступай по косогору. На левый лог выйдешь, по нему и ступай. За полчаса полмешка ребятишки…

– Я же там проходил. Ничего не видел.

– Выходит, что не там проходил…

– Левый и правый проходил…

– Выходит, не напал. Так и держи на левый. Можешь и на правый. Все одно.

«Так я наверняка и завтра ничего не отыщу и являться мне домой к ребятишкам с пустым рюкзаком», – подумал я.

Нельзя – с пустым.

– А другой лесник, Дорофейкин Петро, в каком доме живет? – явилась ко мне на выручку мысль.

– А зачем тебе? – ревниво насторожился Леня.

– Надо.

– А вон сразу за магазином. А все-таки, зачем?

– Надо. Потолковать с человеком.

– Кхы! – Зрачки у Лени отвердели, скользнули туда-сюда. – Службист он. Барахло. Выпендриватель. Было бы с кем толковать. Садись вон. Жди. Пойдем ко мне, картошки свежей кастрюлю наварим. Посидим честью. Расскажу тебе про жизнь, что и в три книги не вберешь.

Я не ответил. Вышел за порог. У станка, где куют лошадей, обернулся, чтобы сказать, что ночевать я, конечно, не приду (ночи еще теплые, ночуй под любым деревом за поселком – куда с добром). Обернулся я, чтобы сказать, но Леня уж забыл про меня. В глубине дверного проема была видна его согнутая спина, слабо освещенная фиолетово шаящим горном.

Ночевал я под деревом, а к Петру Дорофейкину явился утром. Он в брезентовой тюбетейке, надвинутой на уши по самые щеки, делавшей голову его похожей на футбольный мяч, в суровых портянках сидел на чистом высоком крыльце. Сапоги-бродни на шестах торчали, обветривались.

Казенный дом разбит на две половины. Две красные кирпичные трубы над гофрированным шифером. Два крыльца с торцов. Два палисадника с перепутанными кустами смородины и ревеня, удерживающего на своих листьях рясную росу. Вызревшая, туго налившаяся, она, роса, рядом с ягодами смородины казалась тоже ягодой диковинной.

От калитки с вертушкой в глубь двора – дощатый крашеный настил. От этого настила ответвление из досок, тоже крашеных, к поленнице, к крыльцу, к бревенчатому хлеву, где в хрипе тянулся с цепи атласный собачий рот. Без всякого лая.

Выказав прилежность к своему делу, собака зевнула и отошла, успокоенная, под стену.

– Петро, – сказал я. – Ребятишки мои просят шишек. Приехал я, чтобы набить. Укажи конкретно, куда идти, где набить.

– Конкретно? – Петро глядел на меня снизу из-под бровей, выгоревших, начинающих куститься. Долго соображал, потом ответил: – Вот не знаю. Дело такое.

– Ребятишки же, говорят, таскают откуда-то. Леня говорил, что таскают. За полчаса – полмешка.

– Скажу я тебе, что иди туда, там видел я на той неделе на том кедре. Пойдешь эти три километра, а там уже нет. Может не оказаться. Те же ребятишки выбили. – Петр говорил почему-то озабоченно: – Значит, что? Сориентироваться надо там на местности и дальше идти. А как сориентироваться, если ничего не знаешь? И вообще, кто сказал, что одному идти за шишками? На дерево залез, упал, кто найдет? Нет, нет. Одному идти нельзя. Тайга же!

«Перестраховщик, – подумал я. – За кого он меня принимает, этот перестраховщик?» Я хотел сказать, что в тайге я каждый год по месяцу, по два, что тайга мною пройдена от Тувы до Бурятии, от Западного Саяна до Восточного, где никакого жилья на сотни километров. А тут, под боком у поселка, – эк, напугал!

Петро надернул сапоги, сбегал в один дом через дорогу, в другой. Вернулся, вид вовсе озабоченный.

– Не идут, – сообщил он. – Если бы ребятишки пошли, ты бы с ними как раз. Не идут сегодня.

Участие в моем деле этого человека тронуло меня.

– Да мне бы только конкретно направление…

– Нет, тайга есть тайга. По одному не ходят.

Категоричный тон окончательно сбил меня. Я молчал. Во мне было то состояние, какое переживает человек, когда неожиданно вдруг кто-то снимет с него напряжение, вызванное заботой. Я проследил, как это напряжение переходит от меня к малорослому тонкотелому человеку, стоящему среди двора, мне захотелось сесть и ждать готового решения.

Юркая фигурка опять метнулась за ограду, ноги короткие, с сильной кривизной. Болотные сапоги с ушастыми голяшками так скоро мелькали в просветах штакетника, что казалось, будто рядом с хозяином две черные собачонки.

Если бы не глаза скорбно-недоуменные и не кустящиеся, как у стариков, брови, спадающие с багровых выпуклых дуг, ему можно было бы дать лет двадцать с немногим, на самом деле ему много за тридцать.

Над калиткой обвис мятый Леня. Он выплыл из-за куста и обвис, как бы накололся на заостренные доски. Захохотал: хек-хек-хек… Потом уж поприветствовал:

– Здорово! Я тебе бутылку брал, а ты не пришел… Орешки, ягодки – несерьезное дело. Ты бы мне что-нибудь такое предложил, родня, чтобы сама жизнь была, я бы тогда тебе душу свою вынул. А ты мне… с орешками! – Леня сплюнул во двор, в сторону хрипящей собаки, обиженно пошмыгал широким носом.

– Собирался сегодня «тюльку» в березняке заготавливать. «Дружбу» вон уже наладил, обход участка на завтра наметил, – сообщил Петро, появившись. – Ну да ладно… Сегодня в обход пойду. Заодно и себе шишки… В городе племянники, тоже просят… Сапоги свои снимай. – Это он мне. – Вон мои, те, что в сенях, с высокими голяшками. Лазить в них ловчее. Обувай.

– Что это вы? – подтянулся Леня, следя за сборами. – Что это?

Разговаривать с подвыпившим нужды нет.

Леня сник. Он вяло протащился за нами до мостка в том месте, где ручей делает двойную петлю, высморкался. Прошел еще до ельника, повторяя: «Орешки, ягодки», – отстал. Потом за вторым мостком, в овраге, оглянулись мы – догоняет он нас с решительностью. Этак мотает локтями, задирает высоко колени. Широкие штаны пушатся. Заело мужика.

Свесив затылок назад, пальцы обеих рук поднеся к кадыку, глазел он, как его сослуживец лез на дерево. Рядом с матерым кедром, кора на котором угольно-черная в щелях и струпьях, от старости пошла наплывами, рядом тянулась жидкая кедрушка. Петро ухватил кедрушку левой рукой. Стволик ее серовато-медный. Ухватил Петро на уровне груди, руку занес над головой, ухватился там, подпрыгнул, разом далеко оттопырив острый зад. Выгнул спину, приладил ноги почти вровень с плечами. Перебросил руку левую по стволику, потом правую, вытянулся и снова в прыжке подбросил к плечам ноги. Кедрушка задергалась, заходила туда-сюда. Она бы ушла далеко от старого кедра, хрустнула – кедр – он хрупкий, – если бы Петро каждым своим прыжком не уравновешивал ее, свешиваясь попеременно на разные стороны.

У вершинки человек навалился на один бок, и она, вершинка, густо опушенная светящейся длинной хвоей, имевшая наклон к оврагу, под угор, вдруг пошла, пошла клониться в другую сторону и приладилась аккуратненько к торсу кедра-старика. Петро только ногу передвинул и руку протянул – не в сторону протянул, а так же, как и прежде, вверх – и очутился там, где хотел быть. Матерый кедр уходил в высоту, какую с близкого расстояния не разглядеть.

Черная фигурка быстро таяла, меняясь в объеме и в цвете, ее опоясали, переплели медные змеи. Скоро потерялась она вовсе, давала знать о себе лишь редким треском да шуршанием падающего сучка.

Леня, стоявший в траве, все держал голову запрокинутой, рот поджат, языком, ворочая, ударял изнутри по щекам.

– Начина-а-а!.. Береги-и-и!.. – упал сверху голос.

И сразу застучало, заколотилось. Градом.

По мне, по мне этот момент, когда вот так начнет!.. Когда вот так заколотится, застучит! Собирать ягоды, брать грибы – не мужское дело. А вот шишковать!..

Не зевай. Может окончиться не совсем весело. Ага, вот уж присвистело. В плечо заехало, в спину.

Еще в плечо ударило, в спину.

Наложив на голову руки ладонями вверх, я отбежал по косогору. Успел заметить, как таким же манером пятился Леня.

Заволновалась, задергалась трава. Во мху, устилавшем косогор, вышли норы-разрывы. Сунь руку, там теплый, еще не успевший остыть от мокроты крупночешуйчатый продолговато-овальный предмет. Шишка!

На ладонях пятна смолы. Она, смола, для того, чтобы держать захлопнутой чешую до поры, не дать орешкам выпасть на ветер. А пора придет, смола выгорит на солнце, выветрится, дождем смоется. Чешуйки-дверки раскроются. Падайте, летите, орешки, ложитесь туда, где вам суждено прорасти, – в мох, под коренья вывернутой пихты, в подзол серый.

Чаще орешки срываются с шишкой, тяжела она, объемна, а державочка так себе, тоньше карандашика. Будь бы державка толще, прочнее, белки и кедровки не могли бы так запросто обрывать. Заготовку они начинают дней за двадцать, за месяц до того, как орешки войдут в полную зрелость. Знают, что и в захоронке зерно нальется полнотой, наберет твердость не хуже, чем на ветке, как огромный помидор доходит в валенке на печи. Полетит кедровка над тайгой, высмотрит с высоты, что где, сложит крылья, упадет на верхушку. Не одна, а три, четыре сразу. И взмывают с шишками под брюшком. К косогору летят. Прячут. Возвращаются на ту же вершину. И через секунды опять с шишками… Все это молча, не тратя силы на крики. Лишь в конце работы загалдят: ка-а, ка-а!

Тайга мне всегда видится этаким безмерно колоссальным, прозрачным зеленым сосудом, и кедровка, эта пестрая птаха величиной чуть больше скворца, с однообразным, невероятно звучным гортанным «ка-а, ка-а», есть его чуть ли не главный наполнитель. Убери эту птаху – и тайга при всем обилии оставшейся в ней живности теряет очарование, выкажется запустелой. Все звери, птицы – крупные ли, как валкий медведь и растопыристый глухарь, мелкие ли, как игривый бурундук и озабоченный поползень, – в тайге живут для себя, снуют, прячась в сумеречных тенях. А кедровка, она над всеми живет, на крыше тайги. Между тайгой и солнцем. Оттого, должно, в крике ее такая объемная звучность.

Мы с Леней на четвереньках, сигая по-медвежьи через подопревшие буреломы, собирали шишки. Сперва, в подол рубахи. Потом в кучу возле пня, на примятые папоротники. Потом в мешок. У Лени под задранным подолом во все брюхо: «Вовек мяса не видать» – наколка.

Петро, слезши, отдыхал. Полулежа, опершись на локти.

– Ты сколько «тюльки», ну, то есть черенкового материала, наготовил? – обратился он к Лене.

– А на хрена она мне, их «тюлька»! – ругнулся Леня. – Задарма-то.

– Как задарма? Платят же по расценкам.

– Я нанимался обход вести, а не «тюльку» дрочить-рубить. Ты уж дрочи, тебе надо. Веники вон еще заставят… План им подавай.

– И веники не задаром. Три копейки штука. Сотню навязал – три рубля.

– Я им от себя три рубля отдам. Пусть за меня сотню наломают да навяжут.

– Лесхоз на хозрасчете, как не помочь.

– Хреновина это, а не хозрасчет. – Леня вылез на колодину, потянул ноздрями воздух. Воздух перебивался папоротниковым духом. – Я наломай веник за три копейки, а контора в городской бане продаст его за двадцать.

– Нет, за двадцать не продаст, – возразил Петро. – За пятнадцать, может, продаст. Но не имеет значения. На хозрасчете же…

Второе дерево – мое. Леню решили не допускать – свалится, дурень, с захмелелой головой-то. Уже раза три мы его, задастого, оттаскивали от дерева. Зевнешь – глядь, а он уже цепляется за сучья, норовит в высоту. Отпинывается, когда оттаскиваешь. Я понимаю: честолюбие клюет селезенку – так же, как Петро, ему хочется передо мной, городским гостем, выгорцовывать на вершинке.

Прошли выше по косогору, до каменных лбов, спустились обратно вниз, к оврагу, пока отыскали то, что надо: крона в тяжелых узлах. Снизу так и видится – крона в узлах. С этой можно снять больше, чем снял Петро. Ствол прогонистый, кто-то когда-то ударял по нему колотом, кора обсыпалась, и дерево в лишаях, иссыхая, потеряло сучья от земли на две трети своего роста.

Шишкование колотом – самая непонятная узаконенная запятая. Но никто ни разу не гукнул, что это варварство. Дерево хиреет на четвертом году после того. Вот сейчас я возьму, может, уж последний урожай с великана.

Что? Как считается? Да, так и считается: если не подпрыгнешь до сучка – не вскарабкаться. А если до сучьев три твоих или пять твоих ростов? На них поглядеть – шапку держать надо. Тогда проще пятипудовым колотом – бац, бац! Проще-то проще, а дереву – крест. Да и проще ли? Таскать по тайге этакую набалдашину на жерди – проще?

Что? Вскарабкаться проще. Без сучьев. Без сучьев – проще. Не мешают. Не тычутся в физиономию. И меньше шансов брякнуться.

Вот она, твоя ладонь. Вот она, другая ладонь. Заводи одну и другую по ту сторону ствола. Грудью плотнее к стволу. Еще плотнее. Что, кора в липкой смоле? Хорошо, что в смоле. Связка куда с добром! Колени подтяни и обожми ими ствол. Шибче обожми. Как на скаку лошадь, которая вдруг бешено вздыбилась. Повис? Висишь?

Начали! Руку передвигай. Ладони. Одну. Вторую. Колени – оба разом. Теперь зад. Дальше топырь. Для маху. Опять руку – одну, вторую. Колени – разом. Зад топырь. Одну, вторую…

Поше-ол! Поше-ол!

Что это тукает в дерево? Стоп! Это сердце в натуге. Ударяется через ребра в медную твердь. Отдохни. Вниз не гляди. Ты уже не увидишь листья травы так, как видел до этого, – в голубовато-белых прожилках, с пильчатыми краями. Даже папоротники всплывут округленным пятном. Твое состояние может перемениться, и решимости оставлять все то привычное, хоть на минуты оставлять ради чего-то наверху, поубавиться. И откуда-то, от основания позвоночника, от самого копчика, поднимаясь, тебя начнет окатывать пустота.

Вверх можешь поглядеть. На запутанность еще далеких сучьев. А лучше – перед собой. Шатается, пересверкивает капелька. Это не пот сронился с твоих волос. Это смола выделилась, выкатилась из морщины коры. Капелька ловит и солнце, и тени. Солнце иссечено ветками. Тени иссечены солнцем. Жук выставил из борозды один ус.

Хватит. Десять секунд прошло. На отдых – десять секунд.

Дальше. Руку! Одну. Другую. Колени – разом. Руку! Одну, другую. Поше-ол!

Первому суку не доверяйся. Пропусти его. Второй тоже пропусти, третий. За четвертый ухватись. Ближе к стволу ухватись. Над ним переведи дух. Нога пусть остается взаплет со стволом.

Вот и шишки. Всегда забываешь, что они не свисают с веток, а торчат над ветками. Как кулачки. По две, по четыре. Гнездом. И сейчас я опять воспринял торчащие вверх кулачки, как открытие. Забыл-таки, что не свисают они, подобно фруктам.

Сапогом малость – топ. Ветка, несшая на себе двенадцать шишек, вздрагивает. И шишек нет. Пошли они вниз, стуча по сучьям. Еще по той вон – топ. И опять веселый перестук уносящихся к земле шишек.

Сложнее взять вон те, над которыми уж ничего нет, пустота, прохладная синева неба. Стволик истончился, он всего в руку, разбросался богатой метелкой, на метелке – самый-то смак. Плод на плоде. Рукой не взять. Трясти – о-ох. Стволик-то всего в руку. Хрясь – и загу-уди-ишь. Неопытные, пожаловавшие шишкари гибнут. Под тобой во все стороны тугими широкими куполами восходит, закручиваясь, зеленый дым. Не дым – деревья. Ты обязательно забудешь, что это не дым – деревья. Скользнешь птичьим взглядом в один бок, в другой – и догадаешься. Никогда не подумаешь, стоя на земле, что кроны такие законченно круглые. Причесаны. Ни один волосок на их голове не выбьется торчмя. Ходит парикмахер на ходулищах-жердищах и подстригает.

Пушатся зеленые дымы, они все под тобой! Только редкие вознеслись вровень. У-ух! Здорово, лихо!

А что это темное заворочалось вон в той кипени, слева? Фу ты! Заскребся-таки Леня. Мужик разгребал рукой плотную хвою, как воду веслом. Только бы не корячился на самую макушку. На физиономии выпуклое торжество. Ага, высота забрала и его. Зашумел:

– Привет нашим! Как оно? Натрясем, не волнуйся! – И, приглядевшись, подобравшись ближе к сучкам, сросшимся полатями, доверительно покивал. – Ты вот что. Вечером ко мне не явился, хрен с тобой. Приезжай ты ко мне, когда я по-настоящему заживу. Все большую реку вижу… Я бы рыбнадзором устроился, как мой свояк, пишет он. На Оби живет… Чтобы залив рядом…

Не может эта моя родня без мечты. Вот уж снова мечтает. Значит, опять переезжать будет, опять горе его жене Зине, уставшей от переездов и от Лениной непутевости.

– Как рыбнадзором стану, тогда посмотришь. Дом в двенадцать окон будет. На каждую сторону по три окна. И залив перед крыльцом волной брызжет. Приедешь, бутылка со стерлядочкой – э-эх! А тут что? Глупость да тупость. Жалкие эти кедрушки. Нечастные орешки… Да я тебе сколь угодно набросаю. Подумаешь, козырь! Петро этот… По секрету тебе. Мелкий он человек. Обзора никакого. Я бы тебя тоже повел, если б ты сразу сказал. Натрушу тебе, вон они, вон сыпятся. Куль будет. Подумаешь! А вот когда за стерлядочкой ты ко мне, тогда – да!

Леня начинал забывать, что он на дереве, и Петро, боясь, как бы этот дурень не свалился, кричал ему снизу:

– Слазь давай. Какого ты хрена там!..

Леня же лез выше, от криков он только пуще набирался лихой решимости.

В поселок мы шли: Леня с кулем на согнутой спине, с висульками пота на подбородке, носу, на бровях, все впереди семенил, тряся взмокшими втоками, и как мы с Петром, тоже с кулями, ни пробовали его обойти – по перепутанной дождем траве первому шагать труднее, – не могли обойти.

…Через год после того у Лени от питья сделается горячка, он с двуствольным ружьем станет бегать по двору и застрелит своего сынишку, вошедшего в калитку с огорода.

Теплоходом я ехал отдыхать в небольшую деревеньку, что расположена от Новосибирска вниз по Оби. Мне было тогда двадцать с чем-то. Ехал я с соседом Густелевым, это он пригласил меня в деревню, у него там жена проводит отпуск у своих родителей.

Погода стояла безветренная, и водная гладь Оби была спокойной, лишь позади нас, как рога, тянулись два темных вала, дробясь, забегая на берег и ляцкая по желтому песку. По обоим берегам был плотный лес, ниже – ива, выше – сосна и ель, с голубого неба опрокидывалось на головы уже нежаркое солнце. Воздух, напоенный влагой и хвоей, настолько был густ, что казалось: гудки судна, подаваемые при встречах с катерами и баржами, не отлетали, а запутывались в воздушной массе.

Река подкрасилась малиновым цветом заката, когда с Густелевым мы сошли на берег. Судно подало глухие гудки, отчалив, разворачивалось. Густелев снял кепку и помахал, а потом уведомил обрадованно:

– Ну вот, мы почти на месте.

Шагали мы от пристани до деревни вдоль берега. Впереди и сзади шли, громко разговаривая, женщины с корзинами. Говорили они о том, что нынче леса на редкость щедры плодами.

– Третий раз я уж приезжаю по ягоды, – рассказывала одна женщина. – А моя соседка каждый день сюда снует, две фляги варенья уже наварила. Оно, знаете, варенье будто мелочь, а без него никак зимой-то. Его положишь ложечку в стакан и, знаете, совершенно другой вкус.

В лесу смеркалось. Сосны плотнее сдвинулись друг к другу. По веткам, по опушкам грив катилось бледное колесо луны. Слева от тропы обрывался высокий берег, стянутый столетними корнями сосен, он выдавался и нависал над рекой. С противоположной стороны густой полосой подступала тень.

– Воздух-то, какой воздух! – чмокал губой Густелев. – Хоть пей его! По мне бы этот воздух перекачивать в город. А что? Провел бы трубы, поставил бы компрессоры – и давай… Потом – в каждую квартиру. Захотелось, скажем, тебе хвойного душку, отвернул кран – пожалуйста.

Сумерки уже почти совсем сгустились. Перед нами лежала большая грива, посеребренная лунным светом. Люди, вместе с нами ехавшие на пароходе, шли далеко впереди. Кругом чарующая, какая-то настороженная тишина. Музыка кузнечиков, теперь уже яростно, вдохновенно, во всю силу своих скрипок выбивающих звуки, не нарушала этой тишины, а наоборот, подчеркивала ее, делала более глубокой, более ощутимой. Хупая почти над самой головой, пролетали совы.

Россыпью огней вывернулась деревня. Розовая полоса тянулась по, всему краю неба, это обещало хорошую погоду. Река сузилась, и где-то за излучиной глухо, как-то несмело, коротким гудком, напомнил о себе ушедший пароход.

Ужинали мы под навесом, в летней кухне, оладьями со сметаной и чаем, заваренным ветками смородины. Молодая женщина в сарафане, открывавшем ее крепкие округлые плечи, жена Густелева, Валентина, ставила перед нами в сковороде оладьи, разливала чай и смотрела на мужа с мягкой иронией.

– А я тебя начала ждать еще с воскресенья, – говорила она. – Каждый вечер, услышу – пароход проплывет, стою за воротами, жду: вот появится мой суженый-сконфуженный.

Густелев перебирал толстыми, изрезанными металлической стружкой пальцами по горячему стакану.

– Задержался. С планом в цехе было туго. Попросили – задержался. А так бы верно в понедельник или во вторник приехал, – отвечал он тихо и сосредоточенно тянул губы, наклоняя стакан.

– Да что уж у вас там, не конец же месяца, чтобы работы столько, – говорила Валентина, становясь вполоборота, и с лица ее сходило ироническое выражение.

– Бывает, что и не в конце. План, он хоть когда, и все равно, как же, план.

Густелев врал: задержался он по той причине, что был в городе с другой женщиной. Водился за ним этот грех. Валентина же, конечно, знала о его этом грехе, сколько раз ей передавали подружки, что ее Густелев заблуживает после работы в женское общежитие, откуда когда-то он, Густелев, взял ее, Валентину. Густелев хромоногий, когда идет, ступня его выворачивается – в мальчишках повредил, копаясь на металлических свалках, – и лицом не получился. Валентина за него вышла, говорят, только из-за того, что не верила парням, у которых приглядная наружность.

Густелевым выделили квартиру в нашем доме года полтора назад, в первый же день Густелев пришел ко мне за водой, так как на верхние этажи холодная вода не всегда поступала, а после так же с ведром приходила Валентина раза два или три. В клеенчатом фартуке, в льняном платье с укороченными рукавами, она вставала за порогом, ждала, когда я ей верну наполненное ведро.

– Да вы сами прошли бы к кранам и набрали, – предлагал я. Женщина же молчаливо крутила головой, сохраняя на тугощеком своем лице упрямо-строгое выражение.

Густелев оказался запасливым: после чая он вынул из рюкзака удлиненную импортную бутылку, отсвечивающую при электричестве бурым блеском. Прежде чем вынуть, он полушутливо укорил жену:

– Говоришь, ждала, а чего-нибудь серьезного не припасла. Ну, за приезд, – проговорил он, наполнив стаканы и меряя взглядом. – За то, чтобы ладно отдыхалось. И музыку включи. Чего же так сидеть.

Валентина сходила в избу, принесла проигрыватель. Густелев придвинул к себе картонную коробку с пластинками. Он после выпитого вина сделался шумным, все вскидывал над собой руки и хохотал.

– Деревня-то здесь как?.. Колхоз тут или что? – спрашивал я его.

– Колхоз, – отвечала за мужа Валентина.

– Богатый? Люди как живут?

– По-всякому живут. – Валентина откровенно радовалась приезду мужа, и я чувствовал, что отвлекается она на мои вопросы неохотно.

– Не разбегаются?

– Как не разбегаются. Разбегаются. Но и приезжают. Вон через две избы, в третьей… Из города приехали насовсем. Нестарые еще. На заводе работали, теперь в колхозе.

– Музыку вам дают! Музыку! – вскричал Густелев, опять взбросив над собой руки, от которых метнулась по двору тень к самой изгороди. – А вы тут про колхоз. Черствые ваши души!

Валентина поощрила мужа долгим мягко-улыбчивым взглядом.

Большой двор был сильно вытянут, одним краем подходил к речному рукаву, и когда я подошел к изгороди, пригнул и обтоптал крапиву, то увидел внизу загустевшую воду, тянувшуюся неширокой, матовой отсвечивающей полосой. У противоположного берега что-то мягко плескалось и тенью двигалось темное пятно: должно, то была лодка. Водный рукав выходил к главному речному руслу где-то за деревней, огороженной с северо-запада лентой хвойного леса, лодка двигалась туда, я подумал, что в ней могут быть рыбаки, отправившиеся тайно от инспектора проверять сети. Насколько удивительно легко мне было на пароходе, на высокой, кренящейся на поворотах палубе, когда я полтора-два часа назад ехал сюда, наблюдая за юркими, всегда голодными чайками, которых в этих местах зовут не чайками, а рыболовами (птицы безошибочно, беспромашно выдергивают из воды бьющихся чебаков), настолько одиноко, скучно мне сделалось в этом дворе.

– Хорошо вам у нас тут? – Я, прежде чем уловить смысл этого вопроса и понять, кем он задан и к кому обращен, напрягся спиной и, не оборачиваясь, послушал хрусткий шелест травы. Обернулся. Передо мной стояла Валентина, силуэт ее нечетко проступал в серебряном полусвете.

– Хорошо тут? Нравится? – повторила она и через некоторое время добавила: – Густелев зовет. Как же, гость из-за стола ушел.

– Что? – сказал я.

– Густелев вас зовет. Пойдемте к столу. – Женщина медленно повернулась, пошла на свет под навесом, я шел следом, пахло смесью духов, парного молока и увядающей травы, что была набросана в углу двора, где терлась об изгородь корова.

Густелев держал во рту папиросу, плотно сжав её краем губ.

– А у меня еще есть! – объявил он по-детски восторженно и полез опять в рюкзак, оттуда извлек такую же, как в первый раз, долговязую посудину.

– Ну-у, Густелев, – сказала Валентина. – Однако не забывай, что завтра нам идти сено с отцом стоговать. С больной головой как тебе будет. – Говоря это, Валентина тем не менее пододвинула под горлышко бутылки и свой стакан.

– Завтра никакого стогования, – упрямо позвенел ногтем по бутылке Густелев. – Послезавтра – согласен. А завтра организуем всеобщую рыбалку и прочее, сопутствующее. А сегодня крутим пластинки! – Густелев в синих носках с ослабнувшей резинкой, скатившихся с икр к пяткам, вытянул ноги вдоль стола на скамейке; он искал способа освободиться от какого-то раздражения, сидевшего в его душе. – А вы танцевали бы.

– А что, мы и вправду станцуем, – подхватила Валентина и сказала мне громко, натянуто: – Пойдемте танцевать.

Я, признаться, смутился. Густелев глядел на меня выжидательно и явно насмешливо. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Полуосвещенный угол двора, конечно, не самое лучшее место для такого дела.

– В прошлое лето вместе с нами молодожены приезжали, они тоже с нашего завода, так им очень понравилось тут, – проговорила Валентина в отместку мне за демонстрацию скуки, она держалась в танце напряженно, я не угадывал ее движения. Глаза прятались в теплых полуквадратных тенях, прикрывавших лицо от середины округлого лба до выпуклых щек.

– Дак я-то ведь не молодожен, – сказал я, и мне показалось это остроумным, Валентине тоже, должно, понравилось, что я так сказал, она хохотнула, это сняло с нас обоих напряжение.

Густелевы пошли спать в летнюю кухню, а мне было постелено на сдвинутых скамейках под навесом – это я сам так захотел. Из низкой двери избы временами выходили старики и, глухо кашляя, силуэтами скользили по двору. Луна давно пропала – ни то в вершинах леса запуталась, ни то в облаках завязла. Пахло рекой. Во мне было очень много силы, и этот избыток сил грубо и властно ходящий по моим членам, не давал мне сосредоточиться на чем-то одном, ну, например, на созерцании острых, как гвозди, звезд или на ощущении сладостной тишины. Уши мои сами собой нацеливались на дощатую стену, за которой шептались, шелестели хмельные супруги Густелевы. Я наложил подушку на голову, однако заснул нескоро.

Проснулся от хлопанья крыльев. В глаза ударили поразительная свежесть и столь же поразительная голубизна, льющаяся с высоты. На подвешенной жердке стоял с грязными ногами молоденький, еще с невыгнутыми перьями хвоста петух, вероятно, запрыгнувший сюда с намерением пропеть, и сейчас смотрел на меня испуганно и удивленно.

На середине двора стоял насутуленный старик в высоких разбитых сапогах, незастегнутом пиджаке, полы которого свисали к коленям; тесть Густелева ремешком связывал литовки и вилы. Старик, очевидно, полагал, что зять пойдет с ним на сенокос, и связал три литовки и трое вил. Идти ему пришлось одному.

Густелев же, в майке, сидел на завалинке под избой, тер ладонью грудь и сплевывал на растущие у городьбы могучие лопухи.

– Что во сне усмотрел? – повернул он ко мне мятое лицо и нацеленно сощурился. Сплюнул еще раз, хмыкнул оттого, что слюна пролетела на этот раз мимо лопуха. – Ну, значит, первым делом у нас что? Рыбалка?..

Располагались мы у небольшой заводи, покрытой ивовыми листьями. Клев был на редкость плохой. У мыса проходила быстрина, Густелев поглядывал туда и наконец, решившись, наживил на крючки белых толстых личинок, забросил в быстрину.

– Тут стерлядка водится, – моргнул он мне. – Эна!

– Но ловля стерляди, если не по правилам… как называется? – спросил я.

Густелев понял мой намек.

– Ничего, малость можно.

– Браконьерством называется, – уточнил я. – Читал небось?

– А ты на правила меньше гляди. По правилам, хо, и бабу не возьмешь.

Густелев засучил штаны, залез в воду по колена. Размахивая удилищем, он опрокинул банку с наживкой. Красные черви, вывалясь на песок, остались кучкой лежать на месте, а белые личинки скатились в реку, Густелев как ни прыгал, а не успел их перехватить.

– Эх ты, черт, а я хотел на уху стерлядок надергать. А на дождевых разве возьмется, сроду нет, – сокрушался Густелев.

Мне было смешно смотреть на рассердившегося не в шутку мужика, и подтрунивал над ним:

– Бог, брат, правду любит. Это он тебе специально подстроил. Раз не разрешается стерлядь ловить, значит, и личинки, скажет, ему не нужны…

Из-за поворота выплыла лодка, в ней сидела Валентина, она подняла весло и помахала, затем взяла ведро, стоявшее между ног, подняла его перед собой.

– Мужики-и! – закричала Валентина. Голову женщины покрывала синяя косынка, на лоб выбивался пучок льняных волос. – Поплыли на остров. Ягоду брать. Там ее жуть сколько!

Мы с Густелевым согласились переплыть на остров, расположенный в полукилометре от берега, конечно, не для того, чтобы брать там ягоду. Густелев так и сказал:

– Лучшие ягоды – это чебаки. Лучшее варенье – это уха.

Отлогий остров, называемый Сорочиный – хотя сорок я тут не увидел ни одной, – плавно спускался под зеленоватую воду. У тальников было настолько мелко, запесчанено, что мы не могли подъехать, и пришлось сойти в воду, а лодку подчаливать волоком. Выше начинались густые заросли из черемухи, калины и высокого, почти в рост дерева, камыша.

Обь в этом месте достигает большой ширины, противоположный берег обозначается неясной чертой. День вызревал жарким. Над водой проносились стрекозы, всевозможные жуки. Мы разделись, подставив спины по-сибирски мягкому солнцу.

По-над островом чебак шел хорошо. Лишь закинешь удочку, как уже начинала дергаться леска. Не только поплавок, а вся леска. Особенно когда на крючке оказывался синеспинный, раздраженно раскрылативший красные перья окунь.

Густелев приплясывал в азарте. Отяжелевшие от мокроты длинные, не по размеру, коричневого цвета трусы его сползли до колен. При каждой выброшенной на берег рыбке он кричал: «Эна!» Валентина, набрав ведро ягоды – малины и смородины вместе, – сидела под серым калиновым кустом и больше следила за прыткими стрекозами, чем за нашей рыбалкой. Она была простоволосая, косынку растянула между ветками, сделав щит от солнца.

Мною владело ощущение высоты. Я как бы был над островом, над рекой. В верховьях Оби, далеко-далеко, будто из реки, поднималось большое белое облако. Оно медленно отрывалось от горизонта, между облаками и водой прорезалась удивительная голубая полоса, с каждой минутой она расширялась. Там куда-то летели утки.

Странно на душе, когда вот так в тебя входит высота с облаками, с тайгой, идущей молчаливо и строго по холмам. Я тогда не подозревал, что редко, очень редко мы делаемся так беспрепятственно открытыми перед природой. Женщина поднялась и, босая, походила вдоль воды. Волглый песок продавливался под смуглыми ступнями, в отпечатки следов, налетев, садились белые с синею полоской мотыльки.

На сердце у меня было одновременно и легко и тяжело. Легко потому, что у ног моих рябила река, а над головой – непостижимая высота, и вся Вселенная походила на голубой бездонный сосуд, где воздух звенит неуловимым таинственным звоном. Тяжело же потому, что учащенно стучало во мне сердце, золотом крыльев светились стрекозы, волна, взбегая, ласкалась к песку, заливая следы наших ног.

Рыбалка меня уже не занимала. Густелев велел мне готовить уху. Я начистил картошки и полез ломать сушняк для костра.

Уха получилась такой, какую я никогда не едал: привкус чего-то такого, что не сразу и уловишь, – вместе и терпкого, и пресновато-сластящего, дымного. Сидели мы на подстеленных ивовых ветках.

– Жизнь человеку дает что? Я так считаю… – рассуждал ослабевший от ухи, солнца и избыточного кислорода Густелев. – Обстоятельства, они главные в судьбе каждого.

– От обстоятельств зависит любовь, а жизнь от женщины, – уточнила Валентина и долгим взглядом смерила выпяченный, высоко стриженный затылок мужа.

– А обстоятельства от кого? – Густелев не обратил внимания на то, что сказала жена, и тыкал черенком ложки в землю перед собой. – На участке в цехе – от мастера, на улице – от случая, а дома, ну… дома, ясно, от бабы. – Густелев хохотнул и, скосив глаза на жену, стал ждать, как она отреагирует.

– Сиди уж, – сказала она.

Серединой реки летели чайки, они держались за баржей, позади которой, зыбясь, тянулся глинисто-зеленый вал, двоившийся и упирающийся в оба берега. Птицы падали на воду и взлетали с серебристым, поблескивающим на солнце чебаком.

– Что касается случая, – продолжал рассуждать Густелев, – то тут не разевай рот – и все. Значит, остается существенное обстоятельство, то, какое от бабы. Однако и она не так страшна, как пугают нашего брата…

– Сиди уж, – опять толкнув локтем, улыбнулась Валентина. – Напугаешь тебя. – И, вглядевшись в речную даль, сказала, мягко растянув слова: – А облака-то будто в воду лезут купаться. Будто тоже жарко им.

Я вслед за ее взглядом проследил за облаками, за расположением противоположного берега. В одном месте берег был изъеден ветрами и, конечно, волнами, падал с высоты холмов круто. В другом месте берег крался, стелился к воде желтым песком.

– Долго вы в деревне собираетесь побыть? – спросила Валентина, повернув нажженное солнцем лицо. И добавила: – Оставайтесь дольше, а то мой Густелев все жалуется, что общества мужского для него в деревне нету.

– Да побуду, – уклончиво сказал я.

Но ушел я из деревни в конце того же дня, едва осели сумерки. Было ощущение, что я пробыл в этой деревеньке, расположенной среди приречных холмов, не ночь и день, а долго, очень долго, успел прикипеть, и вот теперь главное ощущение, которое я уносил с собой, это тоска. Уже слышался шелест на реке, то пароход пришвартовывался к пристани, и я прибавил шагу.

Я не уходил, я убегал, боясь того, чего я тогда еще не осознал. Это много позднее я понял, отчего я убегал.

У нас считалось не то чтобы нехорошим делом, когда в тебе чувство появилось к жене соседа, а в высшей степени пакостным, и ты недостоин мужского звания, если позволил себе ослабиться до такой паскудной крайности.

Минули с той поры годы, я давно не живу в том доме. Уехал на Восток строить железную дорогу, потом гидроэлектростанцию. Бывая с подрастающими своими сыновьями и дочерью в родном городе, я захожу в старый свой дом, вижу Густелевых у подъезда. Сам Густелев, огрузневший, кричит мне издали приветствие и, хромая, идет навстречу. Валентина же смущенно стоит и руку первой протянуть мне не решается; в лице ее желтизна, что бывает, когда с печенью неладно, и ничего-то в ней не осталось от той прежней женщины, и даже мягкость из голоса ушла.

Мне странно вспоминать, что эта женщина могла когда-то поселить во мне высокое волнение.

А каким все было в ту пору высоким – и небо, и облака, и синие сумерки, и беззвучный полет белых птиц над рекой!

По логу бежит в зарослях глинисто-серый ручей, это речка Чиполд, оживающая только весной да осенью в пору сильных дождей. На броду торчит длинный гребень бульдозерного ножа, покрытого ржой. Слабо наезженная дорога уползает через тальники, залитые водой, а на том берегу, от тальников, отбегает тропа, петляющая вдоль косогора, поросшего березами и сосняком.

Три раза в день я выкраивал себе по часу и бегал за поскотину, чтобы постоять у этого лога на косогоре. Где-то в черных зарослях пела славка, очень редкая в наших холодных сибирских лесах птица, она пела утром, в обед и вечером, и я стоял, слушал.

Птица напевала по-разному в зависимости от погоды, не смолкала и в дождь.

– Ви-игррад, ви-игррад, ти-ти-ти, фю-и, ци-ви-ци, цюр-ци-ци, ви-игррад, ви-ви, фюрр-фюрр, – старалась птица, а потом как пустит вовсе звонкое: – Тррэ-эте-те-те-те! – Аж весь лес напряжется.

В дождливую же, хмарную погоду славка пела слабее, а дрозды и другие птицы совсем умолкали.

Иногда по утрам в темнохвойнике объявлялась незнакомая серая птаха, по виду и силе голоса похожая на славку, но песня у этой много беднее; она беспрерывно повторяла одно и то же:

– Вивить, вивить, ви-ви, ви-ви!.. – Лишь редко добавляла: – Кэ-кэ, фю-фю! Вить! Фю-фю!

Екатерина Николаевна, сдвинув над ухом краешек платочка, определила:

– Соловей это, кто же кроме. Только еще не научился многим песням и теперь учится от главного мастера.

Ночи становились все теплее, при полнолунии в лесу усиливался птичий гомон, над вырубками держалось сизовато-оранжевое сияние, в таком же сиянии были макушки высоких сосен. Но в начале июня вдруг сильно похолодало, земля снова побелела от снега. Белыми были и деревья. Дорога среди леса – как черный влажный тоннель. Косогор смыкался с серым небом совсем рядом, оттуда сбегали к тропе голостволые мачтовые сосны. Осинник, еще не давший листву, на белом фоне издали походил на железную арматуру.

Славка молчала. И оттого кругом было сиротно. Фиолетовые прострелы опрокинули свои стаканчики в снег, собрав лепестки щепотью. Я наклонился, не срывая, охватил цветы ладонями, подышал на них, и стаканчики, перенесшие ночной мороз, стали подниматься, лепестки развернулись, обнажив космато заросшие донышки. Не погибли от снега цветы! Живые!

Бригада наша вела железную дорогу из Тайшета на Братск. Мы своим звеном копали водоотводные канавы. Бригадир велел нам пойти вперед до деревни Чиполда, до нее километров сорок, и там сделать дамбу, чтобы вода из болот не побежала, когда нам придется устраивать там такие же канавы.

– Квартировать станете… Зайдите к Роману Ефимовичу Шерстякову, скажите, что от меня, от свояка. У него и станете квартировать, – наказал бригадир, сам родом из какого-то местного поселка.

В Чиполду пришли мы, когда розовеющее солнце уже не доставало лучами во дворы, а лишь скользило по крышам. Зашли в дом четвертый от оврага.

Деревенька эта, идущая вдоль болот, совсем необычная. В двадцатые годы началась она с дома, построенного у края рощи администрацией прииска для своего рабочего, вывезшего из забоя рекордное количество тачек с породой. Через какое-то время другой рабочий вывез на десять тачек больше. И ему построили дом на средства из того же поощрительного фонда. Потом в соответствии с новыми рекордами были поставлены еще дома. Так же из соснового бруса, с надворными постройками, тесовыми воротами, наличниками, с широкими палисадниками, длинными огородами.

В один порядок деревня, фасадами к болотам, красным по осени от клюквы и рябины на островах. А чтобы поросята, козы, куры, гуси не выходили на топкие торфяники, была сделана плетенная из краснотала изгородь до самого лога. Назвали деревню Чиполдой, по имени речки Чиполд.

Рекордисты давно состарились, вышли на пенсию, об их заслугах никто уже не помнил, кроме них самих. Да и сами они вспоминали, когда на какой-нибудь праздник, собравшись вместе, напивались и по причине опьянения забывали, что прежние их ручные рекорды, по сравнению с нынешними машинными рекордами, на сибирских приисках – ничего уже не значат ровным счетом.

Встретила нас за калиткой тоненькая смешливая старушка в длинной, до ступеней, сборчатой юбке и почти таком же длинном фартуке и сразу же как-то начала суетиться:

– Гляжу, люди к нашим воротам поворачивают. Незнакомые будто люди. Верно кукушка на рябине куковала…

– Мы от свояка, – как можно вежливее перебил один из нас, явно не одобряя беспричинной старухиной суеты.

