С каждым поворотом реки навязанное решение – отправиться на заработки в сибирскую глушь – все больше тревожило Ильдара. С тех пор как отплыли от Красноярска, прошло шесть часов, а московскому студенту они показались вечностью.

Пароход «Валерий Чкалов» неторопливо преодолевал повороты, обходя буруны и пороги на фарватере своенравного Енисея. Рейс до Дудинки кажется нескончаемым. Но пассажиры не ропщут. Они – не туристы, они – счастливчики, стоявшие в ночных караулах у билетных касс. Не тяга к путешествиям, не желание окунуться в енисейские туманы и надышаться запахом тайги собрали их на этом теплоходе.

Водный тракт – единственная возможность вернуться домой с «материка», как здесь называли остальную Россию, или из Красноярска, куда пришлось отправиться по делам или к врачу. Только водным путем могли добраться до северных мест жители многих сел и посёлков, деревень и городов таёжного края, ибо автомобильная дорога из Красноярска, именуемая «Енисейским трактом», заканчивалась в Енисейске. Далее, для тех, кто готов был рисковать, пробираясь на север сухопутным путём через тайгу, оставался зимник до Ворогово. Смельчаки, выбравшие «дорогу жизни», порой пропадали. Искать их среди сугробов и ям, в тёмной, мрачной тайге, освещаемой лишь светом фар, – желающих не находилось. А добираться по зимнику летом можно было разве что на подготовленном вездеходе.

Два теплохода-близнеца «Валерий Чкалов» и «Александр Матросов», построенные в 1954 году в Германии, словно две электрички, уже четверть века курсировали по Енисею между столицей края и Дудинкой, накручивая лопастями винтов почти две тысячи вёрст в каждую сторону. Они брали на борт, подхватывали по пути пассажиров с их нехитрым скарбом и, конечно, коммерсантов с тяжеленными грузами, щедро проплаченными и заряженными неуёмным желанием подзаработать в глухих северных местах.

Два парохода связывали незримой нитью живущих на великой, загадочной и грозной реке. Давали возможность людям выйти за пределы маленького обозначенного мира и попробовать изменить судьбу: отправиться на заработки в Ярцево на самый крупный в Союзе леспромхоз или в посёлок Бор, чтобы зафрахтоваться в геолого-разведочную экспедицию по неизведанным местам Подкаменной Тунгуски. Для тех, кто хотел жизни бесшабашной, – добраться до порта в Игарке, где за короткую летнюю навигацию обрабатывалось почти полторы сотни морских судов.

…Молодой человек с тёмно-каштановыми волосами, одетый в штормовку и чёрные брюки, стоял возле шлюпок и всматривался в берега, застывшие в своем однообразии. Часы, проведённые на теплоходе, Ильдару показались вечностью, растянутой на мелкие островки, прибрежные камыши, утлые лодки с рыбаками и появляющиеся время от времени деревеньки на левом берегу Енисея. А до Енисейска было плыть и плыть.

То, что жизнь тяготела к левому пологому берегу, было неудивительно. Здесь находились сельскохозяйственные районы края. На этой же стороне реки, где-то в глубине, тянулась дорога на север.

Енисей представлял собой природную границу между Западной и Восточной Сибирью. На этих деревеньках заканчивалась великая Западно-Сибирская равнина. А правобережье было холмистым. Отсюда начиналось царство горной тайги с её Енисейским кряжем.

«Знать бы, что меня ждёт за далёкой чертой. Там, за горизонтом, там за горизонтом», – крутился в голове шлягер «Самоцветов». Чтобы разогнать тревожные мысли, Ильдар решил в который раз пройтись по палубам «Чкалова».

Проходы для прогулок вдоль борта были открыты. Большинство пассажиров отправилось по каютам. Но достаточно было беглого взгляда, чтобы понять – к поездке на север, в родные края, они подготовились основательно. Закутки под трапами и свободные места на всех трех палубах теплохода были заставлены коробками, тюками и бочонками. С кормы доносилось покрякивание. Находившиеся в клетках гуси, увидев Ильдара, радостно загоготали.

На опустевшей шлюпочной палубе просматривался явно коммерческий груз. На поддонах стояли ящики, в основном с фруктами. Рядом громоздились несколько коробок одинакового размера. Через разорванную упаковку проглядывала ручка мебельной стенки.

– Сам-то откуда? – раздался хрипловатый голос из-за спины. Мужчина в поношенном кителе и развёрнутой на груди тельняшке добродушно улыбался, напрашиваясь в компанию.

Вздрогнув от неожиданности, Ильдар не сразу ответил:

– Из Москвы.

– Издалёка. Я смотрю, маесся. Не тужи, до Енисейска ещё десять часов ходу.

– А вы откуда про Енисейск знаете?

– Дак я же боцман. Вот и знаю.

Словоохотливый мужчина протянул руку, представившись Николаем. Он явно искал собеседника и пригласил перекусить. Ильдар рассмеялся. От сделанного предложения «засосало под ложечкой».

– Так ресторан ведь закрыт. Перерыв.

– Ну, не для нас же, – улыбнулся в ответ Николай.

Коридор шлюпочной палубы, ведущий к ресторану, был шикарно отделан. Чисто музей на плаву. Стены обшили лакированными панелями из натурального тёмного дерева. Так же элегантно смотрелись деревянные двери кают люкс и первого класса. На случай качки к панелям прикрепили поручни из латуни с дымчатым серым покрытием. Плотная узорчатая ковровая дорожка скрадывала каждый шаг.

– Ну-ко, тезка, сообрази нам чё-нибудь. Но немного. А то порог скоро. И закусить, – обратился боцман к метрдотелю в белом пиджаке.

– Сделаем, Николай Устиныч. Присаживайтесь за столик по правому борту.

Уютно расположившись на широком стуле с голубой матерчатой обивкой, боцман расстегнул китель, отодвинул спадающую волнами штору и посмотрел на открывшуюся панораму.

– Щас Предивинск проходить будем. Аккурат с нашей стороны посёлок будет. Красивое место.

– На правом берегу? Там же горы.

– Он и стоит на горе. А за ним сразу же тайга. Для лесорубов его построили. Круглый год деревья валят. Да ещё зимой баржи строят, шо б за лето весь лес вывезти. Ходют – мохнорылые, прям лешие с бородами… Шо они, шо приисковые… чистые варнаки…

Боцман на судне – человек важный. По сути, непосредственный начальник палубной команды. И он, в том числе, определяет – найдётся на судне место для груза или нет. Метрдотель это понимал и взялся сам обслуживать исключительных гостей.

На столике появился небольшой графинчик, по бокам которого покатилась холодная «слеза», и гранёные рюмки-лафитники на ножке, по внешнему виду ждавшие своего часа в холодильнике. С подноса перекочевали маринованные грибочки, буженина, отварная картошечка, приправленная маслом и посыпанная ломтиками лука, и даже тонко нарезанное сало с чесноком. В середину закусочного натюрморта поставили тарелку с тугунком – сибирской селёдкой.

Последнее блюдо явно порадовало боцмана. Он одобрительно кивнул метрдотелю и потирая руки произнёс:

– Перводело тугунка попробуй, а потом всяко-разно. Да… В наших краях, почитай, у кажного местечка своя история. И люди – особенные. Вспомни-ко «Угрюм-реку». Здесь дед Данило разбойничал. Здесь они золотишко добывали. И поныне драги по речкам ползают. Кстати, ты от Енисейска до прииска как думаш добираться? – подцепляя грибочек, поинтересовался Николай.

– А я ни на какой прииск не еду. В Енисейске остаюсь.

– Во как! Мы в конце июня, как навигация началась, взяли в Енисейск большую группу геологов. Они сбирались оттуда водить экспедицию по всему району. Ето почитай 300 верст в глубь тайги. Сказывают, на будушшый год откроют Северо-Енисейский прииск, аккурат под Олимпиаду. Дак я подумал, ты догоняшь своих.

– Да нет… Какой из меня старатель, да ещё геолог. Я на радиоинженера в институте учусь. Один год остался, – отмахнулся Ильдар.

Пока Николай наполнял рюмки, он решил перехватить инициативу разговора.

– Груза у вас на пароходе много. Даже гуси есть.

– Дак ведь когда местные выбираются на «материк», то закупаются под завязку. С нашей помощью забрасывают в свои места продукты, горючее. Зимы на Севере долгие. Вот и готовятся. В прошлую навигацию даже «Жигули» шестой модели в Игарку перевезли. Новёхонькие, прямо «в целофане». Уж больно уговористый пассажир попался, хорошо заплатил. А гуси, мимо которых ты ходил, в Туруханске сойдут.

– Я заметил, у вас на шкафуте груз где-то закреплён, а где-то нет.

У боцмана вытянулось лицо. Он явно не ожидал от студента такого поворота в морскую тематику. Николай выругался и опрокинул лафитник в широко раскрытое горло.

Ильдар явственно прочитал в глазах собеседника вопрос: «А ты часом не ревизор?» Поняв свою ошибку, молодой человек пояснил:

– Николай Устиныч, да вы не обижайтесь. Я в Москве четыре года занимался в клубе юных моряков. Хотел судоводителем стать. А сейчас попросту сумничал, хотя не моё это дело.

– Ну, удивил ты меня, паря.

Закипевшая было беседа успокоилась. Разговор пошёл о Москве, готовившейся к олимпийским играм.

Перекус уже перевалил на второй час, когда в ресторан вошёл человек в синей матросской куртке и сообщил:

– Николай Устиныч, через 20 минут контрольный пункт Порог. Вас старпом кличет.

– Иду. Приходи на бак, зрелишше я тебе обещаю, – обратился он к Ильдару.

Через десять минут по судовой трансляции раздалось сообщение:

– Внимание пассажиров. Теплоход «Валерий Чкалов» подходит к Казачинскому порогу – самому трудному для судоходства участку. Команде – по местам стоять!

Погружённое в спячку нутро теплохода ожило. Пассажиры разом высыпали на палубы. Капитан, старпом, вахтенный помощник с рулевым собрались в рубке, готовясь к предстоящим манёврам теплохода.

Боцман встал у якорной лебедки, два матроса выдвинулись впередсмотрящими, заняв места по правому и левому бортам. Хоть Ильдару и разрешили присутствовать на баке, но он предпочёл не высовываться и встал за спиной Николая. Все замерли в ожидании.