– От свояка? – На старушкином вытянутом лице прибавилось оживления. – Кукушка на огород прилетела, на рябину, кукует, а я слушаю да и… вот, думаю… Из Мальковки, значит! От самого Василия Викентича! А я думала… Да проходите. Как он там? Мальковка, поди, тоже без дождей стояла? Там места высокие, не как наши, без дождей нельзя…

Договариваться со старушкой насчет квартирования мы не стали – уж больно щебетливая; расположились во дворе под нагретой солнцем стеной, ждали хозяина. Он, хозяин, как сказала, нам старушка, вот-вот должен был подойти. Двор был поделен городьбушкой на две части: в передней – погреб и загородка для хранении угля, в задней – пригон, сенник, дощатый навес, штабель ящиков из-под водки.

– Безотказный он у меня. На базе там честный человек нужен. Ходит каждый день, хоть и на пенсии, блюдет от утра до закрытия… А я тут все с бесенятами, Козы объягнились, третья неделя уж, четыре бесенка. Никакого сладу с ними. То в огород перепрыгнут, то к соседям на крышу, то кринки с кольев посшибают. – Старушка семенила туда-сюда по двору, раскачивая подолом юбки. – Наказывала ему сегодня: раньше явись, порежем их, бесенят. Угорела я с ними. То вон на крышу, то в огород…

Роман Ефимович, высокий, сутулый, с крупным мягким лицом, на котором выделялся загорелый мясистый, прикрывающий всю верхнюю губу нос, пришел и от калитки начал щуриться, пришлепывал толстыми губами, покрякивал. Он был из тех, кто когда-то ставил рекорды.

– Вот, глядите на него такого. – Старушка одернула с боков кофту, подобралась. – Ушел Вавило по мотовило, да мешком, видно, придавило. Так и знала, что там у них сегодня именины аль… опять кого-нибудь на пенсию спроваживали.

– Во, во, верно. – Роману Ефимовичу речь не давалась, и удалось ему выдавить слова после того, как он натянул шею. – Ты, Катенька… Екатерина моя Николаевна, у меня молодец, всегда в-верно… За что я тебя л-люблю. Эту… Марью Терентьевну, к-кладовщицу, на пенсию провожали.

– Раздевайся уж, Марья Терентьевна, э-эх. – Екатерина Николаевна помогла мужу снять пиджак, запачканный мукой. – Непутевому у каждой вешки задержка…

– Ее, верно, – шлепнул губами Роман Ефимович. – Ее, Марью Терентьевну. А ты… у меня, Катя, ягодка. За что я тебя и л-люблю.

– Да сиди уж, черт старый. – Застеснявшись, хозяйка прикрыла порозовевшую щеку ладошкой, другой же рукой подтолкнула хозяина к табурету. – Тут гости. При людях-то мелешь. От свояка Василия Викентича.

Роман Ефимович повел пепельно-серыми глазами и только теперь увидел нас: мы сидели на утрамбованной земле вдоль стены рядом, кочками.

– Из самой Мальковки? От Васьки?! – Хозяин пошел на меня, крайнего, с растопыренными руками. – Как он там? Сам не собирается? Здоров ли? Вот ты мать туды! А!

– Поклон шлет, – прыснул младший из нас, Сашок Нефедов, и поправился, добавив заискивающе: – Здоровье у него ничего… железное.

– Не жалуется, видать, на здоровье. Закостенел. Войну прошел, ран сколько в теле, а, выходит, ничего. – Роман Ефимович повернулся к хозяйке: – Солнце ушло за ели, а мы… ничего не ели. Вот она счас нам по такому случаю… по ма-аленькой. Сбегала бы, Кать, ведь гости от Васьки; угловой-то магазин, он позднее других…

– Сиди уж. – Екатерина Николаевна поставила на стол миску с крошеным ботуном, другую миску с творогом, церемонно пригнула голову: – Милости прошу.

– Сбегала бы, Кать, чего ж так… всухомятку.

– Да помолчи. – Екатерина Николаевна вышла и сени и тотчас вернулась с поллитровкой, присыпанной опилками, еще пригнула голову, держа взгляд между мной и Сашком. – Чем богаты, тем и рады.

– Ах ты, ягодка. – Роман Ефимович весь обмяк, спрятал ласковые глаза в черных ресницах, подвигал носом.

– Тебе уж и не надо бы, – сказала хозяйка ему. – Э-эх, Марья Терентьевна.

– Ее провожали. Сердечную… Кладовщицу.

– А кто же теперь заместо нее станет? – полюбопытствовала Екатерина Николаевна.

– Она же и станет. Нынче на пенсионера о-ой – спрос! Проводили, а работать… так же и… чего ж? Молодые не хотят.

– Хи, видали?! – Екатерина Николаевна откинулась весело. – Зачем же тогда провожать?

– Полагается. Закон. – Роман Ефимович разом выплеснул в рот рюмку, держа ее всей горстью, погрозил пальцем каждому из нас: – А вот не проведете меня. Обличьем вы не мальковские. Не коренные.

– А мы и не говорим, что мы эти ваши… мальковские, – оскорбился Сашок, который приехал из Крыма. – Мы дорогу железную к вам ведем. А Василий Викентич у нас бригадир.

– Во-она что! – Роман Ефимович стал распрямляться, да не распрямился, лишь шею вытянул, обострив бурый ребристый кадык. – Хорошее, значит, дело. Хорошее, м-м, да-а… А мальковских я всех знаю. Первым от леса, от пруда, стоял дом Куренных. Вторым шел Воронин. Его дом. Потом сын его. Четвертым – тесть. Пятым… свояк Васька построился этак у проулка… Таким порядком шло… А вы, значит… Хорошее дело, паровозы пойдут.

Роман Ефимович крякнул удовлетворенно и налил себе еще водки. Екатерина Николаевна принялась отбирать.

– Лишку будет! Куда бы уж тебе? Мордищу вон как налило, – говорила она.

– Прольешь, сумас… шедшая! Ты… ягодка, Катя… Вот за что я тебя и лю… Да прольешь же! Не толкай! Все, все, все. Уважила. Все, все, все, – зашлепал влажными губами Роман Ефимович, расслабляясь и сползая с табуретки.

– Вот уж и нахрюмкался, – определила хозяйка. – Блины съел, вареники съел, а цепом махать сил не хватило.

Пришлось перетаскивать Романа Ефимовича на кровать. На сиреневой подушке лицо его с распахнутым белозубым всхрапывающим ртом пуще обмякло, стало фиолетовым.

Во сне Роман Ефимович матерился, вскакивал, Екатерина Николаевна держала его, уговаривала:

– Лишку взял, ну, господь с тобой, ложись, отдыхай. Ничо, ничо. Ишь, как из горла-то… Вот как выходит, когда лишку. Предупреждала же. Непутевый ты, господи.

– Ты не толкайся! Вот как! Вот так вот!.. Все волосы полетят! – напрягался, стервенел Роман Ефимович.

– Ничо, ничо, господь с тобой. Эх ты, как перешло-то через норму! Говорила, чтоб не лишку. Ну, ничо, ничо. Успокойся, касатик.

Поднялся утром Роман Ефимович со светом, когда я ходил осматривать болота. Натаскал он в бак воды, что-то стучал в задней части двора, где беззаботно прыгали, гоняясь друг за другом, козлята, жизнь которых по причине хозяйского запоя продлевалась еще на неопределенное время. Выстрогал он из березового полена толкушку для толчения картошки, положил с улицы у порога и ушел на работу.

Екатерина Николаевна появилась во дворе, в вытянутой руке держала пустой граненый стакан.

– Ах ты, господи! – воскликнула она с радостным выражением на сморщенных щечках. – Ведь припрятала вчера как. По духу чует. Нашел вот. Выдул. Ах ты, господи! И какой же у него это нюх!

Старуха вертела стакан так и этак, в его зеленоватых гранях рассыпалось солнце. И вся тоненькая статненькая фигурка старушки, стоявшей так, что за ее спиной был дверной проем с оранжевыми косяками, как бы искрилась.

– Еще когда молодые были… Бывало, спрячу бутылку, уж так спрячу, ну что, куда-а, чтобы так вот найти. Сама уйду в детсад за ребятишками или полоскать белье на речку, а он с забоя явится и обязательно уж найдет. Ну как вот есть, так и… Нюх у него особенный прямо. И хоть бы переменился со старостью. Так нет же! И смех тут прямо, и грех.

Екатерина Николаевна присела у городьбушки, увидела лежавшую у порога свежеструганую изжелта-белую толкушку, конечно, догадалась, что это подарок ей от рано проснувшегося виноватого старика. И после с лица ее уже не сходила улыбка, то восторженная, то ироничная, подвижные брови все поднимались.

– Чудно как-то другой раз, – все удивлялась она. – Вроде и большая жизнь прошла, а то вроде и не было ее вовсе. Уж по каким местам только ни носило нас… По радио вон слышу, народ из городов в деревню зовут, и кто перейдет из городской жизни в деревенскую, тот, выходит, уж самый сознательный. Герой. А тогда не так было. Наоборот. По деревням шастали вербовщики и отзывали народ. Кто первым отъезжал, тот и герой. Вот Роман-то Ефимович и отрезал себя от пашни, как ножом ломоть от булки. Сперва сколотилась артель ловить барсуков живьем. Чудно-то как, господи! Явился человек из городу и говорит, что городу нужны живые барсуки. Для чего уж там они были нужны, то ли для показа на улицах, то ли еще для чего. Ловили сперва по урманам, потом в степные местности ушли, где хакасские люди живут. Два лета ловили, вернулся, гляжу: Роман не Роман. Вытянулся, шея с мизинец, в чем только дух, а фасон держит Герой! Штаны на нем фасонистые, на коленях синие нашивки. Через всю заднюю часть тоже нашивка. Таких штанов в наших местах сроду никто не носил. Вышел вечером на улицу с гармошкой, парни к нему подстроились, интересуются заработками, а он не отвечает, только чубом трясет да гармошку знай растягивает. Стирать штаны его фасонистые стала и… Смех и горе. Так вот отчего они фасонистые! Под каждой нашивкой по дырище, кулак лезет. Бедный мой фасонщик! На барсуках-то не заработали на одежду, веселый портной надоумил: давайте я, говорит, вам сверх моды на вершок… А им-то что?

Екатерина Николаевна слазила на крышу саран, пугнула оттуда козлят. Я пил чай, одновременно набрасывал чертежик дамбы. Старушке было интересно рассказывать кому-то про свою жизнь, и она рассказывала, довольная, что я ее не перебиваю.

– Вот это Феденька, – сухоньким пальцем тыкала Екатерина Николаевна в фотокарточку. – Вон как тряпочку жмокает! А вот это Роман с гармошкой. На палубе, значит. Ему подали кружку, он и куражится. Какой жантильный вышел! Все хвыльбушничает: «Федя в меня пошел по музыке». Го-осподи! Про Федю-то вы небось наслышаны. По радио песни поют. Так это все Федины песни – сочиняет. В городе квартира. Одно лето в Москву вызывали, чтобы там послушать его песни. «Се-сердце-е что-о ли-ист на-а де-ереве, бье-ется и ле-етит-ит к те-ебе…»– пропела Екатерина Николаевна горделиво. – Го-осподи! Роман-то мой Ефимович умеет всего… подгорную да камаринского, а туда же: Федя, дескать, в него пошел. Уморил, окаянный… А тогда… Когда Феде-то годочек вышел, собрались и мы в дорогу. В Усть-Порт. Опять на заработки. Задумка была… чтобы вернуться и сразу избу отдельную купить. Жили мы у Романова брата, одна изба на двух… Ну, плыли мы на барже. С нами и корова. Народу – уйма. И с коровами-то много. И в самые во льды вошли. Тут и началось! Пьяные на пароходе все, спали ночью, оттого и в самые льды угодили. Трос обрезало. Пароход в один бок, баржа— в другой, и понесло. Лед как бабахнет да как бабахнет! Коровы ревут, люди бегают. Погибель. Я к себе Федю вот этак прижала и держусь за Романа Ефимовича-то, чтобы троим всем разом тонуть. Понесло нас мимо какой-то деревни. Люди говорили, что эта сама Игарка. День был не копотный, светлый. На берегу народ руки тянет, ахает, а помочь нечем. Льды вовсе сошлись, а нас все куда-то в сторону, в сторону. Потом команда: «Выходи все на лед». Страсть. Попрыгали без вещей. Бог с ними, с вещами. А тут и протока, до берега рукой подать. Снежи-ищу вот так кругом. Игарские добрые люди клали двадцать верст доски, чтобы нам через сугробистый снег к домам пройти. Ну, переждали ледоход. Кормили нас и поили – ладно. Рыба, оленина… А в Усть-Порт как приехали, так на консервный завод я устроилась, банки паять. Федя – в яслях. А Роман Ефимович при конюшне. Тяжело спине – легко сердцу. Два года пробыли. Жить можно, хоть и народ текучий. Все больше вербованный, шалый, неустроенный… Вернулись, стали избу покупать, да тут вербовщик опять: на золотой прииск Романа зовет. Говорит, зачем тебе избу, на прииске рекорд сделай, вот тебе и изба будет в новом-то поселке. Роман Ефимович кайлу как взял, так и почет ему стал. В газетах все писали: Шерстяков стахановец, Шерстяков первый герой. А он явится с работы, мокрющий до шеи, дрожит, в забое у них леденющая вода. Спиртом натру его всего, обложу мешочками с горячей золой, согреется. А утром опять в ледяную воду. «Сибирский Стаханов», – объявляли в газетах. И, слава богу, здоровья не лишился, на пенсию когда еще вышел, а все при деле, какую-нибудь да справляет работу. То в кочегарке, то на базу позвали, дело опять…

Работали мы в Чиполде около месяца. Екатерина Николаевна готовила нам завтраки, обеды и ужины. И за завтраком, и за обедом, и за ужином всегда что-нибудь да было у хозяйки рассказать. Мы ели, а она, подлив нам в миски еды, сидела с деревянным половником. Всегда у нее начиналось: «А вот еще было…» или: «А вот, бывало, помню…»

Однажды в клубе самодеятельность художественная выступала. Приехали на трех грузовиках шефы – наши строители дороги, тоже со своими номерами. Худрук клуба Екатерину Николаевну пригласил, чтобы рассказала она о том, как тяжело раньше в деревне работали и жили. В основном это, конечно, для приезжих шефов, для нас, строителей.

Я был уже в клубе (мы успели с ребятами выпить по паре бутылок пива), когда в проходе появилась Екатерина Николаевна. В белом, в мелкий кубик платочке, в ромашковой кофте, алого бархата юбке, в мягких сапогах из замши с зашнурованными голяшками, она шла медленно и гордо, поджавши с достоинством губы, отчего рот был вовсе впалым. Прошла она по фойе из конца в конец, украдкой поозиралась на крупные люстры, похожие на стеклянные кусты, растущие из потолка, вернулась, снова прошла, очевидно, кого-то отыскивая. Я вышел из буфета и спросил, отчего она не за кулисами, все, кто выступает, сейчас там, за кулисами, такой порядок, она ничего не ответила, а может, даже не услышала.

– Вырядилась и эта. Хи! – прыснули девчата за спиной Екатерины Николаевны. – С печи слезла! Там бы и сидела.

В фойе не было людей ее возраста, и она тут выглядела более старой, чем дома. Пришел Роман Ефимович, молча и бережливо взял супругу под локоть, провел через все длинное фойе, от буфета до двери и обратно, свернул в зрительный зал, уже наполовину заполненный народом, огляделся, облюбовал свободное место посередке, усадил Екатерину Николаевну, сам как-то подчеркнуто предупредительно постоял над ней, потом сел рядом.

Наши ребята-строители выставили плясунов, которые изобразили бегущий красный поезд; низенький толстоватый бульдозерист из первой мехколонны был в этом поезде последним вагоном; поезд прокатился, исчез в темном тоннеле, в глубине которого мигал зеленый глазок, а толстенький бульдозерист, отцепившись, остался на краю сцены, высвеченный, будто горящий, выжидал, когда же смолкнут аплодисменты, потом объявил:

– Песню о России исполнит автослесарь четвертого гаража Валерий Оттев.

В зале сильно захлопали, приветственно зашумели. Валера Оттев был местным, а работал у нас на участке. Волновались за него одинаково и строители, и чиполдинцы.

Валеру Оттева я впервые узнал полгода назад, зимой. Тогда в поселке строителей был также концерт, и вышел высокий темно-русый парень, он пел про Россию, пел хорошо, кто-то из зала задал ему вопрос. Парень попытался ответить и вдруг весь сник: одна сторона лица, губы и подбородок задергались; он, весь натянувшись, выдавил из себя мучительно что-то булькающее. Все поняли, что у парня неладно с разговором, кругом стало неуютно, каждый почувствовал в себе поднимающееся раздражение, а девчата, те, что минуту назад влюбленно вздыхали и подмигивали, стали откровенно и мстительно хихикать.

Сейчас Оттев вышел широким шагом, расслабленно вскинул над собой руки, еще сделал шаг, широкие штанины мотнулись, выказав белые туфли, остановился, оглядывая полутемное пространство, из которого слабо высвечивались расплывчатые лица, вобрал в себя воздух и выждал, когда музыканты за спиной наберут нужный ход.

Запел он и сразу же опал, стал тоньше, качнулся вперед, назад и тогда уж, пока не окончил песню, все качался туловищем. Бежала земля с полями и перелесками, тайгой и реками, вокзалами в городах и рябиной перед окнами деревенских изб; манила широта непройденного, и было ощущение, что и в том, что успел пройти, что-то недоглядел, недопонял, возникало желание вернуться туда снова…

– Вот уж кто горе мыкал, так это они, Оттевы, – сказала мне Екатерина Николаевна полушепотом, в тоне ее была печаль. – Беднее их никого не было в поселке. И ленивее – тоже. Все на завалинке сидел отец-то его, грелся на солнышке. Ребятишки вокруг по бурьяну ползают… Кто бы мог подумать, что в бурьяне такой молодец выходится.

Девчата, вышедшие на сцену за Валерой, пели «Аскольдову могилу». Понизу была бугром натянута черная ткань, над этим черным стояли девушки во всем алом, с затененными лицами.

– Го-осподи, красиво-то как! – вздыхала Екатерина Николаевна, всей сухонькой фигуркой подавшись вперед.

Худрук, женщина лет сорока, с туго накрученными, коротко стриженными волосами, высмотрела Екатерину Николаевну из-за края сцены, делала ей знаки, Екатерина же Николаевна никак не видела ее. Я сказал ей, что худрук делает ей знаки, она как бы только теперь вспомнила, зачем она сюда пришла (до этого-то уж сколько лет не хаживала в клуб), поднялась, что-то сказала Роману Ефимовичу и, чтобы никому не помешать, тихо просеменила между рядами.

– А сейчас нам, товарищи, бабуся расскажет, как жили люди в Сибири раньше, в какой закабаленности, – объявила худрук, после каждого слова делая паузу и выкидывая вперед руку.

– А может, спляшет? – выкрикнул насмешливо кто-то.

– Прошу слушать внимательно! – построжала худрук и руку выкинула не вперед, а вверх. – Вас вон там, молодых, особенно касается. Полезно знать, как наши матери и отцы…

– Гляжу вот – красота кругом. Раньше-то никаких клубов не было, народ так вот дружно не собирался. Развлечениев не показывали. Только и знали одно – работа. В ней с утра и до ночи твое развлечение, – заговорила Екатерина Николаевна, когда худрук, взяв ее за руку, вывела на освещенное пятно. Сама же худрук постояла за ее спиной и, только уверившись, что все началось ладно, ушла. – Отдыхать тоже не отдыхали, как теперь отдыхает народ. Книжек не читали, радио не слушали. Одно, говорю, было – работа, – продолжала Екатерина Николаевна, концы белого ее платочка, подвязанные под острым подбородком, торчали клинышками вперед. – А как работали? Так и работали. Без всяких там машин, которые облегчение рукам дают. Выйдем, бывало, в поле, у каждого по серпу. В горсть-то захватишь пучок пшеницы да как серпом-то потянешь, да еще наберешь пучок и еще потянешь… Глядишь, сноп уже готов. А там другой, третий… И уж суслон готов, – начала вдохновляться Екатерина Николаевна. – Наставишь их, суслонов, по всему жнивью, они этакие… как домики. Потом птицы прилетят, поклюют немного. К вечеру, к самому уж заходу солнца, косачи крутохвостые сядут. Эти клюют быстро, оглядываются, торопятся, чтобы дотемна успеть наклеваться. Глухарь меж суслонами пролетит, почти ластится жнивья крылом. Переводишь дух в сторонке, сучишь про запас новые сусла и глядишь. Спина отдыхает, в ногах жилочки подергиваются. Уж так-то хорошо! Так хорошо! Красота – поглядеть!

– Что?! – недоуменно выкрикнул кто-то. – Хорошо? Да как же хорошо, если, говоришь, жилочки подергиваются!

– А так и хорошо. Красота потому что, – отвечала Екатерина Николаевна, наклоняя голову себе на плечо. – Красота – поглядеть. А зиму-то опять молотим. Опять весело. Цепами, цепами. Это такие палки на ремнях.

– Вот уж веселье! – грохнули хохотом в зале. – Палками мотать!

– Их, цепы-то, у нас все больше молотилами звали. – Екатерина Николаевна держала голову так, что видеть могла только потолок с притаенными там лампочками. – Спине тяжело – сердцу радостно. Мама сызмальства нас учила: ты, говорит, Катька, гляди мне, чтобы руки без дела не блукали, радости тогда не будет на сердце. А если радости на сердце нету, то такой человек и убить кого может, и сам повеситься может… А как уж робить на прииске стала ходить, то опять… Зайду с работы за Романом-то Ефимовичем, идем, бывало, а над тайгой такая заря парусится, что аж зажмуришься. И такая она огнистая, такая огнистая. Скажу Роману Ефимовичу и тут же покажу: гляди-ка, гляди, как огнисто парусит заря-то над тайгой…

Не знаю, удовлетворилась клубный худрук таким выступлением нашей хозяйки или не удовлетворилась. Возле меня с левого боку девчонки хихикали без стеснения.

Я посмотрел на Романа Ефимовича, он, насупленно подавшись вперед, весь какой-то удивленно-оробелый, ловил нижней губой свою верхнюю губу, приговаривал:

– Ах ты, обушок-черешок, ах ты!

Дома сели ужинать, и за ужином Роман Ефимович опять напился. Екатерина Николаевна подрезала ему вяленого, еще зимнего, мяса, подлила водки в рюмку. Он опять называл ее ягодкой, касаткой, а легши спать, матерился всю ночь, грозясь столкнуть старуху с кровати и поколотить.

Наш Сашок, проникшийся ненавистью к Роману Ефимовичу и нежностью к доброй, совсем не умеющей сердиться Екатерине Николаевне, возмущался и высказывал это свое возмущение нам:

– Зачем она старику водку дает? Зачем? Он же не только хамит, а и кулаки готов пустить. Дождется, что я его по черепу лопатой огрею!

– А это уж ты у нее спроси: зачем она его поит? – советовали мы Сашку.

И он спросил, когда Екатерина Николаевна сидела во дворе на чурочке, чистила картошку, роняя очистки в подол:

– Вы, баб Кать, зачем поите своего деда? Он же у вас, ну, он же…

Екатерина Николаевна подняла глаза с мягкой улыбкой, поласкала этими своими глазами парня. Сашок смутился, но, подумав, сказал:

– Вам не надо никогда в доме водку держать, вот и все…

Екатерина Николаевна опять поулыбалась глазами, потом наморщила лобик, остановив взгляд на недоочищенной картофелине.

– Ладно, Сашенька, ладно. Вот уж непременно… – закивала она торопливо, но видно было, что думы ее совсем о другом чем-то.

На следующий день, в двенадцать часов, Роман Ефимович пришел на обед (мы тоже ходили на обед в двенадцать).

– Слышь, я чего говорю. Жалко, что в свою Мальковку не вернулись. Там кедрушки за огородом, по бугру. Красота-то какая! – сказала Екатерина Николаевна.

– Еще чего, – хмуро буркнул Роман Ефимович, поддернув костистым плечом.

– Сам же говорил: там леса крупнее, пруд, родня, могилки…

– Болтать ты здорова. Слушай тебя, дуру. – Роман Ефимович склонился над тарелкой, хлебал квас с луком; ложка деревянная, большая, и поддевал он ею часто.

– Что у вас там сегодня на базе-то? – справившись с конфузливостью, после молчания спросила Екатерина Николаевна, когда Роман Ефимович доедал последнюю оладью, слизывал с пальцев сметану.

– А то же, что и вчера.

– Ну, ешь, ешь. А Марья-то Терентьевна вышла на работу после пенсионных проводин-то?

– А что же ей не выйти? Что ей дома на пенсии сидеть? Не дура же она.

– Вот уж нынче мода чудная пошла: пойдут, пойдут на пенсию, а потом уж и снова на работу. Хи!

– Угу, – в сердцах закашлялся Роман Ефимович. – Помолчи уж! И она туда же с рассуждениями. Яйцо за курицей…

Сдернул он с вешалки фуражку и, на ходу натягивая на нечесаную голову, быстро прошел мимо окна по двору, потом вдоль палисадника. Екатерина Николаевна проследила за мужем поочередно через все окна, сказала подвернувшемуся Сашку, как тайну, при этом вид у нее был радостно-улыбчивый:

– Он у меня гордый. Не любит, когда к нему что не так…

Все последующие дни Екатерина Николаевна не переставала удивлять нас своей наблюдательностью.

Выйдет через калитку в огород, оттуда возвращается с новостью:

– Лист на картошке краешками загнулся, дождя просит.

Выбежит к роще, где козы пасутся, и оттуда – с вопросом:

– Гусеницы с деревьев падают – к чему бы это?

Пошла коз доить, молоко пенится: это, говорит, к перемене погоды.

– Когда еще Федя болел, это старшой-то, позвала я врача, мужчина сурьезный пришел, трубку достал, приложил к Фединой спине и постукивает пальцем. А я сижу у стенки и гляжу, слушаю. Стукал он пальцем под лопаткой, стукал. Звук выходит звонкий. Постукал ниже, звук совсем другой вышел, бухтящий такой. Я в сторонке сижу и соображаю: тут-то она и есть, болесть самая, где бухтит. И мне так думается, я бы, если грамоту мне, все бы болести нашла в человеке. Бухтят болести, – рассказывала она, натирая алюминиевую кастрюлю золой. – Все болести бухтят, это уж так, и чего же их не найти-то?

– …Все по радио про науку… Науку-то я всякую вижу так, – в другой раз рассказывала Екатерина Николаевна, гоняясь с прутом за подросшими, а оттого еще более понахальневшими козлятами. – Вьются по тайге тропки, народ идет по тем тропкам. Впереди по одному, по два, по десятку, а сзади уж толпой, валом. А самый первый, тот, кого народ и не видит за деревьями, след через буреломник да через болота метит, затеей делает. Перед ним тайга стеной, тьма-тьмущая, ни солнца, ни неба, куда идти, не видно. Комарье да мокрица кругом. Так и помрет среди комарья. Другой такой же человек по затесям дойдет скоро, а дальше уж сам без затесей будет проламываться, новые затеей ладить, пока не помрет тоже… – Екатерина Николаевна перехватила прут обеими руками, встала спиной к изгороди, лицо солнцу подставила. – За тьмой лесной всегда поляна солнечная есть. – И, подумав, отошла на середку двора, уверению добавила: – Как же не быть? Есть она, поляна, есть непременно, без нее миру как? И травушка на ней никогда не сохнет, мягкая, рукой потрогать…

Потом старушка повела меня в огород, показала мне место в борозде между грядками морковными, где весной скворчика мертвого нашла она.

– Под крылышком кровца и на клювике красной пшенинкой кровца. Камнем, думаю, угодил худой человек. Так вот уж скворчиха порхала, кричала, шуршала крыльями, горевала. День-то бьется над убитым, другой день, да все скворчит этак, аж душу выскребает – скворчит. А тогда сядет на проволоку и сидит этак, загорюнившись. Скворцу бы так не страдать, мужское сердце – не женское. А скворчиха – вон как она! Неделя минула, другая. А у меня жалость. Гляжу – сердце так и заходит, так и заходит. А потом уж гляжу – нету. Улетела. До-олго не было. А потом прилетела. Не одна. С другим скворцом. Когда жить хочется – и без солнца солнечно. И вот живут вон в скворечнике. Птенчат выкармливают. То она в скворечню несет червячка, гусеницу, то он несет.

На задах огорода в картофельную загонку клином вдавался густой сизоватый ельник, в нем я, когда нечего делать, копал саранки. Вокруг ельника, по опушке, держались крупные мотыльки, каких почему-то нигде в другом месте я не видел: без малого в пол-ладони, планировали над лапником медленно, лениво, бордовые, агатовые, в сине-бурую полоску, я ловил их кепкой, рассматривал и снова отпускал. Войдя в глубь ельника, я наткнулся на удивительное. Была полянка, пять шагов в длину и столько же в ширину, этакая круговинка с мелким, еще неподросшим разнотравьем, только-только зацветающим. Мотыльки тут не летали, а сидели, похожие на лепестки причудливых цветов, и вспархивали неохотно.

На высоких шестах, натыканных по всей поляне и между деревьями, бежали кони, олени, собачки… Они были глиняные.

Я мог бы подумать, глядя на такую картину, что где-то рядом находится детский сад и дети вот скоро явятся сюда, на игровую площадку, чтобы продолжить свои игры. Но рядом никакого детсада не было, и никакие ребятишки в чужом огороде устраивать себе игровые площадки не могли. Я обошел вокруг – никакой тропы со стороны задов огорода, где просека; лишь одна тропа была – со стороны двора наших хозяев. После я узнал, что эти фигурки налепила сама Екатерина Николаевна, и, когда привозят ей внуков, она ведет их сюда.

– Еще песочку не хватает, как в городе было бы. В городе-то ребятишкам песочек привозят. Ездила когда я к Феде, смотрела, мягонький песочек ребятишкам привозят, – говорила Екатерина Николаевна, оглаживая ладонями шесты. – У нас тут места болотные, песочку близко нет, вот они, ребятишки-то, как приедут, по песочку, скучают… Я им еще лисичек с ежиками налеплю, под лапничек насажу.

Я думал о том, что же когда-то связало эту вот сострадательную, поэтическую натуру с Романом Ефимовичем, грубым себялюбцем. Однако, думал я, только ли те у него, у Романа Ефимовича, качества, какие снаружи? Или, может, еще какие есть, какие ни я, ни Сашок, так ненавидящий старика, еще не рассмотрели?

Стояло жаркое томление во дворе, это в конце мая редко бывает. От болота несло запахом преющей прошлогодней осоки. В задней части двора – мертвая тишина, все его обитатели, включая козлят и кур, были спроважены к лесу. Пес залез в конуру, выставив оттуда лишь передние лапы да часть лобастой закругленной морды, следил за кошкой, лазающей высоко по городьбе, дышал часто-часто, скашивал глаза, желтые, как два фонарика, запутавшиеся в черной шерсти.

За воротами послышалось пыхтенье, чмоканье. Потом ворота распахнулись разом, и во двор шарашисто стала вкатываться телега. Без лошади, без оглобель. Лишь потом показался сивый круп лошади с жидким осмыканным хвостом. Роман Ефимович, держа под уздцы лошадь, напирал упрямо и круто. Шумел:

– Ну, еще сдай! Еще!

Колеса вязли в щепках, в неулежавшемся наземе, и лошадь, чуть ли не наполовину выдернув голову из хомута, выгибалась и садилась задом на телегу.

– Где ты там, эй! Нудила, песок тебе… Принима-ай, получа-ай! – сипел Роман Ефимович перехваченным от надсады голосом.

– Ох ты, гляди-ка! Ну и… гляди-ка! – заволновалась Екатерина Николаевна, выбежавшая из сеней, где она перебирала перо в подушках.

Мы с ней двумя плечами подперли край телеги, Роман Ефимович натянул правую вожжу, лошадь сдала еще чуть вбок. И песок так кучкой и лег среди двора. Я взял горсть, растер – песок зернистый, влажный. Екатерина Николаевна тоже нагнулась, поддела в ладонь, как в совок, песку.

– Еще съезжу, пока лошадь выделили с базы, – сказал Роман Ефимович после того, как отпил крепкого квасу из туеса. – Это за вторым мостом, без щебенки там…

– Аж туда ездил! – прихлопнула себя по фартуку Екатерина Николаевна, снова засуетясь вокруг мужа.

– А чего ж, – нехотя буркнул старик, подбирая вожжи, лежавшие на оглобле. – Чего ж.

– Вот теперь будет-то внукам, вот!..

За песком с Романом Ефимовичем поехал я. Съехали с дороги в ложок и сразу попали в старую выработку. Лошадь ткнулась головой в высокую земляную стену, прошитую густо корнями кустарников. Под пластом чернозема песок оказался без примесей, миллиарды этаких крохотных кристалликов. Из чего берется песок? В школе нам объясняли, что трутся камни, вода несет всю такую мелочь, складывает в кучи… И так выходят песчаные холмы, сопки. И здесь кругом сопки, они раздвинулись за века, сгладились, поросли деревьями…

– Помню, управляешься по двору да побежишь за чем-нибудь бегом, а дядя-то… – Роман Ефимович слез с телеги, кинул вожжи на спину лошади. – Постоит, а мы вот до родника… Родник тут све-ежий, испробуй-ка. Говорю, побежишь за чем-нибудь, я не при отце рос, при дяде, брате, отцовом, а он непременно матерком: «Ты чего, туды твою мать, полетел?» Пойдешь тогда потихоньку, а он: «Ты, туды твою мать, чего спишь на ходу?» Это значит, шибко спешить не надо и тихо тоже не надо, а по-среднему, тогда больше толку. Мы вот с тобой тоже сегодня не станем так, чтобы шибко-то. А сперва из родничка попьем да и полежим на травке…

Вода в роднике оказалась мягкая, била из-под бугра узким фонтанчиком, пузырилась. Осы звенели в траве. Предложение Романа Ефимовича насчет того, чтобы поваляться, меня вполне устраивало. Я не заметил, как уснул.

Разбудился от толчка. Старик стоял надо мной так, что будто вровень с деревьями был, и вся сутулая фигура его, перехваченная по животу опояской, выпечатывалась на сизой круговине неба. Лицо оплыло вниз, и оттого подбородок казался широким, квадратным. Он стоял и жевал медунку. Шумел лес, а осы уже не гудели. С подветренной стороны гнилого пня вился рой мошек.

– Однако… вон что, – проговорил Роман Ефимович. – Долго спать – коротко жить. Дождик, однако, все же насоберется. Не зря парило.

Собрался не дождик – ливень. Едва мы доехали до двора, крупные капли, похожие на градины, взбили по дороге нагретую пыль, Екатерина Николаевна бегом расставляла по углам вокруг дома тазы, баки, ведра. Зашуршало в ельнике, потом на огороде; сизая стена ливня подступала замедленно, стеной, сильно дымясь.

Роман Ефимович намеревался переждать непогоду, выставлял голову из сеней, глядел на небо. Но тучи над лесом взбухали, плыли, все сгущались, разрывались молниями. Повел он лошадь на базу под дождем. Вернулся домой уже при сумерках. В сапогах его хлюпало, он, разувшись, молча вылил воду из голенищ.

– Кто пойдет зайцев ловить? – спросил он после того, как намотал сухие портянки и снова натянул сапоги.

– Зайцев? – хохотнул Сашок. – Каких это еще зайцев?

Роман Ефимович не глянул в его сторону, снял с гвоздя дождевик, вышел за порог. Ветер разносил тучи, во дворе посветлело, дождя уже не было, с крыши, однако, еще шумно стекали ручьи, переполняя давно переполненную посуду.

– Люблю зайчатину, колбасой пахнет. – Сашок втянул ноздрями воздух и опять захохотал.

– Не куражься, – сказал я Сашку. – Не выставляй себя умнее…

– Отужинать бы сперва, – выглянула из кухни Екатерина Николаевна. – Пока картошка еще не остыла. Самовар разогретый.

– Так вы пойдете со мной или не пойдете? – Роман Ефимович обернулся и очень серьезно смотрел себе на сапоги. – Иначе… без вас я пошел.

Я еще толком не понял, о чем говорит хозяин. Однако сказал:

– Отчего же не пойти? С удовольствием, – засобирался я без особого желания и злясь на себя за бесхарактерность. Какие там зайцы среди ночи? Вон Сашок небось не даст себя соблазнить, хоть и самый молодой, – тверд, никуда, конечно, в такую слякоть со двора не выйдет.

– Тогда погоди… Вон у нас дождевик еще есть. Поверх пиджака надень. С дождевиком ветер не пробьет. Катерина! – Роман Ефимович крикнул в дверь. – Иди-ка сюда! Неси парню другой наш дождевик. Где ты там?

Вошли мы в лодку, она ничем не выделялась во мраке, была такого же цвета, как вода и берег. Гребли веслами. По ходу лодки и по тому, как она зыбилась, можно было судить о глубине.

Россыпь огней деревни, отдаляясь, пропала. Лодка ткнулась во что-то твердое.

– Оставайся. Выбирай вон там прут какой длиннее… И прыгай туда-сюда с прутом.

– Только и всего? – разочаровался я. – Зачем?

– Да не стой! Прыгай с прутом. Начинай!.. – крикнул старик, отплывая.

Я нашарил в темноте хворостину и стал добросовестно хлестать ею по кустам направо и налево. Из глубины леса шли неясные шорохи, к ним примешивались звуки, напоминающие визг зверя.

Хлестал я долго, пока не сообразил, что делаю глупость. Старик подшутил надо мной. Как в анекдоте: глаз не сводил, зацепился за кочку, пропрыгал ночку.

За деревьями, в очищенном прогале меж туч, взошла луна, похожая на обрезок литовки. Среди затопленного леса над узкой полосой каменистой земли она плыла медленно и холодно.

Хворостина, какую я швырнул, под течением комельком вперед развернулась, проплыла до мыска и застряла. По кромке суши бежал, горбясь, какой-то длинный зверек, похожий на колонка. Было интересно глядеть, как зверек сел на хворостину, стал отряхиваться: сперва просто двигал боками и спиной, потом вытянулся столбиком и колотил себя по брюшку передними лапками. Взмок.

А что?.. Романтическая ночь! Еще бы вот только костер развести. Ну да разве разведешь сейчас – все ветки мокрые. А впрочем, без костра лучше. Без костра могу наблюдать вот этого зверька, а при костре бы он удрал непременно. Когда я был мальчишкой, школьником, ходили мы в походы, назывались те походы краеведческими, учитель географии Степан Сазонтович, тихий и добрый, водил нас по деревням, показывал старичков, бывших лихими партизанами, а ночевать обязательно вел в лес, в комарье. И мы по возвращении в школу начисто забывали о всяких там старичках, селениях, а помнили почему-то лишь эти лесные ночевки да комарье и дожди, под которыми пришлось до печенки промокнуть.

Степан Сазонтович не сердился на нас за это и говорил, что так и должно быть: человека, дескать, до определенного возраста занимает в этом мире только то, что его самого касается. Для школьного возраста это, дескать, так и должно быть. Плохо, говорил он, когда и дальше, всю жизнь в таком духе… И еще говорил наш добрый учитель географии: дорога, когда по ней не ездишь, а ходишь, она многому учит, но в десять раз она больше учит, когда ты ее строишь. И вот я стал строить дорогу – Тайшет – Братск. Чему она меня научит?

Интересно, чем увлекаются современные ребятишки, ну, хотя бы вот в Чиполде. Чиполдинские ребятишки, они не похожи на обычных деревенских, потому что деревня эта не обычная крестьянская – тут прииск; не похожи они, конечно, и на городских. Жизнь у них иная. Переболели, наверно, голубями, потом была эпидемия комнатного рыбоводства – распустили голубей, надоставали листов плексигласа, мастерили трехэтажные аквариумы, рыб же завести не успели, остыли; вошла новая эпидемия – конструирование радиоприемников и магнитофонов, и опять в каждом доме только об этом и разговор.

Стало светать, и от деревни потянуло запахом печеного хлеба, туда полетели из леса вороны, держась по одной, по две, высоко.

– Как тут… у тебя? – окликнул Роман Ефимович где-то рядом, невидимый в кустах. – Вода на лугу – сено в стогу. Так, а?

– Да вон… – указал я зачем-то на песчаную плешинку, где сидели какие-то бурые зверьки, сбегавшиеся из затопленных низин.

Сперва возникла кепка, потом плечи… Роман Ефимович, стоявший в лодке, одетый в широкий длинный дождевик с башлыком, казалось, имел непомерно длинные руки: не пригибаясь, он как бы хлопал ладонями себя по коленям. Лицо осунулось, щеки сползли, подбородок утерял округлость, по самые глаза был надвинут башлык, защищавший от капель, сыпавшихся с тальниковых веток.

– А-а. – Роман Ефимович раскрыл широко рот; крупные, смещенные вперед зубы весело блеснули на тусклом лице. – Я считаю, никакие зверушки не вредители… Прыгай ко мне. Поплывем… А зайцев не пропустил? Ты тут вроде вратаря… Понимаешь, тут выходит что? Как ливень, так… так шальная вода сгоняет зайцев из низин вон на ту круговину. Вон на ту, где бугры. Потом эти бугры отрезаются водой. Зайцы бегут в осинники, а эти осинники тоже топит… И если не выловить зверушек сетью и не переправить за протоку – пропадут.

– Ну и… что? – спросил я, начиная что-то понимать.

– Как что? Дело мы с тобой сделали. Выловили, – сказал Роман Ефимович, зевая с аппетитом.

– Выловили?

– А как же. Вот сеть для того. – Роман Ефимович пошарил рукой на дне лодки. – Специально для такого дела сплетена. Ячейки широкие. Зайчишки наши теперь где-то радуются. В прошлом году, когда сын Федор приезжал в отпуск, мы с ним ходили, так же был ливень.

– И что же?

– А что же еще? Выловили и отпустили туда же, где не подтоплено. Гуляют пускай. Эту беду я тут приметил еще в те годы, когда шурфы мы тут били.

Утро входило медленно. Сивые облака, начавшие набухать на северо-западе, обогнули небо над зубчатой полосой тайги, распространяясь в ту сторону, куда убегала река. Солнце, обещавшее выйти из-за края земли и уже пославшее оттуда на радость птицам алые мягкие широкие лучи, так и не появилось – в облаках застряло. И лучи пропали. Лес посерел, и, хотя птицы продолжали по кустам петь, в их песнях не было прежней звонкости.

– Фю-и, ци-ви-ци, ви-иград, фюрр… – пускала свое славка в ельниках, после каждой такой трели умолкала, раздумывая, петь ли еще.