…Расположенный на среднем участке Енисея, в 230 километрах ниже Красноярска, знаменитый порог состоял из двух перекатов, Верхнего и Нижнего сливов.

– Как с деревенькой поравняемся, тут Казачинский и начнётся, – возбуждённо и немного радостно сказал Николай. В ответ Ильдар понимающе кивнул.

И действительно, вытянувшаяся «указкой» вдоль берега деревенька с нехитрым названием Порог словно специально была направлена своей единственной улицей на место, считающееся у речников самым труднопроходимым на Енисее. Тут река изгибалась, устремляя навстречу друг другу противоположные берега.

Началось сужение Енисея. Быстро и заметно для глаз ускорилось течение. Пароход устремился в «горлышко» шириною триста метров, образованное широкой отмелью, за которой вытянулись скальные выступы Енисейского кряжа, подпирающего могучую реку.

Практически сразу же, не дожидаясь, когда лайнер поравняется с крайним домом, начался первый перекат Казачинского порога. Он, словно подвыпивший гуляка, выписал на воде латинскую букву «S», развалился грудой скалистых подводных камней и плит, заняв большую часть русла реки. На протяжении семи километров для судов и барж остался узкий извилистый проход с почти четырёхметровым перепадом воды – от переката до переката.

Вокруг набирающего скорость парохода вспенились буруны, запрыгали на волнах красные бакена, обозначающие фарватер под левым берегом.

– Вперёд смотри-ко. Видишь, аккурат через четыре километра – скала. «Орёл» называется. Так её старые капитаны прозвали. На скале створы поставили. По ним и пойдём, – протянул Ильдару бинокль Николай Устиныч.

Присмотревшись, Ильдар увидел на каменном утёсе два навигационных треугольных знака с четко выделенной вертикальной полосой – от вершины треугольника к его основанию. Один знак располагался впереди и ниже по откосу скалы, другой – позади и выше. Вспомнив уроки судовождения в клубе юных моряков, Ильдар наблюдал, как капитан «Валерия Чкалова» аккуратно выводил судно на осевую линию фарватера – так, чтобы чёрные вертикальные полосы на створных знаках слились в одну сплошную линию.

Боцман не случайно упомянул старых капитанов, для которых Казачинский порог был сродни то ли с разбойничьей удалью, когда на карту была поставлена жизнь, то ли с резкими полётами вольных птиц. Так и родились, благодаря капитанам, на каждом участке этого отрезка реки свои звучные названия. Например, Верхний слив именовался Соколом, поскольку был узкий и быстрый, как эта хищная птица. Нижний слив был широким и мощным, как сам орёл. С годами «Орёл» переместился с воды на высокий речной утес, стоящий на левом берегу реки – в «сердце» Нижнепорожинского переката.

– Гляди-ко, туер «Енисей» стоит. С виду неказистый, а скоко силишшы в нём – две тышшы лошадей! Вот когды суда обратно идут, он их против течения через порог ташшыт, – перекрикивает ветер боцман.

– И вас тоже? – зычным голосом поинтересовался Ильдар.

– Не-е. Тут течение где-то двадцать километров в час. А у «Чкалова» скорость – двадцать пять, а то и двадцать восемь будет. Обратно сами подымаемся.

– А под килем сколько остаётся?

– Где три, где четыре метра. А в некоторых местах доходит до двух.

Если бы не произнесённое боцманом загадочное слово «туер», Ильдар вряд ли обратил бы внимание на судно, стоящее у берега. А между тем его капитан вышел из рубки и приветливо помахал рукой своему коллеге на пассажирском теплоходе. Он терпеливо ждал прохода «Валерия Чкалова» по узкому одностороннему коридору, чтобы спуститься следом по течению и открыть семафор для грузовых судов и барж.

Получивший название «Енисей», дизель-электроход уже полтора десятка лет честно отрабатывал уважаемое в Сибири имя, с тех пор как был спущен на воду со стапелей Красноярского судоремонтного завода. Прямо-таки не богатырского вида, он больше смахивал на большой двухпалубный буксир с покатым зауженным носом, кончик которого обрезали, оставив «ворота» для пропуска троса, закреплённого с помощью цепей на дне реки. Две высоченные трубы обозначали корму, которая занимала почти половину буксира.

Судно со столь необычными пропорциями было задумано и построено корабелами специально под Казачинский порог. На просторной открытой корме располагалось главное уникальное достоинство туера – его мощная лебёдка, с помощью которой караваны судов преодолевали бурное встречное течение.

Для речников, служивших на «Енисее», судоходная лоция определилась всего лишь десятком километров необъятной и протяженной реки. Вроде бы путь – короче некуда, не похвастаешься. Но большинство судов на реке не могло обойтись без помощи трудяги «Енисея», хотя сухогрузы, лесовозы да баржи могли превосходить его по размерам вдвое, а то и втрое. Они выстраивались в очередь, терпеливо ожидая, когда туер потащит их караван вверх по течению. И он тащил, неторопливо обходя камни и подводные буруны, порой совершая до десяти подъёмов за длинный летний день.

Что же до замысловатого слова «туер», то тут «Енисей» был обязан французам. Оно значило «цепной пароход» или буксир, движущийся вдоль уложенной по дну цепи. Их стали использовать с первой половины XIX века.

В России, тем более Сибири, эта задача ложилась на плечи лямщиков, или бурлаков, которые тянули лямки через Казачинский порог аж до 1903 года, пока на реке не появился первый туер «Святой Иннокентий». Он буксировал 60 лет, поработав как на царя, так и на советскую власть, но уже под именем «Ангара». И, наконец, был списан, уступив лямку «Енисею».

…Преодолевая перекат, разогнавшийся пароход старался прижаться к левому берегу. Стоящих на палубе пассажиров окружил свист ветра, искрящиеся на солнце клубы разлетающихся брызг, разбегающиеся во все стороны вспененные валы и гул воды, разбивающейся о камни. Этот организованный хаос ненадолго пропал, как только судно поравнялось с небольшой речушкой Савина, впадающей в Енисей. Она словно стрелка показывала на остров, спрятанный за поворотом беснующейся реки.

– Подпорожный, – закричал в ухо Ильдару и вытянул руку Николай.

Покрытый деревьями скалистый остров Подпорожный, видимо, когда-то принадлежал Енисейскому кряжу. Но затем откололся. И теперь в этом месте река разделялась на два потока.

Но прежде «Валерию Чкалову» надо было «перемахнуть» через Нижний слив и второй перекат Казачинского порога.

Речные «зубья» вылезли из воды, судоходная часть сузилась до 70 метров. На подходе к острову и главном русле, огибающем остров слева, всё бурлит, перемешивается и грохочет: водовороты и буруны заполонили пространство реки, не оставив спокойного места. Валуны и скальные плиты вытянулись лентами через реку, то демонстративно грозно выпячиваясь мокрыми, обтёсанными водой, боками, то уходя целиком под воду, оставляя на поверхности белое пенящееся «одеяло». Попадешь на такое «одеяло» и, считай, пропал. Закрутит и разобьёт.

Другая часть реки, с правой стороны острова, словно в насмешку выглядела спокойной и безмятежной. Но природа так распорядилась, что воспользоваться этой протокой, получившей имя Заостровка, было невозможно. Вход в неё закрывал большой камень, а в конце протоки намыло замысловатый треугольный островок. Так что ни войти, ни выйти.

– А скоко здесь пароходов да барж затонуло, днище пробило – и не сошшытать.

Пока боцман рассказывал очередную историю, «Чкалов» аккуратно поворачивал на Нижнем сливе. Пароход задрожал, сопротивляясь желанию реки свалить его сильным боковым подводным течением с речного створа на грозные камни.

На протяженных Казачинских перекатах терпели крушение многие суда. Некоторые из них оставили долгую память и дали названия камням и подводным плитам, на которых они затонули. Так в лоции появились предостерегающие отметины «Модест», «Красная плита» или ограждающий камень «Майдан».

Самая крупная катастрофа случилась в 1898 году. Ей предшествовал ряд событий. За два года до крушения красноярский купец Михаил Шарапов приобрёл двухколесный пароход «Россия» у крупного судовладельца Николая Гадалова. Сделка сулила барыши, и на радостях купец решил её отметить прогулкой с семьёй на приобретённом судне.

Пока взрослые праздновали, его сынишка Модест играл на корме, спуская за борт на верёвочке игрушечный кораблик. Ребенок заигрался, перевесился через ограждения, упал в воду и утонул. Потрясённый купец в память о сыне решил переименовать судно и назвал его именем «Модест».

Опытные моряки считают переименование судна с первоначального на другое – плохой приметой. Хотя со сменой судовладельца такая практика – не редкость. Как бы то ни было, но вновь названный пароход сумел сделать лишь несколько рейсов до Енисейска. В октябре 1897 года «Модест» накрыла ранняя шуга – первый осенний мелкий лёд, который нёсся по реке навстречу вместе с обмёрзлыми комьями снега. Запас дров был на исходе. С ободранными бортами, покрытый куржаком и гроздьями сосулек, сжигая в топках пассажирские кресла-сиденья, «Модест» с трудом преодолел Шиверские перекаты. Радостная команда завела судно в протоку, где и прошла его зимовка.

В сентябре 1898 года грузопассажирский пароход «Модест» вошёл на спуск Казачинского порога. Первый перекат был пройден, но, когда капитан стал заходить на Верхний слив, лопнул штуртрос. Все попытки рулевого, отчаянно крутившего штурвал, повернуть судно были тщетны. Лишённый управления пароход понесло на камни. Удар о подводную плиту был такой силы, что «Модест» разорвало пополам. Кормовая часть с грузом и скотом затонула, а носовая, с обезумевшими от страха людьми, осталась на каменной плите.

– В народе говаривали, будто ето мальчонка… купеческий сын… корму себе забрал. Не успел, значит, наиграться в тот день, – задумчиво произнёс Николай.

Пассажиры с членами команды метались по остаткам палубы, заливаемой водой и уже не надеялись на спасение.

Жители находившейся рядом деревни стояли на берегу, наблюдая за трагедией. Они причитали, охали, крестились, но чтобы спасать людей – смельчаков не находилось.

Не выдержал бакенщик Григорий. Сначала уговорами, а затем и упрёками старался заставить мужиков сцепить лодки и прийти людям на помощь. Но односельчане только подались назад, мотая головами.