Плыли в лодке, и Роман Ефимович говорил:

– Вы, молодежь, все интересуетесь, как мужик раньше в крестьянстве жил. А вот так и жили… Мальчишку, меня, поднимает дядя среди ночи. До света раза два съездишь на двух подводах в поле за снопами. А с рассветом молотить помогаешь. И уж дотемна. Потом немного поспишь, а в середине ночи опять ехать… Каждый день так до февраля, пока все зерно в сусеки не засыпишь. А тут уж время готовиться к севу: навоз на поле возить, сбрую чинить, плуги… – Роман Ефимович рассерженно вытянул губы и сплюнул в воду. – Это только кто не знает, говорит, что раньше крестьянин-единоличник зиму всю спал да самогон пил. Вранье! Когда уж определился я на казенную работу – сельсовету воду возить, – тут уж стало можно жить, семьдесят рублей в месяц платили.

С реки, от излучины, Чиполда оглядывалась из конца в конец до самого моста, где шатались затопленные ветлы, полные сорочьих гнезд, – там будто кто черные шапки развесил. Вода за ночь поднялась сильно, подошла к задам огородов, но со стороны болот будто не стронулась с места, и это было странно, что не стронулась. Над трубами сочился дым. От ворот к воротам бродил скот, царапаясь об электрические столбы. Под дальними облаками, скрывшими в себе солнце, среди лесов на возвышенных местах проступали поля, неширокие, лоскутные. Как-то изменится тут жизнь, когда по этим лесам, меж болотами, проложим мы железную дорогу и когда шум составов станет привычным даже для комарья?

– В чем-то и выгадает народ, а в чем-то и не совсем… – уловил мои мысли Роман Ефимович, попридержав весла в руках над водой. – Проверить надо. Время покажет. В Мальковке у нас заезжий мужик был. Вы, говорит, засевайте землю, когда солнце зайдет за тучку, урожай, говорит, поднимется, пшеница при этом не боится засухи. А мужики наши ему: проверить, говорят, надо. Все, значит, проверки требует, без того как.

– Ну и что? – спросил я. – Проверили?

– А? – вскинулся Роман Ефимович и с силой гребнул веслами, отчего в уключинах натужно заскрипело.

– Сеять когда, при тучке или без нее, – проверили?

– А кто ее знает. Я тогда выехал из Мальковки, а без меня-то… кто ее знает. – Старик для ловкости уперся сапогами в досточку, прибитую к внутренним бокам лодки.

В этот день Роман Ефимович успел до работы стащить кому-то (нашелся покупатель) козлят, был доволен, что удачно продал: по пятерке за штуку, не пришлось их, бесенят, резать, отдал пятерки старухе, сел завтракать. И, макая оладьи в масляно-густую сметану, говорил:

– На базе у нас первое что? Порядок. Заведующая мне говорит: «Ты, Ефимыч, следи за порядком, для того ты и поставлен. А остальное – мешки поднести или другие какие тяжести – без тебя, говорят, сделаем». А я не таков. Для порядку нужен больше глаз. А рукам работа тоже нужна. Что из того, что я на пенсии? Рекорды давал! Без дела нельзя. Не затем руки, чтобы без дола болтались. Значит, порядок порядком, а и… когда срочно, мешки на машину и с машины таскаем. Грузим, разгружаем и прочее…

Был какой-то праздник, Роман Ефимович то ли по этой причине, то ли по какой другой пришел с работы сразу после полудня и больше уж не ходил, сидел под стеной на сильном солнцепеке, с ленивым любопытством следил за полетом мелких пчелок, гнездящихся в бревнах, изрешеченных личинками жуков. За воротами, на полянке, поросшей плотным ковриком бледнолистого конотопа, лежали, курили наши рабочие, через раскрытую калитку виднелись их босые ноги, задранные вверх ступнями.

Екатерина Николаевна пошла в огород, нарвала пучок тугого ботуну, порезала в квас и, выйдя на крыльцо звать старика к столу, остановилась с ложкой в руке, поймав щекой горячее солнце. Ласково пожмурила свои серые глаза, заговорила:

– Выходит совсем уж интересно. Чего-то уж так хочется, так хочется, бывает. А потом раз – и выходит, как хочется. Все мечтала, чтобы в своем доме жить и чтобы окна широкие…

– В жизни важно здоровье, а все остальное… Без здоровья ничто… Ничему без здоровья цены нет, – посуровев, перебил Роман Ефимович. – Ни с окнами, ни без окон.

– Это уж так, – подхватила хозяйка. – Только где ж его, здоровья-то, взять? По врачам ходить – морока одна. А сам по себе человек – лучше. Как голову стянет, будто кто шлем наденет, или другой какой болезнью занедужишь… так и пой, все пой. Оно, глядишь, и полегчает. Отпустит. Я же себе велю, когда что заболит: пой хоть про себя. Она, болезнь-то, должно, от угрюмого брюха родилась, песню не любит. Отходит. Соседка уж скажет: что ты, Николаевна, все поешь, как на празднике? А я говорю: да, да, а что, разве, говорю, не праздник?

– Болтаешь много… ерунду разную. – Роман Ефимович заткнул пальцем дырку в бревне, куда влезла пчела, потом убрал палец.

За столом Екатерина Николаевна подсунула мужу граненый стакан с водкой и с преувеличенной сердитостью сказала:

– На ты его, дрызгай уж это свое зелье проклятущее. Рожа-то у тебя какая смурая, вон… У-у, ненасытный!

Выпив двумя глотками, запрокинувши голову далеко назад, Роман Ефимович утерял свою угрюмость и раздраженность, обмяк, щеки заалели, глаза освеженно замигали, он неуклюже зашлепал толстыми губами, благодарственно кивая:

– Вот ты, Катенька… у меня… единственная. Всем я говорю, что… больше никого. Ты голубчик мой. Ну, прям, ух как!.. Что люблю и… больше никого.

– Сиди уж, черт старый; любовь у него. Смотрите, люди! Постыдился бы. Любовь уж. Полгроба сзади торчит, – засуетилась худенькая Екатерина Николаевна. – Утроба твоя ненасытная, у-ух, противный!

– А что, я так всем… и говорю. И на работе, и… где угодно. Где бабы гладки, там… воды нет в кадке. За что я Катю, говорю, свою люблю, так это… за то, что… душа у нее отменная. И красавица какая! Помнишь, как мы с тобой поженились? И вот люблю… Ты у меня, Катя, ягодка. Самая из всех любушка…

– Да сиди уж, старый, – менее грубо говорила Екатерина Николаевна, а взглядом поощряла.

– Цветок… полевой ты у меня. И это… птичка-синичка. Голубок-гор… горлинка. За это я и… – Роман Ефимович чувствовал в себе какую-то вину, заискивающе щурился и пуще шлепал взмокшими губами.

– Сиди уж, голубок бесхвостый. – Екатерина Николаевна не устояла и выставила еще стакан.

Было ясно, зачем она это делает: чтобы старик говорил ей такие вот слова. Ясно было и другое: любовь между этими стариками жива. У Екатерины Николаевны она всегда горит, а у Романа Ефимовича она вспыхивает, когда он выпьет один-два стакана; говорит он искренне; а как третий стакан перепадет ему, чего старушка так уж боится, тогда начинается иное…

Ради того чтобы услышать заветное, старушка и держит у себя в тайничке постоянно водку. Нехорошо? Самый младший из нас, Сашок, считал, что да, очень это нехорошо.

Как бы там ни было, а жизнь у этих стариков прошла так, что те, которые постарше мужики в нашей бригаде, от зависти, бывало, аж головой покрутят и бровями подвигают.

Лет через семь или больше по командировке в Братск я проезжал через Чиполду. Ехал, конечно, поездом. Решил сойти, чтобы навестить стариков. Раза два за эти годы они мне писали, что живы, к сыну в город переезжать не собираются, хотя он их и зовет.

На станции свистел маневровый тепловоз, торопливо расталкивал вагоны с лесом. Было видно, что лес спилен и погружен где-то здесь, рядом, потому что торцы бревен еще не успели заветреть, покрытые золотистыми каплями свежей, очень пахучей смолы. Новая улица дворов в шестьдесят шла по разнолесью до кладбища на бугре, дома на ней барачного типа, с двумя крыльцами, на два хозяина. Много свежих домов из желтого бруса было и на старой улице.

Вдали, примыкая к холмам, заслоняя горизонт, поднималось крупное здание, от земли до середины бетонное, от середины до верха стеклянное. В него уходило несколько железнодорожных путей, здание как бы раздвигалось вширь, и локомотивы, вкатываясь в двери-ворота, выглядели так, как если бы какой жучок вползал в сигарную коробку.

Оранжево цвели подсолнухи в огородах, упругими стрелами щетинился лук, кружевнился укроп вдоль борозд и между картофельными кустами. По дощатым, еще не затертым ногами тротуарам (прежде их не могло быть), вдоль палисадников шли гуси, они важно, осознанно медленно выставляли, поднимая под самую грудку, красные перепончатые лапы-лепешечки.

Роман Ефимович за эти годы не состарился, только ноги отнялись – сказалась давняя работа в забое с водой. Сидел он на ошкуренных бревнах, лежавших кучей у забора, в глаженой белой рубахе, в мягкой парусиновой кепке, натянутой козырьком на глаза от солнца; грузный, щеки кровянисто-свежие, ноги по бедра завернуты в кочму, слегка выпивший.

– У меня теперь с передвижкой неладно, а в остальном ничего. Если чего что доведется, когда… – говорил он мне, радуясь встрече. – Как с паровозом, хе-хе, бывает. Нагляделся… С рельсов снимут, переместят в какое тихое место, и он там долго еще жар дает. Заместо кочегарки. Топка и котел справные, чего ж не дымить, хе-хе.

Екатерина же Николаевна, начисто высохшая за эти годы, в черной, без сборок, юбке и сером пиджаке без рукавов, надетом поверх лямок ночной рубахи, таскала оберемками обломки городьбы (поставили городьбу новую, из проволочной сетки на кольях). Я знал, что она перенесла какую-то очень черную болезнь, вылечилась страшным средством: просидела на муравьиной кочке в роще весь день от восхода солнца до заката. Кто-то ей сказал, что надо пересидеть муравьев, то есть сидеть, пока они не уйдут в подземные этажи своего жилища, и она пересидела: с закатом солнца муравьи ушли. И теперь, чтобы болезнь не вернулась, старушка, говорят, по вечерам при заходе солнца, два раза в неделю, густо посыпает себя муравьями, потом парится в бане свеженаломанным березовым веником.

Лицо старухино бурое, такого цвета кора у сосен, растущих по низким заболоченным торфяным местам, в нем не осталось места, свободного от морщин, рытвин, от муравьиных укусов, и кожа необычайно подвижна, она как бы отделилась от черепа и, собравшись в сотни крупных и мелких складок, жила самостоятельно. Тем не менее старуха держалась прямо, ступала легко, оберемки набирала под самый подбородок, едва руками обхватить, и тащила.

– Растет где у забора полынка или еще какая травка, худосочная такая, стебелек вот-вот и посохнет, закочурится. Потом, иль от дождичка, иль от времени, как пойдут веселенькие ростки, как пойдут, – рассказывала Екатерина Николаевна. – И человек так же…

Я с грустью уходил от этих стариков, уходил и все оборачивался, пока не скрылась крыша их дома, ветла над крышей.

Через городскую окраину, вдоль проспекта Дзержинского, протекает крохотная никчемная речка Каменка. Впрочем, лет сорок назад она была вполне порядочной речкой и своими весенними набегами будоражила даже отдаленные балки, а никчемной она стала недавно; еще в шестидесятые годы ребятишкам удавалось здесь заудить не только чебаков и слюнявого ерша, но и щуку. Сейчас же тут пескари – и те перевелись, отравленные промышленными стоками.

Уже не горят на заросших тальником берегах Каменки костры ночных рыбаков, а зимой не увидишь никого над ледяной лункой.

Высокие берега Каменки, поросшие тальником и черемухой, в зимнюю пору так забуранивались снегом, что выходили целые горы, и назывались они в нашей окраине «лыжные спуски». Вся эта надречная местность была застроена приземистыми бревенчатыми домиками с тесовыми и жестяными крышами, а в каждом домике рождалось помногу ребятишек. Летом по кустам, высоким травам, по огородам с буйными подсолнухами многочисленность детворы не очень бросалась в глаза, но зимой, по вечерам, когда они выбегали с лыжами и санками на снежные сугробы, тут они, на белых холмах, становились все на виду.

Помню… Стремительный спуск. За ним второй, третий… Странно, от того, что вновь и вновь повторяешь спуск, впечатление не притупляется, не уменьшается волнение. Вечерние сумерки, наполняя склоны, придают катанию особую прелесть. Сверху видишь метров пятьдесят пути, не больше, а там лыжня погружается в темно-синюю вечернюю дымку. Эта дымка глотает одного за другим лыжников. Но с тобой этого не случается: по мере того как летишь ты, дымка перед тобой отступает. Перестал свистеть ветер в ушах, и лыжи остановились. Перестала двигаться у подножия горы и вечерняя мгла, она, все уплотнявшаяся, осела в отдалении по замерзшим кустам. Но ты поднимаешься в гору, и сумерки густым уплотненным валом движутся за тобой, и при следующем спуске тебе все кажется точь-в-точь как и прежде, нырнешь в этот вал, увязнешь, будешь барахтаться. Опять у подножия горы, у черного сухого репейного куста, вылезшего из снега, останавливаешься, переводишь дух, улыбаешься этому широкому репейному кусту, который секунду назад тебе снова чудился подкарауливающим зверем, оборачиваешься – и опять на фоне неба видишь крохотные силуэтики лыжников, падающих к тебе.

Часто на горе сидел на санках одноногий парнишка лет девяти и провожал каждого веселым восклицанием:

– Ал-люра!

Потом добавлял:

– Эх, наверняка носом катушку испортит.

И чтобы дальше увидеть, приподнимался, опершись на палку, вытягивал шею.

Его кто-то из мальчишек окрестил «цаплей». И пошло:

– Ты, цапля, не каркай.

– Цапля, перетяни мне ремешок на правом пиме, а то у меня руки замерзли.

– Цапля, смойся подальше, не мешай.

И присохло прозвище.

Цапля жил где-то рядом, в одной из тех крайних изб, огороды которых задами подходили к самой круче. Он передвигался на санках без чьей-либо помощи, отталкиваясь палкой.

Ребятишки говорили, что ноги он лишился на этой же горке, когда при малом снеге катался на санках и напоролся на ржавую проволоку.

Парнишка этот подкатывался к самому спуску, и те, над кем он смеялся, а смеялся он над теми, кто неудачно катался, грозились столкнуть его под гору. Однажды он сам решился съехать. А вышло это так.

Мы готовились к очередному спуску. Я как самый старший вышел вперед, а за мной вытянулась цепочкой вся детвора.

Вот опять засвистело в ушах. Воздух опять стал предельно тугим. Мороз и ветер натянули щеки.

Резкий бросок, под тобой пустота.

Трамплин пройден. Лыжи несут дальше. Тут я на лету успеваю заметить, как кто-то мчится почти наперерез мне, скатившийся откуда-то слева, где гора круче. Я пробую затормозить, теряю равновесие. Зарываюсь плечами и головой в снег. Вскакиваю и вижу: рядом отряхивается… Цапля.

Я кричу что есть духу тем, кто катятся за мной:

– Э-э, сворачива-ай!

Но куда там. Нелегко свернуть на такой крутизне: лыжник нарастающим черным комом накатывается на трамплин. Я успеваю выхватить Цаплю из-под трамплина, как рядом с санками плюхается машущий руками и полами ватника лыжник; обдав нас снегом, лыжник уносится дальше вниз. Следом так же растрепанными птицами проносятся другие. Те, которые свалились, отползали за сугроб, чтобы не угодить под лыжи товарищей, и дальше продолжали путь к застывшей Каменке уже кубарем, растеряв на склоне свои лыжи, при этом кричали дурашливо и хохотали.

– Ал-люра! – вдруг тоже закричал Цапля вслед кому-то кувыркающемуся, голосок у него звонкий, напористый. – Дава-а-ай! Борозди носом, крепче удержишься.

– Тебя кто столкнул? – спросил я, имея намерение тут же оттрепать того, кто виноват.

Я держал Цаплю за пальто, а он, прыгая на одной ноге, порывался пуститься вслед за лыжниками и в то же время оглядывался, ожидая, не полетит ли еще кто с трамплина.

– Тебя кто столкнул? – спросил я опять, когда Цапля перестал прыгать.

– Никто.

– Как никто? А как же ты здесь?..

– Я сам.

– Сам?!

– Мне тоже охота так, как ребятишки.

– Как тебя звать?

– Коля, – проговорил он подавленно и добавил: – Нагорнов Коля.

Я глотнул холодного воздуха. Усадил парнишку на санки, привязал санки веревочкой к своему ремню и стал взбираться на гору.

Над нами подсмеивались Колины ровесники:

– Лебедь тянет в облака, а рак в воду.

– В речку Каменку рак тянет.

– Не рак, а Цапля, что вы, забыли?

– И правда. Ну и Цапля! А, наверно, чинно на буксире-то сидеть. Себе бы так, кому бы на шею забраться.

Коля на это не отвечал никак, он, склонив голову в овчинном треухе, держался за передок санок.

Подъем тянется метров пятьсот-шестьсот. Наконец-то высовываются трубы над крышами домиков, потом сами крыши, заваленные снегом, потом и освещенные окна.

Все лыжники разворачиваются и вновь выстраиваются в цепочку.

Я медлю. Как быть с Колей? Оставить его одного наверху? Ведь он опять увяжется за нами, попробует скатиться, угодит кому-нибудь под лыжи или налетит на камни, укрытые под снегом.

Я велю ему отправляться домой.

Коля послушно начинает работать палкой, санки его катятся рывками, парнишка раскачивается вперед и назад. Он въехал в пролом забора, в огороды, больше не показывался.

Я посмотрел вниз, где мелькнула и пропала растопыренная фигурка последнего лыжника, оттолкнулся палками и…

Свисти, ветер! Но в тот вечер и после не оставляли меня беспокойные раздумья о несчастном парнишке…

Так случилось, что в эти места, к речке Каменке, я много лет не возвращался. Парнишку я этого встретил, когда он стал подростком.

Было это в середине лета, а у нас, в Сибири, в июле бывают дни, ничуть не уступающие по зною и самой Средней Азии, так же с раскрытыми клювами сидят под навесами и на дорогах голуби и воробьи, так же наши женщины, выйдя из подъезда дома и направляясь в магазин или в учреждение, торопятся поднять над собой светлые зонтики.

Проходил я по пыльной, прогретой улице. В душном безветрии белобокие листья усталых тополей начинали подворачиваться и как бы курились. У телеграфного столба толкались подростки в комбинезонах, это были учащиеся профтехучилища машиностроительного завода. А на столбе сидел опоясанный широким брезентовым ремнем, какие носят монтажники и электромонтеры, их сверстник в такой же, как и они, форменной одежде, худой, загорелый, напоминавший галчонка. Он ввинчивал в столб железные крючья, насаживал на них красные изоляторы.

В тени тополя стоял высокий молодой мужчина в парусиновых брюках, посматривал на часы и на паренька, который на столбе. Ребята, оглядываясь, обращались к мужчине, это, очевидно, был их мастер, спрашивали:

– Сколько, Михаил Сафронович? Скажите, уже сколько?

Возбуждение ребят не передавалось мастеру, он не отвечал, следил за работой того, кто на столбе.

«Практика, – догадался я. – Практика на скорость». И так как сам когда-то так же вышел из училища на первую практику, только не к телеграфному столбу, а в цех, к верстаку, то остановился, стал смотреть. Торопиться в этот знойный день никуда не хотелось, можно было постоять под тополем. Тут же задержались еще несколько прохожих, прячась в тень дерева, и глядели на практиканта с жалостью: дескать, на земле печет, а там-то, наверху, на столбе, один на один с солнцем, каково!

Когти, поддерживающие юного монтера, были вонзены в столб почему-то далеко друг от друга, никак не соразмерно расположению ног, и, должно, от этого корпус паренька перетягивало на один бок.

«Эх! Неумеха, – подумал я. – Неловко же ведь тебе, этак ты теряешь лишнее время».

Вот тонкие пальцы монтера коснулись пряжки ремня, шевельнулись когти, и в ту же секунду он юзом съехал со столба.

– Пожалуй, ничего. В свое время уложился, – сказал мастер, убирая назад руку с часами, какую держал выставленной перед собой.

– Уложился! Ура-а! Пацаны, качать Цаплю! – зашумели подростки. – На провода его, братва, на провода! Приз Цапле в форме высоковольтного изолятора!

Мужчина в парусиновых брюках кивнул в направлении другого столба, стоявшего несколько под уклоном, ближе к речке Каменке, и стайка ребят побежала туда. Только сейчас я увидел среди них одноногого, он, отстав от товарищей, бежал, резко выбрасывая вперед зажатый под плечом костыль.

Цапля?

Ну да, это тот самый Коля!

– Э-эх, бедный, – вздохнула пожилая женщина, стоявшая рядом со мной. – До чего дошло. И без ног туда же, по столбам.

Женщина потрясла хозяйственной сумкой, обратилась к мастеру укоризненно:

– Неужели нельзя, если уж так… Неужели нельзя протез парню легонький какой заказать. Сейчас же вон, пишут в газетах, всякие делают.

– Пробовали, мамаша, пробовали. Заказывали, делали, – отвечал мастер с охотой. – Пробовали и из пластмассы, и из металла.

– И чего ж, раз уж пробовали-то?

– В том-то и беда, мамаша, что протез-то всего лишь может быть металлическим. Парень-то вон живой, а протез металлический. Бегать надо, а протез не выдерживает, – объяснял мастер терпеливо, при этом смотрел в сторону речки, мутно проглядывавшей меж поредевшими тальниками…

Теперь я не помню, в то лето или в следующее увидел я Колю Нагорнова на заводском стадионе, когда там шло соревнование на кубок многотиражной газеты «Машиностроитель». Соревновались бегуны, прыгуны, штангисты… С улицы в ворота стадиона въехала стайка велосипедистов в пронумерованных майках. Они возвращались из пятнадцатикилометрового пробега, до финиша оставалось еще два круга по стадиону.

Первый ушел далеко вперед от своих соперников, и борьба в основном разгоралась между вторым и третьим велосипедистами.

– Жми!

– Крой его! Крой!

– Ат-танда!

– Кубок! Помни, кубок!

– Коля, нажимай! Колян!

– Фи-и-и! – Какой-то парень, кричавший «ат-танда», охрип, вставил в рот пальцы и перешел на свист.

Претенденты на второе место уже дважды обогнали друг друга и теперь шли рядом, колесо в колесо.

Оставался один круг. Беговая дорожка с одинаковой скоростью поспешала под колеса обоих велосипедистов.

– Колян! Ца-пля! Ко-лян! Ца-пля! – начали скандировать ребята впереди меня, потерявшие всякое терпение.

Правый велосипедист, будто подхлестнутый, сперва на полколеса, потом на все колесо проскочил вперед. Но и другой велосипедист приналег, тут же нагнал. Опять колесо в колесо.

– Ко-лян! Ца-пля! Ко-лян! Ца-пля! – скандировали срывавшиеся голоса на трибунах.

Я сидел далеко от финиша, не заметил, чем закончился поединок. Из колготных, бестолковых выкриков тоже ничего разобрать было нельзя. Такого бурного реагирования стадиона на исход состязания мне еще не приходилось наблюдать, если не считать прошлогоднего футбольного матча двух крупных городов Сибири.

– Вот ты, че-орт, – ласково и восхищенно говорил мой сосед в расстегнутой полосатой рубахе, обнажавшей костистую грудь. – Вот ты и возьми его.

По репродуктору было объявлено, кто первое место взял, кто второе, кто третье. Запыхавшийся и употевший от беспрерывного беганья по стадиону сотрудник «Машиностроителя» отыскал победителя, то есть того, кто взял первое место, а им был красивый рыжеволосый парень лет около двадцати. Парень так энергично отшатнулся от газетчика, наведшего на него фотоаппарат, так замотал головой, что газетчик растерялся и тоже отпрянул.

– Что такое? – спросил он, вглядываясь в рассерженное лицо чемпиона.

– Вот о нем пиши. Он вдвое быстрее шел, – сказал чемпион, освобождаясь от прилипшей к майке финишной ленточки, указал в сторону Николая Нагорнова, в окружении друзей прыгавшего с велосипедом в руках к беседкам, расположенным на травной лужайке справа от высоких арочных ворот.

– Как? – опешил газетчик.

Рыжий парень с предельной презрительностью постучал себя кулаком по подбородку, потом выразительно посмотрел на свои ноги от бедер до ступней.

– А потому… – выдохнул он сгусток воздуха. – Потому что у меня их две. Я и двигаться должен вдвое быстрее. А я ушел от него лишь на каких-то тридцать метров. Вот и подсчитай: я отстал от него на семь с лишним километров. А ты – в газету! На смех ребятам, что ли?..

Однако на этом рассказ о Николае Нагорнове не заканчивается.

Я встретился с ним еще раз, в конце шестидесятых, на Енисее, где пришлось мне участвовать в строительстве Красноярской ГЭС.

Захватив с собой лыжи, я морозным сумеречным вечером пробираюсь меж сугробами по узкой тропе на окраину поселка, к предгорьям Саян. Здесь много строителей катается на лыжах, много и ребятишек. Они, ребятишки, напоминают мне те уже далекие годы, когда мы собирались с лыжами на забураненных берегах речки Каменки.

Мальчишки! Одни взрослеют, другие сменяют вас. Куда бы ни поехал – всюду вы, милые мальчишки!

На коряжине, в стороне, под скалой, сидит парень и весело насвистывает. Свист его настолько гармонично вплетается в горы, в хвойные леса, в воздух, что, не видя парня, можно было бы подумать, что это птица свистит, не улетевшая в свой срок на юг и оставшаяся здесь зимовать. Бывает, в Саяны залетают славки, эти с виду невзрачные серые птахи, родственники соловьям, но зимовать они, конечно, тут никогда не остаются.

В переплетах ветвей сосны увяз и копошится узенький искрасна-оранжевый серпик луны.

Лыжники, спускаясь по угору и поднимаясь из глубины оврага, тянут рядом с собой длинные, изогнутые на буграх тени.

Лица дышат паром.

Со мной здоровается тот, кто сидит на коряге. На парне вязаная шерстяная, с толстым козырьком кепка, пышный шарф, по-модному укрывающий подбородок, короткая, по бедра, куртка. Он двигает туда-сюда пристегнутой к ботинку лыжиной, полирует и без того гладкий снег.

– Не узнаете? А помните, на санках-то… На Каменке… Я вас тут, на стройке, часто вижу. Вы мимо нашего монтажного участка на работу ходите.

Он приподнялся и, опершись на бамбуковые палки, легко скользнул на одной лыжине к спуску.

Снизу, куда падала широкая и густая тень от горы, время от времени доносилось затихающее и задорное:

– Ал-люра!

Я подождал наверху, пока парень вернулся из-под горы и снова скатился туда же, все так же балансируя и удерживая равновесие бамбуковыми палками. Я стоял и смотрел вслед парню, другие же не смотрели, должно, давно привыкли. «Да ведь его искусство куда сложнее и рискованнее искусства канатоходца», – подумал я.

Николай Нагорнов, этот худой, небольшого роста смуглый рабочий парень с глубоко запавшими блестящими глазами, остался для меня навсегда примером, как в любом положении, при любом обстоятельстве в жизни не оседать ни под своими слабостями, ни под чужими наскоками.

Проводил я лето в деревне Кирчиж на севере Новосибирской области у дальней своей родни. Знакомился с лесами, какие там все больше из пихты да из ели состоят, с озерами, а точнее, болотами, каких там уйма, заходил километров за двадцать (однако мерить никто не мерил), возвращался в деревню уж потемну, а то и ночью, пугая сов-сплюшек, сидевших на огородных кольях. Однажды, держась старой дороги, я зашел совсем далеко, на ту сторону подсохшего болота, ленточно тянувшегося промеж лесами, а обратно пройти я уже не смог – где-то дожди пролились, и болота, пропускавшие по своим камышам маленькую речку, вспухли, вспухла и сама речка.

Той же дорогой я пошел дальше и оказался в другой деревне, в Белковке, это в сорока пяти километрах от Кирчижа, у знакомых, а точнее, у родни какого-то совсем дальнего колена – у четы Шиньошиных.

Случилось тут мне приболеть, а по выздоровлении захотелось пареных морковок, это, быть может, для кого и пустяк, а для меня, скажу вам, нежное воспоминание. В детстве моем (как и у многих моих сверстников) не было конфет, и пареная морковка заменяла как могла конфеты, особенно если она в русской печи парилась. Но история не в этом, и рассказ мой печальный совсем о другом.

Вот, говорю, после бани сильно паренок мне захотелось, и я советоваться с хозяйкой стал.

– Где же теперь найти морковку-то? У кого она есть? Старую всю поели, а новая еще не выросла. Где же? Разве что у Липы. Так она не-ет. Куда-а! Не-ет, – говорила моя хозяйка, лицо у нее крупноносое, сильно вытянутое вперед. – Куда-а! Липа такая. Она еще и матом понукнет. Племянника родного не приветила. Стою я у плетня. Вижу, по дороге парень прошел с чемоданчиком. С ним девушка, платьице беленькое, курточка вельветовая. К ней завернули, к Липе. Слышу, стучатся в ворота. Вошли. А потом уж во дворе вижу того парня и Липу. Она шумит на него: «На кой черт приехал ты? На кой черт нужен! И еще иждивенку привез. Ходить тут за вами, грязь подтирать, кормить». Вот, думаю, как, а! Не-ет, куда к ней!.. Сходи-ка лучше вот в четвертую избу от нас, к Аннушке, а еще лучше – в шестую, к Лабазиным. А потом в ту избу, где резные наличники…

Деревня Белковка растянулась по неширокой лощине в один порядок, огородами вдаваясь глубоко в хвойный лес. Десятка три домов, но без малого добрая половина с заколоченными окнами. Изгороди жердяные, заросшие жирным репьем и чернобыльником.

– Откуда она, морковь-то, в этакую пору? Старую давно съели, а новая еще только-только проклюнулась на грядках, – отвечали хозяйки во дворах и добавляли, указывая на продолговатый дом под тесовой крышей с зелеными ставнями: – У Липы вон Афанасьевны только. У нее от старой до новой в погребе лежит. Она у нас запасливая. Сходи к ней, чего ж. Пять рублей, скажет, давай.

Я долго бренчал щеколдой, поворачивая в руке туда-сюда кольцо: ворота высокие, сколочены из горбыля; в щель прыгал, хрипя, белый, с желтыми пятнами на боках, пес.

– Вы… мне… пять рублей заплачу… морковку, – сказал я.

Женщина оглядела меня с ног, остановила взгляд на моем ведре, приоткрыла калитку так, что просунуться только боком.

– Войдите. – Женщина повернулась и пошла в раскрытые сени, предоставив мне следовать за ней. Она была пожилая, с пригнутой узкой спиной.

От калитки к крыльцу и дальше, к сараю, к огороду, настланы доски – тротуар. Вдоль тротуара таптун-трава, свежая, словно помытая. В глубине двора крытый дровяник, похожий на те навесы, какие ставят на автобусных остановках, под навесом широкая поленница дров и толстая листвяжная чурка с выбитой лункой, служившая для колки дров.

Собака все рвалась с цепи, она, хоть и была привязана коротко, доставала мордой до тротуара. Я ожидал, что женщина придержит пса и как-то цыкнет на него, она же стояла в дверях, предоставив мне самому выходить из положения.

В полутемных сенях пахло старой полынью и ромашкой. В избе, где был тоже полумрак, держался дух жженой осины, из чего можно было заключить, что печь утром была протоплена осиновыми дровами.

Из кухни, просторной и пустой, вела полуоткрытая створчатая дверь в комнату с высокой хромированной кроватью и ковром под самый потолок. На ковре картина в овальной раме: красные кресты на черном холме под серым облаком.

Морковь, какую хозяйка вынула из прохладного подпола, была крупной, как бутылки, и облеплена влажным песком.

– Вот. – Липа Афанасьевна поскребла морковины ногтем, ранка, оранжево-красная, брызнула соком. Взяла другую морковину, отмыла под умывальником, поставила ее свечкой на узкую шершавую ладонь и так протянула мне: – Бери, ешь, пробуй.

Я взял, от морковины несло прохладой. Меня что-то удерживало в этом доме, не хотелось вот так взять ведерко с морковью и уйти, сунув пятерку, и я продолжал стоять. А чтобы что-то да говорить, спросил:

– Скажите, давно дом вы этот… построили?

– Дом я купила. Чего его строить? Купила, когда приехали мы, – ответила женщина, придерживая рукой крышку от подпола. – Купила. Приехали мы когда сюда… Место приглянулось. Мама говорит мне: гляди-ка, Липа, какое место ладное. Да и купили дом. На пенсию-то я пошла по подземной сетке. В Норильске на шахте работала. Подземная сетка и заполярный круг – все это учитывается. Ты был в Норильске-то? Не был? Ах, какой это город!

Липа Афанасьевна согнулась, опустила крышку, придвинула мне табуретку.

– И, скажу тебе, чтобы там… Грубое слово чтобы там кто человеку зазря сказал – что ты! Никогда. Выпьет человек, идет по улице, свалится… Так милиция его тут же подберет и домой к семье вежливо доставит. Семья, жена там или кто, у милиционера извинения попросит. А милиционер сам тоже извинения попросит, не обеспокоил ли он, дескать, чем. Порядливый народ. Туда кто приезжает и если климат соответствует, так уж держатся там до смерти самой. Сейчас там, пишет дочь, новую руду нашли, еще людей набирают. А работа на шахте нетрудная. Машина и берет, машина и везет. Дочь у меня там и внуки.

– Что же вы в Норильске еще не остались, с дочерью-то? – спросил я.

– Я бы там до конца и была. Климат по мне, ничего. Да маме климат стал не подходить. Врач сказал про маму-то. Вывезти, говорит, надо маму. Собрались мы и поехали. На Рязань было собрались, там наша деревня, мама там родилась и я тоже. На Север-то мы по вербовке попали оттуда. Собрались в свою деревню, да тот же врач нам и рассоветовал: лучше, говорит, поближе, далеко – хуже. Вот в Белковке мы и остановились. Лесу много. А мы об лесе стосковались. Там, на Севере-то, все безлесье. Да мама-то все равно прожила здесь мало. На второй год и успокоилась. – Старуха сложила сухие кулачки себе на колени, располагаясь еще поговорить.

На улице, от речного брода, долетел гул автомашины. Старуха прервала свой рассказ, раздвинула портьеру на окне. Солнечный свет вошел широким треугольником, облил стену.

– За мной это, – засуетилась старуха, подвязывая платок. – Из Карасей машина. По пути. Я наказывала, чтоб заехал. А ты бери свое, чего сидеть-то? – указала она мне на ведро. – Пять рублей с полтиной вон на стол клади. Да чтоб без сдачи. Некогда мне. На станции-то она тоже… такая цена. Да постой, куда полетел. Поможешь мне вон мешки снести. С вечера наготовила. Шофера просить – лишней рюмкой баловать. А чего его лишней-то баловать? За окраешки бери. За окраешки. Уронишь, овощ побьется.

– Вы хоть собаку-то с дороги уберите! – крикнул я, подпадая под старухино влияние и тоже начиная суетиться.

– А мы вот сюда… Стороной от собачки, через ограду. Вот сюда… А собачка пускай полает, ей надо злом отойти…

Тем временем Шиньошиха стояла у себя во дворе, поднявшись по грудь над плетнем между кольями, и видела, как я таскал мешки. На вытянутом лице ее плясала такая усмешка, что вместе со щеками аж нос подергивался.

– Бьюсь об заклад, – сказала она, когда я поставил перед ней ведро с морковью, – бьюсь об заклад, что за отработку она, эта Липа, не взяла с тебя копейкой дешевле. Пятерку выложил, это уж непременно. У нее так. Своего не упустит и чужого не прозевает ухватить. Хих!

Я сел на завалинку, стал греть на солнце лицо, шею, грудь. Под крышей перепархивали синеспинные ласточки с хвостиками-вилками. Двор усыпан щепой, плетеные воротца в калитке, ведущей в огород, были привязаны веревочкой с перекосом. На куче мусора копалась курица: гребнет одной лапой раз-два, потом другой этак же раз-два, а потом клюнет между лап и снова гребет.

– Пятерочку, значит, выкинул, – подзуживала Шиньошиха. – И отработка не помогла. Липа умеет взять, умеет.

– Если бы пятерку, – сказал я.

Лицо моей хозяйки вдруг утеряло усмешку, пуще вытянулось.

– Неужто? – ахнула она в какой-то надежде.

– Если бы пятерку, – подразнил я. – А то все… все пять с полтиной.

– Да неужто? – подняла над собой руки Шиньошиха. И закатилась таким прозрачным смехом, что, глядя на нее, невозможно было не поддаться такому же яркому, искреннему смеху.

Не пошла Шиньошиха к печи тотчас готовить для меня морковные паренки. Куда там! До того ли! Побежала она, семеня, через дорогу, за ложок, к товарке, оттуда в следующую избу. И в тот же день вся деревня знала, что Липа-то, Липа, ну и змея, с приезжего человека пять пятьдесят взяла да еще и мешки таскать заставила, снаряжаясь в Караси, на станцию, торговать.

При общем мнении мне сделалось вдруг обидно и как бы даже жалко отданных денег. В деревнях ведь, по этим местам, никто никогда овощи друг дружке не продает, так дают.

И хозяин, сам Шиньошин Кузьма Захарович, вернувшись из леса – у него работа по наблюдению за лесом, – снял рубаху, сидел перед окном в белой тугой майке, красные плечи круглились футбольными мячами, он тоже укорял:

– Все есть. Куда-а? Пенсия кругленькая. Глаза только не сыты. Всем, кто на Севере был, такая кругленькая пенсия.

– Такой уж человек жаднющий. И подлющий. Все хватает, хватает, – частила Шиньошиха. – В гроб понесет. Пенсия кругленькая. Сто двадцать… Она вон и мать свою заморила с голоду.

– Да это уж, пожалуй, лишнее. Наговоры, – поднял палец Кузьма Захарович, он авторитетный в деревне человек.

– Заморила, заморила! – Шиньошиха отступила к печи и поджалась в животе, будто у нее отнять хотели что.

– Пожалуй, наговоры. – Кузьма Захарович не убирал поднятого торчком пальца. – Про спекулятивную суть – верно. На виду у всех. В грядках весь огородище. А чтобы про другое… – Кузьма Захарович зевнул, зубы у него пенно-белые, плотно приставленные друг к другу, с опозданием перекрестил рот одним пальцем. – Та-ак, пустое.

– Какие ж наговоры! При мне все это… – сердилась Шиньошиха. – Не говоря уж о племяннике, она и сына своего отвадила. Сын у нее в Красноярске живет, не ездит к ней. Все оттого не ездит… По привету и ответ.

– Пу-устое. – Кузьма Захарович утер свое лицо ладонью, сделал он это в два приема, сперва ухватил левую часть от виска и провел к подбородку, словно выжимая лишнее из мягких по-бабьи щек, потом правую сторону ухватил и так же от виска к подбородку протянул ладонью. Это он проделал с большим уважением к самому себе.

В то время по деревне прошли заезжие печные мастера, Шиньошиха первой заказала им переделать каменку в бане. Белковчане стали приходить и глядеть, интересоваться: за красотой не уйдет ли парок, стоит ли себе на такой, близкий к городскому, манер переделывать? Пришла и Липа Афанасьевна. В овчинной безрукавке, крытой синим сукном, она постучала со двора в окно. Шиньошиха, вытиравшая посуду, замахала полотенцем:

– Чего ты, соседушка, проходи давай.

Липа Афанасьевна просунулась в дверь боком, а от порога к предложенной табуретке прошла с достоинством, села, оглядываясь.

– Слышала, баню тебе хорошо обустроили, – проговорила она.

– Не заходишь что-то, соседушка. Мы уж тут со своим-то говорим, что, мол, что-то… Дожди шли, могла бы в дожди и посидеть прийти.

– Дожди прошли, это так… – покивала гостья. – А я вот что-то все мерзну. Вздрагивается. Про баню-то спрашиваю.

– Со своим мы уж тут говорим, что соседушка наша что-то… Он сегодня до света улетел в урманы. Дальние площади, говорит, объеду, обгляжу. Заботливый на казенное, страсть.

– Заботливый, заботливый, – оживившись, опять закивала гостья.

– Мы уж тут говорили с ним… Толку-то в том не больно. Как бы для дома, для хозяйства, а то ведь… Оно как? Свое-то – в сок да в корень, а казенное – на ветер. Что припасешь, то и пожуешь.

– Слышала, баню обустроили…

– Говорим с ним, со своим-то, что-то не заходит наша соседушка. Живем через ограду, говорю, окно в окно, а вон… Думаем, уж не сердится ли за что. Дак худого и слова не было. Он у меня не любит, когда…

– Заботливый, заботливый, – терпеливо вздохнула гостья. – Мужское дело, как же.

– Однако ты, соседушка, Липа Афанасьевна, не в обиду будь сказано… – Хозяйка неосторожно брякнула тарелкой. – Не относишь себя, не в обиду будь сказано, к мужскому полу, а заботливости тебе не занимать. По своему хозяйству. Покой пьет водичку, беспокойство – медок. Огородище вон какой содержишь. Мужику не угнаться. Огород разводить – без прибытку не быть.

– Да что там!.. Морозит вот все… Слышала, баню тебе ладно обустроили. Парок гуще стал.

– У тебя, говорю… Это я своему мужику говорю, Кузьме Захаровичу. Муженек, говорю, у тебя две дочери, им подавай да подавай. Есть о ком заботиться. Поросят и тех ростят у полного корыта. А тут дочери. Нелишне бы, говорю, и копейку какую медную скопить. Что горько добудется – сладко съестся. Оно и… медведь с запасу лапу сосет. Через год-два, глядишь, дом надо будет перебирать. Штопай прореху, пока мала… Одним как? Вот печникам отдали. Теперь плотников нанимать. Опять копейка нужна. Это у тебя, соседушка, дом-то листвяжный, ему ничего не сделается и через сто лет. А наш из сосны подсоченной. Подсоченное бревно оно так себе.

– Парок, он как, гуще стал али?..

– Говорю я своему… Нужда, говорю, она хлещет больнее лозы. Другие-то вон, говорю, пока молодые были, вербовались да на Север ездили, пенсию высокую зарабатывали, теперь вернулись да и живут, как на дачах… На мир не летать – счастья не видать. А мы просидели тут. Овраг да бугор – весь наш и кругозор. И опять тебя в пример ставлю. Сопит. А то и злится. А чего злиться-то?

– Баню-то лучше сладили али как?

– Как же, как же… Я уж и побелила там. По-белому теперь. Камушек к камешку так и прилажены. И котел сверху. Труба… Как есть все. Да оно и то сказать: как плохо ладить, если деньги хорошие берут.

– Посмотреть-то, может… – сказала Липа Афанасьевна.

– Я уж и подумала: надо, думаю, соседушке сказать, может, себе баню на такой манер станет перелаживать. Пойдем покажу, как же. Порядишься, может, тебе и дешевле сделают. Мой-то не умеет рядиться, хотя две дочери вон, каждая тянет… Копейкой люди не шутят. Что сберег, в том и пирог. У кого сын, с ним проще, или дочь где, скажем, на Севере, на заработках…

Оглядывая баню, стоявшую на задах огорода, Липа Афанасьевна хвалила печь в ней, продолжала хвалить, когда возвращались оттуда по борозде, усаженной с обеих боков подсолнухами, но с заказом к печникам, квартировавшим в избе за переулком, почему-то не пошла.

– Береже-от копеечку, – объяснила догадливая Шиньошиха.

Голубоватый рассвет в то утро пролился из-за леса как-то разом. Еще не выходя из избы, я послушал улицу; она жила лишь ленивым лаем собак, вплетающимся в тишину, да криком петухов. А со стороны лога, поросшего темным разнолесьем, доносилось свежее, незвонкое щелканье – пели птицы.

Выйдя за ограду, я увидел, как перепархивают с дороги на изгородь, с изгороди на дорогу воробьи. Почти все они вели себя как-то возбужденно, по каждому пустяку напыживались и дерзили друг другу. Вон откуда-то прилетел еще один, должно, нынешнего выводка, прицепился за вершинку черемухи и закричал так громко, что подсвинок, дремавший в воротах, проснулся и, подняв морду, ухнул. Воробей перелетел под крышу, пошуршал там крыльями, вернулся на черемуху. Что-то сообщил другим воробьям, те тоже заволновались, но не так легкомысленно: дескать, да, да, что ты нам сообщил, очень интересно, но не настолько, чтобы терять от этого голову. Молодой воробей осерчал и улетел за реку.

Я спохватился, что занимаюсь чепухой, слушая воробьиные забавы, стал искать в себе заботу, которая бы вытеснила из меня то полупраздничное состояние, какое во мне было. Ведь причина этого полупраздничного состояния не только в звонком оранжевом утре. Но, странно, никакой другой причины не было, и выходило, что только в этом – в звонком оранжевом утре.

Влажная, с рубчатыми колеями дорога вывела к пустырю, где были разбросаны меднотелые бревна и куда приторачивалась просека с черными, как бы обугленными, пнями. Здесь был глухой забой, из которого белковчане берут для разных нужд глину.

Лес, издали похожий на зубчатый зеленый заплот, оказался не таким уж плотным и даже совсем не плотным, если не считать мелкого хвойного подроста; кряжистые, сосны, с сучьями, перевитыми, как змеи – это работа ветра, – выступили на опушку. В глубине же белели березы, голубела осина.

В лесу пахло болотом. Голос невидимой птицы, нащелкивающей в ельнике, свежел и креп.

Движение света где-то по ту сторону облаков вносило слабые перемены на земле; что-то вроде тени скользнуло по лесной опушке, через овраг, огородами и уперлось в крайнюю избу.

К речному броду спускались грузовики. Над огородами, ближе к реке, висел, как бы трясся на растянутых крыльях, канюк. Среди кустарников, на задах деревни, стоял синий ларек, обставленный чурками, ларек уже бойко торговал, и на чурках мужики отмечали выпивкой начало нового дня. У колодезного сруба болтали две женщины с коромыслами и ведрами.

Ничего не произошло под этим утренним небом, а женщины вдруг побросали ведра с коромыслами, побежали. Забегали люди и вдоль других палисадников. Кто в нательной рубахе, мотающейся у колен, кто босиком – будто шальные. Мужики же на чурках, у ларька, тянули шеи, приглядываясь, продолжали пить, потом и они побежали.

Скоро вся деревня дымилась. А люди еще вытаскивали на дорогу дрова, складывали кучечками, поджигали, сверху навоз накладывали.

Я спросил Липу Афанасьевну, отчего такой переполох. Она приложила выпачканную землей ладонь к платку, коротко глянула встречь солнцу, глаза ее стали узкими и почти белыми.

– Делать тебе тут нечего! – зашумела она. – Помогай людям разводить дымокур. Или убирайся!

А в воздухе было много прозрачнокрылых насекомых. Стрекозы. Они стаями летели из-за реки. Летели и лепились на крышах, на заборах.

Взял я вилы, носил навоз из пригонов и накладывал на горящие дрова. Дым выходил плотный, едучий. Навоз, скоро подсохнув, загорался, переставал давать дым, и надо было тащить из-за пригона новый навильник сырого навоза.

Липа Афанасьевна оценила мое старание и сказала почти ласково:

– Ты дурак, потому что…

Дымокурные костры поддерживались в деревне весь день, до сумерек. Дым уходил в овраги и в речную долину. Ребятишки носились за курами, загоняли в притоны, сенники, но они там не сидели, выпархивали в дыры с квохтаньем и кудахтаньем.

Стрекозы, эти вертлячки, оказывается, первейшие губители кур. Личинки их (или что-то там еще), угадывают в куриную внутренность, и курица уже не то чтобы пропала, а так, уже не курица она становится и не петух. Не несется. Допускать, оказывается, не надо, чтобы стрекозы держались над деревней.

Липа Афанасьевна присела на чурбачок между палисадником и воротами, чтобы перевести дух, сложила темные кулачки свои в подол. В опущенных ее плечах, во всей узкой фигурке столько было скорбного, что я, проникнувшись жалостью, не мог не посоветовать:

– Вам бы при детях лучше. Квартиры в городах, не вам говорить, все-таки, понимаете, с благоустройством.

Липа Афанасьевна, казалось, не услышала меня, ветер вздул на ее затылке серые волосы, выбившиеся из-под съехавшего на щеку платка. Я заговорил громче:

– А почему бы, да… да, почему бы и верно – вам с сыном не жить? Уехать к нему в город и жить.

На лице Липы Афанасьевны и на этот раз не отразилось ничего, я решил, что она опять не услышала, занятая минутой покоя после долгого суетного дня. Собрался я повторить вопрос, но она поглядела на меня из-под приподнятого века.

– Ни дочь, ни сын не понимают того, что надо понимать, – ответила с такой категоричностью, с такой наступательной, не старушечьей твердостью в голосе, что я аж поосел. – Не понимают, а потому ни им со мной, ни мне с ними.

– Ну да, тысячу раз описанная в книгах проблема родителей и детей, – нашелся я что сказать, но сказал это я тихо, почти сам себе.

– Описанная? – снова повела твердо нацеленным глазом старуха. – Мне, задним ногам, как сравняться с передними? Соображаешь?

Поднялась она, пошла полоть чесночную грядку.

Прополола она на грядке несколько рядков, собрала в охапку сорную траву, снесла и кинула в костер. Костер густо задымил.

– Работается если, то легко, – проговорила она, отворачивая лицо от загустевшего дыма. – Соображаешь это-то хоть?

Я не «соображал» в том смысле, какой имела в виду старуха, и, раздражаясь ее грубостью, спросил:

– Зачем вам такой огород, всякое хозяйство? Ну, зачем?

– Работать, милый человек. Работать! – Выдернув по ошибке вместе с бурьяном рослую чесночину, старуха досадливо примеривалась, как ее, чесночину, втолкнуть в грядку снова.

В угасающем небе, высоко, напуганно и косо пролетали к лесу последние оставшиеся стрекозы. Солнце село, а мягкие лучи его еще держались на облаках. Я перевел взгляд на собеседницу.

Да в лице же ее насмешка! И я решил не щадить. Задал те самые вопросы, какие должен был задать:

– Что, вам пенсии не хватает? Торгуете… Хапаете. По высоким базарным ценам… Зачем вам это?

– Товар мой, моя и цена. – Липа Афанасьевна отвечала с дерзостью нестарушечьей. – Не всяк землю копает, а всяк норовит пирог съесть. Пироги – что?.. На дереве их не видно? Погляди, мил, не видно?

Липа Афанасьевна еще подергала траву, сильно натягивая руки, потом вовсе издевательски подбоченилась, провела взглядом по вершинам деревьев, что за огородом.

– Вот я и не вижу. Не вижу! – выпрямилась, держа перед собой запачканные кулачки. – Сидела бы и песенки пела. А песенки если… Если не поются?

Теперь лицо старухи было неусмешливым.

– Что? Или… Не всегда поются. Сидела бы… Работа в тягость – не знать радость… А если уж я продукт произвела какой… – Сухожилья на шее старой женщины натянулись жгутами. – Если уж я произвела, то уж цену я за него должна взять… за продукт. Цену, какую хочу!

Потом она поглядела на меня доверительно, почти участливо.

– И другая сторона опять, – сказала она. – Другая сторона… Отдай я кому за так, за дешево живешь, пожалей человека, человек интерес к себе потеряет. У него слабость оттого выйдет, а от слабости лень. От лени большая слабость. Потом и тоска уж, не приведи господь.

Уже выпроваживая меня за калитку, шумно и хрипло облаиваемого бестолковым псом, старуха говорила мне в спину:

– Бог внушил людям проповедовать доброту. А от самого Бога много ли доброты? Значит, Бог схитрил над людьми. Люди запутались и слепцами делаются, только в лени спасение видят.

Лес уже не был зубчатым, он все уплотнялся и набухал, как бы продолжал наступать на деревеньку. Дальние дворы слились с лесом, там напуганно скулили собаки.

Терялись на склоне моренные валуны. Какой-то парнишка с фонарем отворачивал камни, выпугивал из пещерок летучих мышей.

Заиграла на задах гармошка. Песня девчоночья плеснулась. Я обрадовался. В воде, тускло блескавшей, лежали звезды. Когда за кустами выпрыгивала тяжелая рыбина, тогда звезды морщились, и вода на гравии шелестела.

От брода переулком проехал грузовик с одной фарой. Один за другим загасли огни в избах. В доме у переулка засветилось кухонное окно. То было окно Липы Афанасьевны.

Мне подумалось, что сейчас делает та пожилая женщина в своем огромном доме. Влила в корытце собаке утренней похлебки, заперлась, села в кутний угол, сложила неотмытые жесткие свои кулачки в замаранный назьмом подол и сидит, думает. О чем?

Года три спустя, когда я опять проводил лето в деревне Кирчиж, находящейся, как я уже говорил, в сорока пяти километрах от Белковки, встретилась мне чета Шиньошиных, приехавшая в главный леспромхозовский магазин за покупками на осень, я спросил между прочим, как там поживает их соседка.

Кузьма Захарович Шиньошин, еще крепче располневший, снял фуражку, вытер ладонью испарину с широкого крутого лба, поглядел на выцветшее небо, где редкими кучечками лепились облака. Перекрестился как-то тычком, неумело и нетвердо.

– Под Богом ходим. Вот… печет как, а! Птицы с весны гнезда вили с теневой стороны – не зря вон. А-а… Хоронили ее когда, я еще заметил, что эт, думаю, с теневой-от птицы стороны…

– Говорила я, не хватай… Не раз говорила ей. В гроб с собой всего не возьмешь… – зачастила Шиньошиха, навострись глазами и всем узким лицом. – Хватала, хватала, жадничала, а толку из того… Что толку? От натуги иссохла да и в гроб…

Кузьма Захарович опять перекрестился, уже обстоятельнее, захватив не только подбородок свой, а и лоб.

– А может, и вовсе не оттого, а время пришло, – вяло возразил он, пожевав губами. – Вашего брата послушать-то… Бог нам судья.

Магазин размещался у дороги, крытый щепой, с деревянными корытцами, подвешенными к карнизам, водосточными трубами в несколько колен. Шиньошины, отяжелев от жары, медленно вошли в магазин, Кузьма Захарович попридержал дверь и, поозиравшись, подсунул хозяйски под нее сапогом половинку валяющегося березового чурбачка. Бурые хвосты пыли от дороги, поднимаемые грузовиками, прежде оседавшие на витринах, где хоронился женский манекен, наряженный в неместную шляпу и в пальто с разрезом, потекли в дверь. Выбежал из-за прилавка молодой продавец и, ругаясь, – неужели его решили задушить пылью? – отшвырнул чурбачок ногой.

Матрена Ивановна Ултругашева. Нашел я ее в небольшом деревянном домике, уже старом, со ставнями, с крашеным, в две ступени, крыльцом, выходящим во двор, обнесенный наполовину досками, наполовину жердями. По тому, что воротца в ограду привязаны кусками проволоки и веревочками, что в самой ограде проломы, хлев прохудился, а главное, по тому, что перед крыльцом валялось несколько сосновых суковатых чурбаков, которые начали колоть, да не смогли расколоть, я с печалью понял, что в этом доме нет мужчины. И, прежде чем войти, покричал с крыльца:

– Э-эй, хозяева! Можно к вам?

Никто не отозвался, хотя в окне покачалась занавеска.

Я еще потоптался, чтобы привлечь к себе внимание, и, зная, что в местных национальных деревнях не принято стучать в дверь, вошел без стука.

Перед плитой стояла маленькая старушка в сером платочке, с лицом узким и худым, в клеенчатом переднике, продолжала помешивать ложкой в чугуне, не обратила на меня внимания.

– Мне бы видеть Матрену Ивановну, – сказал я.

Старушка коротко глянула в мою сторону, продолжая помешивать в чугуне.

– Я буду, – ответила она через минуту.

– Мне бы поговорить с вами, – сказал я.

Матрена Ивановна отложила ложку на припечек, накрыла чугун сковородкой, сняла передник, потрогала сухими пальцами платочек над одним ухом, над другим, села к столу, поджала руки на коленях, приготовилась слушать. Но слушать-то пришел я и потому долго молчал, разглядывал комнату.

– Мне, собственно, о том, как… – Я обдумывал вопросы. – Ну, как тут все было, понимаете, и о вас самих… Вы учительница? Про вас говорят, что вы тут первая…

– Да, в районо считают, что первая. Наверно, первая. Давно ж было, – осторожным голосом молвила старушка. – Всякое тут было.

– Так вот-вот, как было?.. – воспрянул я.

Старушка приподняла подбородок. Глаза ее оживились.

– Мы с матерью из Ачинского уезда, – сказала она, качнув головой. – А в село Аскиз приехали с судьей Миловидовым, он назначение получил, мать при нем стряпкой была. Тому лет с лишним семьдесят. В Аскизе управление степной думы разнородных племен находилось. Сагайские, бельтырские, карачаровские, кизильско-каргинские родовые управы – все входили в ту думу.

Старушка передохнула, а я, боясь, чтобы рассказ ее на этом не кончился, поторопил:

– Ну, значит, приехали, а дальше-то как?

– Дальше-то что уж. С местными коренными людьми мы с матерью свыклись. Когда судья Миловидов отбыл положенное время, стал уезжать, нас с матерью звал в Красноярск. Мы не поехали. Мать стряпкой тут к попу Владимиру определилась. Школа в селе была. Учиться я стала, старалась. Мать все говорила: старайся, чтобы первой. Потому что детей стряпок после школы в гимназию не брали. Только уж если первой быть, тогда директор мог похлопотать. Ну, выходит, после-то и похлопотал. И поп Владимир тоже похлопотал. Приняли меня в Минусинскую гимназию… Право учить ребятишек получила. Мне направление оттуда: в улусы. Языка не знаю. Ни как бельтырцы разговаривают, ни как сагайцы, каргинцы… Прошусь в другое место. Потом вижу: никто из получивших право на учительство не знает местного языка. Кому-то надо начинать. И начала. Мне тогда едва шестнадцать лет минуло, мать надоумила: ты, говорит, на доске перед ребятишками картинки рисуй и называй картинку по-русски, а они пусть тебе по-своему, так и пойдет. Нарисовала это я коня и говорю: конь. А ребятишки мне: один так, другой этак. Потому что кто на кайбальском, кто на сагайском, кто на шорском… Много слов не сходятся. Опять горе. Каждый сам по себе, как и улусы. Чем объединить? Ясно: только одним – общим языком. Без того, поняла я, еще тысячу лет народ будет, как столбы каменные в степи – без всякой связки. Ну, так пошло… Все же наладилось.

Матрена Ивановна розовеет в воспоминаниях, продолжает:

– Улусов было шесть: Политов, Саргол, Сакеев, Ойданов, Микчунов, Фёдоров. А школа одна на всех. И учительница одна. Первый год-то когда… Пошла я по юртам, по избам. Говорю отцам: так и так, учить грамоте ваших детей стану. Не верят. С чего это, дескать, доброта такая. А понимание, что грамота нужна, уже во многих было. Только, говорю, не верили, что серьезно я это. Обман какой-то, думают. Ну, на всякий случай отпустили в школу ко мне уж не детей, а взрослых: тому восемнадцать, а тому двадцать. Только один мальчонка восьмилетний был… Вот с рисунков-то я с ними и начала. Ни одной книжки по обучению сибирских инородцев не было нигде. А тут еще родители из улуса. Ойданова стали шуметь: «Почему, товарищ русская…» Это меня так звали. «Почему, говорят, товарищ русская, школа в Политове, а не у нас, в Ойданове, почему ребятишки наши должны ходить за столько верст, а не политовские?» Зашумели, глядя на них, и в Сакееве, и в Микчунове, и в других улусах: «Отчего не у нас, а у них?» Кочевать пришлось – зиму в одном улусе в какой-нибудь избе занимаюсь с ребятами, другую зиму – в другом улусе. Чтобы никого не обидеть. Успокоились родители. Когда же я по-местному разговаривать научилась, вовсе доверять стали. По сто учеников набиралось. На три смены делила.

Лобик у старушки разгладился, и продолжала она с большим увлечением:

– Подросли, значит, первые мои ученики, переженились. Потом детей своих привели… А сама я к той поре уж не Веселковой была, а как и сейчас – Ултругашевой. Парень приходил… Из хакасов он. Однако тогда еще так не называли, это уж после двадцатых годов, как власть наша твердая стала, так называть все местное население стали, племена и рода все – хакасами. Ну, придет он, сядет на бревно, и говорим, говорим. Мечтаем. Вот будет такая жизнь, вот будет то, это, весь народ грамотным станет, а грамотному света больше. Если в улусе грамотный, у него в одно окошко свет, если десять грамотных – в десяти окошках свет, если во всех улусах по десять, по двадцать окошек со светом, то уж получается целое небо солнечное. Тогда и шаманам, и баям труднее хитрить станет. При свете как похитришь? Видно же все. И достоинство окрепнет. А человек с достоинством разве даст себя согнуть?.. Вот так говорим, говорим. И стала я Ултругашевой… Помер он уж давно…

Матрена Ивановна спохватилась:

– Внучка придет скоро, а у меня еще не готово. – Подошла к плите, открыла чугун, принялась опять помешивать в нем. – Урок кончится вот-вот, она у меня учительницей тоже.

Прибежала девочка лет шести. Это, оказалось, правнучка. В ее лице ничего от прабабушки. Смуглая, гладкие волосы в черном блеске, и глаза – две смородинки.

– Вот папка наш, – сняла она со стены фотографию, поднесла. – Пятеро у меня их, сыновей, было. – Старушка натянулась вся, поправила платок. – Старшего фронт взял. А другие-то… Один родился хвореньким, сердечко все прибаливало, в школу уже пошел, стала я уж подумывать, что обойдется все, окрепнет. Бывает так у кого, сперва слабенький, а потом и окрепнет… Не окреп… Скончался… Другой-то уж в года вошел, в гостях был у дяди, и приключилось страшное. Мой водку принес, бутылку. Дядя разливать стал ту бутылку по всем, кто был там. Разлил. Бутылку пустую убрал этак на подоконник. А в дверь заходит еще и племянник. Дяде бы взять стаканы да и отлить от каждого для племянника. А он нет, не догадался. Не отлил. Только на пустую бутылку указал: извини, говорит, не моя водка. И с тем выпили на глазах племянника. Племянник оскорбился. Постоял он, будь неладный, в дверях, погрозил: «Попомнишь» – и вышел. Это моему сыну погрозил. А потом, не то день прошел, не то больше, он и пришел вечером к моему-то домой, с порога и набросился… Свинчаткой бил. Он из тюрьмы вернулся, потому и злился на всех, – дополняет правнучка и бежит снимать со стены вторую фотографию.

Вошла женщина с портфелем в розовой кофте, серой свободной юбке со сборками у талии, поздоровалась, поставила портфель на ящик, прошла в другую комнату.

Старушка прислушалась.

– Ты обедать-то разве не станешь? – кликнула она.

– Пока нет. Тетради хочу просмотреть, – отозвалась женщина за стеной.

– Мы, мама, с товарищем корреспондентом разговариваем, – похвалилась девочка, обиженная тем, что мать не придала никакого значения присутствию нового человека в доме.

– Раньше пивали в этих местах о-ох как! И теперь не изжилось. Только раньше-то редко кто из простого народа в улусах имел излишек, чтобы на вино сильно тратиться. Теперь же наоборот. И премиальные дают, и поясные… Из-за водки погиб и отец вот ее. – Матрена Ивановна указала на правнучку. – Учителем он был в моей же школе. А случилось и с ним такое… К чабанам пошел вечером поговорить, тут недалеко, на холмах. Угостили, наверно, там. Мужики ж не могут без того, чтобы не угоститься. Ну, ждали мы его, бедного, сутки… К чабанам пошли. Те отвечают: был, да ушел…

– Со школьниками искали, – вставляет девочка. – На шестой день нашли возле лога.

Матрена Ивановна глядит сухими глазами в пол, стоит у печи, темные кулачки сцеплены перед грудью, платок съехал низко на лоб.

– Прилег, должно, да и на веки вечные… Сердце, должно, зашлось у бедного… Водка – она ж на сердце давит.

– Бабушка, может, папку нашего тоже били? – подсказывает внучка. – Он бы ведь пришел домой, если бы не били.

– Может, и били. Когда пьяные-то, все могут… Осталась я вот с этими. – Матрена Ивановна дотронулась худыми пальцами до белого воротничка девочки. – Другая-то правнучка в Красноярске, в фармацевтическом училище…

Я молчу. Смотрю в пол. Бумага. Карандаш. Записывать… Что записывать?

Глаза у старушки совсем бесцветные, и зрачки износились, истерлись, нет их.

– Я ж вам ничего не рассказываю, – вдруг догадывается она. – Вам же историю надо.

Господи, она в состоянии еще про что-то думать! Учительница!

– Бельтырцы небу молились, а кобыйцы родовой горе. Кара-Таг у них родовая гора была, – говорит Матрена Ивановна и, печально подумав, начинает подробно рассказывать о том, какие жилища тут были, как люди землю обрабатывали, как одевались, питались. – Колеса к телегам, полозья к саням научились делать от русских мужиков. И деревянную бочку, и соху… Десять лет сеяли по одному месту, а потом ту землю на отдых пускали, в залежь. В конце прошлого века и в начале этого здесь уже много земли обрабатывалось. Народ уже меньше кореньев да разных трав заготавливал для еды, а больше хлебом жил.

– А нам говорили, что по барану раньше ели, – вмешивается правнучка и хохочет.

– Ели и по барану, милая, ели, у кого бараны были, – отвечает старушка тихо.

– И живот не болел?

– Наверно, не болел. Иначе бы не ели.

– А зубы чистили чем? – спрашивает правнучка.

– Ничем зубы не чистили, – терпеливо говорит Матрена Ивановна.

– А как же? – удивлена правнучка. – А нам в садике сказали, что если зубы не чистить, то они выпадут.

– Не выпадывали зубы, целы были, – ровным голосом отвечает Матрена Ивановна.

– И у стареньких? – уточняет правнучка.

– И у стареньких тоже, – медленно и задумчиво кивает Матрена Ивановна.

– Инте-е-ересно. Мама! – кричит девочка за стену. – Слышишь? Ты не совсем старенькая, а у тебя зубов мало. Почему?

– Не мешай матери, козлушка, – ласково просит Матрена Ивановна, опуская на глаза землистые веки.

Дальше диалог шел между правнучкой и бабушкой в таком духе:

– Когда мы в Абакан ездили, в музее были, там сапожки с бисерами. У тебя были такие сапожки? – любопытствовала правнучка.

– Не было.

– Почему?

– Потому что твой дедушка не был баем.

– Ну и что?

– Для всех остальных такие сапожки кусались.

– Кусались?

– Ну, денег много надо было.

– А говоришь, кусались.

– Когда денег нет, тогда все кусается. И метр ситчику кусался. И простенький полушалок, и сковородка.

– Ну уж, бабушка!

Потом Матрена Ивановна вдруг заговорила напевно, с каким-то строгим вдохновением, подняв обуженное, со слабой кожей, лицо к потолку, а глаза прикрыты.

– И никогда, никогда не был бы сытым… – напевно говорила она. – Не был бы, если бы из Москвы не прислали железного коня. Вот видят хакасы – появилось в степи черное облако с западной стороны. Поднялся от этого облака сильный ветер. От этого ветра сгибаются макушки больших деревьев и ломаются старые крепкие кедры, шатаются из стороны в сторону. Но это было не облако, а железный конь, которого русские называют трактор. Поступь его такова, что дрожит и жалуется земля.

Увидели бедняки железного коня и радуются: вот какого могучего коня посылает нам товарищ Ленин. Увидели богачи и печалятся: это смерть.

Тогда послали богачи храброго своего бая. Взял он свое старое ружье и выехал на Сахчах-гору, которая закрывает небо. Увидел храбрый бай железного коня – трактор, взялся за свое ружье. Взялся, а поднять не может. У него отсохла правая рука. Он в гневе взялся за ружье левой рукой, и у него отсохла и левая рука.

Все баи напугались, отошли далеко-далеко, что и не видно их стало. И тогда же не стало предела радости у бедняков, пошли они за конем-трактором, к тому коню-трактору подошли еще железные кони, табун целый, и бедняки за тем табуном пошли и все идут и идут.

Матрена Ивановна улыбнулась светло, медленно поднялись землистые веки.

– Это я вам из народного сказа прочитала. Я все ребятам в школе это читала. В сказе вся большая правда.

Я собрался уходить. Меня заставили поесть борщ с бараниной, очень вкусный. Чай с душицей-травой.

– Бабушка, а в космонавтах твои ученики есть? – пытала правнучка, подпрыгивая вокруг стола.

– Как, должно, не быть, – вытянула руку Матрена Ивановна, чтобы поласкать девчонку, но та увернулась. – Сколько соколов по путям-дорогам разлетелось-то. Как не быть. Земля наша всякого хорошего народа родит.

Матрена Ивановна засуетилась, вспоминая, что же она еще не сказала, не упустила ли чего главного в разговоре с корреспондентом, и уж на пороге молвила:

– Нынче человек не сам по себе. Сынки вот были, потеряла… И мужа схоронила… А пока человек живой – выпасть некуда. Иначе бы нам, по-ранишнему, без мужиков, как? Пьянка вот людям мешает. А с чего она, пьянка? С достатка. Аль с чего еще? Кто ж его знает. А может, оттого что стержня нет в душе. Всему учим, а вот тому, чтобы стержень-то в душе… Этому не учим. Вот оно и выходит бедой. Раньше-то у всякого сибирского народа вместо стержня был страх. Страх перед голодом, перед голодной смертью. Страх этот и был стержнем, держал людей. Теперь-то этого страха нет, убрали его, думали, веселее будет, а оно вон и запил народ. Как бы одолеть людям слабость-то в себе… Мечтать бы больше, как мы тогда мечтали о том, чтобы свет всегда шел в окошко…

Проходя через двор, я опять обратил внимание на недорасколотые суковатые чурбачки, валяющиеся у крыльца, на веревочки, которыми привязаны воротца.

Правнучка, выбежавшая подержать красную собачонку, чтобы та не укусила меня, держала собачонку обхватом через спину за живот.

Прощайте, добрые люди.

Катит меж гор, через степи река свои быстрые воды, шелестит на прибрежных камнях, о многом бы она, река, рассказала нам, о прошлом, о будущем, если бы мы умели лучше слушать.

Анатолий и Пелагея пришли с работы, поужинали, сели глядеть телевизор. Пелагея поставила электрический самовар, розетку с вареньем. Дикторша заученно поулыбалась, отчего Анатолий и Пелагея тоже поулыбались, как старой приятельнице, согласливо. Дикторша объявила, что по техническим причинам фильм переносится на завтра, Пелагея некоторое время сидела так, будто у нее отняли ее электрический самовар, потом глянула на Анатолия, сидевшего с левого боку. Вот тебе и на! С самой аж той субботы они так аккуратно рассаживались в одно и то же время, потому что в одно и то же время начиналась новая серия «Побега в осеннее утро», и сегодня должны были быть серии восемнадцатая и девятнадцатая.

Посидев в полумраке и все продолжая глядеть на пустой исчерна-серый матовый экран, Пелагея, не вставая, через мужнино плечо дотянулась рукой до стены, включила верхний свет, потом так же дотянулась до газетной кучки, скопившейся на пианино, принялась просматривать четвертые страницы.

– Гляди-ка, что тут, – сказала Пелагея мужу. И стала читать: – «Трудно поверить, что в 46 лет Эдвин Олдрин превратился в трясущегося, непрерывно плачущего неврастеника, погруженного в глубокую депрессию. Он утверждает, что стал таким вскоре после возвращения с Луны, когда получил возможность брать от жизни лучшее…» – читала Пелагея, подняв глаза к потолку, и, подумав, сказала жалостливо: – На Луне побывал, добился всего – и вот тебе. Чего ж ему не хватает, а? Плачет, бедный.

Анатолий допивал чай и не ответил. Пелагея слышала, как он допивает – тянет со свистом губами. Помолчала.

– Слушай вот дальше, – сказала она. – «С детства Олдрина приучали к тому, что он должен стать сверхгероем. Отец его, кадровый военный, приучал сына к муштре и военным играм… Во время корейской войны Эдвин Олдрин бомбил деревни, а затем был в Западной Европе, где служба военная перемежалась с оргиями», – продолжала читать Пелагея.

Пелагея подождала, что скажет на это Анатолий. Анатолий же опять ничего не сказал. И Пелагея, озлобившись, сама комментировала:

– Ничего себе, воспитали негодяя! Теперь вот трясется, неврастеник несчастный. Так ему и надо! Слышь, Толь, жена, наверно, у него есть. А он видишь, что вытворял: оргии. Как думаешь, есть у него жена?

– Наверное, есть, – отозвался Анатолий.

– А чего же он тогда вытворял?

– У них так. У них чтобы весело. Иначе не могут. – Анатолий зевнул.

– Что? – Пелагея уронила газету на колени. – Тебе с женой не весело?

– Я ж про них, – спохватился Анатолий. – Порядки у них другие. Вон в Японии… Там, говорят, вообще…

– Что «вообще»?

– Ну, это самое… Не могут, чтобы не развлекаться. Весело бы им все жить. Ну, к примеру, жена дома сидит, муж в ресторане гуляет. Такое правило.

– Где ж это ты про это узнал? – Пелагея привстала, завернув голову.

– В журнале. Жигулин в цех приносил журнал тот. В курилке читали. Веселая у них жизнь.

– Веселая? – Пелагея глядела сквозь прищуренные ресницы.

– Ну да. Мужик, к примеру, сидит за столом, а жена чтобы с ним рядом – ни-ни. Мужик разговаривает-беседует с какой другой женщиной, а жена чтобы вмешиваться в это – ни-ни, – Анатолий водил глаза по потолку.

У Пелагеи щеки и подбородок нехорошо обрюзгли.

– Дрянь какую-то там читаете! – обрезала она. – Этот недоучка Жигулин ваш ничего, кроме дряни, принести не может. И таких вот, как ты, недоучек, дураков… – Пелагея, волнуясь, подумала. – Таких вот… чуждой… – Пелагея еще немного подумала. – Чуждой мелкобуржуазной… моралью… начиняет ваши шарабаны.

– Нормально. Про жизнь. Про нравы. – Анатолий еще зевнул. – Не про наши же. Про ихние нравы, они ж там порченые.

– «Про нравы», – хмыкнула Пелагея. – Запало в башку! Недоучки несчастные! Небось находите про что.

Тут в дверь позвонили. Пелагея пошла открывать. Это пришли Руфина и ее муж, они через дом живут.

– Телевизор не работает, чего сидеть, думаем… говорю своему, давай сходим к вам, – объяснила Руфина.

– Ты подумай, ты подумай, у него жена была, а он оргии вытворял, – сказала Пелагея.

– Кто? У кого была жена? – насторожилась Руфина и перестала расшнуровывать сапог.

– Да этот самый… американец-то. Который летал. Ты разве ничего не знаешь? Ну-у, что ты! Да вот же. – Пелагея взяла газету, принялась читать: – «Когда Олдрин обосновался со своей семьей в Техасе, то обнаружил, что он чужой для своих близких. Все пошло вкривь и вкось. После длительных ссор Олдрин и его жена Джоан… его жена Джоан и он решили расстаться. Наладить ему отношения с сыном тоже не удалось…» Еще бы удалось! – хмыкнула мстительно Пелагея. – Не дура жена, и сын не дурак.

– Потолок, – определенно сказал Анатолий, переведя глаза с потолка на пол. – Человек побывал на Луне.

– А о семье не думал, – двигала локтями Пелагея.

– Человек побывал на Луне, – упрямо повторил Анатолий, протягивая вдоль шкафа ноги в синих суконных тапочках.

– Жена еще молодая, она себе еще устроит партию, и сын будет при месте, – сказала Руфина. – Устроит. Вон жена Кеннеди, Жаклин, нашла себе, не засиделась, еще богаче нашла.

– Фи-и, конечно, найдет, – подтвердила Пелагея и поглядела на Анатолия. – Женщина, да чтобы не нашла! Нет уж… Поиздевался он над ней, паразит, представляю! Теперь пусть знает, пусть плачет.

– А у Жаклин ведь не один ребенок был, не помню сколько, но не один. А с одним-то еще лучше устроит партию. – Руфина, сняв мягкую шляпу, поправила кончиками пальцев оранжевую сережку в правом ухе.

– Трое у нее было, – говорила Пелагея. – Или четверо? И не посмотрел, что куча. Прилетел на личном самолете. – Пелагея опять поглядела на Анатолия. – Прилетел и руку предложил. Упрашивал даже. Мультимиллионер, говорят. Писали же в газетах.

– Писалось. Кругом писалось. Дворцы у него какие на островах, господи! – выдохнула Руфина. – В журнале фотография была.

– Стыдно, – не вытерпел Руфинин муж, лысеющий с затылка, и поглядел на женщин строго, на одну и на другую. Анатолий не уважал этого человека, звали его Павел, но почему-то все в доме называли его Руфинин муж. – Стыдно, – еще сказал Руфинин муж. – Тут у человека трагедия, а они о чем! Налицо гримасы капитализма, тут разобраться, а они… Типичная изломанная судьба, на что способен капитализм… Условия общества… Вот же – ясно: от него требовали, чтобы он игрушкой был, рекламой.

– Ты предлагаешь разобраться. Я тоже предлагаю разобраться, – сказал Анатолий, все в пол глядя. – Человек достиг Луны. Так? Достиг? Этот самый Олдрин.

– Ну, достиг, – слабо откашлялся гость и, попросив у женщин разрешения закурить, подошел к форточке.

– Потолка, значит, достиг, – уточнил Анатолий.

– Потолка? – спросила Пелагея.

– Следите все за мыслью. – Нос и скулы Анатолия наступательно обострились. – Следите за мыслью. Есть общество, а у общества есть крыша, то есть потолок. В данном случае потолок – это Луна.

– Потолок? – опять спросила Пелагея.

– Подтянуться, подпрыгнуть к потолку каждый стремится. – Анатолий поднял руки, будто сам хотел подпрыгнуть к потолку. – И что вышло? Обжегся. Развалился этот Олдрин, когда подпрыгнул и дотянулся.

– Ты у меня, муженек, сегодня в ударе, – хохотнула Пелагея. – Журнальчики, какие Жигулин носит, будете там у себя в курилке читать, так не то еще…

Пелагея как бы извинялась перед гостями.

– У них общество без идеалов, – напомнил Руфинин муж, он стал поглядывать на дверь. – Я имею в виду их систему… И трагедия Олдрина… Не в Луне дело.

– Луна – это загадка, – сказал Анатолий. – Пока никому не ясно, отчего камни на Луне дрожат перед тем, как у нас на земле быть землетрясению. И землетрясение бывает, когда полнолуние…

– Трагедия Олдрина была запрограммирована. Чего ж тут рассуждать? – Руфинин муж затянулся сигаретой. – Трагедия Олдрина была запрограммирована, – повторил он. – В самом начале его жизни запрограммирована. С коротких, товарищи, штанишек запрограммирована. Муштра и прочее… Всякие там штучки генералов. Они хотели, желали…

– Упрощаешь! – крикнул Анатолий и подтянул к себе ноги. – Да, да. Не они хотели, желали, а он сам хотел, желал. Он живой человек. Туда, куда и все. Бежал. К потолку. К богатству, Значит. Но следите за мыслью. Мы соревнуемся с кем?

– С Алтайским краем, – подсказала Пелагея.

– С Америкой, дура, – поправил Анатолий почти вежливо. – Кого мы догоняем? Ее же, Америку. Лозунг у нас какой? Догнать и перегнать. По углю, чугуну, нефти, по машинам, по стали, по маслу, салу…

– По стали и чугуну уже перегнали. Кстати, по углю тоже, и по нефти вот-вот, – пояснил Руфинин муж.

– И по количеству врачей, и по койко-местам, – ввернула Руфина.

– Это уж хуже. Чем больше врачей, тем больше гнилых… Америка скачет к своему потолку, а потолок ее, мы увидели, чем кончается. Улавливаете, братцы?! – Анатолий вдруг задвигался, завертел головой. – Улавливаете?

– Никакой связи. – Руфинин муж выпрямил спину, убирая одну руку назад.

– Он у меня без системного образования, – опять извинилась перед гостями Пелагея.

– Ну, вообще… – Анатолий шлепнул ладонью по черному полированному подлокотнику. – Вообще!..

– Ничего, образование нынче что… Ничего, – примирительно сказал Руфинин муж, обращаясь одновременно и к Пелагее, и к Анатолию.

– Но… – не сразу возразила Руфина, пробуя облепиховое варенье из новой, только что раскупоренной банки. – Но все-таки. Системное образование…

Натянуто помолчали. Потом Руфина, похвалив варенье, сказала игриво и удивленно:

– Да что мы все о каком-то… о каком-то американце. Давайте о чем другом. Вон по радио передавали, «Универсам» новый открывается по Чернышевского. Это же в шестнадцатиэтажном. По восьмому маршруту…

– Нет, давайте уж о том, о чем начали, – заупрямился Анатолий. – О том. Чего ж назад-то? По стали, говорите, уже догнали? Верно. Все мы хочем жить лучше. По всей планете – все. Иметь всего больше хочем. У этого «хочем» есть потолок. Где он? Вон он – Луна. Это потолок. Конфуций – пол, а Луна – потолок. Карабкаемся. Достигаем. – Анатолий захохотал и тапочками зашоркал.

– Достигаем, – согласился Руфинин муж и насторожился, не зная, куда Анатолий повернет.

– А Америка чего, кого достигает? А? Кого она догоняет? Своего потолка она достигает, а у потолка Олдрин. Значит, Олдрина она догоняет, а Олдрин-то понял, скорючился. Мы, значит, Америку, Америка – Олдрина, а Олдрин скорючился, дальше ехать некуда. Слезай, прикатили. Улавливаете? Цепочка какая.

– Лю-у-бопытно. – У Руфининого мужа челюсть пошла вниз. – Оч-чень любо-опытно. – Про себя он решил: «Типичный дурачина».

Когда гости ушли, провожаемые Пелагеей до нижней лестничной площадки, Анатолий как был в суконных тапочках, так и пошел к соседу Салодовнекову.

Салодовнеков на его стук открыл дверь не сразу, трижды пришлось стучать и выжидать.

– Я к тебе, – буркнул Анатолий и сразу прошел туда, где на полу кучей лежали мотки медной проволоки, пластины, железные конуса.

– Вижу, что ко мне. – Хозяин оставался под дверью и не торопился прикрывать ее, держался за бронзовую скобу.

– Сооружаешь? – кивнул Анатолий и тронул тапочкой решетчатую конструкцию, занимающую весь угол.

– К концу идет. Без этого никак не понимают. Голую идею не улавливают. А на модели поймут. Это сулит ни много ни мало двести пятьдесят пар. В сутки. – Салодовнеков засмеялся, он с комбината кожизделий. – Модельной! Не какой-то. На эстетический вкус.

– Угу. – Анатолий еще равнодушно потыкал тапочкой.

Салодовнеков прикрыл дверь, валко прошел к белому холодильнику, извлек алюминиевый крашеный бидон.

– Хочешь? – Бидон он поставил на подоконник, принес толстые стаканы. – Пиво. В гастрономе случайно захватил.

Анатолий стакан свой опорожнил медленно, с угрюмой сосредоточенностью. Салодовнеков же выпил легко, весело и сделал сразу же первый ход на шахматной доске. Пошел он с b2 на b4. И ожидал, что Анатолий пойдет d7 на d5, он всегда так, потом с е7 на е5…

– Слушай, Солодовников, – сказал Анатолий, не дотрагиваясь до шахмат, глядя на Салодовнекова по-чужому.

– Не «солод», а «салод» после «с» – «а». И после «эн» не «и», а «е», – поправил Салодовнеков необидчиво, продолжая обдумывать ход. «Держись, дорогой сосед, сейчас ты будешь у меня затянут и захлопнут. В прошлый раз ты извернулся, я вот тут зеванул, а теперь-то… Теперь у тебя не выйдет, как ни ловчи». – Я же тебе говорил, что в моей фамилии две ошибки, с этой точки зрения моя фамилия уникальная. Был десятник на строительстве дороги. Рабочих он принимал, понятно, без документов. Отца он записал, когда тот к нему со стылого ветра, с мороза. Губы не выговаривали. Вот и записал. С этой записи в паспорт перекатилось самотеком. А вообще-то у нас полдеревни Солодовниковых и деревня – Солодовниковка. Не «сало», а «соло». Но это хорошо, что непохоже: не «соло», а «сало».

– «Сало», «соло». Дребедень какая-то. Слушай, Солодовников. Следи за мыслью. Мы теперь потребляем больше, чем потребляли. Всего. Ну, хотя бы вот этой штуки. – Анатолий указал на зеленый бидон, налил, выпил. – А через десять лет, через двадцать, а? Так же по лесенке или как?

– Что «по лесенке»?