– Чё же вы стоите, окаянные! Ведь погибнуть православные, – махнул рукой Гришка. Помчался к берегу, крича на ходу: – Митька, бери весла. Поможешь выташшыть людей.

Прыгнули в утлую лодочку бакенщик с сыном. Не раз и не два, рискуя жизнью, пробирались они среди бушующих волн к затонувшему судну. Снимали потерпевших, везли к берегу и снова возвращались, пока не спасли всех.

На этом история не закончилась. Зимой, когда вода упала, носовую часть судна достали из реки и на 80-ти лошадях перевезли в Красноярск. Там ему приварили новую кормовую часть и спустили на воду, вернув прежнее имя «Россия». В 1923 году «бедовый» пароход назвали «Владимир Ленин», а в 1930-м он опять был переименован. Став «Владимиром Маяковским», судно проходило по Енисею вплоть до 1962 года.

Что же до плиты, на которой переломилось судно, то она осталась в лоциях под именем «Модест», и капитаны облегчённо выдыхают, проходя это место порога.

…Лишь когда остров Подпорожный остаётся далеко за кормой, река усмиряет свой буйный нрав.

– Ну вот, прошли. Теперь до Енисейска – ни швартовок, ни, Бог даст, беды не будет. Можно спокойно повечерять, – заулыбался Николай.

Одобрительно кивнув матросам, он тихонько подтолкнул Ильдара к трапу на нижние палубы.

В каюте было удивительно тихо. Рокот пароходных дизелей растворился в плеске волны, взлетающей к иллюминатору и пропадающей обратно.

– Дак ты садись, – пригласил Николай. И открыл шкафчик, доставая снедь и стаканы.

Он делал это неторопливо. Аккуратно нарезал помидоры, поставил солонку, развернул из газеты курицу, заполнившую каюту домашним ароматом. И лишь потом достал из рундука приготовленную бутыль.

Наполнив стаканы, усмехнулся и заметил:

– У меня сусед был, тоже татарин. Вы чем-то схожи. Глаза такие же карие. Только поужее будут, чем у тебя. И он поскуластей. Хороший мужик. Улетел в Магадан. А ты-то чё в Енисейск подался?

– Подзаработать хочу. Есть там контора, Енисейлесосплав называется. Вот мне в Москве и посоветовали.

– Ето хто ж те такое присоветовал, милок? Там ведь зона. Убивцы сидят. Они и ворочют брёвна-то.

Ильдар, потянувшийся за помидором, остолбенел:

– Какая зона?

– Знамо, какая. С одной стороны – комбинат, а через реку – лагерь.

– Но их же охраняют, стерегут?

Николай рассмеялся и снова наполнил стаканы.

– Эх, паря! Хто их станет охранять-то, да и зачем? С одной стороны – батюшка-Енисей, переплыть который не сможешь. А с другой стороны – матушка-тайга, – молвил боцман, заглядывая в испуганные глаза собеседника.

Видимо, довольный произведённым впечатлением, он по-отечески хлопнул Ильдара по плечу и, подняв стакан, наставительно добавил:

– Ежели будут звать на охоту – не ходи. У нас так принято: кого на охоту покличут, тот либо в болоте утопнет, либо в глухомани пропадает. Одно слово – тайга!

Уже в своей каюте шокированный молодой человек заново прокручивал в голове разговор с боцманом. «Куда плыву? – не мог заснуть Ильдар. – Вот дуралей. Согласился… Чего полез на рожон? И поворачивать поздно. Ладно, разберёмся».

Наконец, навалившаяся усталость накрыла возникнувшие было страхи пеленой и под убаюкивающий еле слышный шёпот реки молодой человек уснул.

Нарастающий гул аплодисментов заполнил всё пространство небольшой комнаты. Задремавший перед телевизором Ильдар открыл глаза. Краткий сон все-таки снял усталость после вечерней тренировки. Молодой человек не без удовольствия посмотрел на новенький цветной телевизор, который был куплен пару месяцев назад.

Последнее достижение отечественной телевизионной промышленности «Рубин Ц-201» распределяли исключительно по талонам. Один из них вручили на майские праздники матери Ильдара – как ветерану Великой Отечественной войны. Телевизор стоил 775 рублей, и помимо отложенных накоплений пришлось в спешном порядке собирать недостающую сумму, влезать в долги. Но жалеть о потраченных деньгах – не приходило в голову.

Под новую покупку в комнате была переставлена вся мебель. Этот процесс вызвал оживлённую дискуссию между матерью и сыном, поскольку даже в самой большой комнате малогабаритной квартиры никак не удавалось разместить уже нашедшее своё место пианино «Красный Октябрь» и прибывший внушительный «Рубин». Мама держалась до последнего.

– Ты посмотри, какая красота! Это же ореховая отделка. Я заплатила за него такие деньги! И ты хочешь задвинуть пианино в бабушкину комнату? Оно должно стоять в гостиной.

– Ну, не получается. Да и о какой гостиной ты говоришь? Разве она у нас есть? Мы обедаем в этой комнате. Я здесь готовлюсь к семинарам, экзаменам. Наконец, сплю на диване.

Рухнул и последний довод.

– Хорошо, как же ты будешь заниматься музыкой? Бабушкина комната – маленькая.

Ильдар вопросительно посмотрел на мать. Он уже и забыл, когда последний раз подходил к инструменту. С окончанием школы закончились и занятия по классу фортепиано. Большая коробка с нотами давно разместилась в антресоли.

Ания Хафизовна прочитала этот взгляд и, махнув рукой, перестала настаивать. Тяжеленный «Красный Октябрь», словно неповоротливый линкор, медленно перетащили в соседнюю комнату.

Вместе с перестановкой было решено «освежить» и местами подремонтировать мебель. Под это был нанят бывший краснодеревщик дядя Миша. Рассказывали, что когда-то он делал мебель по заказам московских партийных вождей. Но, подобно персонажу Лескова, советский «Левша» не просто любил выпить, но и уходил в запой, срывая намеченные планы руководства спецфабрики. У кого-то из начальников «лопнуло» терпение – и дядю Мишу «попёрли» из закрытой артели.

Тем не менее мастер знал себе цену, всем заявлял, что мастерство – не пропьёшь, и менее чем за «трешку» услуги не выполнял. Он грамотно выправил провисшие двери платяного шкафа и даже покрыл мебельным лаком проступившие на нём царапины. По-новому стал выглядеть потёртый на углах сервант, в котором размещалась одна из реликвий дома – сервиз Императорского фарфорового завода.

Даже диван с выцветшими подушками получил свою толику внимания. Дядя Миша заменил подлокотники и перетянул его обивку.

А сам телевизор установили на старый массивный комод из тёмного дерева с прочными изогнутыми ножками и широкой крышкой, идеально подходившей по размерам.

Доставленный прямо с московского завода, телевизор стал главной семейной достопримечательностью, перевернув привычный мир ощущений, наполнив комнату всеми цветами радуги. Благо, что с 1977 года стали цветными все передачи Центрального телевидения.

…Молодой человек прибавил звук, всматриваясь в экран. Картинка замерла на праздничной трибуне с золотым гербом Советского Союза и почётном президиуме в привычные для съездов три ряда.

Брежнев, Косыгин, Суслов, Кириленко, Гришин, Устинов, Андропов – всё Политбюро ЦК КПСС сидело в первом ряду за широким, затянутым зелёным сукном, столом. Далее находились кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, министры союзного правительства. Значимость происходящего была подчеркнута скульптурной композицией, которую, без каких-либо оговорок, можно было назвать мемориальным монументом, воздвигнутым в глубине, за спинами сидящих. Из огромного пьедестала, стилизованного под белый гранит, вырастала колонна, на вершину которой вознёсся бюст вождя мирового пролетариата с развёрнутым за ним кумачом.

Но это был не съезд, и даже не пленум. На преисполненной величия сцене, по обе стороны от знамени Страны Советов в воздухе парили две гигантские даты: «1918» и «1978».

В пятничный октябрьский вечер на всю страну из Кремлёвского Дворца съездов шла праздничная трансляция. Комсомол отмечал свое 60-летие.

– Дорогие товарищи! Участников торжественного заседания пришли приветствовать юные пионеры, – объявил первый секретарь ЦК ВЛКСМ Борис Пастухов.

Горнисты с красными пилотками, в алых костюмах, подпоясанных белыми ремнями, с перекинутыми аксельбантами двинулись из-за кулис к трибуне. Как святыню несли они длинные горны с широченными вымпелами, украшенными золотыми кистями. Священность символа пионерии должны были подчеркнуть надетые белые перчатки-краги.

Ильдар поймал себя на крамольной мысли, что перчатки горнистов почему-то удивительно были похожи на краги инспекторов ГАИ.

Ступенькой ниже, параллельным курсом с горнистами, маршировали юные барабанщицы – тоже в красных пилотках. У каждой девочки из-под головного убора букетами вспыхивали два ярких воздушных белых банта.

Видимо, для контраста, барабанщиц одели в желтые костюмы с алеющими на груди красными галстуками, подпоясав наряд всё теми же белыми ремнями с золотыми пряжками. Единение с горнистами также подчёркивали уже знакомые белые перчатки с широкими рукавами. Ещё один символ – барабанные палочки взмывали от бедра высоко к плечу и с той же ритмичностью отбрасывались обратно к ноге.

Под бравурные аккорды зовущей на подвиги песни зал поднялся с кресел.

Почти синхронно с окончанием куплета раскрылись все двери главного зала страны и с разных сторон, словно ручьи, заполняя проходы, хлынули по направлению к сцене десятки пионеров в белых рубашках.

Одновременно перед президиумом выстроились пятнадцать пар мальчишек и девчонок, одетых в национальные костюмы союзных республик с повязанными поверх пионерскими галстуками. У них была непростая и, в прямом смысле, нелёгкая задача. Каждая пара старательно держала перед собой огромную книгу-адрес «60-летию ВЛКСМ», на обложке которой была отображена либо карта республики, либо вышиты узоры, демонстрирующие национальный колорит родного края.

Самые достойные и, соответственно, гордые от возложенной на них миссии, шесть подростков с сияющими от счастья глазами встали за трибуной.

начала девочка, с чувством и расстановкой выговаривая строки, потрясая бантами с каждым кивком головы.