– Ну, так же все больше…

– Нет, мы с тобой больше не будем, – икнул Салодовнеков и тоже взял бидон. – Устареем. Лесенка у нас вниз пойдет. А другие будут больше. Потому нам с тобой не упустить сейчас…

– Вообще я говорю. Не про себя. Значит, так к потолку лесенка… А у потолка что поджидает? Думал? Вон космонавт Олдрин, он на Луне побывал. А теперь киснет.

– Ну и черт с ним, пусть киснет. За тобой ход. Жду, d7 на d5. Или другая тактика? Хох!

– Конфуций… Нижняя точка. Пол. Олдрин – потолок. Мы промеж того и этого. Улавливаешь? Мы давно оторвались от пола, а вверху Олдрин. Карабкаемся. Достигаем. Ну, улавливаешь?

– Играй. Не приставай. Не играть ввалился – приставать?

Анатолий ощущал, под дыхом колотится, скулит щенок, требует выхода. Потому не мог не приставать:

– Улавливаешь? А? Родила меня мать на соломенном матрасе. Купала в кадушке. И зимой греться я лез в печь. Не на печь, а в печь. В печи дольше не выстывало. Тужурку стежоную таскал не помню сколько лет, брали на вырост. Из техники в избе были одни часы-ходики. Мебель – две табуретки, две скамейки… Чем еще хвастануть? Может, имел я пианину? Или гармонику с перламутровыми кнопочками? Играй, малец, услаждайся.

– Ну, ну, – покивал Салодовнеков, не слушая. – Хох!

– А ты разве не так? Моя баба давно ли волосы на горячем гвозде крутила, чтобы кучерявой быть, да и плешь выжгла. Теперь – нет. Теперь волосы баба электричеством крутит, тарелки агрегатом-комбайном моет и ждет, когда будет кассетное телевидение. Кассетное! С этой самой… с голо… с голографией. И я жду. Как же, забавно. Культура!

– Хох! – чему-то своему удивился Салодовнеков, сидел он нагорбленно.

– А дальше? Какую фортель захотим мы у себя еще? А захотим! Ни я, ни моя баба остановиться не согласны. Никто не согласен. Потому что только на полдороге еще. Нам подавай всего. Подавай! Непременно! Без этого не можем. На это жизнь, чтобы все хотеть. Ну а в конце концов? Что в конце концов-то? Сели и обожрались! Нет, не то слово. Пере… переу-у-удовлетво-орились! Весь мир! Во!

Заметив, что Салодовнеков безучастно сидит, не слушает, Анатолий шокированно помолчал, вопросительно поблуждал глазами, потом начал почти кричать:

– Бежим! Взапарку! Много бугров и косогоров одолели… Это тебе загадка, Солодовников. Следи за мыслью. Похитрее, чем твои модельные двести пятьдесят в сутки, загадка. С кличем: догнать и перегнать…

– Ну, ну, – сказал Салодовнеков. – Кого это ты со своей бабой собрался перегнать? Хох, интересно!

– Следи. Вот первый, который порезвее, понахрапистее… – Анатолий напрягся. – Вот, говорю, первый… из первой артели добежал до энной вешки. До энной. Назовем ее вешкой круглого удовольствия. Добежал и опыхался. Скорючился. Ясно: другие добегут и тоже скорючатся. Однако бегут. А?

– Зачем же бегут? Смысл?

– А вот следи… Скажи ты мне: если за первой артелью скачет лихо вторая артель с намерением догнать и перегнать, то ожидает ли и ее то самое у вешки, на какую наткнулся первый?..

– Само собой разумеется. Задачка для второклассника: от «А» до точки «Б» ехал поезд со скоростью икс, за ним другой поезд с повышенной скоростью…

– Точно, икс. А у другого тоже свой икс – повышенный. Первый этот поезд, ну, к примеру, Олдрин. Второй поезд – ну, понятно… мы, к примеру, я и баба моя.

Салодовнеков худ, тощ, с синюшными щеками – мало на воздухе бывает, а в цехе у них разными красителями воняет, кожей, клеем, плавленой резиной. Свернул он свою голову так, что видеть его Анатолию можно лишь вскользь, с виска и с затылка. Но глаз у него вывернут к виску, зеленый, и светился этот глаз дьявольской усмешкой.

Потом Салодовнеков повернулся так, как и до того, всем лицом, насутуленно придвинулся, из глаза исчезла дьявольщина, в нем была понимающая строгость, как у судебных заседателей.

У Салодовнекова отличие – никто не может определить, сколько ему лет. Тридцать, сорок, все пятьдесят?

– Это меняет. Сразу все меняет, – сказал Салодовнеков напористо и растянуто. – Кто куда бежит, теперь – определенно…

– Ничего не меняет. Догнать и перегнать по… Чему там? По… всем статьям.

– «По», а не вообще. Вот именно: по.

– А это разве не одно и то же? По стали, по углю, по штанам, по пылесосам… по голо… голографиям.

– Нет. Не одно. «По» и «вообще» – принципиальное отличие…

– Но ведь бежим же туда, к той вешке. И сталь, и уголь, и трактор, и твои модельные – они не сами по себе, они ж для удовольствия. Для удовольствия того самого круглого…

– К той, да не той. Любая дорога имеет развилок.

– Но ведь догнать и перегнать… Значит, развилка до той вешки не предвидится, не запланировано. А?

– Можно и по одной дороге, но на уровнях разных. Как самолеты на разных высотах. Впрочем, что мы об этом. Тут все давным-давно ясно.

– Кому?

– Всем.

– А мне вот нет. – Анатолий наливался упрямством, затылок его как бы набухал. – Не ясно мне. Тебе и всем, говоришь, ясно, а мне вот нет. Моя баба, Пелагея, говорит, говорит, что было бы у меня системное образование, и я бы тогда тоже… Ей, Пелагее, все понятно. Да, а у тебя системное образование? А, Солодовников? Или тоже несистемное? Пелагеину сослуживицу, Руфину, сомнение одолевало, лишь когда после первого, мужа искала второго. А как нашла, так и все сделалось ясно. Ее мужу – втройне. Ему, наверно, так полагается. По должности… Суть, она – чтобы, значит, приблизиться к высшей точке, к потолку. А высшая точка – это Олдрин, который это самое… переудовлетворился.

– Да потолка-то… его у нас не будет. Чего ты прежде времени?..

– Как? Разве мы… не сможем этих самых материальных благ столько же напроизводить?

– Не в этом дело. Ох! – выпрямился Салодовнеков и поглядел на шахматную доску, где черная пешка, сделав ход с b2 на b4, стояла так в сиротливом одиночестве. – Потолок – это условное. У каждого поколения свой может быть этот… потолок. Ну, может, не прав я, не у каждого поколения, а у века каждого – это уж точно. Одни поколения не успевают достичь этого потолка, потому что жизнь наша на земле, дружище, не так уж долгая, другие если достигают, то они к этому времени успевают адаптироваться, и уж потолок этот для них уж не потолок, они его и не почувствуют. Дважды два – четыре. А вообще… Ну, сосед, я не подозревал. В шахматы дерешься толково, а тут… Наблюдал, как самолет? Чтобы подняться, он должен пробежку по земле сделать. Чем выше скорость пробега, тем красивее, надежнее взлет. – Салодовнеков изобразил взлет ладонью над столом, над головками ферзей, коней, королей. – Взлет надежнее.

– Куда? К потолку? Опять же к Луне?

– К высшему развитию! – Салодовнеков задрал лицо, подержал в таком положении, опустил снова. Синюшность на его щеках не менялась, лишь складки от носа к губам стали не так резкими. – Дважды два – четыре. Все в природе должно сперва обложить себя чем-то надежным. Ну, земля наша обложила себя облаками, воздухом. Черепахи и улитки – скорлупой, панцирем. Мы – рубашкой и вот этими стенами в бумажных обоях, проводками, телевизорами, гаражами, столбами, моторами.

– А улитке скорлупа – зачем?

– Ну, для… удобства. Для уюта. Больше для чего ж. – Салодовнеков оттягивал пальцами левой руки ворот рубахи.

– Для круглого удовольствия, значит. Обложила она себя скорлупой. А я… то есть мы… Родила меня мать на соломенном матрасе. И обложила меня им же, соломенным матрасом. И еще скамейками да куриным и телячьим духом. В наше время телята и куры зимой в избах жили. Теперь мы себя с бабой креслами мягкими обложили, пианинной музыкой, ионизаторами да кухонным комбайном. Водопад под рылом. Вон куда хватили! Опять к той же вешке! Догнать и перегнать!

– Да нет же. В этом деле потолка быть не может. Бесконечно, как вселенная!

– Бр-р-рр. Не… не согласен! Без потолка не согласен! – Анатолий так буйно, сумасшедше замотал головой и руками, что Салодовнеков икнул от растерянности.

– Ну, черт с тобой, хорошо, хорошо. – отступил он. – Псих ненормальный. Идиот круглый. Орангутанг законченный. Питекантроп. Хорошо, черт с тобой. Только чего ты хочешь? Чего ты-то предлагаешь?

– А ничего.

– Как?

– А так – ничего.

– То есть?

– А без всякого «то есть».

– Тогда вовсе псих.

– Ничего не… не предлагаю. Я вот пробую думать.

– Так и думай себе. Чего ж ты мне вечер… хороший вечер ломаешь? У меня вот и пиво есть. Меня психом делаешь. Чего?

– Пробую думать. Вчера еще не пробовал. Сегодня пробую. Имею право?

– Хох! Имеешь!

– Американцы сожрали свой кислород, теперь жрут кислород соседей, и наш в том числе. Они же испоганили, говорят, всю свою воду там. И уши лопаются от визга машин на улицах. Землю выпотрошили, чулком вывернули, соскабливают жирок последний с изнанки. Так я говорю?

– Наверно, так. Не был я там.

– Так! – Анатолий подтвердил решительно и даже привстал. – Одно к другому, видишь, клеится. Коль пробежим с перегоном… И мы к тому расположены. Не расположены – настроены с таким уж нетерпением…

– Вот этой пешкой… – Салодовнеков тронул истертыми, иссеченными пальцами круглую головку на с2. – Этой пешке, чтобы стать фигурой, надо выйти аж вот сюда, на восьмую линию. – И пригнулся Салодовнеков, снизу вгляделся в глаза Анатолия, наготовившись продолжать развивать свою мысль.

Но увидел он, Салодовнеков, в тех глазах что-то такое – не то дремуче-тупое, не то ехидно-насмешливое, – такое, что вскочил, сорвался, заорал:

– Да пошел ты… зануда, в пим дырявый! У тебя мозги – того. Опухоль у тебя. Запутал! Орангутанг! Чего ты хочешь? Чего?

– Я? Чего?

– Ты, ты. Чего? Вот бидон с пивом. Шахматы – вот. Кто тебя подменил? Чего тебе? Видите ли, он – думает! Так каждый надумает черт знает что! Я бы лицензии давал на право думать, как лицензии на отстрел медведей. Чего еще?

– Пробую… – Чем пуще хозяин волновался, тем спокойнее делался гость. – Колесо, говоришь, имеет закон к убыстрению. А кто думал, чтобы наоборот? Платят сейчас везде, во всех комитетах, за то, что подталкиваешь колесо. А если платить за то, что… если кто изловчится притормаживать колесо – за это платить.

– Ну, Анатолий, дае-ошь! Ну! Верно, подменили тебя. Анекдот!

– Вот видишь, ты уже и хохочешь. А я пробую думать. Я, может, и вчера про это думал, и давно думал. Только вид делал, что не думаю. Потому что вон ты уже хохочешь. И псих я тебе, что думаю.

– Думай, думай, брат. Может, заодно и фигурки вот будешь переставлять. Чтобы мне-то не угореть, сидя с тобой в безделье.

– Подожди, – попросил Анатолий. – Ты мужик ничего. Если и верно, посуди, насчет колеса.

– Притормаживать, значит. Интересно, как бы ты это стал делать, хо! У тебя что, соображения на этот счет уже какие? Хо! Прожект имеешь?

– Не гнусавь. – Анатолий выпил еще пива, отставил стакан на край прохладного подоконника, сделал ход d7 – d5, к великому удовлетворению Салодовиекова, он ведь в самом начале был уверен, что сосед так и пойдет – с d7 на d5. – Для начала можно бы сделать – что? Для начала можно бы закрыть все игрушечные фабрики. Лет на десять закрыть. Пока все старые, в миллиардных количествах невыпущенные, не износятся, игрушки-то. У моих вон четыре мешка на балконе. Накопилось. Девать некуда, выкидывать на мусор – душа не лежит. С них, с игрушек-то, и начинается у человека с детства обжираловка души. Потом ничем его, поганца, не удивишь, не завлечешь. Второе: мебельные фабрики – тоже лет на десять. На замок. Видел костры за оврагом? Это списанные столы, шкафы из организаций жгут. Чуть-чуть поцарапаны, краска облезла, а их уже жгут. Тысячами. Миллионами! Третье… Сегодня в газете объявление: прекращен прием макулатуры, потому что план выполнен. За такое безобразие на десять лет сажать в тюрьму со строгим режимом – это третье. Четвертое: ориентир на убыстрение колеса – ликвидировать как зловредный, противоречащий душе и телу. Пятое: руду добывать – черпак поддел, второй не спеши поддевать, надо ли поддевать второй-то черпак, подумай, а на заводе ту руду и металл дели не на тонны, а на килограммы, не больше. Шестое… И вообще…

– Что ж, выходит, и мне перестать… делать, – Салодовнеков покачивал плечами, указывал в угол.

– Выходит… Или не перестать, но и не торопиться. Чем тише, тем лучше.

– Хох! Несуразица. Тише – лучше. Быстрее – хуже. Хо! Постой, постой, не от таких ли вот философов мы… – Салодовнеков как бы спохватился.

– Чего ты?

– Не от таких ли вот философов… Подай-ка вот статсправочник. Вот: ЭСЭСЭСЭР триллион киловатт-часов электроэнергии, Америка – два триллиона. Это главный показатель экономической силы в современном любом государстве. Не такие ли вот философы расхолаживают, путаются под ногами? И вместо того чтобы нагнать десять лет назад, как собирались, мы сегодня на таком разрыве… Тише – лучше. Что?

– Вчера жили ничего, более-менее. Сегодня – богаче, завтра – еще богаче, послезавтра… и так далее. Вот это пакостное убеждение, от него вся и зараза, она гонит нас к той самой вешке. – Анатолий взял конем слона на f6, тем самым создал угрозу черной ладье, стоящей на h5. – Прежде об этом в голову не приходило. Но как-то так. Придет и вылетит. А сегодня вот… Как про Олдрина узнал… Так – бог ты мой! – думаю. Народ-то все по этой цепочке: вчера – ничего, сегодня – богаче, завтра – еще богаче, послезавтра – еще… Нормально считается. Нормальный, дескать, ход. Вот это-то убеждение, что нормально, – бог ты мой! Куда же? Трое штанов у меня, скажем, есть. Назавтра я наметил, чтобы непременно было четверо штанов. Велосипед есть, а дума о мотоцикле марки «Урал» уже в башку стучит, спать не дает. «Урал» есть – «Волга» стучать начинает. Вот завтра будет, дескать, она, «Волга». Ты вот на двести пятьдесят пар модельной обуви в сутки собираешься… На комбинате тебе директор и партком руку станут пожимать: ну вот, осчастливил, постарался для блага. И ведь что? Не получись завтра этих четвертых штанов, этой «Волги», останься с тремя штанами, как и сегодня, останься при велосипеде – ой, заблажим! Ой, мол, невмоготу, ой, несчастный, ой, режут.

– Нормально. Жизнь на то. Человек должен жить лучше. И мысль его эта должна, дорогой философ, питать постоянно, иначе… – Салодовнеков неожиданно для себя нашел защиту ладье, выставил коня на d7, создав угрозу белому ферзю. Анатолий теперь мог или брать ладью, но терять ферзя, или не брать ладью, защищать ферзя, но терять коня. – Вот так. Иначе…

– Согласен – «все лучшее». Но… – Анатолий глядел в левый край доски и, должно, не улавливал пагубной для себя ситуации. – Но ведь четверо штанов – это еще не лучше! Эластиковый носок вместо холщовой портянки – это еще не лучше! Твои двести пятьдесят пар модельных – это что, уже так и лучше? Просвистеть на «жигулях», вместо того чтобы пройти просто по траве, это уж лучше? Олдрин, тот самый несчастный Олдрин, через все это как раз и…

Салодовнеков подумал удрученно: «Какой же ты, однако, ну, это самое…» И сказал:

– Нюансы, упускаешь нюансы. Конфуций! Знаешь, что такое ферменты? Подай-ка вон над головой у тебя, вон, вон, на второй полке, в серой обложке, словарь.

Поднявшись и указывая, Салодовнеков чуть сам не дотягивался пальцем до второй полки, Анатолий же не поднялся, а завернул за плечо руку, нащупал книгу, подал. Салодовнеков несколько секунд подержал книгу нераскрытой, ребром, угадывая, где раскрыть, а потом раскрыл, как разломил, на той самой странице.

– Фер… фер… Вот. От латинского «ферментум». «Сложное органическое вещество, вырабатываемое живой клеткой и содействующее различным химическим реакциям, происходящим в организме. Примеры. Бродильный фермент. Фермент окисления. Фермент гниения». – Салодовнеков захлопнул словарь, обошел вокруг стола, поставил на полку, вернулся, сел. – Вот ты как раз не улавливаешь эти ферменты.

– Ну? – обидчиво натянул физиономию Анатолий.

– Факты кладешь, а ферменты, – объяснил Салодовнеков, – это сложное вещество, которое вот так не пощупаешь… Их-то как раз не улавливаешь. А они в жизни кругом. Про колесо говоришь, про штаны, про холст… Это факты. А фермент? Где тут фермент? Про вешки, дорожки. А фермент – где он?

– А я тебе что, институт! – озверел Анатолий, обида его действительно взяла крепко. Озверел, что Салодовнеков так это спокойно, чересчур умно хлопает книжкой, умно читает и умно глядит. – Институт я тебе, что ли, исследовательско-научный, что обязан тебе! Простой человек с тобой говорит. А ты, Солодовников, оказывается, барахло. Гад!

– «Сало», а не «соло». Запомнить не можешь, философ, – поправил Салодовнеков. – А что до простого человека, то… – Салодовнеков прошел прямо к полке, опять взял словарь, так же в ладонях подержал ребром и раскрыл сразу там, где надо. – Простой человек… Не случайно, я думаю, один корень «прост» вот у таких слов… Так, так. «Простой», «простертый», «простиранный», «простоволосый», «простокваша» и… «проститутка». Конфуций!

Щенок, бившийся у Анатолия под дыхом, враз выпрыгнул, и не просто выпрыгнул, а тут же враз вырос, налохматился, увеличился до невозможных размеров.

– Я вот сейчас тебе и по «салу», и по «солу»! – сообщил Анатолий определенно. – За такие слова. Фермент! Синюшник ты несчастный! Рассыпешься!

Салодовнеков и Анатолий взаимно волновались, шумели, слова соответственные кричали, не столько умные, сколько сложные слова, все это делали они стоя, держа друг друга за лацканы. Потом они сели, пиво допили, доиграли партию, вышла как раз ничья. Внизу, на улице, на тротуаре, загасли фонари (отключает дворник в двенадцать), сумерки сизым, быстро плотнеющим валом достигли четвертого этажа, покатились в окно, и квадратное это окно на фоне густо-бордового неба стало как-то сужаться с косяков. Анатолий остался тут и ночевать, на диван лег. Не слышали они, как в дверь звонила и стучала Пелагея, она искала мужа, и ей сказали соседи, что муж здесь, входил и не выходил.

Не достучавшись, Пелагея пошла к Руфине и Руфининому мужу, чтобы пожаловаться на беспутного.

Снилось Анатолию, задравшему ногу на стену, что он купил себе «урал» и везет бабу по грибы, они, грибы эти, в березниках за плодово-ягодной станцией; едет и нет-нет да кинет взглядом назад – уж больно четкий, красивый след ложится на влажной дороге от новых протекторов-то, такая машина любой склон, любой овраг возьмет.

Этот старичок в синих штанах и шерстяных ботах на тонких кривоватых ногах в первый же день, как его переселили в наш дом, ну, прямо огорошил нас:

– Собакам жить на таком месте – и те не станут жить по своей воле! Сгореть бы этому дому и всем, кто сюда занес людей!..

Вот ведь как!

А мы все как раз думали наоборот. Прямо-таки гордились местностью.

Скажу: примечательная наша окраина. Да и вообще. Куда же лучше-то! Холм высокий, все стороны города от нас видны, потому что дом не посередке холма, а на самом мыску.

– Ссылку здесь устраивать! Раньше волки тут не держались, не то что люди. Ишь как сквозит проклятый ветрище. – Старичок плотнее запахивался в стеганку, семенил туда-сюда вдоль дома по скользкому стылому асфальту. – Ну, ссылка! Чистая собачья ссылка! Жить в этаком месте – как?

Странный дедок. Не мог же он не примечать того, что нас радовало: близости березовых колков и соснового бора по ту сторону поля, за речкой, и высокого неба, как-то по-особому протертого, ярко-голубого. Да, да, небо у нас высокое, чистое.

Все мы полагали, коль наш дом на окраине, близко к лесу, то все лесные свежести, хвойный дух достаются в первую очередь нам. А до остальных горожан, живущих ниже, уж что дойдет. Да и дойдет ли?

Вольному ветру проще лететь поверху, над котловиной, над крышами, и совсем не спускаться в тесноту городских улиц. Ветер – носитель лесных ароматов, не спустится он с холма, вниз, не быть в городе и сладкому воздуху.

Не мог старичок не видеть и других достоинств жизни на холме. Автомашины обтекают холм и с одного боку, и с другого, а на вершину, на холм, под окна, не лезут, не чадят. И снег сахарно-белый. Однако, чудак, распалял себя:

– Проклятущее место! Ветродуй чертов. Вот уж!.. Занесла всех сюда неволя!..

Скоро наш новый жилец подсчитал: ветер, какой по всем зимним ночам в окнах звенит, гремит, колотится, самый ветродуище, отнимает у людей ровно половину жизни.

Подсчитал дедок и другое: социальную структуру жильцов в доме. Сорок процентов пенсионеры, тридцать пять процентов – врачи, кинооператоры, социологи, воспитатели, инспекторы, адвокаты и прочая шушера, какая ничего к столу не несет, а все со стола тянет.

И только восемь процентов, подсчитал дедок, да, восемь процентов, и даже меньше, из проживающих те, которые впряжены реально в реальную повозку: штамповщик с комбайнового завода, инженер с мясокомбината, аппаратчик с алюминиевого завода, слесарь с «Вторсырья»…

Было это уже весной. Оранжевое солнце, растекшись, млело во дворе.

Старичок, в пятнисто-серой, выносившейся, неплотной вязки, не скрывавшей угловатых лопаток, кофте с оттопыренными накладными пустыми карманами, обвисшей к коленям, стоял возле детской песочницы, растопыренно, с какой-то оторопелостью на усохшем буром лице, левую руку держал он на своем затылке, а правой ширял в сторону этажей соседних домов.

– И там ведь это самое. И там… – изрекал он, ни к кому во дворе не обращаясь.

Потом мы со своих балконов наблюдали, как старичок забегал в подъезды тех домов, похожий сверху на проворного утенка с вытянутой шеей.

– Чего-то опять себе в голову взял. Опять чего-то дознается, – прореагировал осуждающе на восьмом этаже Троицын. – Ох уж!..

А дознавался он, как выяснилось, того же: сколько людей везут возок, а сколько вид делают.

И оказалась картина такая же: бухгалтеры, милиционеры, врачи, секретари, художники, фотографы, лекторы, поэты… Опять девяносто процентов тех, какие со стола берут, а не на стол кладут.

То, что картина там, в тех домах, такая же, мы узнали в другое воскресенье, когда погода стала уж совсем теплая и когда жильцы густо высыпали с этажей, с балконов во двор. Цвела акация вдоль тротуаров, глянцево лоснился тополь, росший перед трансформаторной будкой. Кружили в блекло-синей высоте голуби, роняя на землю белые перья.

– Прорва! Подумайте!.. Рот! – сипло шумел старичок, он не слез с этажа, стоял на балконе, в ветхой фуфайке, сверху озирал непокрытые головы отдыхающего народа. – Истинно! Куда деться? Вот этот самый рот…

– Чего блажишь-то? – строго спросил жилец с восьмого этажа Троицын, водивший на ремешке вдоль газона жиденькую, с крысиной мордочкой, собачонку.

Старичок еще помотал руками, что-то рассуждая сам с собой, потом ушел с балкона и появился на площадке среди гуляющих жильцов. Не вальяжно, как все; появился, а прямо-таки вылетел из растворенных дверей подъезда и двигался как-то наискось, боком, подшибленно.

– Рот, – ширнул он подсиненно-бескровным пальцем в толстого Троицына, затянутого в зеленый трикотаж со сквозным замком через все брюхо.

– Чего? – остановился тот, поддернув к себе собачонку, при этом распрямил свою спину, а голову, коротко посаженную на массивные плечи, отвел назад.

У Троицына были глаза крупные, навыкате, с яркими белками, он когда что-либо хотел рассмотреть, то не приближал голову, а, наоборот, отдалял.

Старичок же устремился к компании, забивающей «козла» под тополем.

– Рот. Наш. Свой, общий, – повторял он, пригибая над столом шею, держа рот широко разинутым, так, что все могли видеть его вставные мосты из розовой пластмассы. – Всё к чертовой матери пожрем! Вот этим местом! Этой вот ненасытной жевалкой. Дыркой! – стал он совать себе в рот палец.

– Ты, дядя Саша, сядь-ка, сядь-ка, – урезонивал Троицын, путаясь ногами в собачьем поводке. – Уступите-ка, товарищи, человеку место. Тут как раз начинали мы разговор… Тебе как раз кстати, про частную собственность, отжившую, ликвидированную, вели разговор. И про общественный и национальный продукт. Сядь-ка.

– Национальный продукт… это… – мягким голосом говорил гравер быткомбината Элькоф, занимавший трехкомнатную квартиру в первом этаже. – Это все то, что имеет нация, ну, не нация – страна. Например, Япония голая, в смысле там всяких залежей. До войны имела она один национальный продукт, теперь же совсем другое дело… Или вон взять Чехословакию… А у нас какой национальный продукт? Это известно. Статистический справочник свидетельствует… По сравнению с предыдущей пятилеткой, это… составляет… – Красноволосый Элькоф у себя в быткомбинате пропагандист и все такое, конечно, знает. Он держал в ладони костяшки домино, успевал следить за игрой и разговор серьезный вести.

Да и вообще грамотные у нас в доме мужики. Как водится, за перекуром ли, за рюмкой или за «козлом» они не могут без таких высоких, умных разговоров. Ведают про всякую страну, что там и как. Такой наш народ.

Старичок не присел, а, сильно возбужденный, крутнулся перед столом и просеменил к подъезду, там нырнул в лифт, поднялся к себе наверх, а уж через минуту стоял снова под тополем, перед мужиками, держа в левой руке металлическую штуку.

Штука эта была литая и раздвоенная в конце – раздвоенность как два отростка, один отросточек прямой, другой крючком загнут. И вертел старик этим крючком перед физиономиями Троицына и Элькофа, приговаривая:

– Сковородник. Инструмент. Как себя помню, этот самый сковородник был. Все был! И еще тыщу лет будет. Это и есть национальный продукт. А какой же продукт национальный, если сегодня из магазина, а завтра выкинул в мусор! Какой же продукт, если халтурщикова поделка? Спрашиваю! Туманец! Видимость одна! Надувательство! Песок! Сволочи только так могут! Пожрем вот всякий продукт, если все так будет. Рот все пожрет в жадности!

Троицын отшатнулся назад, насмешливо вращал белками, подергивал поводок с собачкой, отговаривался:

– Ты, дядя Саша, нам тут лишнего не разводи, не разводи… Идеологическая паника, понимаешь ли.

Так входил в среду наших жильцов этот человек. Молодежь звала его «деда Саша», а все остальные – «дядя Саша». Он был древнее всех.

К его странностям скоро все привыкли. И, наверни, наши мирные, добрые пенсионеры приучили бы его сидеть в своем рядку на вкопанной у края газона крашеной скамейке возле подъезда, но он пошел на озеро, что за пригорком, в полкилометре, где черной стрелой маячит в небе радиоантенна, и там устроился сторожить лодочную станцию.

Уходил дядя Саша на свою службу утром, возвращался же в сумерках, когда уж только самые стойкие старушки оставались дежурить на скамейке возле дома.

Старушки, завидя приближающегося дядю Сашу (кстати, они тоже его звали дядей Сашей), переставали судачить и молча и натянуто прослеживали, как он мелкими, неверными шажками проходил вдоль бетонной бровки, пригорбленный и отчужденный.

Занимал дядя Саша однокомнатную квартиру с лоджией на юго-восток, с видом как раз на то озеро, на ту радиоантенну. Дверь он обил войлоком, а сверху дерматином коричневым. На каждый гвоздь насадил по канцелярской кнопочке, и дверь у него от такой комбинации стала как бы лошадиная сбруя – вся в бляхах.

Я бывал у него в гостях, когда приходил к нему племянник— мужик лет сорока, квадратный, тучный, с ямочкой в закругленном бритом подбородке. Хозяин доставал из шкафа горшочек, из горшочка извлекал щепотку сухой перетертой травной смеси, кидал в чайник; комната полнилась духом раннего луга. Лоб у старика от такого чая пунцовел, ладони влажнели, глаза теряли напряжение, мягчали, набирали синеву; он снимал со стены фотографию в фасонной рамке; с фотографии глядело чистое, не замутненное ни хворями, ни дурными помыслами лицо молодого человека с круто и упрямо встопыренным чубом.

– А ведь ничего орел был-то! А? Излетался, но – был. – Старик примерял себя сегодняшнего к тому себе, давнему, поворачивался почти на одних пятках, вернее, пробовал повернуться на одних пятках, придерживаясь за стену.

А повесив фотографию на место, садился в край дивана так, чтобы заглядывать племяннику в глаза, и интересовался:

– Чего ты пухнешь? Чего?

Племянник вяло приподнимал два пальца на левой руке, равнодушно отвечал:

– А-а, это…

– Размяк ты больно. Размя-ак. Вот чего. И весь народ так же, – начинал сердиться старик. – Размяк оттого, что больно уж легко польза разная вам в руки дается. Один-двое выстрадали, а всем польза. Колхоз!

Физиономия у племянника делалась атласная, на шее под маленькими прозрачными ушами собирались жировые рубцы.

Старик, пожалуй, не испытывал родственных чувств к племяннику, да и племянник он ему был не прямой, а по жене покойной. Племянник и вовсе не по привязанности навещал старика, а по какому-то своему корыстному усмотрению.

Среди старых вещей висел на стене ковер, когда-то, должно, очень дорогой: зеленые крупные листья по бордово-розовому полю; этот вышорканный, но все еще имевший вид ковер и древняя темная бронзовая ваза на телевизоре давали понять, что хозяин в свое время соприкасался с миром блестящим, утонченным…

Старик не умел задавать вопросы, вернее, задавал, а слушать не хотел, не умел, и зрачки его глаз уплотнялись в напряженные точечки.

На целебный чай заходил Троицын, и дядя Саша встречал его колюче:

– Отчего, скажи… Ты про все ведаешь, скажи… Вон дом за дорогой ладят. В стенах щель – кулак лезет. Отчего так?

– Слаб… не на уровне технический контроль, – отвечал Троицын, опускаясь на диван. – Чего ж тут не понять.

– Отчего слаб? – пружинно подпрыгивал дядя Саша и требовательно наклонял набыченную голову.

– Ну, потому… Потому что в контроль поставлены не те люди, – лениво вмешивался племянник.

– А отчего поставлены не те? – Дядя Саша упирал руки в колени и делался задиристым вовсе. – Отчего? Ну, отчего?

– А оттого что кадры не подобраны. Тот, кто сидит на кадрах, не свой хлеб ест, – говорил Троицын.

Племянник тянулся к столу, брал огурец и хрумкал без аппетита.

– Свой, не свой… – бубнил он. – Свой, не свой…

– Отчего все же? – Дядя Саша убирал руки с коленей, выпрямлялся, он ждать ответа уже не мог, лицо его прояснялось. – Чепуха! – изрекал он почти торжественно. – Оттого кусок у него, что… ему положили этот кусок. Всем, всем положили. А для чего? По куску положили. По жирному. А для чего? Еще родился какой, а ему уж кусок готов. И не отними. Нет! Не имеешь права отнять-то. И не положить ему не имеешь права. Закон. Порядок. Как же не стать халтурщику? Где наказание? Где кнут? Нету его! Один пряник сладенький остался. А для чего? Кнута уже как не бывало.

– Ну, в отношении наказания я бы не сказал. Тут, это самое… – возразил племянник, вспомнив из своего опыта. – Наказывают, да еще как! Чего, чего, а это-то!..

– Нету его! Нету! Кнута-то. Пряник только. – Щеки старика опять начинали темнеть. – Раз кусок жирный всем, какое тут может наказание быть? Пряник! Куда ни кинь, все она, грешному человеку, польза. Вот чудо! Свершилось! Чудо чудное! – Старик пускался приплясывать вдоль дивана, а пальцы правой руки приставлял к темени рожками, чертика изображал.

– Да ты послушай, – останавливал Троицын. – Послушай, не мечись. Вот, к примеру…

Но дядю Сашу уже понесло:

– Да как же!.. Как же!.. До каких пор!.. Хозяин я, свое дело имел. Рабочие были… Не обижал я их, нет. Вон ходят и посейчас. Вспоминают как? Добром! А отчего? Знал я, что к чему. Сколько дать, сколько попридержать – знал. Как же. Лениться не давал. Ленивый – что лошадь зажиревшая, ляжет да оглобли боками выворотит. Не сдвинешь, нет, когда желудок не зудит. Чего бы там ни болтали. Тыщу раз испробовано… Нынче за воротами – там что? Добренький, славненький дядя, и каравай на руках. Пышный каравай такой. «Ко мне, ко мне», – зазывает. И еще разные дяди, тоже все с караваями. Как тут не поддашься соблазну-то? Соблазн великий! Вот оно! А ты не смей…

Дядя Саша обращался уже не к Троицыну, не к племяннику, не ко мне, а кому-то высшему, в потолок глядел и грозил:

– Не смей зазывать! Не смей! Чтобы халтурщик, вытурканный с производства за ворота, ничего там не сыскал, окромя голых камней. За воротами-то. Вот оно! Черный день убрали с глаз людей – вот оно! Черный день – он должен стоять пугалом. Ага!

– Философия, э-э, странная, – определял Троицын, пятясь к двери.

– Бурундук отчего орешки в норку тащит? А? Отчего орешки в норку? – повторял дядя Саша. – Оттого тащит орешки, что боится. Чего? Черного дня боится.

– Ну-ну, – кивал со слабым интересом солидный широкогрудый Троицын.

– По-ранешнему, чего каждый стоил, тот того и добивался. Чего стоил, то и получал. Ты бы, думаешь, чего добился? – откровенно уличал дядя Саша отступающего Троицына.

Эта самая обличительность, настырность в характере старичка меня иногда корежили. Ну, не то чтобы уж очень, а все же этакой остудой окатывало. Я настораживался – ведь он свой острый язык мог обратить и в мою сторону.

– Ну-ну, – подбирал локти к бокам Троицын.

– Ничего б не добился ты. Ровным счетом. Круглый нуль, – лихо и безжалостно обрезал дядя Саша бедного Троицына, обрезал, как ветку с деревца.

– Это почему же? – Троицын героически силился скрыть конфуз свой.

Конфузился и я. Потому что принимал дяди-Сашину откровенность на свой счет.

– Внутреннего в тебе мускула нету – потому.

И это опять будто в мой огород. Ох, старичишка!

– Вот что, – продолжил он. – Потому что… Потому… Советская власть для тебя – царство. Мускул, выходит, тебе уж ни к чему. Ба-атюшки!

– Ну-ну.

Дядя Саша на это «ну-ну» уж вовсе взвинчивался:

– Ба-атюшки! Один кто-то сработает, а все бегут в кассу. Как же, всем давай! Никто не разут, все при хлебе да еще и при шанежках. Вот уж чудо-то!

– Ага, ты, значит, хотел, чтобы все были разуты да раздеты, – Троицын уже не пятился. У него набухали желваки. – Ясна твоя песенка.

– А мы хотим, чтобы бездельники не плодились, – не слушал дядя Саша. – Хотим, чтобы народ не хирел. В Библии-то сказано! В поте лица каждому свой хлеб…

– Хы-ы! В Библии. В поте лица… – это уже хмыкал племянник, звали его Орест. – Недра наши богаты всем, чем надо. За счет недр можем жить. Сто лет может народ жить за счет недр.

– А потом? Потом-то?

– Потом… Потом, дорогой дядя Александра Антоныч, науке доверим свои бренные дни, ей виднее. – Племянник Орест произносил имя-отчество своего дяди врастяжку и с ироничностью: «Алле-екса-андра-а Ан-нто-о-ныч».

– Мускул поослабнет, тогда что? – не замечал ироничности Александр Антоныч. – Черный день где? Пряник всем! А кнут? Родится кто, еще ходить не наловчился, а уж ведает, что его в садик отведут. Потом в школу, понимает, отведут. Потом в учреждение, уверен, отведут. Пригласят, работу, будь ласковый, получай. Потом знает, квартиру дадут. Эта изломается, уверен, другую, новую дадут… Все ведает! Как же тут не закуражишься! Как?

В доме уже все знали, что этот старикашка когда-то держал завод (он так и говорил с гордостью: «держал завод»), а после тридцать лет, до выхода на пенсию, служил не то счетоводом, не то завхозом на старой конной базе за городом, пока лошадей не свели на мясокомбинат, а базу не заменили автоколонной. Знали и про то, что детей у него нет, и даже такая тонкость нашим старушкам была ведома, что дети-то у него могли бы быть, если бы он в молодости женился не на Клавдии, а на Серафиме, с которой гулял по любви, а не по выгоде.

При озере дядя Саша сиживал на небольшом взлобке, у курчавых черемух и тальников, под которыми в мокроте, в бочажниках, заросших ряской, водились лягушки в великом множестве. Эти прыгающие, добрые существа, когда тень па озере удлинялась и густела, когда отдыхающий народ расходился и песчаный берег пустел, собирались на пляж, еще сохраняющий дневное тепло, надували щеки, пробуя вдох и выдох, и хороводили ночь напролет, а утром, с появлением народа, убирались опять в плотные сырые травы, уступая пляж загорающим.

Сочное, жаркое солнце выкатывалось из-за далеких грязных городских пирамид, всходило над трубой и делалось в дыму расхлыстанно-косматым.

С того места, где сиживал дядя Саша, озеро гляделось гигантским корытом, сдавленным посередке и расширенным, закругленным с концов. Оно упиралось одним-концом в высокую серую бетонную эстакаду, другим краем доходило до садов, обнесенных металлической изгородью. По эстакаде тянулась магистральная дорога с бегущими в обе стороны кубиками-автомашинами.

Купальщики и загорающие почему-то больше держались у эстакады, хотя берег там круче, жестче, усыпан крупными рябыми гальками и вода кофейно-мутная, в сизых масляных бликах.

В солнечную погоду озеро в западной оконечности – голубовато-серебряное, в восточной стороне – бирюзово-охристое. При облачности вода делается густо-черной, будто вар, с матово-бурыми поперечными полосами.

Ближе к кустам, к осоке, на зорьке занимают илистый, топкий берег рыбаки, они приносят с собой дощатые ящики, захваченные у овощных и бакалейных магазинов, приспосабливая тару под сиденье на мокроте. Карась тут горбатый, чешуя на нем желтая, плавники смоляные, а жаберные щитки будто из стекла литые.

В должность дяди Саши входило глядеть за лодками, плавающими под парусами и без парусов, а главное, за тем, чтобы приток воды в озеро не убывал, из ручья-речушки. Насосы у камышей, на дощатых помостах, включались на всю силушку и, перехватив ослабнувшую речушку, гнали ее с умноженной скоростью по ржавым трубам на бугры, за металлическую ограду, на садовые участки. Дяде Саше тогда надо было трусить вниз, к топкому перешейку и, остановившись, шуметь через густые, путаные тальники двум полуголым копченым мужикам, дежурившим на помосте:

– Э-эй! Озоруете!

Мужики не спорили со стариком, понимали, что хватили сверх лимита, а главное, не спорили потому, что старик был для них вроде кассы взаимопомощи, у него при нужде можно было разжиться (без отдачи) рублем-двумя на пиво, за которым они с жестяной банкой из-под томатного соуса бегали через пляж, через лодочную станцию на бетонную эстакаду в зелененький флигелек.

Озеро умиротворяло Александра Антоновича, приводило душу в согласие если не с миром, то с той обстановкой, что окружала его на черемуховом берегу. Нравился ему тут и суетящийся пестрый народ, и что-то еще нравилось.

Наш город готовился к своему юбилею: триста пятьдесят раз обернулась Земля вокруг Солнца с того дня, как на высоком красном песчаном яру над речкой Качей был поставлен острог с целью охранительной. Сторожевая башенка с кучечкой изб, обнесенных бревенчатой стеной. Гарнизон казаков, воевода… Всхолмленная, изрытая каменистыми оврагами, чужая степь, населенная чужими племенами.

Новый порядок, мир сибирским землям нес казачий гарнизон.

Наивны были помыслы горячего, ревнивого киргиза-степняка освободиться от этого гарнизона, от пугающих своей основательностью изб, заборов, он по ночам поджигал эти избы, а днем выкарауливал одиноких русских пахарей и разрубал их кривым своим мечом в свежесотворенной прохладной борозде, перед сохой.

Ни поджоги, ни осады не пошли впрок. Избы и заборы охватили, вобрали всю долину, осели на холмах, перевалили через скальный кряж, протянулись по другим долинам, по речкам. С горькой тоской в замутненном сердце полуприщуренно, из ущелья, глядел на это оттесненный киргиз-степняк, одетый в истертые, прохудившиеся волчьи шкуры, задумывая еще и еще попробовать колонком ползучим проползти в темень сырой осенней ночи и пустить в крепость стрелу с горящим пучком смолья…

Потомок того несчастного – где он сегодня? А вон: живет на шестнадцатом этаже, сидит перед цветным телевизором, смотрит кино про сибирскую историю, жует пластмассовым зубом сладкий подсохший пряник и удивляется пустой глупости своего предка.

Кривой зазубренный меч, стрела с недогоревшим смольем, одежда из шкур – все это в музее, ступай и гляди, обостряй фантазию.

К юбилею готовился, конечно, не город с его жильцами, а горисполком, сочинивший постановления и инструкции и размноживший их в типографиях, чтобы на каждую контору пришлось по дюжине таких бумаг.