вскинули руки, стоящие на трибуне.

Прерываемые аплодисментами, достойнейшие пионеры продолжали поэтический апофеоз.

Наконец, после произнесенных бодрых речёвок для мальчиков и девочек, наряженных в национальные костюмы, наступил долгожданный момент – рапорты-фолианты пионеров всех республик страны выложили на зелёное сукно перед членами Политбюро.

– Так почему ты здесь, а не там – в зале? – вошедшая в комнату мать пристально смотрела на сына.

Вопрос был не праздный. Ещё на третьем курсе Ильдара ввели в состав институтского совета научно-исследовательских работ студентов. Следующим по значимости был комитет комсомола всего Московского энергетического института. Конечно, Ильдар хотел подняться на новую ступень. Это открывало совершенно иные возможности для будущей карьеры. И подвижки в этом направлении были.

Месяц назад Ильдар сообщил матери, что его внесли в список делегации от института для участия в торжественном заседании в Кремле. Ания Хафизовна радостно всплеснула руками. Ильдар тоже не скрывал эмоций. Под предстоящее событие была куплена новая рубашка. Но потом что-то пошло не так.

– Разнарядку сократили. Посмотри сама. В партере, где больше всего мест, сидит партийная номенклатура. А комсомольцев загнали на балконы, – показал на телевизор Ильдар.

– Почему же ты сразу не сказал? Мы бы обратились к Фёдору Ивановичу, – настаивала Ания Хафизовна.

Задумавшись, Ильдар посмотрел на мать. Да, парторг Академии Генерального штаба, пожалуй, мог бы позвонить кому надо и решить вопрос. Да только зачем ему это делать? Уж сколько лет длятся их отношения, но не припомню такого случая, чтобы мамин «друг» брал на себя сколько-нибудь серьёзные обязательства.

– Мама, он ничего не будет делать. Пойми это наконец. Кто я ему, сын? – начал раздражаться Ильдар.

– Как ты можешь так говорить? Фёдор Иванович – хороший человек. Он не может сейчас развестись. Ты знаешь, у его жены тяжёлая неизлечимая болезнь. Но как только это случится, как только он станет свободен, мы оформим отношения, и я перееду к нему. Вся наша квартира останется в твоем распоряжении.

Ильдар не стал спорить. Эти планы на будущее, в котором не надо было пересчитывать рубли, в ожидании стипендии или маминой зарплаты, не придётся тесниться в маленькой двухкомнатной квартире, и мать наконец-то обретет свое женское счастье – он слышал не первый год. По сути, мечтая, строя планы на другую, радостную жизнь, Ания Хафизовна хотела уйти от прежней судьбы, где не нашлось места счастью, а была лишь война и заботы о воспитании сына.

…Сама дата ее рождения – 22 июня 1923 года, предопределила для девочки фатальный ход событий. Школу закончила в 1941 году. В то самое роковое воскресенье на её день рождения собрался весь класс. С трудом разместились за столом, выпросив у соседей стулья, приготовились поздравлять новорожденную – и вдруг репродуктор оборвал музыкальную трансляцию. Народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Молотов объявил на всю страну:

– Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Девчонки оторопели, а мальчишки-одноклассники радостно переглянулись.

– Через две недели будем в Берлине! – потирая руки, воскликнул Серёжка Фокин.

После этих слов ребята выскочили из-за стола и помчались в военкомат.

Ания на фронт не стремилась. Да и какой там фронт. Двух старших братьев призвали в армию. Надо было заботиться о младших и помогать родной сестре, только что родившей сына. И она пошла на работу в Центральный телеграф – там было лучшее обеспечение по карточкам.

В конце ноября 1941 года девушку призвали и отправили на фронт, который грохотал на подступах к столице. Чтобы не было никаких сомнений, военком, вручая повестку, сопроводил словами:

– Ваше уклонение будет караться по законам военного времени.

В отличие от одноклассников, большинство из которых погибло в первый год войны, девушке повезло. Она встретила победу в Берлине.

На этом жизненная удача закончилась. Потенциальных женихов поубивала война. Попытки найти личное счастье натыкались на домостроевский уклад её родителей:

– Мужем должен быть только татарин.

Наконец, таковой нашёлся. Он был моложе её на 8 лет, работал в вагоне-ресторане, любил приложиться к бутылке и мотался по городам Советского Союза «без царя в голове». После рождения Ильдара у его папаши терпения хватило ровно на полгода, после чего он бросил жену и грудного ребёнка.

Ильдар достаточно рано понял, что его жизненный путь не станет прогулкой по розарию. Школа на Арбате встретила первоклассника снобизмом и национальным вопросом. Когда на первом уроке дошли до его имени, несколько человек рассмеялись, зажимая рты. Мария Сергеевна тоже улыбнулась, отложила в сторону журнал и снисходительно добавила:

– Ну, не надо смеяться. Давайте будем называть тебя Ильей.

Дома Ильдар проревел весь вечер.

– Почему меня не назвали Сашей или Серёжей?

– А ты знаешь, что у тебя особенное имя? – успокаивала мама.

– Не-е-ет.

– Оно означает «вождь» или «главный». Это слово пришло из сказочной страны Персии.

– А это где?

– На востоке. Спи. Я потом тебе расскажу.

Ания Хафизовна была женщиной волевой и решительной. Эти черты характера сформировались и закалились на фронте. Она знала, как поступить. Будучи старшим преподавателем английского языка в Военной академии Генерального штаба Вооружённых сил СССР, Ания доложила о случившемся заведующему кафедрой. Тот счел поступок учительницы возмутительным и накатал рапорт в политотдел.

Через два дня в кабинет директора арбатской школы вошел порученец начальника академии генерала армии Владимира Иванова. Полковник задал только один вопрос:

– Почему в стенах школы пропагандируются шовинистические идеи, чуждые политике партии в многонациональном Советском Союзе?

Директору вызвали «скорую», училка отправилась искать новую школу, а Ильдару вплоть до 5-го класса ставили исключительно оценки «4» и «5».

В отсутствие отца авторитетом для Ильдара стал его дед. Прожил он не долго, но успел растолковать подростку, что полагаться в этой жизни придётся только на себя.

– Добивайся всего сам. Трудностей, неприятностей будет много. Но бояться не надо. Держись, словно у тебя внутри железный прут, – наставлял он внука.

Со временем эти нехитрые уроки стали жизненным кредо Ильдара. Хотя и жизнь внесла свои коррективы, заставляя его внимательно относиться к окружающим обстоятельствам, руководствоваться разумом и, при необходимости, подстраиваться под ситуацию.

Ильдар любил свою мать. Став взрослым, он понял, каких усилий стоило матери поднимать его в одиночку. Как она хваталась за дополнительную работу, переводя тексты, барабаня вечерами на пишущей машинке, чтобы оплатить его занятия в музыкальной школе или купить новый костюм.

Несмотря на её сложный и жесткий характер, сын уважал мать. И не только потому, что это был один из неписаных канонов, который с малых лет закладывался в татарских семьях. Он ценил её за трудолюбие и упорство. В то же время не хотел повторить судьбу своей матери – жить от зарплаты до зарплаты без лишних непозволительных расходов.

Да и этот призрачный план – оставить ему квартиру – вызывал у молодого человека двоякое чувство. Большую половину своей жизни Ильдар ютился с мамой в коммуналке. Сталкиваться с соседями в коридоре, караулить освобождающуюся ванную комнату радости не доставляло, но стало привычным бытом. Поэтому, когда в результате немыслимого хитрого обмена им удалось съехаться с бабушкой и переселиться в малогабаритную двухкомнатную квартиру на Стрелецкой улице – это казалось счастьем. Даже не пугала теснота и неудобства проживания трех взрослых человек.

По прошествии нескольких лет бабушка умерла от старости. Остались они вдвоем. Теперь у каждого была своя комната. Теснота отступила. Но никуда не делись особенности района, куда их забросила судьба.

Уже само название улицы подсказывало, что здесь в XVII веке была одна из стрелецких слободок, где, в частности, находился Бутырский стрелецкий полк. В историю он вошёл как первый полк, вставший на сторону Петра I во время мятежного Стрелецкого бунта 1698 года. Верность царю не была забыта и за служивыми сохранили дворовые места и хозяйства, освобождённые от пошлины. Оставившие службу стрельцы становились торговцами или ремесленниками – кузнецами, сапожниками, лавочниками, создавая особый мир Бутырской слободы.

Со временем появились одно-двухэтажные домики, вокруг которых зашумели фруктовые сады. Сложилась своеобразная атмосфера московских окраин, где с соседней улицы раздавался стук кузнечного молотка, доносилось мычание коровы или крик петуха, взлетевшего на ограду. По переулку, мощённому булыжником, проносился с грохотом экипаж, но через несколько мгновений всё возвращалось к умиротворенному ритму, запахам свежеиспечённого хлеба и пению птиц.

Будни великих строек разрушили до основания этот патриархальный мирок. Индустриализация, охватившая страну, не забыла и про столицу. В Бутырской слободе возвели цеха комбината твёрдых сплавов, московского завода алюминиевых изделий, построили для нужд трудящихся мебельную фабрику «Москва». Загудели паровозы, зашумели составы на построенной рядом окружной железной дороге.

Поэтому Ильдара совсем не радовала перспектива прожить остаток лет среди промышленного гула, к которому периодически добавлялся чёрный дым, поднимающийся по ночам из трубы мебельной фабрики. Была у них такая привычка – сжигать в печи покрытые лаком отходы, по каким-то причинам не ставшие столами, стульями.

Естественное желание изменить свою жизнь, окружающий его мир не давало покоя молодому человеку, будоражило сознание. Однако покупка кооператива в приличном районе требовала серьёзной суммы, которой у Ильдара пока что не было.

…Ания Хафизовна села за стол и с сожалением посмотрела на сына. Потом вздохнула и сказала уже твёрдым голосом:

– Жалко, конечно… Но рубашку всё равно надо было покупать.

– Мам, ты не расстраивайся. Посмотри на них. Тот же президиум, те же люди. Ничего же не меняется. Было бы здоровье, а съезды ещё будут, – успокаивающе сказал Ильдар.

Болезненная тема осталась позади. А счастливые пионеры Страны Советов перешли к здравице Генерального секретаря ЦК КПСС, не торопясь и тщательно выговаривая слова, переходя с высокопарной прозы на стихотворные рулады.