Город сам по себе не может готовиться, его можно лишь готовить. Жильцы в таких историях одни остаются равнодушными, другие, уловив, что на конъюнктуре можно выплыть, принимаются грести рьяно, всеми веслами, заражая своим напором других, «несознательных».

Редакции газет пустились в розыски рекламного товара. Они находили самых старых горожан, отряхивали с них нафталин, причесывали, брали у них интервью и фотографировали на фоне эмблемы – бревенчатой четырехугольной, тесом крытой башенки.

Каким-то образом наскочили репортеры и на нашего дядю Сашу. Он, босой, сидел у берега, под черемуховым кустом, в тени, закусывал печеными картофелинами, какие извлекал из ворошка горячей сизоватой золы. Репортеры потащили его из сырой, морочной тени на солнце, поставили на песок у края воды, стали наводить на него фотоаппараты, щелкая затворами. Потом один, немолодой уже, в белых ботинках и синих вельветовых штанах, подвернутых по икры; с карандашом и красным блокнотом, почему-то загнанно дыша, стал задавать вопросы, глядя на дяди-Сашины желтые, раздавленные, в темных набухших жилах, ступни. Может, ступни-то и привлекли внимание пробегающих суетных репортеров, такие плоские ступни мог иметь человек, очень и очень много потоптавшийся на земле.

– В канун городского праздника вы, понятно, волнуетесь и вспоминаете прожитое. Что вы можете сказать, сравнивая, выражаясь эпически, пласты времен? Что вы находите примечательного сегодня и что вам памятно из вчерашнего, давнего, на пути к прогрессу?

Старик нервно зевнул. Поковырял в своём левом ухе пальцем, ничего не ответив, полез на карачках опять под черемуховый куст, на котором промеж закрученных, стянутых паутиной листьев бурели редкие худосочные ягодки, еще не съеденные тлей…

Происходило естественное в таких случаях: рекламировались выгодные улицы, непременно их лицевая сторона, фасадная. А невыгодные старые улицы тоже брались в объектив, но там наоборот: их самая запущенная, неприбранная часть, где выбиты заплоты и где слепые оконца. Это для сравнения, чтобы показать, от чего мы ушли, куда мы поднялись, на какую градостроительную и социальную высоту.

Фотографии эти развешивались на бойких, суетных местах. И на эстакаде, возле озера, перед пивным флигельком, где человек, сдув пену с ребристой кружки и поглощая в наслаждении горьковатую влагу, мог сколько угодно рассматривать на фанерном щите виды своего города.

Реклама сработала как-то странно: народ попер не туда, куда звали, не на новые улицы, не к витражам, а как раз туда, где бревенчатые подопревшие заплоты да косые ворота с резьбой на дощатой арке.

Пошел глядеть старину и дядя Саша. Вернее, это я уговорил его пойти со мной, а сам он хотел просто поглядеть на усадьбу, когда-то его собственную, то есть ему лично принадлежавшую, пока ее не столкнули бульдозером под овраг в угоду генеральному наступлению.

Домишки из бревен, скрещенных по углам, истонченные жуками, группировались вдоль оврага, под горой, тесно, почти кучно, в кварталы, связывая день сегодняшний с прошлым.

Чуть ли не во всякой усадьбе, какую уничтожал бульдозер, что-нибудь да отыскивалось: горшки с монетами семнадцатого века, предписания первого воеводы по случаю нападения киргизов-степняков, утерянные фотографии казненных в 1905 году, старообрядческие иконы.

Писатель Иван Сибирцев повесть написал – «Золотая цепочка», в ней про то, как золото под срубом в подполе нашли. Повесть я читал в рукописи, еще не выправленную, не готовую, а в издательстве автора уже торопили положить повесть на редакторский стол. Более того: в книжных магазинах на повесть уже в очередь записывались. Интерес. Спрос.

В Сибири у нас нет городов особо-то седых, как в южных краях, а потому 350 лет мы считаем возрастом очень почтенным.

Ехали мы 14-м автобусом, это было перед полуднем, в понедельник (хорошо помню, что в понедельник, потому что явочная квартира подпольщиков, превращенная в мемориальный музей, по улице Лебедевой, была на замке, а она выходная в понедельник), автобус был пуст, кондукторша, раскрыв брезентовую, железом окантованную сумку, пересчитывала деньги, загораживая при этом сумку локтями и придавливая ее к животу.

– Что, дедушка, к внукам поехал? – Закончив считать деньги, кондукторша искала занятия. Она была лет сорока, с телом мягким и обильным, когда зевала, то пользовалась абонементным билетиком, накладывая его щитком на растянутый влажный рот.

– А-а, – кивнул дядя Саша, не оборачиваясь.

– Уж внуки-то, наверно, ой-ей какие. – Кондукторша со своего высокого сиденья разглядывала дяди-Сашину вышорканную макушку. – Правнуки уж, наверно, в школу ходят, а, дедушка?

– А-а.

– Сижу вот и думаю. Когда вот так, до твоих, дед, лет доживу… – пробовала рассуждать женщина. – Когда доживу, надоест, поди… А что? Детям уж не буду нужна, внукам – подавно. А правнуки и знать не будут, кто такая старуха, зачем ходит, глаза мозолит. И э-эх-а-а. А что? – Кондукторша спрашивала уже у меня. – Когда до таких лет, кому уж… Зачем?

На остановке два здания. Желтое, с мансардой и декоративным шпилем. И другое – синевато-серое, тяжелое, с колоннами, козырьком и широкими гранитными ступенями, выпирающими на тротуар. Под каменным козырьком, на ступенях, даже в самые солнечные июльские дни таятся прохлада и сумрак.

Оба здания – прошлый век. В одном аптека, в другом драматический театр.

Может, один был архитектор, а может, не один. Но фантазия одна: с игрой этакой, с причудью. Проходя мимо, непременно голову завернешь. Взгляд зацепится или на пилястре, или на витом карнизе, на астрагале. В ту пору тайга подходила близко, к самым улицам, и архитектор, должно, не решался выйти из-под влияния лесной стихии. Та же ветвистость в камне, то же дыхание глубины и тайны.

Слева от проспекта город вспух бетоном и стеклом, взгромоздился в двадцать этажей. Где-то она, тайга, – ау!

Да, да, тут уж тайны нет. Многоэтажки все как бы вывернутые, растелешенные, как девицы в мини-юбочках, подмигивающие стеклами-глазками, обещающие что-то приятное и стыдное.

Мы с дядей Сашей направляемся под уклон, так сказать, в тыл градостроительной цивилизации, где еще покоится заповедность черных бревенчатых изб под тесовыми да жестяными копчеными кровлями, где дремлет прошлый век в обнимку с историей.

Избы осели в землю по самые наличники.

Человеку, идущему тротуаром, нельзя оступиться – угодишь ногой в окно.

Так по всей Лебедевой, по Монастырской, Крепостной, Приовражной, по всей Башенной…

Вон там, на яру, была она самая – сторожевая башня. С нее казак следил за немирным киргизом-кочевником, крадущимся промоинами, меж увалами, с луком и горящим смольем на стреле.

Вон там, вдоль красного, каменисто-песчаного уяра, порушенного снизу бульдозером, по выбитой, в истоптанных бурьянах равнине проходила крепостная стена.

Ничто, решительно ничто не напоминает ни о башне, ни о стене, а народ что-то кружит тут. Кружит. Что-то щемит людскую душу.

А у меня мысли на тот счет, что, ну… Нет вот корешка, нету. А есть город. Гигантское урбанистское дерево. А корня-то нету. Не сохранили. Будет ли чем дереву втягивать историческую перспективу из глубин? Такие мысли.

Про это ли думает дядя Саша, семенящий впереди тонкими, подогнутыми ногами? Или его голове про это совсем ни к чему? Я имею в виду то, что башня и крепостная стена сгорели. В давнем, давнем веке. От смолья кочевника или еще отчего? Но тогда праздновалось столетие города, что же городской голова не восстановил сожженного?

Потом отмечалось двухсотлетие. В царствование Николая I. Тогда через город шли первые политические каторжане. Городской голова не посчитал нужным восстановить корень? Опять руки не дошли.

Трехсотлетие праздновали. Хмельное от азарта время. Пора ошалевших от свободы людей. Людям было не до старины, урр-а, вперед; и бежали, как горная река в Саянах, прорвавшая тысячелетнюю запруду.

Теперь трехсотпятидесятилетие. Ужель опять не уловит городской голова наш, что тут промашка явная и из миллиардных своих средств не сыщет на то; чтобы подослать сюда, к каменисто-песчаному уяру, бригаду мужичков-плотников да дюжину лесовозов с листвяжными медными бревнами? Всего-то.

Угольно-черный пятистенок. Резные наличники тоже черные. Ворота – два столба таких, что не обхватить, с гранями. А над столбами арка. Двор – ниже улицы. Пожилая женщина в меховой, без рукавов, поддевке, с метлой посреди двора. Во взгляде угрюмое любопытство.

Александр Антонович, минуя женщину, прошел в глубь подворья, в заулок. Там еще две избы под железом, длинный бревенчатый сарай и нечто похожее на баню, густо задымленное с угла.

Старик зашел с того боку, куда падало солнце, и присматривался к флигелям оценивающе, будто собирался покупать. Гладил ладонью истрескавшиеся с углов бревна, их расщепляющиеся торцы. Волнение отняло у него силы, он присел под стену сарая на подвернувшийся чурбачок. А отдохнув, опять ходил по двору между поленницами дров, бочек, веревками с бельем, казавшимся оранжевым в солнечном освещении.

– Тебе что нужно? Ты… кто будешь? – истощив терпение, спросила женщина.

– А-а, – свое привычное молвил дядя Саша.

Он не мог сказать, что он бывший хозяин этого пятистенка, этих флигелей, конфискованных у него в ту пору, о которой и зарубки в памяти нынешних людей не осталось.

– А-а, – повторил старик сипло, придавленно.

Женщина пошаркала по земле метлой, перевела тяжелый зрак на меня.

– Кто такие? Кто будете?

– Да вот, такое дело… – как можно солиднее сказал я, следуя за сосредоточенной, пригнутой спиной дяди Саши.

Тут женщина, должно, решила, что мы не из тех самых туристов, какие бродят по старым усадьбах, а представляем если не комиссию, то что-то вроде, и во взгляде ее засветилась надежда.

В полусумраке сеней пахло гвоздичным мылом, этот же дух густо держался в большой комнате с лавками, полками у потолка, русской печью, облицованной белым мрамором; в створчатой двери между занавесками просматривалась другая комната, а за ней, этак вбок, еще дверь, тоже створчатая, в новую комнату.

Потолок высоко, и это вводило в недоумение: с улицы-то пятистенок низкий, рукой крышу достанешь.

– Доживаем вот свое, – жалуясь, придвинула нам табуретки хозяйка. – Доживаем. А так бы, по-доброму-то, еще крепкое все. Да и как… Каждая досточка обглажена руками своими. А оно… Вон уж с того квартала начали. Бульдозер, эта чертова страсть, и сюда скоро подойдет.

А-а, вот отчего в сморщенных подглазьях женщины надежда; в тягость переселение, ей хочется дожить век свой тут, не съезжая.

Да, все эти пятистенки, все эти улицы с деревянной прелестью, с допотопной своей планировкой, подлежат обязательному сносу. В центре, на площади, и у автовокзала вывешен генплан.

У жителей настроение чемоданное. Ждут. Но ждут по-разному. Одним опротивело топить дровами и углем печи, ходить за водой в колонку, бегать в оледенелый сортир зимой в угол двора – впереди у них радостная перспектива оказаться в благоустроенном уюте какого-нибудь высокого этажа.

Другим же наоборот: эти к бревенчатым стенам и т. печкам кирпичным прикипели намертво, не хотят, чтобы их оторвали, не прельщает их ничто, а тем паче бетонный уют; наслышаны они, что там и дух не тот, сон теряется, и голова болит, и вообще срам садиться по нужде рядом с обеденным столом, так и свинья не делает.

– Хозяев-то помнишь? Какие были… Тогда, в том, в двадцать девятом… – Старик, все глядевший в пол, поднял голову и совсем близко нацелился в глаза женщины. – Тогда, в двадцать девятом… Про хозяев говорю. Про то, что в ту пору… Хозяева-то настоящие… Помнишь их?

– Чего еще? Кого это? Господь с тобой. – Женщина удивленно и испуганно заоглядывалась. Она была хоть и пожилая, но не настолько, чтобы знать о столь давнем времени.

В растерянность ее, однако, привело, пожалуй, не упоминание о каких-то хозяевах, а то, с какой решимостью вдруг начал к ней подступать старик. Он приподнялся с табурета и, согнувшись, тянул голову к женщине, делая вперед коротенькие шажки.

– Хозяев, говорю… Это… Дом-то тебе от кого достался, а? Это… Помнишь?

– От жэка у нас дом. От кого же еще. От жэка. По ордеру мы, как же. – Женщина пятилась в неширокий проем между печью и шкафом, где был жестяной умывальник, похожий на задушенную и висящую вниз головой темную птицу.

– Дом-то крепок, а? Вижу, тут вы, значит, славно… Хозяйский дом-то, оттого и крепок, – сипел старик. – Достался – и живете.

– Как же. Как же, крепок еще, – загораживалась ладонями хозяйка. – От жэка мы, по ордеру. Крепок еще. Долго еще простоит. Простоит… А его уж бульдозером собираются… Разве ж это по-хозяйски?

– А-а. – Старик как бы что-то вспомнил, отступил, невидяще шарил сзади себя табуретку, а когда сел, то выдохнул воздух из усохшей груди с каким-то глубоким нутряным клекотом.

А женщина, воодушевившись, пошла в наступление:

– Вот и разберитесь, если вы при службе. Разберитесь. На том квартале оставили и… на другом квартале оставили. А нам-то что? Там и бревны похудше, подопрели снизу. Все худше, и оставили. У нас же нисколько не подопрели. Звенит еще, когда стукнешь по бревну, вот сами пробуйте, – торопилась высказать женщина. – Разве же хозяин стал бы это делать? Такую постройку, крепкую еще, и бульдозером…

– Ху-ух, – опять с клекотом выдохнул старик, он достал из пиджака платок и обтер взявшуюся испариной шею, болезненно зарозовевшую.

Кстати, дяде Саше в нашем доме квартиру дали после того, как его частный барачек на правобережье, где он жил все долгие годы с того давнего двадцать девятого, так же снесли, освобождая место для новой перестройки.

Простились мы с хозяйкой, оставили избу не прежде, как отпили чай. Выходя в полусумрак сеней, старик гнулся и расставлял на стороны руки. Изба ниже сеней на две ступени, это значило, что сени пристроены позднее. А из сеней во двор еще две ступени, это говорило, что и сеням полвека с лишним. Со двора на улицу – снова ступени вверх. Оказывается, вот почему с улицы дом глядится низким, а изнутри такой высокий. Пока мы были в доме, предвечерний двор будто гуще пропах ромашками и лебедой.

Вечером я разбирал, что из того, что увидел сегодня, услышал, годится для очерка. Кто-то из авторитетных литераторов говорил, не надо, совсем не надо записывать увиденное, перечувствованное, а постараться напрочь забыть, потом вспомнить, и только то, что всплывет, – годится. Я, однако, записываю. Боюсь забывать. Вношу несущественное, необязательное, как сынишка мой младший, когда городит что-либо из кубиков, то нагораживает вокруг мною лишнего, и я шумлю на него: «Разложил вот тут базар, не пройти!»

Истина: то, что сначала кажется необязательным, не стоящим внимания, может оказаться тем бревнышком, без которого не достроишь избу. Когда «базар» вокруг, то всегда есть возможность взять то, чего недостает.

Вот мне теперь видится вовсе необязательным то, как добрая хозяйка заливала водой самовар, зачерпывая из белой фляги белым половником, а потом, кинув полотенце на плечо, доставала из настенного шкафа ребристые синеватые стаканы и, прежде чем наливать в них кипяток, неторопливо протирала их с внутренней стороны бахромистым концом полотенца; делать ей это, то есть протирать, проталкивая внутрь два пальца, доставляло приятность, потому как она не оставляла стакан прежде, чем натертое стекло начинало тонко, вкусно скрипеть. И как бы не нам, а сама себе рассказывала:

– С людьми мы всегда по совести. К хитростям не приучены. Оттого и, слава богу, не болеем. Разные хитрости – они от злобства, а от злобства тело портится, оно как ржа…

Потом, на пути к дому, мы зашли посидеть в сквер. Там, под кленами, сидели бичи, прятали в рукаве пиджака бутылку и по очереди, толкая бесцеремонно один другого локтями, прикладывались к ней. На них косил подозрительным глазом молоденький милиционер, дежуривший на автобусной остановке, но когда он делал несколько шагов в их сторону, они начинали очень громко разыгрывать роли: «Коммунистов обижать? Нет, никто не имеет права коммунистов обижать. Не за то мы завоевывали!.. Кровь на баррикадах оставляли. Никто не смеет тронуть совесть народную!..» Милиционер тушевался, поджимал побито узкие свои плечи и отходил назад, поправляя на ходу фуражку.

Александр Антонович отдал мне тетрадь из серой кожи. В ней записи, сколько помесячно добывалось, выжигалось и вывозилось извести с одна тысяча девятьсот двадцать второго года по двадцать восьмой – за шесть лет и четыре месяца – с частного известкового завода, принадлежавшего ему, Свистульхонову А. А.

Разбирал я тетрадь в полночь. За окном на улице было по-осеннему ветрено и сыро.

Я остановился на одна тысяча девятьсот двадцать четвертом годе: «Январь. Набито известкового камня на две печи. Обожжено две печи. Свезено в город на склад тридцать восемь коробов. Февраль. Набито известкового камня на две печи. Обожжено две печи. Свезено в город на склад сорок один короб. Март. Набито известкового камня…»

Прежде чем просматривать дальше, я поднялся, взял с полки восемнадцатый том энциклопедии, начинающийся словом «никко» и кончающийся словом «отолиты», на странице сто сорок девять почитал о новой экономической политике, принятой на X съезде РКП(б) в одна тысяча девятьсот двадцать первом году.

«Сначала оживить мелкую промышленность, затем восстановить и развить крупную промышленность… ВЦИК и СНК РСФСР 7 июля разрешили организацию частных предприятий с числом рабочих не более двадцати, позднее – и более крупных».

Я помнил об этом, но мне сейчас важно было прочитать об этом еще.

Известковое дело престарелого жильца нашего дома, тогда молодого человека тридцати с немногим лет, Александра Антоновича (по рождению Петровича), как раз и было налажено во исполнение этой политики. Не просто сам по себе он был тогда и вел свое дело, а во исполнение…

Мне важно было это связать сейчас.

С какого боку глядеть на этого странного старичка? Соблазн, конечно, есть – усматривать элемента… Но: он важная деталь запущенной тогда огромной машины, сработавшей свое дело и давшей толчок другой долговечной машине, которая крутится и по сегодня вон за окном в ночи.

…Скрип санных полозьев отдается в настывших деревьях, что подступают к дороге, с веток падает куржак. Бока лошадей заиндевели; возница в тулупе, идя за санями, занятый своими думами, посвистывает: «Фю-ють, милка, э-э, пошла!»

Лошади идут ходко, мороз сам собой подстегивает их, и возница понукает больше для того, чтобы ободрить себя в унылой, гиблой лесной глухоте.

Лошади после очередного подъема на угор начинают шумно сипеть, фыркать, мотая головой, тогда человек, придерживая полы тулупа и напирая животом в край короба, чтобы не осесть в рыхлый снег, обходит сани, сперва держится за короб, потом за оглобли, снимает рукавицы-мохнатки, пальцами прочищает лошадям ноздри. В ноздрях настыла слизь. Ледышки, зеленые, склизкие, падают из теплых ноздрей на белую дорогу.

А вон и город. Дощатые заборы завешены куржаком. Бледно-синие столбы в низком небе над крышами. Это дымы.

Из настывшего окна, отогнув занавеску, глядит выжидательно женщина.

Лошади переходят в рысь. Они прядают ушами весело, отряхиваются от куржака. Знают, что им сейчас будет отдых, насыплют полные торбы овса.

Дорога на городских улицах накатана, в колею глядись, что в твое зеркало.

Возница тоже торопится, он тоже предвкушает приятность: обметет в сенях прутяным веником пимы, скинет тулуп, распояшется и в стеганке, расслабив верхнюю петлю, пройдет к столу…

Дощатые, с аркой, с резными столбами, ворота. Лошади сами сворачивают. Хозяин в черной лоснящейся короткой собачьей дошке, молодой, сухопарый, в барашковой кубанке, выдвигает засов на воротах, разводит створы, делает он это с подпрыгом, почти бегом, кричит извозному:

– Мороз-то бодрит! А?

И подхватывает он переднюю лошадь под уздцы и так же бегом проводит в глубь двора, к приземистому, сараю.

Все так, как и в прежние раза. Известка сгружена. Извозный приглашен в дом, хлебает мясные, заплывшие сероватым костным жиром, щи после стакана водки, млеет от уюта, усталости, сытости, от хозяйских разговоров насчет того, что заработок ему, вознице, будет хороший, если он будет стараться и возить станет до конца зимника…

История Александра Антоновича, впрочем, похожа на тысячи историй прошедшего века.

На Смоленщине, в деревне Блыхты, жил крестьянин, старшими из детей у него были три дочери, четвертым был сын Петр. Когда настало время Петру жениться, женил его отец на соседской Евдокии и отделил. В ту пору деревенские мужики, что побойчее, засобирались в Сибирь. Послали ходока, снабдили его провиантом и еще от каждой семьи по семь гривен выделили, с первой талой водой вышел он, а вернулся уж по новому снегу. «Можно, – говорит, – ехать, земель свободных много».

Весны дождались, поехали люди. К первой партии пристал Петр с женой и малым дитем по имени Александр. Каменный Урал переехали, быструю реку вброд одолели. А как из реки на яр подниматься стали, подскользнулся Петр, под копыта лошади угодил. Отлеживался с продавленной грудью он в телеге, Евдокия на ночь припарки из трав ему под рубаху клала – оклемался, ничего будто. Петр обрадовался, что на ноги встал, и уж не берегся, наравне с другими мужиками всякие работы справлял. А когда поздней осенью мужики, чтобы подработать на хлеб да на овес, нанялись в тайге дорогу через болото гатить, он переусердствовал, таская бревна, тут-то его и свернуло. Слег на подостланную Евдокией ряднинку и уж не встал больше. Могилу выкопали тут же, перед болотами, на бугре, промеж настывших, жестких, иглистых шиповников, с которых дикая птица еще не успела обобрать отверделые, потемневшие, скукоженные плоды.

Многоснежье и морозы переселенцы остановились пережидать в пригороде в наскоро налаженных землянках. Тут нанимались они возить дрова из лесу в чиновничьи конторы и дома, за что плату брали больше мукой, овсом да одежной ветошью.

Переждали метельный, вьюжный февраль, про который дома, на родине, говаривали, что он зиму выдувает и солнце на лето поворачивает. Там-то, на родной Смоленщине, он и выдувает, и поворачивает, но тут, в сибирской стороне, переселенцы этого не заметили. Да и само солнце где-то сгинуло, утонуло в тучах, осевших к самой земле, цепляющихся брюхом за деревья, оттого сумеречь держалась в лесу. По дрова ездили, протаптывая пимами в снегу целые траншеи, иначе лошадь не тянула воза, падала, а траншеи эти были так глубоки, что лишь дуга одна наружи оставалась.

Наступил день, именуемый «Василий Капельник». Говаривали на родине: «Придет батюшка Василий Капельник – и зима заплачет, и птица гнездо начнет подыскивать, обретать». Так оно и было там: и зима об эту пору слезилась, обвешивая края крыш сосульками, и птицы гоношились, собирая по дворам пушинки и шерстинки себе на обустройство гнезд. Но тут Василий Капельник явился с морозным ветродуем, и птица пряталась по логам, зарываясь в лунки снежные. Впору было сказать, что не Василий Капельник явился, а некий Василий Ледышник, потому что вода в колоде, недопитая лошадью, покрывалась звонкой коркой. А в тайгу еще шли промысловщики за белкой и соболем.

Только в день «сорока сороков», в который, сказывали, прилетают из заморских стран сорок птиц, на солнечном боку оврага затемнела проталинка, величиной с мужскую ладошку. Евдокия, блюдя обычай и родительские заветы, настряпала сорок жаворонков из муки-мелкосейки, напекла и пошла вместе с малым своим, Александром, развешивать тех жаворонков по кустикам, по веточкам вокруг проталинки, наговаривая:

Старик с широким тугим кирпично-красным лицом, одетый в долгополое суконное пальто, подошел и остановился над оврагом. Это был житель городской окраины Свистульхонов, справный и добрый мещанин, к которому мужики-переселенцы ходили во двор по разной хозяйской нужде. Он уж не раз присматривался к Евдокииному парнишке, она это примечала.

– Такое дело, – заговорил он, понаблюдав с озабоченной сосредоточенностью и вместе с тем с каким-то тайным внутренним озарением. Понаблюдал он за увертливым, в пестром толстом платке, парнишонкой, который лазил вокруг матери по засиневшему, в блестках и ноздреватинах, отверделому снегу. – У меня старуха совестливая, не обидит. Сам я непьющий. Вдвоем только и живем. Детей Бог не дал. Дом большой. Приходи, живи с малым-то. Ехать тебе некуда. Что тут чужие, что там…

– Спасибо, дедуня, – откланялась Евдокия, поприжав к себе сына, и ушла в землянку.

Однако старик про это же заговорил в другой раз, когда повстречал Евдокию у колодца.

«Бог с ним, бог с ним», – про себя, мысленно, торопилась креститься Евдокия.

Да и как же ей от своих-то, деревенских, отставать? Бог с ним. Да и какое для нее, крестьянской бабы, дело тут, в пригороде, будет?

Мещанин угадал сомнения молодой женщины, приговорил:

– Без работы быть не станешь. У нас со старухой хозяйство какое-никакое водится, знаешь. Помогать нам будешь. Платы не дам, а еды – что сами, то и тебе. Так и в одеже. Обиды не будет.

И Евдокия согласилась.

Весна согнала талую воду, тележная дорога установилась, обоз своих родных деревенских Евдокия проводила, а сама осталась, держа парнишку на плечах, чтобы он дольше видел удаляющиеся в голое, пустое межхолмье, телеги. Путь переселенцев лежал в Подсаянье, к степной реке Минусе. Где это? Далеко или уж не шибко? Говорит старик Свистульхонов, что уж не шибко далеко, если мосты по дороге не посмывало паводком, то к сенокосу будут на месте. «Ох, – подумала Евдокия сквозь слезы в надежде. – Бог даст, еще, может, и свидимся».

Подворье старика занимало без малого весь квартал; кроме притонов стояли две избы, амбар и высокая, по-белому, с окнами, баня. Настроил все это он сам, еще когда был при силе. Когда ожидал от жены прибавления семьи. Тогда прокладывалась железная дорога с Урала на Дальний Восток, изловчился он через десятника попасть на выгодные работы, возил гравий, заработал хорошо, отложил копейку на черный день.

И потом, хоть и не для кого было гнуться, не сиживал он без дела на завалинке.

Об отложенной копейке старик сказал Евдокии не сразу, а уж лета через три иль четыре. Надумал он вместе со своей старухой оставить Евдокииному парнишке Александру все, что есть, и все, что еще скопить успеет.

– Александра чтобы фамилию мою записал, Свистульхоновым звался, – диктовал старик первое свое условие. – И чтобы величался по мне, Антонычем, значит.

Евдокия на такое еще пуще закрестилась: бог с вами, дедунь, бог!

Старик пошел в церковь и попа привел. Молодой попик, хоть и с бородкой, телом худ, и лицо от поствований бледное.

– Чего ж ты, матушка, чаду своему блага не усмотришь? – спросил попик голосом мягким и напевным.

– Да как же можно? Ить это… – запричитала Евдокия. – Господь-то, батюшка, что на это скажет? От своего отца дите рожденное, от него же, от родителя, отступить… Сказано: отступивший от отца родного отступит и от матери.

– Отец у нас один, матушка, – Господь Бог. – Попик искренне, с участием возвел глаза к потолку. – И еще сказано: не упусти родителя своего из души своей. А также и еще сказано: вскормивший младенца твоего есть второй родитель его. Разве, матушка, Антон Свистульхонов не вскармливает твоего младенца и не дает обет Господу Богу, что до скончания будет все о нем печься? Глаголешь, несчастная. – Голос у попика отвердел, бородушка задергалась. – Глаголешь о покое божьем, а разве покойнее Господу Богу станет оттого, что еще один раб его, твое чадо, погрязнет в стихии, совращающей плоть и дух?

– Прости, батюшка.

Как ни велика была у Евдокии любовь к отцу своего сына, еще большей ее любовь была к сыну, и, конечно, не могла допустить она, чтобы сын, вырастая на чужой стороне, погряз в «стихии, совращающей плоть и дух». Жизнь безотцовских ребятишек в городе была еще хуже, чем в деревне, это Евдокия видела, они вон в шайки сбиваются, воровством промышляют.

Старик Антон Свистульхонов до конца своих дней, надо сказать, не знал иной заботы, кроме как об устройстве выгодного ведения своего хозяйства: то вдруг менял коров, приобретал породистых и удойных, то начинал возами привозить из болотин красноталовые прутья и заставлял женщин, жену свою и Евдокию, плести корзины и таскать плетенки на рынок (это когда выпадал ягодный и грибной год), то логушки ладил осиновые и кедровые – их особо брали под мед, – то привозил в коробах серовато-белый камень, на который наткнулся в логу, когда ездил рубить прутья, и обжигал те камни во дворе, по кварталу клубился едкий дым, бабы со всего города шли с ведерками покупать известь.

С фанатичной жаждой старик набрасывался на всякую работу – теперь, перед концом жизни, ему открылась цель, во имя чего и ради чего надо все это на земле творить. Приемный сын рос послушным и давно уж звал его тятенькой. Ладонью, изъеденной мозолями, исковырянной занозами, будто исстрелянной дробью, ласкал старик парня, сажая его за ужином непременно рядом с собой. Вот он, продолжение Антона Свистульхонова.

Умер Антон Свистульхонов в тот год, как под осень бездельник Якунов, известный в городе картежник и горлохват, со своей шайкой и портретом царя перед грудью, с голубой лентой на рукаве, без шапки, свежестриженный под бобрик, строгий и благочинный, с песнопением (голос у Якунова был басистый, однако надтреснутый, потому выливался в гнусавость), обходил крепкие дворы и, покидав в углы щепотки пшеницы, тянул свою шулерскую ладонь, приговаривал:

– На святое дело царя против бунтовщиков. Во имя отца и сына…

Больной Антон Свистульхонов лежал в избе, укрытый полушубком, выставив темные костистые кулаки, отвечал, не вставая:

– Вот они, гляди, Якунов, руки. Они, руки-то, и цари, они и святые, потому как в труде радость ищущие. Ступай. Ничего тебе от меня не будет, ступай.

А ночью на подворье загорелись пригоны со скотом. Подлец Якунов сделал. Смолевые доски сами собой, в жарком огне, срывались с крыши, летели через пустырь, к оврагу, пугая бегущих в страхе людей.

После смерти старого хозяина молодой хозяин Александр долго выправлялся от пожара, да так и не набрал силу, какую имел старик…

– Ну и потом… почему вы не примкнули к тем, которые делали революцию? – спросил я Александра Антоновича, приемного сына Антона Свистульхонова.

Александр Антонович поиграл все той же ироничной улыбкой, покатал мускул на щеке.

– Отчего не примкнул… Может, и примкнул. А? – Старик повернул ко мне край светлого влажного глаза. – И в германскую воевал, и в Гражданскую тоже. Все, все прошел, шашкой махал… Только орденов нет. И свидетелей тоже. А? Могу ведь пофуфыриться на старости? Отчего бы не пофуфыриться?.. Нет, нет… Не стану фуфыриться. В германскую меня не брали. Потому как один кормилец, один мужик на три старых бабы в доме. Третья-то – свояченица отыскалась. В Гражданскую тоже по той же причине. Скот из пригонов, какие после пожара я отстроил заново, взяли, сусеки в амбаре почистили, а самого-то не дернули от старух. Отсиделся, значит. Да и, скажу тебе, малорослым я был, подростком все гляделся. Тогда было выгодно глядеться или подростком юродивым, или стариком. Запиши: не примкнул я, значит, к революции. Сам по себе. А что?

– Но Ленин говорил… – напомнил я. – Ленин говорил, что кто не за революцию, тот черносотенец непременно[3].

Старик, к удивлению моему, поддержал охотно:

– Это уж так. Жизнь, она гнет к какому-то берегу обязательно. На реке вон стрежа, уж будто совсем посередке, сама по себе, а нет, глядишь, на поворотах-то и прибьется то к одному берегу, то к другому. Мечется, как и человек. Но, слава богу, к Якунову и его шайке меня не прибило…

– К какому Якунову? – успел я забыть его рассказ.

– А к тому, какой в шулерах-то… Какой громкие правильные слова каждой власти в глаза пускал. Кучу напускает, этакую завесу туманную наладит, пока развиднеется, тут он, нонешний Якунов, шулерствовать поспевает. А там опять завесу из туманца… Правильнее, шумливее слова – дольше туманец. Это уж они ухватили в свой рассудок.

За окном спал широкий наш город, оставив на улицах сторожевые фонари, которые, грудясь и растягиваясь полосами по черноте, представляли собой самостоятельные галактики и целые Млечные Пути.

Город, отходя ко сну, оставил дежурные людские смены на своих механических конвейерах, потоках, у печей, турбин. Этому огненному спруту исполняется триста пятьдесят лет.

От сторожевой башни с избами для персонала на нешироком подворье, обнесенном глухим бревенчатым забором, до вот этого скопища бетонных, железных, стеклянных строений. Зернышко, опущенное в почву среди чужой дикой долины, люто прожигаемой звенящими морозами, проросло, обратилось в дерево плодоносящее, ветки разбросались по пригорьям, холмам…

Жители острога не могли отойти ко сну, не оставив на башне бодрствующего, бдительного казака, который бы стерег – отгонял лукавого кочевника.

Нынешнее вот это огненное скопище тоже не может отойти ко сну, не оставив дежурных для догляда за жизнью своих машин.

Нынешнему оператору-дежурному, вобравшему в себя тревогу за системы жизненного благообеспечения города, задыхающегося в собственных астматических выхлопах, отбросах, кажется наивной того давнего казака-дежурного тревога перед почти беспомощным кочевником, вооруженным луком да горящим смольем на шесте…

– Якунов себе не дурак. А мне если к нему прибиться, значит, быть себе дураком. Значит, моя линия в другом… Не якуновский берег. Вот рассуди, – заговорил при новой встрече Александр Антонович. – Я думаю, всякий строй, если он не из дураков, для того себя ставит, чтобы свободу в работе дать. В работе – не в болтовне, не в лежании на печи, не в сидении в трактире. Отчего ж тогда меня причислили к одному боку с Якуновым? Нет, якуновы вывернутся, у них хребта нет и гривы тоже. Грива растет на хребте, а раз хребта нет, то и также гривы нету, ухватить не за что.

Александр Антонович напружиненно развернулся, этак быстро, будто его, сухонького, кто крутнул.

– Гриве-то неоткуда взяться, если хребта нет. А если хребет в тебе тугой, веками наработанный, то – что? Строй тогда на тебе любую политику, как на лошадь седло клади. Та-ак. Да что седло – в бричку впрягай… Позвали меня после того, как поутихло… Позвали, не сам я пошел. Значит, имели на примете и вспомнили. Оттого и вспомнили, что в бричку впрягать. Прикинули, кто выведет Расеюшку. И позвали. А как же! При царе всякий чиновник крутился возле большой рыбы. А возле такой, как наш брат с тощеньким карманом, интересу не было крутиться. А тут позвали. Пришел я. Управление было такое. Губернское Вэсээнха. Сидит человек, зрак у него набитый, острый. Называет по имени-отчеству. Чем вы, Александр Антонович, говорит, могли бы полезным для города заняться. И не для одного, говорит, города. Какое свободное дело, говорит, вы повести в состоянии сегодня же, завтра, на этой неделе смогли бы? Подумайте, говорит, скажете нам, окажем содействие… Подумал я. Как не подумать? Значит, по городу походил, поприслушивался, чего народ говорит. Опять пришел в управление. Иду, а твердого чего-то такого еще в голове нету. Он опять набитым глазом меня меряет и сам же подсказывает: нет ли охоты известковым делом промышлять? Выходит, про это наше дело уж знал. Ну, это самое подходящее было, по нашему карману…

Я подумал: знал ли ты, дедок, что при всем при этом была ставка на «кто кого», на выигрыш соревнования между вами, нэповцами, и социализмом, что вообще все это отступление налаживалось на малый срок, и конец этого отступления уже был намечен почти с точностью, и что исход в смысле «кто – кого» тоже твердо был запрограммирован?

Во мне что-то опрокинулось, какой-то голос в душе тревожил, говорил, что очерка о соседе дяде Саше еще не получится, недостает в фабуле логического завершения. Я стал думать на. этот счет, какое тут может быть еще завершение, и… Мне вдруг захотелось невероятного, ну, мистического, что ли: чтобы тот крохотный заводик стал частью и моей биографии. Потребовалось мне это уже не столько для очерка, сколько для удовлетворения тоски по ретроспективе.

Он, тот заводик, где-то в логу, на берегу речки, среди кустов ольхи и соснового леса… Мне с ним непременно (странно, может, странно) надо было быть на «ты». С ним, с тем самым заводиком, что производил в далекие двадцатые годы известь на частные средства мещанина А. А. Свистульхонова.

То крохотное предприятишко было деталькой машины, запущенной в движение «во исполнение» экономической политики, остроумной, единственно верной в ту пору, как ступень, вырубка, зазубринка в скале отвесной лезущему в гору, не понятую кое-кем и посегодня.

С того предприятишка ведь что-то началось, думал я, оправдывая свое странное хотение пуститься в розыски. «Да, да, что-то же началось, – думал я, сидя у черного окна с настуженным подоконником в затихшем окончательно доме с видом на вороха огненных точек, раздуваемых порывами сырого осеннего ветра. – Да, что-то же началось, не могло, наверно, не начаться. Началось там, а длится сегодня».

Когда мы видим большую реку с тугими зелеными или матово-синими водами, воображение наше отказывается связывать это с какими-то далекими-предалекими ручейками-жгутиками, путающимися в травах.

Собрались мы с Александром Антоновичем поехать осенним полднем, когда выпавший ночью снег успел растаять и дорогу пообдуло ветром.

Ветер стелился меж домов, стиснутый, уплотненный в бетонных лабиринтах, и вырывался на окраину города с каким-то ухарским, азартным, веселым присвистом. Это, должно, влияло на настроение старика, он подергивал сухим плечиком, и в левом его полуприщуренном глазу, в середке радужного зрачка, весело, даже с каким-то вызовом, поблескивала острая, будто иголочка, искорка.

Как же – он ехал в свою молодость.

Все эти долгие годы в старике жила не то чтобы невыветрившаяся обида, а что-то вроде того сидело в нем, сидело и опаляло селезенку. Хоть и переступил он в самом себе межу, глубоко пропаханную между той, вчерашней жизнью и сегодняшней, принял социальные перемены, но многого понять в этих переменах не смог. Ну вот то, что уж слишком упрощенной, до легкомыслия облегченной нынче выходит жизнь: всё тебе, а ты уж будто ничего из себя в три силы не выжимай, кусок хлеба и штаны без заплат (без заплат ведь!) будут все равно, а большего при нынешней упрощенности порядка уже и не надо.

Этого упрощения, а вернее, необходимости в таком упрощении он, Александр Антонович, да, да, как раз и не мог ухватить своим стариковским рассудком.

Ну, то, что кусок хлеба постоянно при человеке, это хорошо, штаны – тоже, но развращать-то народ зачем?

К чему? Развращать этой гладкостью, что все тебе дорожки разметены веничком и на любой дорожке тебе непременно уготовлен хлеб да штаны… В сказке словно. Тьфу!

За городом литое гладкое солнце катилось по краю тяжелых, фиолетово-мазутных туч. Такая вот примета нынешней пятилетки: тучи мазутные. Дождичком заправляй машину.

Ветер начинал дуть с разных направлений, то с востока, то с запада, то вдруг с севера, и оттого неясно было, дождем просыплются тучи или снегом.

Трудно было узнать росшую обочь дороги травку, называемую горец птичий. Травка эта, прежде тут образующая широкие мягкие ковры, огрубела, согнулась, как проволока, покрылась ржой. И листья лопуха, придавленные к земле, будылья полыни по солонцеватым буграм и кусты шиповника – все было бурым и седым, скучным. Однако на медных стволах сосен играл оранжевый блеск.

Дорога делилась на две, одна вела в гору по краю широкого лога, заросшего черемушником и еще каким-то темным кустарником, другая повернула за деревья, потерялась там в низкорослом зеленом сосняке. Отрывисто вскрикивал большой, по-сорочьи пестрый дятел.

Корни деревьев черными плетьми свисали в лог. Александр Антонович вышел из машины, прошел по высокому, жесткому, хрустко-ломкому бурьяну, разгребая его руками, остановился.

Там, где он остановился, была яма квадратная, метров шесть на шесть. Сверху старик глядел на кривой черемушник, растущий из ямы, на живые кусты лебеды, на кизильники, в заветрии еще не утерявшие листву.

Со стороны лога в яму вели два отверстия, этакие две поры, какие роют одичавшие собаки.

Старик тихо сполз по затравенелому, перевитому корнями крутяку вниз, в густоту еловых и черемуховых зарослей, долго его не было там видно, потом совсем в стороне, слева, из поры выставилась его дубленая шапка. Старик лез, карабкался па четвереньках, выставляя вперед ладони.

По каменному срезу брызнула стайка крупных пауков, закачались они, обеспокоенные, в своих тугих сетях. И сети, и пауки были седыми, должно, очень старыми. Кругом, в лесу и в поле, жизнь насекомых закатилась, а тут, в глухой яме, пауки продолжали вести охоту.

Посередке ямы Александр Антонович отдыхал, лежа на животе. А когда сел, сухо откашлялся, лицо потемнело от влаги. Насекомые снова затаились, будто впали в оцепенение. На седых округленных спинах штришки-крестики. Старик поднял камень обеими руками, поднес к носу близко, понюхал. Пахло, конечно, вулканом.

Камень вмещал в себя разные цвета: зеленый, красный, синий, оранжевый, черный – это был кусок лавы, доставленный с вулкана. Жидкая масса цветов пузырилась, кипела – и вот, затвердев, осталась пузырчато-взъерошенной.