– Дорогой Леонид Ильич! Пионеры, все ребята нашей страны горячо и нежно любят Вас – большого, доброго друга советских детей!

До сей поры сидевший безучастно, Брежнев прислушался и надел наушники.

проявляли политическую подкованность стоящие на трибуне молодые декламаторы.

С последним пассажем потеплели лица партийных функционеров, сидящих в первых рядах партера. Зал взорвался аплодисментами, за которыми последовала финальная скрипичная сюита.

– Вот видишь, я же говорил, что всё в конечном счете сведётся к крепкому здоровью вождя, – обратился Ильдар к матери.

Они оба рассмеялись и пошли пить чай.

Вестибюль первого этажа Московского энергетического института напоминал муравейник. Во время наступившего обеденного перерыва большая часть студентов торопилась покинуть главный учебный корпус и разбежаться по столовкам, успеть заглянуть в новую научно-техническую библиотеку или отправиться в рядом стоящий лабораторный корпус, который студенты прозвали «Бастилией».

Красноказарменная улица, рассекающая стрелой старинный район Лефортово, нанизала на свою трамвайно-троллейбусную нить несколько институтов. Но только МЭИ мог похвастаться уникальностью «Бастилии» – зданием, выразительным по внешнему виду и удивительным по содержанию.

Построенное в 1932 году, оно и впрямь напоминало крепость. Сохранившийся яркий памятник советского авангарда представлял собой восьмиэтажную массивную башню с круглыми окнами-иллюминаторами, расставленными в виде спирали, опоясывающей цилиндр с классическими геометрическими пропорциями. Такое расположение окон объяснялось не прихотью авторов проекта, а их нетрадиционным решением подъёма студентов и преподавателей с этажа на этаж.

Архитектурная изюминка «Бастилии» состояла в том, что вместо привычных лестниц с первого до последнего этажа тянулся широкий пандус, имеющий форму изогнутой подковы. Тем самым каждый из поднимающихся на тот или иной этаж двигался размеренно и даже степенно. Так как лабораторные занятия требовали от студентов сосредоточенности и не терпели суеты, то в неторопливом подъёме по пандусу имелся глубокий смысл. А поскольку вместо традиционной крыши было установлено большое прозрачное окно, то поднимающиеся студенты «тянулись» к свету – вне зависимости от желаний.

Впрочем, можно было подняться и на лифтах, которые были ещё одной «фишкой» оригинального здания. Две параллельные «ленты», составленные из кабинок без дверей, двигались непрерывно, без остановок – словно вертикальные эскалаторы – одна вверх, и рядом другая – вниз. Это было прикольно – успеть зайти в движущуюся кабину и также успеть выйти на нужном этаже.

Родиной изобретения таких лифтов была Великобритания. В XIX веке они появились сначала в Ливерпуле, а затем уже и в Лондоне: поначалу в Главном почтовом отделении столицы, и позднее – в высотных офисных зданиях. Затем идею переняли немцы. И, наконец, после Гамбурга и Штутгарта, оригинальные лифты «добрались» до Москвы, где были установлены лишь в нескольких организациях. Ими оказались здания Центросоюза, Министерства сельского хозяйства, Московского энергетического института и Военной академии Генерального штаба Вооружённых сил СССР имени К. Е. Ворошилова.

Лифты именовались «патерностерами». Если бы студенты МЭИ изучали латынь, то могли бы сопровождать каждое вознесение обращением к Всевышнему, поскольку изречение Pater noster было литургическим. С этих слов начиналась «Молитва Господня» и переводились они как «Отче наш». Но посетители Бастилии были убеждёнными атеистами, поскольку изучали марксистско-ленинскую философию и рассматривали патерностеры как веселую забаву или аттракцион.

Время от времени кто-нибудь из студентов «забывал» выйти из лифта на последнем восьмом этаже. Кабинка увозила его в темноту, там она на какое-то время замирала, затем перемещалась на параллельную «обойму» и… начинала движение – обратно вниз. На восьмом этаже экспериментатора уже поджидал лифтер, который в доступной форме и понятных для студента выражениях высказывал ему всё, что о нём думает.

…Ильдар привычно прошёл через толпу, скопившуюся у колонн главного учебного корпуса. Прямо перед входом энергично спорили двое молодых людей, перемежая славянскую речь русскими словами.

«Поляки?..» – подумал Ильдар.

Он прислушался к разговору. Похоже, первокурсники. Спорят, в какую сторону идти к Дому культуры МЭИ. Надо помочь. Он подошёл и поздоровался. Бурная дискуссия разом затихла, и взгляды спорящих обратились к Ильдару.

– Ребята, вам нужен Энергетический проезд. Здесь рядом. Это за углом, – показал он рукой.

Молодые люди радостно закивали головами. Один из них благодарно хлопнул Ильдара по плечу.

Вообще-то студентам радиотехнического факультета запрещалось общаться с иностранцами. Министерство обороны было заинтересовано в подготовке специалистов по радиотехническим военным специальностям и, начиная с первого курса, приплачивало студентам по 15 рублей сверх положенной стипендии. Факультет негласно считался закрытым к поступлению для ряда граждан. Это не афишировалось, но когда абитуриент подавал документы на поступление, то в обязательном порядке заполнял анкету – «личный листок», в котором фигурировала пятая графа. Если юноша был еврейской национальности, то его отсеивали до вступительных экзаменов – на медицинской комиссии.

Объяснялось всё просто. С третьего курса у студентов радиофака начинались занятия на военной кафедре, где изучалась спецтехника с грифом «секретно». Именно тогда с них брали подписку об исключении нежелательных контактов с иностранцами.

Как можно было на практике выполнить этот запрет – оставалось загадкой. То есть наказ избегать встреч с американскими шпионами вопросов не вызывал. Но среди 25 тысяч студентов энергетического института была большая группа обучающихся, которые прибыли из стран народной демократии или Ближнего Востока. Там ощущалась острая нужда в подготовке специалистов в областях энергетики, энергомашиностроения, электромеханики, автоматики и вычислительной техники. Наконец, когда в 1976 году в МЭИ создали десятый факультет – энергофизический, на котором готовили инженеров по криогенной технике, обслуживанию атомных электрических станций, поток абитуриентов из заграницы заметно вырос.

Студенты радиотехнического факультета находились на особом положении, но избежать встреч со своими иностранными сверстниками не представлялось никакой возможности. В перерывах между лекциями обедали в одних столовых, сидели рядом в читальных залах библиотеки, пересекались на дискотеках во Дворце культуры или на стадионе «Энергия».

…До начала лекции оставалось полчаса. Ильдар направился в фойе второго этажа. Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, он услышал звуки рок-н-ролла. На экранах телевизоров, подвешенных к потолку, «зажигала» Сьюзи Кватро, выступая на одном из концертов, состоявшихся в ходе турне по Австралии. Американская «героиня в кожанке» с электрогитарой в руках собрала в фойе толпу студентов, забывших о своих планах на обеденный перерыв.

«Ох, и влетит им когда-нибудь», – подумал Ильдар. Он знал, что порой его друзья – старшекурсники с радиофака, работавшие в телецентре МЭИ, в перерывах между лекциями откровенно хулиганили. Вместо тематических программ, рекомендованных к показу по институтским телевизорам, они запускали ролики, записанные с западных телеканалов.

– Привет, Ильдар, – прорвался сквозь музыку знакомый голос.

Молодой человек осмотрелся и встретился глазами с Юлей. Это была девушка, с которой встречался его друг Андрей Малиновский. Их отношения длились уже пару лет. Они часто бывали вместе на различных вечеринках. Мама Юли всячески поощряла эту дружбу. Занимая высокий пост в Министерстве культуры, она доставала для молодых людей пропуска на закрытые кинопросмотры, не забывая при этом облагодетельствовать Ильдара и других товарищей Андрея.

По мнению друзей и знакомых, наблюдавших, как развиваются отношения между молодыми людьми, Юля, что называется, втюрилась в рослого красавца, классно играющего на гитаре, и строила самые серьёзные планы. И, как следствие, – очень ревностно относилась к гулянкам потенциального жениха без её участия.

Что касается самого Андрея, которого друзья прозвали «Малиной», то Юля ему нравилась, и он даже испытывал некие обязательства перед ней. Летом отказался поехать с Ильдаром в Пицунду.

– Как я поеду без неё? – спрашивал он друга.

– Как? Поездом поедешь, если денег на самолет не найдём. Не валяй дурака! Разлука пойдёт на пользу. Проверишь чувства, – философски рассуждал Ильдар.

Немного поколебавшись, тогда Андрей всё-таки отказался. Но натура гуляки просилась наружу, и молодой человек не торопился расставаться с преимуществами холостяцкой жизни.

Как близкий и давний друг Андрея, Ильдар многое знал об их отношениях. Но он меньше всего ожидал увидеть Юлю в середине дня в главном учебном корпусе МЭИ. Девушка училась в МГУ, а путь от Ленинских гор до Лефортово был не близкий.

– У меня в университете получилось «окно», отменили занятия. Хотела увидеть Андрея, но не могу его найти, – извиняющимся голосом сказала Юля.

«Мудрено его найти», – подумал Ильдар. Он знал, что его друг решил пропустить последнюю лекцию и отправился в общежитие – отмечать день рождения однокурсника. Судя по покупкам к столу, веселье ожидалось на славу! Всё бы ничего, и секрета можно было не делать. Но ребята пригласили девчонок с электромеханического факультета. Как ей сказать? Да и что говорить? Свалилась как снег на голову!

– Я думаю, он в библиотеке. Зачёт на носу, – не моргнув глазом ответил Ильдар.

– Это в новом здании? Ты подскажи, где читальный зал. Я найду, – обрадовалась Юля, подхватывая на плечо сумку.

– А, не… Ничего не получится… Это спецбиблиотека, на военной кафедре. Туда вход только по списку или пропускам.

– Жаль, – с обидой, протяжно ответила девушка. Она начала сердиться на то, что впустую тащилась через всю Москву, но потом вдруг спохватилась и недоверчиво посмотрела в глаза Ильдару: – А чего-то он в библиотеке? У него же лекция должна быть.

– Юля, ну, бывают моменты, когда приходится выбирать. Ты меня извини, но мне надо идти в аудиторию. Предмет сложный. Если опоздаю, царица Тамара на экзамене припомнит.

Как бы сожалея, что вынужден прервать разговор, Ильдар развёл руками. Хотя на деле молодой человек лукавил. Времени дойти до аудитории оставалось достаточно. Но в его словах была и правда.

Профессор Антонова Тамара Алексеевна читала курс «Антенные устройства». По сути, это был спецкурс, который изобиловал специфическими терминами и системами, требовал серьёзной математической подготовки, знания теории распространения радиоволн и многого чего ещё. То есть не для средних умов. Но это было полбеды. Другая проблема состояла в том, что наречённая студентами «царица Тамара» была теткой въедливой, а порой и вредной. Она целиком отдавалась своему предмету, требовала от студентов такого же отношения и если не находила этого качества, то рассматривала поведение студента как святотатство.

Конечно, всего этого Юля не знала. Движимая желанием помочь близкому человеку, оказавшемуся, как ей думалось, в ситуации непростого выбора, она хотела быть хоть чем-то полезной и не унималась.

– Бедный Андрей… Если он пропускает лекцию, как же сможет подготовиться к экзамену?

– Я думаю, выкрутится. Перепишет у меня.

– Правильно! Зачем ему переписывать? Я пойду с тобой и запишу ему эту лекцию, – уже бодрым голосом произнесла Юля.

Не ожидавший такого поворота, Ильдар остолбенел. Он не знал, что ответить. Рафинированная профессорская дочка, учившаяся на искусствоведа, была готова без оглядки окунуться в радиоэлектронные дебри. «Ёлы-палы! Что любовь с людьми делает? – удивился молодой человек, рассматривая Юлю, словно видел её впервые. – Да… Есть женщины в русских селеньях!»

До аудитории они шли молча. Длинный коридор способствовал размышлениям. «Ладно, пусть сидит. С меня не убудет, – рассудил студент-старшекурсник и ещё раз взглянул на хрупкого гуманитария. – Но какова! Коня на скаку остановит… Пожалуй, Андрюха попал крепко! Такая не отпустит».

По привычке Ильдар сел во втором ряду. В этом был свой психологический расчёт на то, что Антонова запомнит его пребывание и не проявит особого усердия при опросе на экзамене. Юля присела рядом и с интересом наблюдала, как студенты четвёртого курса заполняли аудиторию.

– А у вас ничего ребята… Видные. Только девушек почти нет.

– Специфика факультета.

– Это хорошо, – удовлетворенно отметила Юля.

– Тихо. Антонова идёт, – почти шепотом сказал Ильдар.

Профессорша в чёрном строгом платье с белой горжеткой начала доклад. Она рассказывала холодным размеренным голосом. Временами Антонова подходила к доске, рисовала мелом схемы и, словно в музыкальном произведении, расставляла синкопы, нарушая заданный ритм.

Через четверть часа Юля начала крутиться по сторонам. Прошло ещё пять минут, и, повернувшись к Ильдару, она посмотрела на него обалдевшим взглядом сквозь запотевшие очки.

– Ильдар, я не понимаю. Директорная антенна – это для директоров предприятий?

– Нет. Просто записывай и всё!

– Если я буду писать то, что не понимаю, как же Андрей поймёт?

«Вот пристала, – начал злиться Ильдар, – видишь ли, ей непонятно! Я сам мало что понимаю».

– Да, разберётся твой Андрей! Не глупее нас с тобой, – повышая голос, ответил Ильдар.

На последней реплике Антонова повернулась от доски, ища источник звука. Она буквально вперилась глазами в Ильдара.

– Галимов, вам не интересна моя лекция?

– Ну, что вы, Тамара Алексеевна. Я записываю каждое слово.

– Ещё раз услышу, что вы разговариваете на моём предмете, удалю из аудитории.

В помещении установилась зловещая тишина. Сокурсники с интересом смотрели на Ильдара. Один из них – Харитонов, из третьей группы – выразительно покрутил пальцем у виска.

Юли хватило на десять минут. Она отчаялась что-либо понять, но хотела удовлетворить любопытство.

– Извини. Что такое загоризонтная радиолокация? Разве можно заглянуть за горизонт?

Ответить Ильдар не успел.

– Галимов, вы опять разговариваете? Хотите сорвать лекцию? Покиньте аудиторию!

Уже подходя к двери, Ильдар услышал следующий окрик «царицы Тамары»:

– Это что такое?! – обратилась она к Юле, вставшей с места и просившей студентов пропустить её к проходу между рядами.

– Вы извините. Я сейчас… Я быстро… Я с ним, – показала она на Ильдара.

Лицо Антоновой побагровело. Она, словно рыба, выброшенная на берег, стала широко заглатывать воздух. Затем громко икнула и устремилась к столу за стаканом воды. Сакральная атмосфера лекции была разрушена окончательно.

…Наступивший ноябрьский день был предпраздничным. Дорога к спортивному комплексу проходила мимо Дома культуры. На фасаде здания красовался широченный плакат с трафаретными рабочими, возводившими линии электропередачи. Под художественным полотном соцреализма натянули транспарант: «С праздником Великого Октября!»

Из установленных на улице динамиков разносился бархатный голос Муслима Магомаева, исполнявшего песню «Новый день» – патриотический хит 1978 года.

Ильдару предстояла утренняя тренировка. С тех пор как он выполнил норматив кандидата в мастера спорта по самбо, его включили в состав институтской сборной. До городских соревнований по борьбе оставалось чуть более двух месяцев. Задача ставилась одна – выиграть командное первенство. Неудивительно, что сборная по самбо, членом которой стал Ильдар, готовилась в усиленном режиме. Помимо спортивных амбиций спортсменов и тренеров выросли требования руководства института. Подготовка к Московской Олимпиаде началась полным ходом. И хотя олимпийский огонь планировалось зажечь через полтора года, ректорат МЭИ хотел загодя продемонстрировать высокие показатели.

В предпраздничный понедельник лекций и семинаров на факультете было мало. В основном – на младших курсах. И всё-таки Ильдар не торопился идти в спортзал. Внутренний голос подсказывал, что произошедший накануне конфликт с Антоновой бесследным не останется. Возникшая вечером тревога не исчезла за ночь. Он понимал, что его беспокоят не возможные проблемы на экзамене, а нечто большее – пока ещё не проявившая себя опасность, которая спряталась «за углом» и ждёт момента, чтобы нанести удар.

Надо было прояснить ситуацию. Ильдар считал, что неведение – хуже самой беды. И молодой человек пошёл на факультет. Горькая «пилюля» уже поджидала в коридоре.

– О, на ловца и зверь бежит, – приветствуя, распахнул руки комсорг Алексей Кондратьев. – Думал, придётся идти в спортзал.

– Не придётся. Чуть свет – уж на ногах! И я у ваших ног, – криво улыбнулся Ильдар, чувствуя неладное.

– Между прочим, Чацкий при этих словах целовал Софье руку, – ехидно заметил Алексей. – Ну, да ладно… Поздравляю! Весь курс говорит только о тебе.

– Всю жизнь мечтал о славе народной, – отпарировал Ильдар.

– Сообщаю. Антонова накатала «телегу». Начальник курса и замдекана будут ждать тебя в деканате в три часа. Мне поручено подготовить факультетское бюро по вопросу укрепления дисциплины.

– Быстро отреагировали…

– Да, быстро. А теперь скажи мне, как своему товарищу. Зачем ты притащил девчонку на лекцию? Вам больше встречаться негде?

– Лёша, дорогой, это не моя девушка. Да, я с ней знаком, но она к Малине приезжала. Свалилась как снег на голову! Вцепилась и тараторит одно и то же. Где Андрей, где мой дорогой? А желанный решил свалить с лекции. Ушёл в общагу на гулянку в окружении девочек.

– Вот это номер! Может, тебе рассказать всё как есть? Создаётся впечатление, что на тебя готовы спустить всех собак. – Уже без всякого веселья в голосе Алексей добавил: – У тебя могут быть проблемы с выдвижением в комитет комсомола института.

Мысли Ильдара понеслись в бешеном круге, перескакивая с одной на другую. Планы на будущее, ещё вчера казавшиеся прочными, могут разрушиться в одночасье. Он старался просчитать варианты и не находил решения. Ни события вчерашнего дня, ни попытки заглянуть в будущее не давали ответа или хотя бы подсказки – как поступить. Оставалось настоящее, которое тяжёлой плитой навалилось сверху.

«Чёрт возьми, как все повернулось! – лихорадочно думал Ильдар. – Сказать или не сказать… Но я не могу так поступить с Андреем. Тут же всплывет его отсутствие на лекции… Из-за какой-то ерунды рисковать всем, рисковать карьерой… Может быть, Лёша прав? Может, и не узнают, что Андрей прогулял… Сказать или не сказать… Хорош я буду, если друга „заложу“… Так, прикинем. Выдвижение новых кандидатур в комитет должно быть в декабре. Если скандал раздуют, затихнуть не успеет. Мало времени осталось… Какая мерзкая ситуация. Отмолчаться не получится… Деваться некуда… Взять вину на себя?.. „Малина“ тоже хорош! Теперь гори из-за него как свеча… А вдруг Кондратьев прав, и место в комитете накроется „медным тазом“… Или все-таки повиниться и сказать…»

Терзаемый мыслями, на тренировке он был сам не свой. В голове рисовались картины одна хуже другой. Механически боролся в контрольной схватке, не смог провести ни одного приема против соперника и в результате проиграл поединок.

– Ты что делаешь, Ильдар? – раздражённо спросил старший тренер Цыганков. – Ни нападения, ни защиты! Учти, в твоей весовой категории есть толковый парень с энергомашиностроительного факультета. Если не соберёшься, будем его готовить к соревнованиям.

…Комсорг ждал результатов разговора в комнате факультетского бюро, расположенной рядом с деканатом. Беседа там явно затянулась, и можно было уехать, но Алексею хотелось заранее понять – какой «спектакль» придётся разыгрывать на бюро, если до этого дойдёт.

– Сказал? – проявляя нетерпение, спросил он у входящего в помещение Ильдара.

Тот помрачнел, кивнул головой и резко отодвинул стул, усаживаясь напротив.

– И что дальше?

– Для начала лишился повышенной стипендии, даже при успешной сдаче экзаменов. Хотя высокую оценку по антеннам я вряд ли получу. Царица Тамара не преминет отыграться. Попросили объяснительную.