Куски лавы с кулак, с голову – они кругом валялись. Будто вулкан извергался где-то так близко, ну, вон, пожалуй, за тем лесным холмом или где-то правее, в болотах, и сюда разбрызганную лаву забросило через лес, через холм.

Старик, сидя, напряг шейные мускулы, отвел плечи назад, распрямляя спину, напружинил согнутые руки, с маху, с силой ударил камнем о камень. Раскололись оба камня. Подобрал он обломок, какой крупнее, и, потряхивая его в ладони, держал долго перед глазами.

Блеск сочный по всему слому, малахитово-бордовый. Это был сплав ноздреватого стекла с вкраплениями галечника.

Кинув обломок себе в ноги, Александр Антонович привстал на колени, складным ножом на шнурке принялся колупать над плечом справа. И там, где нагар осыпался, вдруг начинала обнажаться белизна извести.

– Что это за сооружение? – спросил я.

– Мой завод, – ответил старик, глубоко внутренне подавленный.

Шапка с его головы сползла, зацепившись за сухую, надломленную, в ржавом налете, ветку. За оттопыренный ворот пиджака упали скрюченные, тоже ржавые, листья, иные, что повлажнее, прилепились к затылку.

– Что? – легкомысленно переспросил я, оставаясь наверху, сламывая сапогом стебель чернобыльника. Переспрашивать, конечно, не надо было. – Какой завод?

Старик, однако, был занят собой и не уловил бестактности моего второго вопроса. Подтвердил он сипло, почти не разжимая вялых, изжитых губ:

– Мой завод.

Яма: шесть или восемь шагов в одну сторону, шесть или восемь шагов в другую – завод! Завод?

И куски-глыбы сплавленного узорного стекла – это просто обыкновенная порода, долго, годы, находящаяся в огне. Мужики-работники производили известь, яма гудела жаром, гудели жаром весь бугор и лог…

Не мог я возбудить фантазию свою до того предела, на котором все вот это вязалось бы каким-то краем с сегодняшней промышленностью города, и я жалел, что поехал сюда, потому как до этого в фантазии у меня вязалось, да, вязалось.

Александр Антонович, без шапки, белый, все сидел среди черемушника. Ощущение сильного гнета у старика было больше оттого, что вот этот чертов черемушник пророс прямо внутри завода. Ржавые листья падали за шиворот, лепились за ушами, к белой голове.

– Александр Антонович, скажите, пожалуйста, почему вы не укрупнили тогда, в двадцатых, свое дело, а довольствовались малым? – Я не знал, почему мне надо было спросить про это именно сейчас, сейчас, в сей час.

Стеклянно-прозрачные глаза старика сделались незащищенными, как незашторенные окна в первом этаже.

Кто-то говорил: «Не дай бог оказаться на первом этаже людной улицы с незашторенными окнами».

Психиатры утверждают: «Люди в большинстве сходят с ума из-за того, что по каким-либо причинам не могут зашториться».

Я знал, в таких случаях разговаривать надо ровно, держаться так же ровно, не реагировать на настороженность глаз собеседника.

Старик смотрел с минуту на меня снизу вверх молча, и вдруг в напряженной пустоте глаз заструилась усмешка, вызывающая, даже почти ироничная.

– Кишка тонка потому. Карман маловат был. – Усмешка, теперь уж явно ироничная, смяла фиолетовые губы. – Обязательно укрупнил бы, если бы в кармане погуще водилось. Пять бы заводов заимел, десять! Хоть бы и знал, что власти отберут, заимел бы все равно. Год, да все ж мой. Жить ведь только трусы боятся. Это сегодня все мы горазды плодить трусов. В физиономии важность, в одежде барин, а в душе заяц.

«Ноябрь. Набито известкового камня на три печи. Обожжено – три печи. Вывезено пятьдесят семь коробов. Декабрь. Набито известкового камня на две печи. Обожжено две печи. Вывезено тридцать восемь коробов…» Самое большое количество в город было вывезено в феврале двадцать пятого года – шестьдесят девять коробов…

– Пять бы заводов заимел, если б кишка не тонка была. Пять! Власти разрешили всем. А чего ж? – Старик распрямил спину и выставил подбородок задиристо. С затылка отлепились листья и упали на камни. – Нынче вон по деревням по хозяину плачут. Трактора дали, комбайны дали, а хозяина-от нету. Плачут деревни. Куда он делся? Хозяин-от. Весь перевелся? Стыд: в Сибири масло французское едим, по солому коровам за Урал ездим уж. Везем. Своих трав как бы нету. Сты-ыд! А ну-ка, кликни… Может, пора… А ну-ка, кликни: мол, явись, хозяин, на землю, как тогда людям кликнули… Кликни: явись, земля, мол, без тебя чужает. Сыщутся мужики! Как еще сыщутся!.. Только не заламывай руки-то хозяину. Не заламывай. Сты-ыд: долежались на боку, масло французское, сало немецкое… Соломку, ба-атюшки, из-за гор дальних везем! И в городе сидим, рот разеваем, ждем, когда нам кусок положат послаще. Трусы! Лежебоки! Племянник вон мой – в начальстве ходит. Какое из него начальство, если заяц в нем сидит, ушами трясет! Скажу я тебе: жизнь, она – когда риск, когда обжигает… Вот и суди: власти разрешение на то дали, отчего бы мне и пять заводов не держать, а? Как это парнишонки во дворе поют: трус не играет в эту… в хоккей? Так уж оно! Трус не живет – чадит. А мы вот плодим трусов, всякий норовит пристроиться в иждивенцы к тому, кто посовестливее. А? Чего моргаешь? Аль правда глаза колет?..

В деревеньке из десятка старых изб в полкилометре от лога – избы все те, что век назад, только на двух крышах тес заменен черепицей. Старик это сразу приметил, что избы все те же и что только на двух крышах черепица, – в его пору черепицей не крыли, тесу, смолевого, не поддающегося мокрой плесени, хватало да еще такого же смолевого корья. Крестовины телевизионных антенн щетинились над избами, свидетельствуя о тяге жителей к зрелищам. Александр Антонович, завидев пожилого, в расшнурованных ботинках, крестьянина, идущего с лопатой по огороду, остановился у металлической изгороди. «Кх, кх», – похмыкал над этой странной изгородью, состоящей из обрывков проволоки, кусков красной от ржавчины жести и витков бронзовой стружки, похожей на серпантин.

С хрипом рвалась с цепи узкомордая псина, ждала, когда кто зазевается и подвернется на зуб. Зло ее было оттого, что мы-то со стариком уже не зазеваемся, остановились, дальше не идем.

– А что, добрый человек, есть тут непонарошные хозяева-то? Постройки-то, вижу, все оттуда, – кликнул Александр Антонович, подняв ладонь.

– Чего? – Крестьянин не собирался останавливаться, семенил мимо, хлябая расшнурованными ботинками, лишь повернул голову да переложил лопату с одного плеча на другое.

– Хозяева-то, говорю, непонарошные, чтобы… Чтобы с зудом в ладошке… Есть? – переспросил Александр Антонович, перемогая что-то в себе. – Про хозяев интересуюсь.

– Про шефов, что ли? – Крестьянин снял с плеча лопату, уткнул в отвердевшую землю, погрозил кулаком собаке, натягивающей цепь. – Цыц ты, язва! Были, слава богу, не забывают. Цы-ыц! Сено старикам-пенсионерам приезжали помочь покосить да сметать. Фронтовикам перво-наперво. Шефы-от. Не забывают, слава богу… А что? И лавка на машине бывает, она и хлебом торгует, жиры какие-никакие из города привозит…

Александр Антонович к дороге шел через лес, который был опутан сухим, погибающим подростом. Шапку нес в руке, голову утянул в просторный ворот по самые уши. Ткнулся он в одно дерево, в другое, пока не набрел на тропу.

По ту сторону леса, где-то у подножия горы, оживал и снова глох сильный железный шум, было неясно, какая там работа, это разносило тревогу по всему осеннему лесу.

Опять подул острый ветер с севера, от горы, и деревеньку, лес и край стылого неба над широким прогалом – все зашторило косо бьющим снегом. Железный гул усилился, приблизился, землю стало потряхивать.

Всю обратную дорогу в автобусе Александр Антонович смотрел в окно, не примечая меня.

В последние дни старика навещали соседские старухи. Навещали по очереди – уговорились они: одна сегодня, другая завтра. Он лежал, плоский, вдавленный в постель, никого не узнавал. Но пищу принимал. И старухи, выходя от него с пустым блюдцем, притворяли тихо дверь, обитую узорчато бляшками, оповещали удивленно и радостно друг друга и весь дом, что вот опять старик поел куда с добром, все до крошки съел, этакую-то порцию умял! Стало быть, поднимется. Всем хотелось, чтобы Антоныч снова ходил по двору.

Старуха Гребенкина, из седьмой квартиры, вечером была при нем до без четверти девять, вышла от него, как и обычно, с порожним блюдцем и, как обычно, оповестила кого можно о том, что Александр Антонович, глядите-ка, опять вот все до крошечки куда с добром поел. А оповестив, старуха Гребенкина с чувством надежды и довольства собой, успокоенная, пошла к себе на сон.

После старухи Гребенкиной, это уже в одиннадцатом часу, появился на короткое время племянник Орест, пьяненький, приметливая лифтерша еще издали увидела, как он вихлял ногами. Она же, лифтерша, остановила его, когда он шел назад, спустившись с этажа, и спросила, как стариково здоровье. И племянник, зевая, сказал, что дед – молодец, непременно выходится, ничего ему не будет, крученый ведь, многожильный.

А утром та же Гребенкина понесла завтрак – блюдце с рисовой кашей на молоке и с клубничным вареньем, – и обнаружила она старика Свистульхонова уже не в кровати, а на полу, лицом вниз.

Затылок отвердел. И пятки, в надавах, как бы просвечивались, на это старуха сразу обратила внимание, едва переступив порог. Это и напугало ее до дрожи в подбородке – оранжево просвечивающиеся пятки.

– О-осподи! О-осподи! – догадалась Гребенкина, пятясь и пробуя креститься левой рукой, потому как в правой держала блюдце с теплой кашей.

Умер старик Свистульхонов так вот нехорошо – не в кровати, а на полу. Странно, не по-людски. Что случилось – неизвестно.

Говорили, что врач не выдаст справку, нужно звать милицию, непременно участкового капитана, без него в таком положении нельзя, что-то подозрительное тут есть, еще потаскают кое-кого, не станем пальцем указывать, а покойник, дескать, належится в морге да в анатомке.

Но подъехавший врач, еще молодой, с конопушками вокруг носа и рябенькими зрачками, спросил лишь, сколько лет умершему старику, ему сказали, что за девяносто. Конопушчатый молодой человек искривил одну бровь, подумал, прикинул, насколько это выше среднестатистического, в российском масштабе, а особенно в сибирском. Потом он искривил свою другую бровь и уж совсем уважительно вгляделся в песочно-серый затылок покойного, все еще так лежащего на полу, лицом вниз.

Врач не стал и переворачивать покойника, пошел в кухню мыть руки.

Справку нужную он дал.

Дальше пошло накатанным ходом: сбор по этажам денег на венок, заказ гроба, хлопоты по организации транспорта. Вопросы эти решались общественностью шумно и не совсем: дружно.

Возникали такие неясности. Например: покойный выпивал, но не так чтобы уж любил это занятие, и не кощунство ли будет, если на поминках водка будет обильно стоять рядом с киселем брусничным и овсяным?

Старики, хмуро поморгав и прикашливая в кулаки, задумались. А подумав, большинством голосов рассудили: какое имеет значение, любил выпить, не любил, полагается, значит, полагается!

И еще: деньги, какие Александр Антонович за неделю до смерти успел передать соседям, делить ли на три раза, то есть оставлять ли еще на «девять дней» и потом на «сорок дней»?

Старушонки, те, что держатся христианского правила, то есть того самого порядка, какой принят, настаивали, что надо поделить непременно на три раза. На три, значит, чтобы и на сейчас, и потом на «девять дней», и на «сорок» – да, как полагается.

Старики не поступились, хоть и во всех, прочих делах шли на поводу у старух, перебороли, свое взяли: чего, дескать, в наш скорый век канителиться, собираться трижды, лучше раз помянуть, да зато уж крепко. Так вот и решили по здравому смыслу.

Домовину повезли в полдень. И пока протрезвелый племянник, без шапки, с разбросанными на уши волосами, стучал на лестничной площадке молотком, обтягивал домовину красной материей, набивал на кромки черную, нарезанную зубцами, тесьму, та же бортовая пятитонка подвезла средних габаритов треугольник из светлой нержавейки с крестиком.

«А. А. Свистульхонов. 28. IV 1891 г. – 27.Х 1985 г.» – привернул племянник пластину на треугольник. Отошел и полюбовался со стороны своей аккуратной работой.

Всякий, кто проходил лестницей и площадкой мимо, отмечал, что веселым и аккуратным вышел памятник с этой вот гравированной блескучей пластинкой.

Старики догадались обойти лестницу на всех этажах до самого низа, поглядеть свороты на площадках. И едино пришли к решению: домовину заколотить наглухо на столе.

Грех это, конечно, не по-христиански (заколачивать домовину полагается уже перед спуском в могилу, а не в квартире). Понимали старики, что грех, но по-другому-то как? Отступление от погребального порядка как раз и обеспечивает единственный выход из трагической ситуации. Покойника-то в незаколоченной домовине никак не пронести по тесной, зауженной лестнице.

Архитекторы и проектировщики, умные головушки, создавая наш дом, думали, конечно, только о живых.

Мело с гор сухим снегом, было морочно, плоское небо давило тучами.

Сразу, с выездом в степь, на широкую свободную равнину, наш печальный транспорт оказался незащищенным перед снегодувом. А города как бы и не было.

Город вдруг пропал. Рядом он, вот где-то тут, слева – и нет его. Покойный Александр Антонович не раз обращал мое внимание на эту особенность старого нашего города. Горная подкова, скальные гряды, увалы маскируют его. Не эта ли способность котловины вот так разом прятаться привлекла тогда, триста пятьдесят лет назад, первых казаков заложить тут город? Чтобы скакал немирный кочевник-степняк мимо и не разглядел даже позолоченных верхушек церковных.

Заснеженная, в рыжих будыльях, равнина. Сквозь тучи растекшимся пятном проступила желтизна невидимого солнца…

В степи вздохнулось легче, в окна автобуса хлынуло пространством и светом, перспективой, все огляделись, заворочались, чувство неясной вины стало помаленьку уходить из души.

– Вот ты уже и дома, Антоныч, а мы все еще в гостях, – сказал высокий, ширококостный и рыхлый Федор Федорович Проскуркин, жилец девятого этажа, бывший котельщик из депо, когда гроб аккуратно вошел в песчано-глинистую, зеленовато-серую липкую щель, и все закивали бодро; вышло у всех от этих слов котельщика такое настроение, что как бы Александр Антонович в выигрыше, а все другие как бы в проигрыше. – Дома ты, Антоныч, уже дома.

Лопатами старики подскребали землю, разбросанную по жесткой, перепутанной, перемешанной со снегом, черной траве. Лопаты звенели, натыкаясь на камни.

Назад автобус вез людей не прежним путем, а другой дорогой, как-то сразу со степи нырнул он в каменную гущу города, через виадук, и покатил кривыми узкими переулками с бесхозяйскими пугливыми собаками и голубями.

Облегчение люди чувствовали: дело сделано славно, от заботы освободились, слава богу. И небо пуще посветлело, поднялось выше, тучи скатывались к горам.

Подъехав к дому и выйдя из автобуса, старики постояли на площадке, порастирали замлевшие бедра, кучно, в молчании, прошли на этаж.

Садясь за столы, одни крестились, Другие угрюмо держали сцепленные руки над животом.

Ели шумно, много, с аппетитом и с аппетитом же пили с морозца. А если кто пил похуже, того уговаривали: ну-ка, ну-ка, чего ж, по такому поводу-то, до дна, э-эх, давай, давай, один раз всего живем, не грешно.

Разговаривали о повышении пенсий для сибиряков и новых льготах для тех, кто вышел на пенсию по горячей сетке, о вылазках цээру и о новых космонавтах, запущенных в прошлый четверг; изредка возвращались с памятью к покойному, но возвращались без боли, как к чему-то совсем уж теперь стороннему.

– А ведь тоже барахтался человек в жизни. Ладно или неладно, а барахтался, – философски говорил Троицын, поднимая торчмя старинную трехрожковую вилку с костяной ручкой и обводя стол подобревшим, влажным выпуклым глазом. – Барахтался и… пусть простит меня, лишку языком молол. А чего бы? Пенсия была, к пенсии еще подрабатывал на дежурстве при лодочной станции. Чего бы во все дыры-то лезть? Глядишь, еще бы пожил.

– Коммуникабельностью не… не отличался, что уж верно, то верно. Чего уж там, – поддержал гравер Элькоф на противоположном краю стола; гравер пил и за себя, и за соседку – старушку Гребенкину, потому на брови его, набухнув, выкатывались мутноватые пузырьки пота. – Да уж это… ладно, чего про то…

Так вот ни о чем тянулся разговор за едой и за питьем.

А меж тем на глубине в каждом из этого печального собрания жило понимание, что свершилась трагедия не с одним человеком, а со всеми, со всеми. Не просто человека не стало – с ним ушла надежда, тайно жившая в каждом, – надежда одолеть «сотню».

Ведь Свистульхонов был самым старым человеком не только в доме, но и во всем квартале. Вместе с ним ушла и надежда, что вот в нашей городской бестолковой жизни все-таки можно, хоть изредка, да можно, пусть по одному из десяти, из двадцати, если при этом иметь пенсию сходную, реализовать поэтом определенное: «до ста расти…»

В нашем доме народу уймища, а в квартале двадцать таких домов, из всех ближе подобрался к той черте он, Александр Антонович, сколько-то совсем немного рисок на шкале, ступенек на великой розовой и черной лесенке отделяли его от потолка, нет, не от потолка, а только от черты, от очередной ступени с порядковым названием «сто», на бесконечной лестнице…

Наше воображение не может представить эту лесенку с концом, упирающуюся в потолок, и вот эта черта под названием «сто» была от Александра Антоновича всего лишь за шестью делениями, а это, когда глядишь издалека, видится так близко, что вот только небольшое, совсем небольшое усилие надо или же вовсе никакого усилия, а так просто, сама инерция поднимет, подкрепляйся только каждодневно завтраком, обедом да улейном, словом, имей сходную пенсию – и поднимешься до черты, именуемой «сто».

Статистика немилосердна: сибиряк, гордый, жженный морозами сибиряк, нынче стал жить меньше, чем какой-нибудь южанин.

Старики нашего дома, когда встречались со стариками других домов, то хвалились: «А у нас вон Свистульхонов все дюжит, ничего». И бодрились, спины свои прямили.

Александр Антонович был маяк и светил оттуда, со своих девяти с лишним десятков, на всю городскую окраину.

Теперь наш дом поблек в. глазах окружающего народа, престиж свой утерял, без грохота он, тихо, по наклонной линии откатился на низ: самому старому старику в доме – семьдесят три, это бывший котельщик Федор Федорович Проскуркин, обувью которого весь год бессменно служат валенки, разница лишь в том, что зимой без калош, а весной, летом и осенью с калошами.

Разрыв между Александром Антоновичем и Федором Федоровичем – двадцать годков. Чего же!

Федор Федорович с сомнением трясет крупной голой костистой головой: да-а, двадцать годков. Поднимется ли он в такую высоту?

Теплится вера у людей: если смог перебраться за семьдесят пять, уцепился за сучок, а тем более за восемьдесят, за девяносто, то так, значит, и пойдешь в высоту. Лишь бы пенсия была хорошая да льготы разные от государства.

У Федора-то Федоровича все будто есть: и пенсия, и льготы, но…

Неверную мысль кто-то пустил насчет того, что жизнь – это лесенка не вверх, а вниз. Нет, вверх, вверх, – наше воображение и психика тоже не могут, чтобы наоборот. Лишь бы пенсия…

Ее-то, пенсию, Александру Антоновичу почтальонша носила ладную, было кое-что к тому же и из старого запаса, магазины разные в радиусе двести метров, трать рублики, обеспечивай сам себя завтраками, обедами, ужинами, разными рекомендуемыми диетными творожниками, овсяными кашками, пудингами да кефирами, заботушки на этот счет никакой, а также и другой никакой заботы. Никакой заботы, все тебе!

А вот при всем этом благолепии все ж не потянул человек дальше. Уходит из души надежда, как вода из песчаного грунта.

Костистый, с тенями в проваленных висках, Федор Федорович на фоне черного, под потолок, резного, с резными пилястрами, буфета гляделся вовсе белым, голова будто фольгой облеплена.

Люди, сидевшие за столами, обращались к нему как к принявшему лидерство по годам над всеми нами в нашей стороне города, как к человеку, какой находится на том незримом острие, о котором не принято говорить, ну, впрочем, на краешке того дневного света, лежащего границей между ночью и днем; точнее, Федор Федорович теперь тот самый травный стебель, что в травном густом ряду в июле месяце, в сенокосную пору, первым перед весело насвистывающей литовкой…

Мнилось, что не один лидер тут, в осиротевшей квартирке, нет, а два их. Второй – это древний, как бы охваченный черным пламенем, натертый поверх старинной краски лаком, буфет. Он! Патриарх среди прочих вещей.

Тут были и часы во весь угол с медным маятником на медном рычаге; и сундук с кружевной отделкой; и комод с шестью отсеками и нутряными замками по отсекам; икона, гнутые стулья…

Два эти лидера, один над людьми, другой над вещами, были, конечно, равными между собой.

А равными ли? – мог подумать всякий. Буфет хоть и был вдвое старше Федора Федоровича, представлял он тут первую половину девятнадцатого века, пушкинскую пору, но гляделся массивно-крепким, куда как крепче Федора Федоровича, и, конечно, собирался пережить его, Федора Федоровича, и еще многих из нас, а может, и всех вот тут собравшихся.

Федор Федорович, сперва все больше озиравшийся на этого лакированного идола, давящего своей крепостью, стал поворачиваться к соседу слева, то есть к Троицыну, и поддерживал себя воспоминанием:

– В войну мы работали как? Кувалда – пуд. Стальной лист – что доска. Вот и гнешь. Тебе задание к утру котел отремонтировать. Да-а, к утру. А привозили-то в полночь. А выдай уж к утру. Потому как паровоз должен выйти в ноль-ноль назначенные. Состав ждет. На фронт. Всё туда. Надо! Окатишь себя с головы ледяной водой да и опять за кувалду…

Троицын таращил базедово-выпуклые глаза, слушая, закусывал уже на выбор, вилку тянул к тарелке с малосольной северной селедкой, купленной кем-то по инвалидной книжке.

На другой день по этажу было объявлено, что квартиру надо срочно освобождать под заселение нового квартиросъемщика, который был тут же, выжидал на лестничной площадке, у окна, это была малорослая, с насморком, одетая в синее, опушенное дешевеньким мехом, пальто женщина с девочкой лет семи: мать-одиночка.

Племянник Оскар устроил распродажу. Делал он это не рядясь, заталкивая пятерки, десятки в раздувшийся желтый кошелек и после каждой сделки отхлебывал из дымчатой импортной бутылки, стоявшей в ванной. Что-то унесли в третий подъезд, что-то – в четвертый, что-то утащили в дом напротив…

Буфет и комод, а также инкрустированный сундук, по причине их громоздкости и немодности, никто не взял, и я, преодолевая сопротивление жены, втащил их к себе в квартиру, ладно, что по соседству.

А уж все то, что вовсе никому не нужно, выкидывалось в растворенное окно на ту сторону, где нет прохожих. Тугой ветер гонял по щербатому асфальту скомканные бумаги и тряпицы, гонял до самого большого снега, всю неделю. У ветра на нашем холме такое свойство: налетать с разных сторон и, как резиной, хлестать и крутить почти на месте, закручивать, ничего не сметая с холма.

Нет, до прошлой пятницы квартира Прудниковых не могла пожаловаться на бедность обстановки. Пустой она стала с пятницы. Хозяйка, получив путевку на фабрике и перед тем, как уехать на курорт, где лечат от женских, стащила к подружке в соседний подъезд все, что можно стащить.

Вон пыльная полоса на стене и пыльный квадрат на полу – след холодильника. А вон четыре ямочки-вмятины на линолеуме – телевизор стоял, да не какой-то, а за шестьсот с лишним, с цветным показом, жена извернулась, у брата Васьки заняла да купила в магазине, когда еще был первый привоз. Гвозди-крючья в стене у самого потолка, ковер с них свисал до кровати, след от него тоже по обоям.

Это, конечно, все ладно. И жена его, Никифора, конечно, молодец – все устроила, потому что надежды на него никакой. Но все же тошно – вот среди такой комнаты быть.

На глаза попала псина Авоська. Она стеснительно скулила под стулом – Никифор при входе в дверь прищемил ботинком какую-то ее часть.

– А-а! – просветлел Никифор и, смерив псину глазом от хвоста до морды, от лап до ушей, стал искать какую-нибудь бечевку.

Заглянул под шкаф, под кровать, на полку, что в передней над дверью. Ничего подходящего не было. Никифор взял нож и отхватил ту веревку, какая была через коридор натянута для сушки белья.

– Иди-ка, иди-ка сюда. Сволочь несчастная! До каких пор я буду терпеть тебя и кормить!

Авоська озадаченно затрясла головой, пятясь. Даже приподняла влажную свою верхнюю губу, но зарычать не решилась. Как же – хозяин.

Никифор выволок собаку из-под стула, охватил ей шею концом веревки, испробовал пальцем, не туго ли стянул, не задохнется ли. Пошли они в переулок к Евсею Быкову, поливальщику городской оранжереи и по совместительству живодеру.

Авоська хоть и не привычна к поводкам, трусила сбоку аккуратно, не отставала. Она только вначале натянулась, а потом по виду хозяина определила, что ничего не поделаешь, не отпустит, и пошла.

– Бери, отдаю, – сказал стоявшему во дворе Евсею Никифор, сделав при этом жест, будто привел лошадь или по крайней мере козу.

Евсей на это ничего не ответил, со смыслом прищурился, поставив свое широкое туловище боком к гостю.

– Бери, говорю, – повторил Никифор, не теряя возбуждения, и сглотнул слюну. – Мне-то она ни к чему, а тебе…

– На лохмашки разве… – Евсей нагнулся, сунул пальцы в собачью шерсть со спины.

– А на воротник, может… – подсказал Никифор, дернув поводок. – Пестрая-то, с рыжинкой, она самая мода.

Евсей опять встал к гостю боком, почти спиной.

– Нынче швейная промышленность нажимает на всякое искусственное, а чтобы к естественному вернуться – не-ет, – знающе заметил Никифор. – Поверь, доживем, что естественный воротник станет оцениваться о-ого в какую денежку! Даже вот собачий.

– Лохмашки разве… – Евсей не слушал пустобрехство Никифора, размышлял сам в себе. Он еще прощупал шерсть на собаке с боков, делал это хоть и решительно, однако с бдительностью следил за собачьей мордой, готовый отдернуть от глупой руку. – Как бы ростом была поболе, а то… На кой хрен таких разводят только! – Евсей презрительно высморкался.

– Как бы поболе, так бы тигрой звалась, – резонно, но не совсем смело отрезал Никифор.

Продолжая презрительно сопеть, Евсей втолкнул сапогом собаку в дощатый сарай, притворил дверь, накинул на пробой петельку и заткнул палочкой. Потом, не глядя на Никифора, все воротя лицо на сторону, отогнул полу своего длинного пиджака, достал из штанов кошелек, вынул рубль и медяшек отсчитал ровно столько, сколько полагается на кисло-вяжущее.

– А может, на беленькую? – слабо протянул Никифор и тут же догадался, что напрасно попросил, Евсей жмот.

– Как бы поболе какую привел. – Евсей только тут впервые взглянул на Никифора, вздохнул и убрал кошелек.

Никифор пошел в гастроном и стал толкаться там, деятельно озабоченный, вроде как очень занятый очень важным делом человек. Ему не хотелось брать бутылку кисло-вяжущего, он высматривал мужиков, с кем бы можно было сброситься на серьезную. Рассек энергичным плечом толпу, сформированную в основном из баб, в одном направлении, от колбасного отдела до кондитерского и обратно, задержался посередке, поворотился назад, чтобы опять пройти так же. И тут его кто-то ухватил. Обернулся Никифор. Сверху в самые глаза ему улыбчиво глядит брат жены Васька, то есть шуряк.

– Ищешь? – догадался жох Васька.

Никифор крутнул ужавшимся туловищем туда-сюда, зыркнул.

– Ищу, – глубоко икнув, признался он.

– Давай валяй. – Васька, вопреки ожидаемого, расплылся щеками еще пуще. – Ищи, ищи.

Васька подвинулся к прилавку и туда же стал поджимать Никифора.

– У меня сегодня особый день, – сказал Васька. – По моей рационализации новую технологию в цехе пускаем. Всей бригадой весь вечер и ночь будем работать. Комиссия там! В столовую будет некогда сбегать. Так я вот тут кое-что возьму, чтобы мужикам перекусить, когда проголодаются… Особый день, понимаешь! По такому случаю мораль тебе отменяется.

Никифор занозисто кольнул снизу Васькину физиономию: «А, собственно, с чего это, по какому такому праву ты должен читать мне мораль? Я без малого в полтора раза старше тебя». Но Васька ничего этого не заметил, никакого его занозистого взгляда, он через головы принял от продавца два шелестящих свертка, принял и поллитровку.

«Выходит, и у них там без этого дела не обходятся», – завистливо подумал Никифор.

– Ну, зятек, в честь такого дня, – сказал Васька с какой-то особой щедростью в веселом голосе, и Никифор увидел, что поллитровку-то он, Васька, протягивает как раз ему. – Только домой иди. За наш успех… Сеструхе я ничего не скажу. С работой-то у тебя как? В порядке?

У Никифора булькнуло во рту, он хотел что-то сказать, да не успел. Васька выскочил из магазина на рысях. Никифор тоже вышел, осмотрелся, похмурился для порядку. Машинально завернул он в первый подъезд. Тут переставил поллитровку из бокового пиджачного кармана во внутренний (нехорошо идти с нею через улицу так это, на виду). Жестяная пробка оказалась под самым подбородком, она прохладно защекотала кожу, Никифор даже хохотнул. Попробовал он зубом пробку, податливая, шельма. Перехватил другим зубом. Подается, стерва! Да и не хватился, как уж во рту ласково обожгло…

Поглядел на этикетку. Местное производство. Качество, выходит, и тут соблюдают.

По многолетней жизненной практике Никифор Прудников знал себя хорошо: черств и неуживчив он, пока трезв, а как выпьет, так в нем все выходит наоборот. Он начинает любить даже своих бывших пациентов из кожного диспансера, где служил он фельдшером и откуда его уволили.

Вот и сейчас Никифор даже отстранил поллитровку, прислушался к самому себе. Эге, пошло, пошло… Будто колокольца где зазвенели. А вот из звона выплыла и она – сухопарая сестра-хозяйка диспансера. Это ей, увольняясь, Никифор изловчился многое не сдать из того, что обязан был сдать, всякий там инвентарь, а бумаги оформил так, как бы все сдал до ниточки, она не хватилась. На трезвую голову про это Никифор, конечно, не помнил. А сейчас вот оно, нате, в жалостливом ракурсе, навроде как бы он сам себе не родня.

«Как некрасиво, а! Подлец!» – сплюнул в пространство Никифор, жалея женщину.

Следом за таким видением выплыла сучонка Авоська. Одно ухо торчком, другое обвислое. По поводу этой несуразности Никифор не раз размышлял, глядя в круглые, едва пробивающиеся из лохматой шерсти глаза: отчего бы это так быть, что одно ухо торчком, другое не торчком? Вспомнилось, как приплясывала собачонка на задних лапах в дверях, когда он возвращался домой, откуда бы то ни было. «Подлец!» – сказал сам себе Никифор, набираясь решимости.

Из подъезда он вышел с мыслью пойти и забрать у Евсея собаку. Бросить ему его жалкий рубль с копейками и забрать. Немедленно! Иначе он подлец из подлецов. Тварь к нему со всей собачьей душой, а он что за то? Пинки да всякую, грубость. А тут еще и к живодеру свел.

Это первое, значит, – забрать сучонку. А потом уж пойти в диспансер и сказать сестре-хозяйке (она ведь человек, к тому же мать-одиночка): слушай, мол, так и так.

Евсея Никифор Прудников застал в самый крайний момент: тот, уже не в сапогах, а в резиновых галошах на босу ногу, стоял в открытой двери сарая, заслонив собой проход, и наводил ружье куда-то в глубину. Евсей даже кур своих не рубил, а стрелял – пользовался цивилизацией. Никифор закричал под руку. Евсей скосил бровь, и в это время одностволка бухнула.

В сарае жалобно-обреченно заверещала собачонка, она рыжим лоскутом прошмыгнула меж раскоряченных ног Евсея, понеслась с веревочкой через двор к открытой калитке.

Евсей и Никифор припустили за ней. Они бежали по двору, через переулок, вдоль оврага, через территорию тарной фабрики, заваленной пирамидами из пустых дощечковых ящиков.

Переругивались на бегу, Никифор крестил Евсея живодером, а Евсей Никифора глистом и рвотиком.

– Собака моя! Возьми свой рубль с копейками, – говорил Никифор буйно-разгоряченный.

– Отстань! И знать тебя не хочу! Вопрос в принципе. Чтобы эта погань хвостатая да обвела меня вокруг пальца! – отпыхивался грузный Евсей, пробиваясь испариной.

Собачонка хромала на обе передние ноги, однако расстояние до нее все больше увеличивалось. Она терялась между ящиковыми пирамидами. Вон полыхнул рыжий огнистый клубок в бурьяне у пролома в заборе.

Мужики подбежали к забору враз и наперебой разом сунулись в пролом. Дыра оказалась тесной. Мужики отступили. Сунул в нее Евсей голову, потом Никифор. А потом опять бросились вместе.

– Вопрос в принципе, – хрипел запыленный Евсей, которому удалось втиснуть часть своего тела в дыру. – Да и лохмашки не лишни. Она хоть и погань, твоя шавка-то, а шерстью вышла, значит, быть ей на лохмашках у меня. Вопрос в принципе. – Евсей пытался расширить дыру.

– Не быть тому! – взвинтился Никифор, для него сейчас несчастная собачонка сделалась самым близким существом, и он готов пойти на кулачки, дабы не дать ее в обиду никому, а тем более этому живодеру Евсею, пусть его руки подагра скрючит. И Никифор ухватил Евсея за первую попавшуюся часть, потянул на себя, что-то хряснуло, и Евсей выдернулся из дыры.

Перелезли через забор. Тут лежал сонный пустырь, владение лебеды и полыни. Собачонки нигде видно не было. Мужики припустили наутек по тропке, виляющей между рытвин к речке, обозначенной вдали кудлатыми тальниками. Собачонку приметили у самой воды, на травяном мыску, она металась рыжим лоскутком туда-сюда.

Никифор, бежавший за Евсеем, не мог того обойти на тесной тропке, а потому, изловчившись, дал ему подножку. Евсей нутряно рыкнул и, сделав руками в воздухе двойной взмах, прошел через тальниковую путаницу, не задержался там, плашмя, словно обдуманно, лег на воду, не поднял при этом никаких брызг. И так же тихо погрузился на дно, какое пестрело гальками в метре от поверхности.

Произведенного малого всплеска было достаточно, чтобы собачонка окончательно ошалела: с рождения боявшаяся воды, она пустилась вплавь к кустам.

Дальше бежали так: собачонка по тому берегу, а мужики по этому.

С Никифора, который, помогая Евсею выбраться из речки, тоже вымок по грудь, опьянение спадало, возвращалась трезвость, а вместе с нею и глухое состояние. Он уже не жалел собачонку, хотя и ничего худого к ней не чувствовал, бежал он просто так, без нужды, держась вровень с Евсеевым плечом. На оскорбления Евсея отвечал слабо. А Евсей, ставя натертую галошей ногу внутрь, материл его все крепче, потому как собака уходила дальше, а вон там берег расклинивается логом, и собачонка, погань, непременно метнется в лог – и тогда теплые лохмашки плакали.

Длинный августовский день дожигал свои заботы и отходил на покой, сползая с города сюда, в приречную пойму. Перед Никифором мелькнул улыбчивый образ шуряка Васьки, проталкивающего с бригадой в цехе какую-то свою рационализацию, немного позавидовал ему, и от этой зависти вдруг опять нашло на него опьянение и сделалось до тошноты жаль и себя, и Евсея, и весь знакомый народ.

На краю оврага залиловел домик, и Никифор, помня о нерастраченном рубле с копейками в кармане и хорошо зная, что это за домик, ухватил его дальнозорким глазом и уж больше не выпускал, пока не проступило буквенное выражение: «Пиво-воды».

Вова Миункин живет по улице Кропоткина. Нынешней весной окончил десятый класс. Лето таскал окуней из Оби, а сегодня ездил на левобережье устраиваться на работу. Отец – слесарь-лекальщик, и Вове хотелось стать слесарем-лекальщиком, только не на промкомбинате, где отец, а на крупном машиностроительном заводе.

Начальник отдела кадров даже обрадовался, увидев перед собой Миункина, рослого, здорового, пахнущего солнцем и свежей речной водой.

– Нам такие парни оч-чень нужны! – сказал он. – Направим в хороший цех.

Ну, конечно, Вова тоже обрадовался. Все вышло славно, поэтому Вова, когда вышел с завода, то тут же сиганул через метровый заборчик, что сдерживал буйный напор акаций и кленов, перемахнул через другую такую же изгородь, что, само собой разумеется, не положено делать, выбежал на мостовую, влетел в маршрутное такси и устроился рядом с шофером.

– Катанем? – сказал он шоферу.

Конечно, надо ехать к Верочке. Позади разместились две пожилые женщины и одна молоденькая, этакая тоненькая, к тому же подпоясанная. В зеркальце, над головой шофера, Вова увидел свое возбужденное лицо, как у спортсмена после дистанции, и, улыбнувшись, подумал: «Конечно, на Боровскую, к Верочке».

– До площади Калинина, – объявил шофер.

– А у моста остановка есть? – спросила женщина с корзиной на коленях.

Шофер напряг затылок, сделал вид, что не расслышал.

– У моста остановка есть? – громче спросила женщина.

– Нет, – ответил шофер.

– А мне возле моста бы. Притормозите, – попросила женщина.

– Не могу. Первая остановка у исполкома.

– Так это же не трудно. Я там разом выскочу.

Шофер обернулся к женщине, будто определяя, сможет ли она разом выскочить, сомнение на его лице выразилось легкой гримасой.

– Я вам ответил: не могу, – сказал он. – Первая остановка за рекой, у исполкома.

– Тогда мне лучше уж на автобусе. – Женщина, таща перед собой корзину и охая, сошла. На ее место сел мужчина в вельветовом пиджаке.

Шофер взглянул на мужчину, потом остановил взгляд на Вове и уже миролюбиво говорил, отрывая длинную ленту билетов:

– Сейчас мы вот обилетимся и… быстро домчимся. У меня с пассажиром должен быть контакт и интерес общий. Важно большинство, а не меньшинство. Революция на этом строилась. Так ведь, парень?

Вова не ответил, но с улыбкой подумал: «Так». От шофера не ускользнуло это внутреннее согласие, он интимно подмигнул ему, как давнему приятелю, потом потряс лентой билетов, чтобы все их видели, и бросил на сиденье рядом с Вовой.

– Будь, молодой человек, за кассира, – сказал он. – Доверяем тебе. Раздавай всем билеты.

– Это мы можем. – Вова принимал от пассажиров монетки и опускал их в подвешенную жестяную коробку, монетки там брякали. Билеты же Вова не отрывал, не делил, они всей лентой сползли с сиденья под ноги, и нагибаться, доставать их оттуда уже было почти неприлично.

Шеренги окон с разлившимся в них солнцем двинулись назад. Затем дома, и те, что слева, и те, что справа, слились в два сплошных дома, и казалось, что вся улица состоит из двух бесконечных громадин, выросших друг против друга. Впереди тяжело вздрагивал кузов самосвала, из кузова сеялось что-то пыльно-серое, курилось, вытягивалось в хвост, растворялось над газоном. Кузов переместился к обочине, ближе к газону, начал сдавать назад, хотя огромные сизые колеса его так же крутились вперед, потом самосвал стал вровень с плечом и виском Вовы, грохотал в самое ухо. Нет, самосвал был не вровень с плечом Вовы, он был много выше, и парень в розовой майке, сидевший за рулем в зеленой кабине, трясся, летел как бы над Вовой. Самосвал все сдавал назад, он уже был где-то за плечом. Вова хотел еще взглянуть на парня, который был, наверно, не старше него, подтянулся, но увидел только большое зубчатое сизое колесо да часть радиатора.

Серый, в черных заплатах асфальт, казавшийся рябым, спешил лечь под такси, а Вове хотелось, чтобы самосвал нагнал и опять подержался сбоку, дышал бы в ухо своим шумным горячим радиатором.

Пружины под сиденьями нет-нет да вскидывались, кто-то сказал:

– Эх-эх, не только что за городом, а даже и в городе наши дороги далеки от заграничных.

– Выбоина на выбоине, – подтвердил шофер. – Асфальт, а никуда не годится. От заграничных – да-а. Но, опять же, какую заграницу взять.

– А билетик-то кто мне даст? – спросил сзади мужской голос.

Вова глянул себе под ноги, где лежала, перегнувшись втрое, упругая билетная змейка, но там ее не было, она уже успела сползти к желтым ботинкам шофера, и тот придавил ее подошвой.

Вова не ответил заднему пассажиру, кто-то ответил за него:

– А их выбросили. Зачем они?

– Как выбросили? – удивился пассажир обеспокоенно.

– Вот так: взяли и выбросили. Зачем они? Контролеров в маршрутном такси не бывает. Сколько езжу…

– При чем тут контролеры? Шофер – как выбросили?

– Товарищи, мы кому-то здесь поручали быть кассиром, – расслабленно хохотнул шофер, не поворачивая головы. – Кому-то поручали, и тот, кому поручали, кажется, за это дело взялся охотно. Взыщите с него. Хо-хо!

Сказано это было так, что все тоже засмеялись и заоглядывались на того, кто требовал свой билет, заоглядывались не то чтобы с досадой, а скорее с любопытством. А Вова опять взглянул на желтый шоферский ботинок, придавивший белую билетную змейку. Потом взглянул сбоку на лицо шофера, оно было круглым, мягким и добродушно-радостным, висок по самую бровь зарос жестким волосом.