Они оба замолчали. На факультете было непривычно тихо. Преподаватели разъехались по домам. Студенты отправились во Дворец культуры на концерт, после которого намечалась дискотека.

– У тебя есть что-нибудь?

Алексей тяжело вздохнул, поднялся с кресла и достал из сейфа початую бутылку грузинского коньяка, а затем тарелочку с аккуратно нарезанными дольками лимона.

– Давай, с праздником! – произнёс комсорг, протягивая Ильдару граненый стакан с тёмно-янтарным напитком.

– Для полного комплекта мне не хватает обвинения в пьянке.

Оба рассмеялись. Алексей снова наполнил стаканы. Затем выдвинул ящик стола и бросил перед Ильдаром белый конверт.

– У меня идея. Тут два пригласительных билета на музыкальный вечер в Институте культуры. Короче, будет классная дискотека. Симпатичные девчонки. Поехали, расслабимся.

– Почему бы и нет, – согласился Ильдар, уставший от размышлений. – Поехали на твою вечеринку.

…Институт культуры хоть и назывался московским, но находился за кольцевой дорогой – в подмосковных Химках, на левом берегу канала Москвы. Добираться до него было непросто. От метро «Речной вокзал» ходил автобус. Но трястись в общественном транспорте не было желания, и друзья доехали на такси.

Дискотека шла в полном разгаре, когда в сторону молодых людей направилась через весь зал стройная блондинка в ярком платье. Почти кричащий наряд дополняли большие клипсы.

Внимательно осмотрев новичков, выделявшихся среди привычного контингента, она подошла вплотную к Ильдару и спросила:

– А тебе нравятся «Роллинги»?

– Ну да, – брякнул Ильдар, даже не понимая, о чём идёт речь.

– Это клёво! – продолжила девушка. Она посмотрела в глаза Ильдару и пошла в другой конец зала.

Молодой человек посмотрел ей вслед и переглянулся с товарищем.

– Ты что, дурак? – спросил стоявший рядом Алексей.

– Почему? – возмутился Ильдар.

– Иди, ведь ждёт, – продолжил приятель.

По всему залу раскатилась и закружила песня «I Will Survive» – самая знаменитая песня Глории Гейнор. И молодой человек пошёл в темноту – навстречу глазам, манящим и чарующим.

– Меня зовут Наташа, – сказала загадочная блондинка и, нисколько не стесняясь, положила длинные тонкие пальцы ему на плечи.

– Ильдар, – ответил юноша, обняв девушку за талию. Он аккуратно прижал её к себе, ощущая тёплое дыхание и аромат дорогого парфюма.

– Какое красивое имя. Словно из восточной сказки, – улыбнулась девушка.

– Так и есть, – прошептал на ухо Ильдар.

Увлечённые собой, они протанцевали весь вечер, забыв обо всем.

Наташа то подходила к зеркалу, то отступала назад, разглядывая себя с разных сторон. Скупое ноябрьское солнце прорывалось сквозь облака. Его свет заполнял комнату и временами казалось, что он отражается в волосах девушки. Густые светлые локоны опускались на плечи, «разбегались» по яркой розовой блузке, создавая особую палитру.

Лёгкими, привычными движениями девушка наносила тени, подходящие цвету её серо-зеленых глаз. Довольная собой, она несколько раз прошлась кисточкой с тушью по русым ресницам. Косметика, приобретённая в «Берёзке», дала желанный эффект. Ресницы потемнели и чуть загнулись к верху.

С детства Наташа привыкла получать от папы то, что другим было недоступно. Заграничные наряды, французский парфюм придавали ей самоуверенность, вызывали чувство превосходства среди сверстников. Она любила быть в центре внимания и, уже будучи школьницей, поняла, как пробуждать к себе интерес. Старалась выбирать себе невзрачных, а порой и некрасивых подруг, чтобы выделяться на их фоне.

…Спустя полчаса утренний макияж подошёл к концу. Чтобы убедиться в своей неотразимости, девушка начала плавно раскачиваться из стороны в сторону, «стреляя» в зеркало, как ей казалось, чарующим взглядом. Находясь под впечатлением вечера, проведённого накануне, Наташа представляла себе Ильдара в зеркальном отражении. Она то складывала губы «бантиком», то загадочно улыбалась.

В радужных чувствах девушка побежала на кухню, где мама готовила завтрак.

– А где Тёпа? – спросила она, не увидев на привычном месте восьмилетнего брата.

– Стёпушка уже позавтракал. Папа взял его на демонстрацию, – ответила мама.

Анастасия Аркадьевна знала любимое блюдо дочери, приготовила к празднику творожники с ягодами. Тарелка с блинами, вазочки с красной и чёрной икрой, тонко нарезанная сырокопчёная колбаса, пузатый чайник с расписными чашками заполнили пространство стола.

– Не крепкий? – спросила Наташа, разливая ароматный напиток по чашкам.

– Как ты любишь… Чтобы не испортить цвет лица.

Девушка выглянула в окно. Улицу Димитрова, названную в честь лидера болгарских коммунистов, расцветили красными флагами и транспарантами. Ярко-красный кумач набух после ночного дождя и с трудом поворачивался на ветру.

Наташа так и не привыкла к московской осени, переходящей в зиму. Она её не любила за промозглую унылую погоду. Но сейчас она словно не замечала скучный серый пейзаж. Ничто не могло испортить ей хорошего настроения. А любимые творожники, так кстати оказавшиеся на тарелке, добавляли ей ощущение баловня улыбающейся судьбы.

Ловко орудуя вилкой и ножом, она принялась за лакомство, запивая его душистым чаем, обжигающим рот. Наконец, тарелка опустела.

Наташа посмотрела на маму. Пожалуй, стоит ей сказать. Момент подходящий. Папы не будет ещё какое-то время. Как кстати он взял с собой Тёпу. Брат, хоть и был малолеткой, но научился подкалывать сестру.

– А я с мальчиком познакомилась.

Мама поставила чашку на стол и не сразу спросила:

– Кто он? Из вашего института?

– Не-е. Кажется, из Бауманки. Физик.

– Как его зовут?

– Ильдар.

– Постой, где ты его нашла?

– Да я его и не искала. Приехал с другом к нам на дискотеку. Он клёвый.

Анастасия Аркадьевна внутренне насторожилась, чувствуя в словах дочери неподдельный интерес. Профессия «физик» её не впечатлила. Фильм «Девять дней одного года» не входил в перечень любимых картин. «Много формул… Работа в „почтовом ящике“ с низкой заработной платой», – рассудила женщина.

Она видела, как возбуждена Наташа. Что за молодой человек? Судя по имени, татарин. Час от часу не легче… «Хотя их и на Кубани хватает», – подумала Анастасия Аркадьевна. Из какой он семьи? Все эти вопросы повисли в воздухе.

– Мам, ну кто спрашивает о родителях в первый же день знакомства?

– Ну, может быть, он сам рассказал…

– Нет. Мы танцевали весь вечер. А потом я его подвезла до дома. Ты же не против?

Наташа ездила в институт и обратно на служебной машине папы. Для партийного функционера высокого ранга такое положение вещей было естественным. Не ехать же дочери общественным транспортом, да ещё на край Москвы! Новость была в другом. Неожиданно представилась возможность узнать что-то конкретное про её нового друга.

– Конечно, я не против. Но ты его совсем не знаешь. Это же служебная машина папы… И где он вышел?

– Где-то рядом с Савёловским вокзалом.

За три года проживания в столице Анастасия Аркадьевна не могла сказать, что хорошо изучила Москву. Но поняла – это не в центре и район – явно непрестижный.

– А ты не вспоминаешь Рому? Интересно, как он там? Хочешь, я позвоню его маме. Сегодня праздник. Поздравим их. А потом передам трубку тебе? Пообщаетесь…

– Может, не сегодня? Я хотела пойти погулять.

Звонок в Краснодар решили отложить. Мама и дочь погрузились в свои мысли.

…Семья Наташи была из Новороссийска. Город и порт Краснодарского края расположились огромным амфитеатром, растянутым на несколько десятков километров, вокруг Цемесской бухты. Его окружали горы Северного Кавказа, через которые из Новороссийска пробивались лишь две дороги. Одна уходила на северо-запад, через перевалы, в Анапу. Другая, прижатая горными стенами, петляла вдоль побережья через Геленджик, Туапсе до Сочи.

Между тем 100-тысячное население портового города не чувствовало себя оторванным от остального мира. Напротив, каждодневно открывающийся взгляду простор Чёрного моря, шум прибоя, крики чаек, суда, прибывающие в бухту, чтобы затем снова отправиться в плавание, – всё это и ласкало, и манило, и приглашало к новым открытиям и достижениям.

Когда в 1959 году родилась Наташа, её отец занимал пост первого секретаря Новороссийского горкома ВЛКСМ. Комсомольский вожак показал себя не просто внимательным к указаниям партийных органов, но и проявляющим инициативу для успешного выполнения задач, поставленных партией и правительством.

Карьера благоволила Владимиру Серебрякову. Высокого, стройного шатена с густыми волосами, зачёсанными набок, заметило руководство города. И через год он был переведен на работу в Новороссийский горком КПСС.

Партийная власть города вместе с исполкомом разместились в ажурном трёхэтажном особняке. Его резной фасад, вытянутые узкие окна, утопленные в глубину воздушные балконы, наконец, клетчатая роспись претендовали на то, чтобы назвать здание по меньшей мере небольшим ханским дворцом, возведённым архитекторами из Персии или Оттоманской порты.

Однако ни знаменитый хан Давлет Герей, ни другие родственники османского султана Сулеймана Великолепного не имели отношения к роскошному зданию. Его построил в 1913 году табачный промышленник и финансовый воротила Абрам Юкелис. Сам магнат жить в особняке на Воронцовской улице не собирался и сдал его за приличные деньги знаменитым купцам первой гильдии Александру и Гавриилу Тарасовым.

К началу XX века Тарасовы заняли своё место в списке богатейших фамилий России. У них были собственные дома в Москве, Екатеринодаре, Армавире. Занимались торговлей, вели собственное производство, владея различными заводами, фабриками и мануфактурами, были крупными землевладельцами на Кавказе. По своему положению, жалованному ещё Екатериной II, купцы первой гильдии могли вести заграничную торговлю и владеть морскими судами. Поэтому представительный дом в портовом городе, расположенный рядом с морским вокзалом, был весьма кстати для предприимчивых братьев.