Перед мостом была пустая земля, пустырь этот тянулся и влево, и вправо вдоль реки, поросшей кустами ивняка. Тут были малые озерки, по озеркам плавали гуси. Когда-то здесь экскаваторы брали песок, гравий, оттого получились озерки, налитые весенним речным паводком и еще дождями. Сюда Вова не раз приезжал на трамвае рыбачить, но с того времени как выше по реке по этому берегу речники устроили свою ремонтную базу, пропал клев и приезжать сюда рыбакам стало незачем.

Ветер бугрил поверхность реки, вода принимала зеленоватый цвет, кружились глинисто-сизые пятна. Тупо сверлил гудком надречную тишину теплоход-буксировщик. Вове вспоминалось, как в начале лета они с Верочкой вздумали прокатиться, прицепившись в лодке к пароходу. Лодка перевернулась, и они с трудом ее дотолкали до берега, растеряв весла. Верочка смеялась, а он, кавалер, порядком струсил, так как плавать-то не очень горазд.

«На заводе есть, конечно, секция водного спорта, надо будет записаться», – подумал Миункин. Вова слышал, как позади него женщины завели свой разговор про то, что жить становится все труднее. «Глупые, – подумал Вова. – Наоборот, жить все веселее». Вот взять его, Вову, или Верочку взять. В школе было, честно сказать, не так уж хорошо, хотя и прощались со школой-то грустно. А теперь вольный человек, свои будут заработанные денежки, и живи как знаешь, и делай, что хочешь.

– И в магазинах-то ничего нет, и на базаре шаром покати. Когда же это только мы, женщины, доживем-то до всего, – стонали, охали женщины.

– Работать надо, больше работать. А то мы больше зеваем, ленимся работать, болтаем, – сказал сердито тот, кто спрашивал билет, очевидно, мстя за свое поражение.

– Гм, да-да, – кто-то протянул насмешливо. – Что верно, то верно, болтать научились, умеем.

– Жульничаем больше да болтаем, – опять сказал тот раздраженный голос.

Вове понравилась такая строгость, это выходило как раз по его настроению: работать он теперь начнет, ну, не совсем работать, в ученики лишь его зачислят в бригаде, но все равно.

В щель свистела струя воздуха, Вова с удовольствием ощущал приятную свежесть.

Фиолетовая тучка на небе, все державшаяся справа над домами, перевалилась через улицу, проронила дождь на асфальт, и асфальт стал глянцевым. Колеса зашелестели, как шелестит бумага. На фоне сразу потемневших фасадов замелькали над прохожими зонтики. Дождь тут же перестал, и, хотя небо над улицей было ясным, люди не торопились складывать свои грибки-зонтики.

Впереди метнулась вывеска «Универмаг», подпрыгнул и замигал хрусталем «Ювелирторг». На мокром асфальте тут контрастнее отражались силуэты бегущих автомашин.

– Я вам говорил, в один миг будем на площади. У меня задержек не бывает. Сказано – сделано. Мой долг – войти в контакт и интерес пассажира. А интерес у нас общий, – радовался шофер, полуобернувшись, оглядывая выходивших на конечной остановке пассажиров. Радовался он как-то по-особому беспечно, располагающе.

И пассажиры тоже радовались, им тоже было приятно, что славно докатили, что короткий дождь, будто бы ниоткуда взявшийся, освежил город, воздух наполнился озоном, и что шофер такой благожелательный и веселый. Женщины, выходя, оборачивались на шофера, что-нибудь да говорили ему, вроде того, что вот, дескать, есть внимательные мужчины, встречаются еще. А молоденькая, которая этакая тоненькая, подпоясанная красным шнурком, выходившая следом за полной женщиной, сперва открыто посмотрела на Вову, потом на шофера и, сделав какое-то сравнение, больше на Вову не поглядела и вообще ни на кого больше не поглядела, а вдруг крайне легкомысленно вильнула покатым плечиком и еще бедром, пошла к универмагу, придерживая под мышкой белую кожаную сумочку.

– Хи-и, – сказал сам себе Вова, зачем-то подождал, когда такси, набрав новых пассажиров, укатит в глубь улицы.

Тут Вову, попридержав за рубаху, остановил пожилой мужчина в вельветовом пиджаке.

– Вы, молодой человек, насчет билетиков-то… Так нехорошо, – проговорил он, заходя вперед и подергивая сухим своим хрящеватым носом, раздвоенным в конце на половинки.

– Каких билетов? – растерялся Вова.

– Берете билеты на всех и… Вы что, их в самом деле выбросили?

– Ничего я не выбрасывал, – сказал Вова. – Я их и не брал, они в кабине валяются.

– Так, так. Способствуете жульничеству, – определенно заключил старик. – Он-то теперь те билетики вторично пустит. И выйдет, что денежки, вместо того чтобы в государство, поплывут в его личный, собственный карман. Выйдет, что такси у него как бы частное. Способствуете…

– Да что вы! – уже невежливо дернулся Вова.

– Способствуете. По вине таких-то вот…

Вова больше не слушал, он отпрыгнул в сторону, через лужицу, пошел своим путем. Пересек он две улицы, вышел на Верочкину, то есть на Боровскую. Он шел быстро, делал двухметровые прыжки. На листьях деревьев еще держалось серебро дождя. Невысокое солнце, выплывшее меж домами на нежно-голубой разлив неба, языками лучей лизало с растений пролитую влагу.

Вова дергал кленовые ветки, низко опустившиеся над тротуаром, и пробегал, чтобы не угодить под осыпавшийся дождь. Сейчас он придет к Верочке и передаст точь-в-точь весь разговор с начальником отдела кадров, расскажет о большущем светлом, со стеклянной крышей, инструментальном цехе, по которому его провел инструктор, и о слесарях-лекальщиках, колдующих там над низкими пластмассовыми верстаками… Он никогда еще не видел таких цехов. Тот цех на промкомбинате, где работает отец, совсем не похож на этот, а их со школы на экскурсию водили только почему-то на этот старый промкомбинат с закопченными стенами.

«Постой, постой, – станет мило дурачиться Верочка. – Кого это я вижу в своем воображении? Подожди. Ба! Да это знаменитый слесарь-лекальщик Владимир Миункин! Как быстро он пошел в гору! Люди!»

«Хватит тебе», – скажет Вова.

А она посмотрит так это доверчиво и вместе требовательно – и все с дурашливостью:

«Нет, постой, почему ты не даешь поглядеть на тебя через пять лет? Нет, я хочу поглядеть…»

Однако в груди было муторно, Вова вдруг поймал себя на том, что он и ветки кленов дергает для того, чтобы заглушить эту в себе муторность. А откуда оно, это чувство?

Ах, этот старик в вельвете, пристававший с билетами! Взбрело же ему приставать. Говорит, что он, Вова Миункин, способствует… Чему способствует? Какие-то деньги таксист себе может взять, а государству, значит, не отдать. Как он это сделает? Старик ненормальный. Да и при чем он, Вова? Смешно.

С газона вспорхнул белый мотылек, и летел он перед Вовой через улицу, зыбился, как на волнах, а по другую сторону сел на такой же зеленый, свежий, умытый газон. Потом и там чего-то напугался, вспорхнул и перелетел опять на эту сторону, где шел Вова, тут не сел, а полетел, мотаясь, над влажным тротуаром. Вова шел и держал насекомое в глазах, пока эта белая живая точечка не стала теряться, а тогда Вова побежал, и так еще какое-то время мотылек держался в видимости у него.

Так, запыхавшийся, бежал он и обрезал скорый бег свой уже тогда, когда оказался напротив Верочкиного дома. Но не повернул на тропу, ведущую по неширокому разреженному скверу во двор, а остановился под деревом. Тропа, блестевшая влагой, держала на себе след ребячьих ног, она вела не в калитку, а с обратной стороны, в дыру в заборе, куда Вова всегда ходил. Его теперь что-то удерживало, он стоял под деревом, ощущал плечом прохладную кору ствола.

Забора, к какому вела тропа, не было видно за приспущенными ветками, а был виден лишь второй этаж черного деревянного дома. Пришло на ум, что дом этот хотели снести три года назад, когда Вова еще не знал Верочку, снесли бы, и он не узнал бы эту тропу через сквер…

Удерживала Вову эта дурацкая история со стариком в вельвете, вернее, не со стариком, а с этим несчастным таксистом. Старик, может, и прав. Зачем бы тому таксисту поджимать те билеты к себе ботинком? А коль так, значит, подозрительный старик прав – и Вова, значит, способствовал… Ну, не то чтобы способствовал, а остался в дураках, ловкий этот таксист с улыбочкой обвел его, как самого последнего простачка. Вот это-то, что обвели его, как простачка, как фрайера, и раздражало сейчас больше всего Вову. Не то что таксист прижмотит какие-то там не свои рубли, а то, что он, Вова, последний фрайер в глазах этого мурлатого подонка с ухмылочкой.

О заводе, о цехе, о своем настроении собирался Вова рассказать Верочке, за этим, собственно, и бежал сюда. Она обязательно станет расспрашивать, а он о чем теперь расскажет?

Впрочем, чепуха! Далось же ему в голову! Ничего же не случилось. Только и было, что остановил его старик и что-то болтал. Небось те женщины и та девица, что подергивала узким своим плечиком (и не только плечиком), не думают об этом. А он… смешно. Наивный малый.

Проходили минуты, час… А он все стоял в сквере уже при набирающихся под деревьями сумерках. Сердце полнилось ненавистью к красноносому таксисту, к тем дурам-женщинам, что где-то сейчас ходили, сидели, смеялись, которые испоганили его было так прекрасно начавшийся день…

Записал я эту историю через двадцать лет со слов самого Владимира Прохоровича Миункина, работающего слесарем-лекальщиком на «Сибсельмаше», живущего с супругой Верой Сергеевной, той самой, к которой он в тот давний вечер так и не посмел пойти, а, простояв дотемна в сквере, вернулся домой.

За северным ветром пришел западный, он принес в городок возбуждение и сырость.

С кровати было видно: во дворе набухла лужа, далекий треугольник неба между фабричной трубой и карнизом соседнего кирпичного здания затянуло волнистой тучей, а деревянные перила уличной лестницы, ведущей на второй этаж, почернели и как бы толще стали. Шум грузовиков со стороны гравийного карьера, что в конце квартала, в овраге, летел надсадный. Размякшая дорога покрылась ухабами. Угадывалось, когда грузовики шли порожними, к оврагу, и когда гружеными – обратно.

Утром шум грузовиков не возобновился. Мальчикова вспомнила, что наступило воскресенье, и пожалела о том, что оно наступило. Тишина рождала ощущение глухоты, и надо было ловить хоть самые пустячные звуки, какие производил отдыхающий городок, еще не совсем проснувшийся: стук палкой по забору, одиночное тявканье собаки, звон ведерной дужки возле водоразборной колонки, хруст ледка на дороге под сбивчивыми шагами.

Началось движение над потолком. Там что-то загремело. Должно, Валентина Устиновна, шлепая в кухню, уронила стул. Сейчас Анисим Федорович выругается. Хозяйка там всегда встает первой, спросонья что-нибудь роняет на пол, и Анисим Федорович, проснувшись, ругается – когда коротко ругается, когда длинно.

По лестнице сбежали красные сапожки. Это Енечка.

– Бабуся! Хлеб и молоко из магазина вам мама принесет. А мне некогда.

– Ну-ну, – радуясь румяному личику в окне, закивала Мальчикова. – Чего уж там.

– Мы с девчонками – за подснежниками. Вам принести?

– Эк, чего затеяли. – Мальчикова уперлась кулачками в постель, наупружилась. Хотела попросить: «Принеси, как же, как же, Енечка». Да застеснялась, и от напряжения вышло как-то сердито: – Застудить ноги там недолго, на холмах-то в такую пору!

Енечка отбежала от окна, подпрыгнула на одной ножке, на другой…

– Принесу! – крикнула в пустоту двора. Голос отозвался и в кирпичной стене, и в крышах фабричных складов, заслоняющих двор от восхода солнца.

– Да чего уж там. – Мальчикова все упиралась в постель кулачками.

До распахнутой калитки и дальше проводила Мальчикова Енечку взглядом.

Вздохнула. Вот этак же когда-то легкой была на ногу и этак же сбегала с лестницы Мотя и стучала ей, Мальчиковой, в окно, чтобы вместе идти на фабрику. Потом Мотя голову потеряла из-за Устина Давыдыча. Ходил он в темно-буром бобрике, застегнутом на все пуговицы. Привела его Мотя к себе, потому что он приезжий был. И на том ее легкость кончилась, и звать ее стали уж Матреной Саввишной, потому как, дескать, нехорошо иначе – муж-то старший инспектор. Родилась и выросла у них Валюшка, лицом и статью вылитая мать. Звонкий хохоток ее стал рассыпаться на лестнице. Пришел к ней Анисим Федорович, опять бездомный, приезжий. Звать Валюшку стали уж Валентиной Устиновной. И вот теперь на выданье Енечка. Может, и эта не уйдет на сторону, а к себе кого приведет. Оно бы и лучше, надежнее, в родительских углах-то. Углы по нынешним временам не ахти какие, но еще крепкие против человеческой жизни, скольких еще укроют и переживут.

Мальчикова прижмурилась. Куда девочка побежала-то? Ах да, на холмы. На те самые…

Холмы. Они как большой, измятый, пестро раскрашенный платок: в складках ручьи пересверкивают, а на склонах цветы до снега цветут. Это за логом, от первых перелесков еще версты четыре. Сперва дорогой идти, до картофельного поля, а там тропы натоптаны через перелески. Она, Мальчикова, босиком туда все бегала, цветы там отменные. И вода меж холмами журчит по-особому. Среди цветов повстречала и его… Прокопа.

Стрельба на холмах шла трое суток напролет. Когда поутихло, она, Мальчикова, побежала туда. Чужими показались холмы. Они уж были изрыты окопами, и горелый, нехороший, тленный дух исходил от них.

Потом пообвыкла. Стала бегать туда уж каждый день после работы, отыскивала цветы в сумерках, на ощупь. Присядет на корточки, запахнет ступни ног юбкой, поведет вокруг себя ладонью, а нужные-то цветы головками в ладонь – стук да стук, дескать, вот мы.

Искала меж обваливающимися окопами заячьи маки, прострелы да медуницы. Чтобы их соком и отваром у смерти вызволить дорогого человека, какого нашла в холмах. Он-то, Прокоп, и сказал, что бились два полка – красный и белый.

А в новую войну ушел родной человек с Мотиным Устином Давыдычем, и полегли оба на чужой стороне. После того и Мотя долго не задержалась, померла.

Мальчикова всплакнула. Уголком платочка, спрятанного под подушкой, утерла глаза. Но платочек оказался сухим. Тронула глаза пальцем. Слез-то нет! Плохо. Без слез человек не жилец. Выходит, смерть уж совсем около.

Пришла Валентина Устиновна, принесла две ватрушки и картонный пакетик молока, положила на стол, а подумав, переместила на табуретку у кровати. Юбка на бабенке хоть и сборчатая, а не скрывает худобу.

После ее ухода Мальчикова посунулась выше на подушку и стала ждать Енечку. На дворе сегодня не так морочно, как в прежние дни; в прогале между карнизом и фабричной трубой облака уже реденькие, успели исшоркаться, вот-вот прорвутся вовсе.

И еще виделось в том же окне: идет она с Прокопом по угорью, трава уж по колени вымахала, под ветром клонится; и как бы одного цвета все поле. Но ветер опадет— и разноцветковье в глаза так и брызжет; а до того шли перелеском, березы одна к одной, белые-белые, как холстами увитые; ручьи осочкой покрылись; на холме Прокоп стягивает с себя фуражку, ромашковые волосы бьются под ветром, а он жмурится и молчит, потом в окоп сползает, а под сапогами хрустят гильзы, отливают бронзовой остудой. Она же выкапывает с корнем желто-белые, фиолетово-синие прострелы и переносит их ближе к вершинке. Пересаживает – ведь прострелы всякий год первыми из всех цветов зацветают, а потому пусть они тут, при вершинке над избитой окопной землей, густо будут.

Мальчиковой хотелось, чтобы Енечка непременно принесла прострелы.

От ожидания и волнения старуха ослабла вовсе и задремала.

Енечка тем временем в стайке девчат добежала до холмов. В низинах, в кустах ивняка еще лежал лоскутьями снег. Ручьи на поворотах пенились и выкидывали под ноги белые сгустки. Девчата, перекликаясь, разбрелись по склонам. Земля тут пообсохла, пообдулась ветром, чтобы дать жизнь первым морозостойким цветам. Но была крепкая шуба из прошлогодней полеглой коричнево-бурой травы, а цветов не было, попадались только бледные, бескровные вьюнцы.

– Что вы, девочки, не было цветов, и это не они. – Енечка обиженно заслонилась ладонью. – Я пойду вон за тот бугор, поищу там.

– Ступай, а если там есть, нас крикнешь, – ответили девчата.

– А интересно, для чего тут ямы, канавы когда-то были нарыты? – полюбопытствовала Енечка.

– В школе нам говорили, что война здесь была, – сказала девушка в бордовом трико.

– А-а, это, наверно, та война, про какую бабуся все рассказывает. Забавная старушенция живет у нас во дворе.

Енечка побежала. Потом пошла тихо, разморенная бегом и свежими, сладкими ароматами. Сняла с головы косынку и шла, помахивая ею, глядела под ноги, на пучки лежалой прошлогодней травы, перевитой, цепляющейся за сапожки. А когда подняла глаза, на нее с холмяной вершинки, с юго-восточной стороны, как бы метнулся широкий лоскут, сотканный из белой, желтой, синей, фиолетовой пряжи.

Это был даже не лоскут, а была это как бы огромная грядка, куртина, вытянутая к березнику.

Енечка никогда еще не видела, чтобы цветы так густо росли. Это были прострелы. Ну да, конечно, они. Тысячи колокольчиков мотались беззвучно под ветром. Это которые изжелта-белые, они не кверху обращены, а все больше опрокинуты к земле. А те, которые сине-фиолетовые, раскрылись уже так, что будто звездочки, и таращатся, напряженные, в небо. У иных цветоножки едва-едва успели выбиться из почвы, а лепестки все равно распахнулись, набрякли сладкой живой тяжестью.

Енечка огляделась. Она сидела на корточках на краю старой канавы, из бортов которой выбивались ковыльные метелки. Тут же валялись металлические предметы, изъеденные ржавчиной, отчего казались чешуйчатыми.

В низине, по ручью – толпа осин, темнели среди половодья набухшие ели; вершины елей, бурые от обилия шишек.

Енечка не торопилась кричать подружек. Она разостлала на земле платок, стала рвать цветы. Выбирала самые крупные, с высокими волосистыми стрелками. Под каждой стрелкой сперва приминала пальцем сухую шебаршащую траву, корневище оказывалось тугим, а прикорневые листья продолговатые, рассеченные.

Домой она вернулась поздно, потому что встретила на городской улице кого-то и ее куда-то пригласили… Словом, Енечка жила своей жизнью, какую бог послал.

К тому часу, когда Енечка вернулась домой, ее букет уже обмяк, будто пучок коротко нарезанных шпагатов.

За ночь в воде цветы ожили, окрепли, набухли, но сил у них достало лишь на то, чтобы сронить с себя на подоконник уже ненужную тяжесть пыльцы и лепестков.

В понедельник опять в ухабах застонали грузовики, идущие к карьеру и из карьера. В шкафу опять зашевелились на блюдцах чашки, по лестнице в сизый дымок рани сошли, пришаркивая подошвами ног, Анисим Федорович с портфелем и Валентина Устиновна с плетенкой, простучала каблучками Енечка. Оглядывая в окно темные складки крыши, трубу, карниз, двор и лужу, без которой двор был бы совсем скучным – лужа держит в себе белые облака, – Мальчикова уловила в своих руках беспокойство. Догадалась: это руки работы просят. Поднялась, дошлепала до шкафа, перемыла и без того чистую посуду, составила в прежнем порядке – чашки с блюдцами в один рядок, стаканы в другой. Вышла во двор, пока нет медсестры, размела под стеной лужайку – травка и тут, в тени, начала пробиваться. Разулась, стала ходить по холодной сырой травке босиком, ей казалось, что она ходит по холмам, молодая… среди прострелов, и звенят ей на ветру колокольца тех прострелов.

В половине одиннадцатого медсестра пришла делать укол. Она нашла старуху успокоенной и крайне удивилась, увидев на ее мертвом лице живую радость.

Петька сидел на подоконнике, щелкал семечки и кормил зернышками серенького, с черными пятнами на боках котенка Гришку. Съев одно зернышко, котенок тянулся за другим. Он просяще округлял глаза и оттопыривал пушистый хвост.

– У-у, лупастый, – нарочито грубо говорил Петька и тыкал в черненький носик котенка острым зернышком семечки.

Рядом на стуле лежал портфель, из которого виднелась тетрадка с торчащей красной промокашкой, на портфеле – раскрытый букварь.

Электрическая лампочка хорошо освещала только середину избы. На кровать и этажерку падала от абажура густая тень, и углы были совсем темными.

О черное стекло окна между занавесками расплющивались хлопья снега.

За окном проскрипели шаги, потом хлопнула в сенях дверь.

Петька сунул в карман штанов семечки, оттолкнул Гришку, схватил букварь.

– У Па-ши уро-ки. Па-ша, пи-ши. Пи-шу, па-па. У Во-вы уро-ки. Во-ва, пи-ши. Пи-шу, па-па. Па-ша и Во-ва на-пи-са-ли хо-ро-шо.

От двери под стол прокатился белый ком морозного воздуха. Вошла мать. Она положила к плите беремя дров. Нагнулась под рукомойник, взяла голик и обмела пимы. Потом размотала с головы шаль, тряхнула ею над порогом и перекинула через спинку кровати. Телогрейку повесила на вешалку.

– У Паши уроки. Паша, пиши. Пишу, папа. У Вовы уроки. Вова, пиши. Пишу, папа. Паша и Вова написали хорошо, – читал Петька.

Мать заглянула в плиту, стала щепать лучину.

Котенок Гришка недоуменно таращил глаза. Он бил в нерешительности: то ли обидеться ему и уйти на кровать за подушки, то ли взобраться опять на колени и просить у Петьки зернышки. Решил сделать последнее. Прыгнул на колени, уперся передними лапами в букварь, потянулся носом к Петькиным губам. Петька покосился на мать, толкнул котенка.

– Брысь. Что ты? Видишь, я занимаюсь. Мам, дай я нащепаю лучин. Гришка, кому говорят. Мам, дай я сам…

– Не отвлекайся, учи уроки, сынок. Отвлекаться нельзя.

– У Паши уроки. Гриша… Паша, пиши. Пишу, ма… Да ты что? Гришка, кому говорят. У Вовы уроки…

Затрещали в плите дрова, в дырочках дверцы замелькал огонек, и в избе стало веселее. Петька хотел включить радиоприемник, но мать не разрешила, сказав, что учить уроки и одновременно слушать радио вредно.

Во дворе затопали, и Петька понял, что это Рома пришел с фабрики и стряхивает с пимов снег. Петька не утерпел и выглянул в окно. Когда горит электрическая лампочка, в окно плохо видно, что делается на улице, но если приложить сбоку ладони, заслониться ими от света, то ничего, хорошо видно. Сарай почти до середины засыпан снегом и кажется белым. От сарая к углу избы тянулась веревка, она тоже белая. На веревке качалось застывшее белье. Рома стоял у ворот, махал кому-то рукой. За воротами появилась чья-то густая тень, она перегнулась через сугроб, затем покачнулась, сползла с сугроба, выпрямилась и пропала. Рома закрыл калитку на защелку, опять постучал пимами о крыльцо.

Петька опустил занавеску.

– У Паши уроки. Паша, пиши. Гришка, не мешай, отойди. У Паши…

Вслед за прокатившимся и спрятавшимся под столом белым комом морозного воздуха вошел Рома. Его тужурка и шапка были сплошь усыпаны хлопьями снега, а щеки разрумянены, будто подкрашены клюквенным соком, так бывает, когда мороз.

– Ты, Рома, пойдем-ка в сени, я голиком смахну с тебя, – сказала мать, бросив в глиняную миску недочищенную картофелину. – Ну, кому говорят, не тряси здесь, на половик-то.

Мать и Рома вышли. По полу опять прополз морозный воздух. Петька, не слезая с подоконника, дотянулся до стула и взял бумажный сверток, принесенный братом. Сверток был жестким, ледянисто-холодным, в складках искрился снег.

– Уже схватил, – заругался Рома, войдя. – Не тобой положено, не тебе и… Положи! Мам, что он цапает?

– На, на, не трону. – Петька положил сверток не на стул, а на край стола, сам же опять удобно расположился на подоконнике вместе с ногами.

– Петя, учи уроки, – напомнила мать строго. – А ты, Рома, не отвлекай его.

С электростанции, очевидно, дали больше току: лампочка, висевшая под самой маткой, накалилась сильнее, и кровать и этажерка, казалось, выдвинулись из серого полумрака. Рома сел за стол, положил, как взрослый мужчина, ладони на коленки.

Петька следил за ним уголком левого глаза, старался угадать, что такое там в свертке. Старший брат часто что-нибудь да приносил с фабрики. То желтые деревянные шарики для шкафа, густо пахнущие смолой, то бакулочки, из которых можно построить в комнате всякую пирамиду, то узкие брусочки, тоже смолой вкусно пахнущие, по которым очень хорошо чертить в тетради, лучше, чем по плоской линейке.

А как-то по первому снегу, когда Петька вытащил из кладовки запыленные, рассохшиеся за лето санки и вышел с ними во двор, неожиданно появился Рома и сказал:

– Хочешь, я тебе новые санки сделаю?

Петька догадался, что брат так говорит, чтобы выманить у него санки и самому покататься. Поэтому Петька приналег на санки, закрыл их полами шубы.

– И не дам. И не думай. Бери вон свои лыжи, – затянул Петька, ускользая под горку.

– Ты чего, глупый? Да подожди ты. Я тебя серьезно спрашиваю: желаешь ли, чтобы я тебе новые санки сделал? Понимаешь, я же теперь столяр. Все могу сделать. Столяр тоже не простой, а станочный. Сегодня уже на практику ходили, в цехе работали. И еще в слесарный кружок записался. Понял?

Петька кивнул головой в знак того, что «понял», но все же поторопился убраться с санками подальше от двора.

Через два дня Рома, верно, появился с новыми санками. Петька обрадовался, оглядывая гладкие полозья, спрашивал брата, чем это он так хорошо их обстрогал, стеклом или крышкой от консервной банки. Рома только смеялся.

– Мам, я сегодня тороплюсь. Мне некогда. Меня ждут… – сказал сейчас Рома, возбужденный сильно. И развернул сверток. Разворачивал он его так, будто оттуда кто-то должен был вылететь.

Пете показалось, что из свертка пыхнул огонь. Нет, это цветы. Они были такие же упругие, какими бывают летом на грядке утром, когда по желтым их донышкам лазают тяжелые шмели.

Петька, одной рукой державший букварь, а другой, тайком от матери, гладивший мурлыкающего за пазухой котенка, от изумления приподнялся. Верхняя припухшая губа вытянулась над нижней, а нижняя, казалось, стала короче, и ямочка между губой и подбородком стала глубже. Из-за пазухи выпал котенок и шлепнулся на пол.

Мать несла от плиты к столу миску с рыбным супом, остановилась у шкафа.

– В фабричной оранжерее попросил… дали, – сказал Рома, он один цветок со стеблем, пружинно подрагивающим, отделил от букета, подал матери, другие два снова убрал в сверток.

Мать держала цветок перед грудью, перед подбородком. Цветок все подрагивал по-живому.

На лбу у Ромы был красный рубец, надавленный шапкой. Густые волосы, которые он недавно начал зачесывать вверх, впереди были плотно прилизаны, а на макушке торчали как попало.

Мать, вылавливая из кастрюли рыбу, красноперого, самого большого окуня положила в Ромину тарелку. Петька видел это, но промолчал.

Сразу же, как поел, Рома стал переодеваться. Мать говорила, чтобы он надел свитер, потому что холодно, а он надел черный пиджак на белую рубаху. Пошел и сверток с цветами взял с собой, поместив его в пазуху, отчего левая сторона куртки отдулась, и Рома держал левую руку у груди. Спина у брата была прямая, воротник куртки отвернут на плечи, шапка сдвинута вперед. Дверь, обшитую по края войлоком, он открыл не ногой, как всегда, а рукой, взявшись за скобу и толкнув.

Мать стояла посреди комнаты. Петька в окно проследил, как брат прошел через двор, как за воротами вылазил на отвердевший сугроб, повернул к переулку, где начинались двухэтажные дома. И когда брат шел через двор, и когда всходил на бугор, спина у него была прямая и шаг широкий, не бегучий. Снег скрипел натужно и отрывисто: си-ирп, си-ирп.

– Петя, посмотри в плите и прикрой немного задвижку. А то холодно будет. Только не плотно прикрой. – Мать уже убрала посуду со стола, сидела на табуретке и починяла Ромииы рукавицы, в каких он ходит на фабрику.

Петя знал, что «посмотреть» – это значит постучать в плите кочергой и «пошурудить» в поддувале.

На стене и оконной занавеске шевелилась большая сгорбленная материна тень. Глаза у матери были сразу и улыбающиеся, и заплаканные, такими они никогда не были.

Петя знал (об этом все знают): когда парни начинают носить цветы, они скоро женятся.

Слышно было, как в плите через решетку просыпались в поддувало кусочки шлака.

Пете очень жаль брата, маму и себя самого.

Подобрав к себе под живот котенка, Петя уснул, не дождавшись брата с улицы. А когда утром проснулся, то постель Ромы опять была пуста: уже успел брат уйти на работу.

– Ты говоришь… Э-эх! А я скажу тебе вот что. В нашей системе на первом месте что? – Дорога пошла прямая, тайгой, и водитель лесовоза, с которым я подъезжал из одного леспромхозовского поселка в другой, настроился на длинный разговор. – Да, врать тут нечего. На первом месте подхалимаж. Начальник быть может хоть каким. Понимает дело, не понимает – не имеет значения. Пускает подхалимаж вышестоящему – будет держаться. Не пускает – держаться не будет. Тебе пример? Пожалуйста. Старший механик у нас Урюпин. С чего у нас с ним началось? А с того, что он, старший механик Урюпин, когда я собрался ехать на межрайонную рембазу менять кое-что в машине, сказал мне, чтобы я без него не ездил. Когда поедешь, меня, говорит, с собой возьмешь. Со мной, говорит, быстрее сделают там, потому что знакомство есть. Ну, выбрал я такой день, когда работы не очень, заехал за ним, подождал перед домом. Поехали. Едем. Сто двадцать километров в один конец. Приезжаем. Находим нужных людей. Машину загоняем в цех. Отдаю наряд. Кроме того, с меня пол-литра полагается. Это уж всегда так, куда ни пойди. Вал меняешь или простой болт – все равно гони пол-литра. Кому? Да ты что, с луны? Или наивного играешь? Ясно кому: тому, кто возле этого дела. Ну, мужики постарались. Литр я им выставил с закуской. Пусть, думаю. Лишь бы машина нормально шла. Люблю, когда машина как по маслу… Вот сейчас, видишь, как соответственно: и ход ровный, и звук. Пока от перевалки до лесосеки иду, сколько машин обставлю. Как в глаза на дороге впереди покажется машина, так я уж и не могу, чтобы не нагнать и не обойти. Нажимаю тут на все железки. Соревнование: кто кого. Машина должна петь. А если не поет в руках машина – нервов моих нет. И резон экономический. Считай. На лесосеке один автопогрузчик. Приедешь и стоишь в очереди. Значит, смекай, кого на трассе обойдешь – стоять в очереди меньше будешь. Не только литр выставишь, а и два.

Помог мне Урюпин, значит. Спасибо ему. Настроение у меня в душе соответственное. Как же – машина у меня в руках стала все равно что баба первый месяц после загса, во всем послушная. Это уж потом бабы дурами становятся, какие-то шурупы у них снашиваются. Заменить запчастью – медицина еще не дошла. Мужики иные тогда бабу меняют. А скажу я: что толку? Меняй – не меняй, другая-то баба все равно такой же будет через месяц. Природа их такая неустойчивая… Выехали мы с базы. Едем, значит, назад. Урюпин рядом сидит, так же вот, как ты. Уже хватил в компании с базовскими, веселенький. Не в том смысле, чтобы совсем веселый, а так – наполовину. И начинает идеологию. Ты, говорит, Петелин, должен ходить в кружок политобразования. Тогда, говорит, у тебя самообразование повысится, голова прояснится. А так, говорит, ты ничего не можешь представлять, потому что у тебя всего семь классов деревенской школы. Я молчу. И думаю. Я всегда об этом думаю. Об себе думаю. Годился бы я на руководящую какую должность или не годился? На крупную должность, конечно, не пошел бы. А на место Муреника… У нас это начальник участка. Чего ж, пожалуй, потянул бы. Тогда бы у меня Урюпин – привет. Не держался бы. Думаю. Пусть предложат мне должность. Так ведь не предлагают. А отчего? Оттого что не гладкий я, начальству непривычный.

Значит, Урюпин мне про политкружок, про сознательность, кругозор. А потом толкает в бок. Это когда деревню одну стали проезжать. То есть не деревню, а сворот на дороге. Сама деревня еще за горой была. Толкает меня в бок: стой, стой! Оказывается, на свадьбу ему надо в ту деревню. Приглашали, говорит. Поздравить молодоженов. Заехали. Я в избу не пошел. В машине остался ждать Урюпина. Жду полчаса, жду дольше. Поворачиваю голову, гляжу – бежит. А за ним два мужика бегут. Э-э, думаю, да они ж гонятся. Сообразил я, включил скорость, он заскочил почти уж на ходу. Те двое не успели. Отошел Урюпин духом и говорит: «Правду не любят. Я им так же вот, как тебе, Петелин, в глаза: кругозору, говорю, не имеете вы, мужичье, грамота, говорю, у вас хромает. А они взбесились – с кулаками». Все в милицию намеревался он заехать, чтобы мужиков тех на пятнадцать суток за хулиганство. Потом успокоился: ничего, дескать, мы к ним подберемся, есть у них слабость, много разговоров ведут, о чем не следует; с этой стороны, говорит, мы к ним подберемся.

Такая у меня ненависть сделалась к этому человеку, в глазах туманом пошло, что я даже забоялся, как бы на лесину какую не наскочить. По тайге же едем. Спокойный я по натуре, выдержанный. А тут вот эдак… вот эдак руки трясуном ходят. Везти, думаю, не довезу, на какой-нибудь камень или на лесину обязательно наскочу. И машину угроблю, и… А Урюпина-то моего совсем развезло. На свадьбе-то добавил. Полулежит и заскребает: ты, говорит, какой-то не такой, Петелин, я, говорит, тебя насквозь вижу… Это он-то мне говорит! Он-то мне воспитание делает! Ба-атюшки! Руки у меня вовсе заходили…

Скажу я, ладно, что Урюпин надумал к сестре своей заехать. Она у него на пути в другой деревне. Завез я его, высадил, мне он что-то говорил, а я уж и не слышал. А говорил он, понятно, чтоб я его подождал. Куда там! Я айда на всей скорости. Облегчение сделалось. Только сам тут же и подумал: облегчение это мне до завтрашнего дня. Точно. Как в воду. Стал он меня подсекать. И за все прежнее, и за то, что я его бросил у сестры, не дождался. Он вроде бы рыбак, а я вроде бы рыбка. Такая ситуация пошла. Кинет он передо мной наживку и водит, потом подсекает. Думает, что я клюнул. А наживкой в нашем деле может быть и горючка, и резина, да мало ли что. Потом рапорты начал строчить. Чем дальше, тем круче.

Не стал бы я о нем рассказывать, если бы не Муреник. Поглядишь на него, на Муреника, – представительный, мудрости на семерых. И походка этакая степенная, с присядкой, будто человек шагнуть хочет сразу и вперед, и назад. Этим видом баб в оторопь бросает. «Закон», – прозвали они его. Нет, рубаху он у нас не подпоясывав широким ремнем и под мышкой не носит папку-лепешечку из черного дерматина. Пиджак на нем какой и полагается или, когда в жару, футболка. А вот все равно женщины прозвали: «Закон». Смысл они, бабы, имеют свой.

Кажется, уж вот-вот наш Муреник полетит с должности, в рядовые лесорубы отправят в тайгу, а, глядишь, опять пронесло. Ну, к примеру, с теми же автопогрузчиками. Два должно быть в деле. А у нас один. Другой то да се – разные неисправности. Лесовозы по полсуток… Иной раз, да, приедешь и полсуток стоишь под погрузкой.

На собрании мы шумим. Нам объясняют: объективные причины, потому что страна переживает трудности роста. Из области с проверкой приедет комиссия, а ей, комиссии, главный козырь в глаза: план-то общий выполняется. Чего ж еще? А остальное… Но ведь план-то не по нашим плечам, заниженный. Однако про это никто. Муреник так и скажет, грозя при этом кому-то пальцем: «А остальное есть трудности роста. Кто не видит трудностей роста в стране?»

Урюпин тоже приловчился, нам это же говорит – про трудности роста. На этом они и слюбились, Муреник и Урюпин. Вижу, рабочие тупеть стали от такой пропаганды. Я тоже тупеть начал: не пойму, с какого конца комель. Оно ведь дело такое, если крутить начинают под щитком демагогии, то быстро голова закруживается.

Но я сбился со своего. Не рассказал, что и как было дальше у меня. А дальше-то, скажу, пошло так. Прихожу это я в кассу премиальные получать. А меня и нет в списке. Бухгалтер говорит: был, говорит, да вычеркнут. Почему? Выясняю: докладная Урюпина Муренику на меня – за нарушение. Какое нарушение? То, что я допустил перегруз. Ладно, думаю. Пусть. Все верно. Перегруз я допустил. Не отказываюсь. Но виноватым себя, скажу я тебе, не считаю. А если и считаю, то самую малость. Под погрузкой простоял я четырнадцать часов. Что мне делать, если простоял столько? Ясно что: побольше нагрузить, чтобы наверстать. Вот я и нагрузил. Машину-то я свою знаю, сколько может она, а сколько не может. Почему я не могу погрузить больше, чем мне велят? А Урюпин-то и подсек. Премиальных, выходит, лишил. Ладно.

Вторая подсечка последовала – опять мои премиальные плакали. Это уж когда сено попутно я себе подвез. Хотя нет, вру. Второй раз было, это когда с проколом камеры… А это уж не то в четвертый раз, не то в пятый. Смотрю, на доске, перед конторой, приказ: Петелину строгий выговор. Ладно, думаю, виноват. Хотя, если по-человечески… Администрация обязана выделять нам транспорт для личного хозяйства. Верно, она выделяет. Но одна дежурка всего ходит. Если ее ждать в порядке очередности, эту дежурку, месяц пройдет, корова сдохнет без корма. Все потому подвозят сено, дрова на чем могут. Ничего. Никому никаких замечаний. Так принято. К этому привыкли. А меня… Меня, значит, засекли. Смирился я и с этим. Пусть, думаю. Работаю, будто нет на мне никакого выговора. Проходит пятидневка или чуть больше – бац, другой приказ на доске перед конторой. Шоферы читают. Опять Петелин попал. Значит, я. Перевести на полгода в разнорабочие. Меня, значит. За что? Из шоферов в разнорабочие. Оказывается, опять за то же сено. Тут-то во мне пружина и натянулась. Нет, думаю, шиш. И мы законы знаем. Просчитались! Два наказания за проступок не дают. В исполком пошел: так и так, разберитесь. Разобрались. Муренику пришлось отступить. Приказ свой последний, хочешь – не хочешь, отменяй.

А тут опять с другого конца началось. Собрание было. Местком решал насчет того, кого в ударники выдвинуть. Ну, мужики возьми да и выдвини мою кандидатуру. А сижу я как раз на передней скамейке. Как раз напротив красного стола. Муреник, как водится, в президиуме. Он-то встает и говорит реплику. Нельзя, говорит он… Петелина, говорит, в ударники нельзя. У него, говорит, хоть и показатели выполнения неплохие, а нельзя. Потому что несознательный. Это я, выходит, несознательный. У него, говорит, корыстные цели. Это у меня-то корыстные цели? Представляешь? Нет, нет, ты представляешь? Что, моя баба в мехах ходит? Или у меня зубы золотые? Или «Волга» личная во дворе стоит? А я двадцать лет в тайге, мог бы уже… Моя баба могла бы уже и сережки в уши… золотые нацепить. Что, не могла бы?

Спасибо мужикам. Не дали Муренику разыграться. Вступились. И про многое ему наговорили. И про автопогрузчики выложили, и про горючее… Отвод моей кандидатуре не дали. Общим голосованием я как раз и прошел.

После такого факта Муреник и Урюпин ушли в себя, как улитки. Э-э, думаю: не по нутру. Они не ждали такого хода. Не рассчитали того, чтобы так все собрание повело себя. Конфликт, скажу я, бывает скрытый, тогда ничего, стороны могут сосуществовать, как петух с ястребом. А если уж пламя выбилось из щелей, тогда… Это-то и понял Муреник, что пламя выбилось. А раз выбилось, то…

Урюпин с того дня подозрительный стал и пьет меньше. А Муреник весь лицом и телом не то что похудел, нет, он как-то посерел. Осанка в нем нарушилась, левое плечо как-то опало, вниз пошло. И разговор все больше про идеологию держит, на эту линию нажимает. Она, дескать, идеология, нынче главное, а не что-то другое. С погрузкой, разгрузкой, ремонтом, говорит, какая заминка если, это, говорит, полбеды. А вот когда идеология!.. И когда собрание проходит у нас, он вопрос на этом все заостряет: полбеды, говорит, если что у нас не так, если в работе что недоберем, а вот если, говорит, в другом деле… На нервы, скажу я, это средство действует шибко. И слов не подберешь, какие надо сказать. Это я и по другим приметил. Иной шофер, гляжу, на собрании намерился что-то свое сказать, а тут, после такого, уже глаза в пол: слова из головы уже куда-то девались. Что? Как с планом? А план-то уже второй год не вытягивается, премиальные никому не идут. Трудности роста… А может, оно так и есть, а? Трудности, то да се, мы тут сами вроде уж и ни при чем. То не так, это не так, а вроде бы и ни при чем мы, не виноваты. Ни мы, ни начальство. А? Только вот отчего, спрошу я тебя, Муреник наш, как тогда посерел, левым плечом опал, таким все и ходит? Почему? Э-э, и в нем, думаю, занозилось сомнение какое.

Ты в редакции работаешь, к нам насчет плана едешь, с Муреником будешь говорить, он тебе все объяснит, что и почему, а вот ты у него насчет сомнения выведай, насчет этого…

А теперь не мешай, видишь, какая дорога низиной пошла. Э-э, дорога! Того и гляди в кювете сядем куковать.

Вам, начальник… (тув.)

Хорошо известно (тув.).

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 56.