Наступившая революция смешала все планы. Тарасовы эмигрировали из России, отправившись из Новороссийска в Константинополь. Вслед за ними бежал за границу магнат Юкелис, оставив всё свое состояние. В особняк въехал Центральный исполнительный комитет Черноморской Советской республики. Новая власть решила, что заседать на Воронцовской улице будет не по-марксистски, и, чтобы не было сомнений, в революционном порыве её переименовали, присвоив имя Карла Маркса.

В годы оккупации дом заняло гестапо. В сентябре 1943 года город был освобождён. Отступая, фашисты заминировали здание, но благодаря успешной работе саперов особняк был сохранён. В послевоенные годы в него вернулась партийная и городская власть Новороссийска.

…Первый секретарь горкома Буркин не любил длинных и, тем более, обстоятельных разговоров. Он выслушал представление нового сотрудника и подвел итог.

– Товарищ Серебряков, направляем вас в отдел административных и торгово-финансовых органов. Для начала будете контролировать работу партийных организаций сельхозпредприятий, входящих в структуру города. Все детали обсудите со своим руководителем.

Владимир такому назначению мысленно обрадовался. Неплохое начало. Значит, буду контролировать в том числе винодельческий комбинат Абрау-Дюрсо.

Через год судьба преподнесла новый «подарок». Долго болевший заведующий отделом умер от рака, и в 1961 году Серебряков переместился в его кресло, став в свои 33 года Владимиром Михайловичем.

Это был серьезный взлет! Изменился круг знакомых, в который вошли руководители знаменитого на всю страну цементного завода «Пролетарий» и Новороссийского морского порта, являвшегося важнейшим на юге СССР.

Изменились привилегии. Новому заведующему отделом горкома партии предоставили трехкомнатную квартиру в Центральном районе, в сталинском доме на улице Советов. Это была главная улица города. Четырёхэтажное белокаменное здание с балюстрадами на балконах – одна из ярких примет сталинских построек – смотрело на площадь Свободы. В Новороссийске она считалась самой важной. Теперь дорога от квартиры до горкома занимала 10 минут прогулочным шагом.

…В 1965 году лето в Новороссийске выдалось не жарким. Приятно пригревало солнце. Да и вода в бухте казалась парным молоком, приглашая жителей окунуться в морскую ванну.

Анастасия Аркадьевна выглянула в окно и, убедившись, что погода хорошая, спросила дочь:

– Ну что, сделаем кружочек?

– Да… да… – запрыгала на месте радостная девочка. Шестилетняя Наташа любила гулять с мамой по городским скверам.

Они вышли из дома и направились по пешеходной аллее, разделившей на две части улицу Советов. До войны здесь был городской сад, который разрушили в результате боевых действий. В начале 50-х годов его начали восстанавливать. Тогда и было принято решение – вместо сада создать Парковую аллею, пересекающую основные улицы города. На всем её протяжении разбили клумбы и цветники, украсили фигурно подстриженными кустарниками и гипсовыми скульптурами.

Пройдя большую часть бульвара, мама с дочерью повернули к Цемесской бухте. Выход к морю пролегал через Площадь Героев. Ранее это был Приморский сквер, но в 1943 году его переименовали – в память о погибших в Великой Отечественной войне. Окружённые тенистыми деревьями, на площади в одну линию вытянулись Вечный огонь и братская могила, в которой похоронили солдат и офицеров, погибших при штурме города.

Наташа остановилась возле небольшого мавзолея, выполненного из тёмного мрамора. На его крыше размещалась чаша с Вечным огнём. Языки пламени, словно большие лепестки, раскачивались на ветру, то прижимались к крыше мавзолея, то взмывали к небу. Девочка смотрела завороженными глазами на этот танец.

– Цветок, – сказала девочка, показывая рукой на огонь.

Анастасия Аркадьевна согласилась и добавила, что это особенный «цветок».

– Его зажгли, чтобы помнить о людях, защищавших нашу Родину.

Ещё не понимая значения этих слов, Наташа закивала головой, потом взяла маму за руку, и они пошли дальше в сторону моря.

Завершал мемориальный комплекс белый обелиск, возвышающийся в центре большой клумбы. Классический монумент в виде сужающегося кверху гранёного каменного столпа потускнел от времени. Местами проступали тёмные пятна.

Его установили в 1940 году, когда жители Новороссийска отмечали 20-летие освобождения города от белогвардейцев и интервентов. Тогда обелиск поставили в центре сквера. Из разных концов к монументу проложили шесть дорожек. Но людей, направляющихся к памятнику, не было видно. Они быстро проходили мимо, словно желая вычеркнуть из памяти кровавые события марта 1920 года, получившие название «Новороссийской катастрофы».

То, что мрачный столп занял место практически рядом с одним из причалов Новороссийского порта – в этом была скрытая, если не зловещая, символика. Тысячи человеческих жизней оборвались на этом «пятачке».

С той кровавой драмы прошло 45 лет. Не так уж много для одного поколения. В городе ещё жили очевидцы, перед глазами которых разворачивалась одна из трагедий Гражданской войны.

…В июне 1918 года 10-тысячная Добровольческая армия под командованием Деникина начала второй Кубанский поход, который успешно завершился разгромом 100-тысячной группировки красных войск и взятием Екатеринодара – столицы кубанского казачества. В августе под контроль добровольцев перешёл Новороссийск. После двухлетнего периода впечатляющих побед начались поражения, приведшие к паническому отступлению Белой армии. Генерал Деникин отдал приказ занять оборону по реке Кубань, но деморализованные войска отказались подчиниться главнокомандующему Вооружённых сил Юга России. Они бежали к Новороссийску.

Финальный акт драмы развернулся 12 марта 1920 года в Новороссийском порту. Десятки тысяч людей – офицеры, солдаты, казаки, чиновники и просто гражданские лица – пытались попасть на корабли. По рассказам очевидцев, в городе беспорядочно скопились остатки Донской и Кубанской армий. Их общая численность составляла 25 тысяч штыков и почти 27 тысяч сабель.

Но пароходов не хватало. Разбитые части были полностью дезорганизованы. Стекавшиеся в Новороссийск военные самовольно занимали корабли. Суда набивались людьми сверх всякой меры. Хотя и был приказ командования о первоочередной погрузке раненых и больных военнослужащих, их бросили на произвол судьбы. Не было возможности перевезти лазареты в порт. Подводы, повозки, автомобили были брошены в непролазной грязи на дороге к Новороссийску.

А наступающая Первая конная армия Будённого уже была на подступах к городу. Её с трудом сдерживал Добровольческий корпус, составленный из остатков корниловских и дроздовских частей, сохранивших дисциплину, высокий воинский дух и боеспособность. С моря добровольцев поддерживало несколько кораблей английской эскадры.

Ночью подожгли цистерны с нефтью и пакгаузы, где, помимо мешков с зерном, складированного леса, находились снаряды. Чёрный дым и гарь, накрывшие порт, разрывы снарядов, метущиеся от причала к причалу люди, смертельная давка у трапов – паника захватила каждого. Всех, не попавших на корабли, охватил страх. Глазами полными ужаса люди смотрели по сторонам и не находили выхода.

Будённовская конница, сметая всё на своем пути, ворвалась 14 марта в Новороссийск. Многие офицеры Дроздовского полка, не желавшие попасть в плен, предпочли свести счёты с жизнью. Защищая город, они не смогли эвакуироваться. Понимая, какая учесть ждёт их семьи, «дроздовцы» крестились и со слезами на глазах стреляли в головы жён и детей, после чего последнюю пулю направляли в себя…

Тысячи людей, застрявших в порту или на его подступах, накрыла лавина всадников, которые без разбора рубили шашками и стреляли по сторонам. В тот день Красная армия пленила 22 тысячи человек. Захваченные офицеры, включая тех, которые находились в госпиталях, были казнены. Большая часть донских, кубанских и терских казаков, прижатая к берегу, приняла условия капитуляции. Их мобилизовали в Красную армию и отправили на Польский фронт. 1 мая в Новороссийске прошёл первомайский парад.

…Наташа с мамой прошли мимо мрачного «исполина» и вышли на набережную. Двигаясь в сторону морского вокзала, они увидели длинную очередь женщин с посудой. Кто с вёдрами, кто с бидонами, у кого-то рядом стояла большая алюминиевая фляга для молока. Женщины терпеливо стояли под солнцем, переговаривались между собой, вглядывались в морскую даль.

– Бачишь? На гэризонте…

– Не-е. Цэ сухогруз.

– Может, не будэ сэгодня?

– Должен прийти. Если вчёра не было, то сэгодня будэ.

– Подставляй жменьку, семечек дам, полузгаешь.

К очереди подошёл мужчина в морском кителе и громко объявил:

– Не волнуйтесь. Танкер прошёл Геленджик.

Эта новость привела всех в радостное оживление. Женщины заулыбались. Одна из них облегченно сказала:

– Час остался. У Кабардинки мыс обойдёт – и считай тутэчки, в порту…

Девочка с удивлением смотрела на очередь, которая упиралась в пустой причал.

– Мам, а зачем они стоят? Может, нам тоже нужно?

Анастасия Аркадьевна не сразу ответила дочери. Она знала, что Новороссийск испытывал острую нехватку пресной питьевой воды. Те мизерные запасы, которые хранились вблизи города, к лету выпивались.

К одной проблеме добавлялась другая. Водопровода в домах не было. Жители, чтобы запастись водой, должны были идти к причалу морского вокзала и дожидаться специальных танкеров, которые курсировали из Туапсе. Суда приходили почти каждый день. Чистую воду разливали всем желающим в принесённую из дома посуду.

Анастасии Аркадьевне не нужно было стоять в этой очереди. Членам горкома вода доставлялась на дом в нужных для них количествах.

– Нет, дочка. Пойдём к морю.

В выходной день городской пляж почти полностью был заполнен. Толкаться в поисках свободного места не хотелось, и мама с дочкой устроились загорать, присев на ступеньках широкой мраморной лестницы, спускающейся к морю.

Они смотрели на солнечные блики, отражающиеся в гребешках волн, накатывающих к берегу. Слушали крики чаек и, щурясь от солнца, наблюдали, как в бухту заходит теплоход «Адмирал Нахимов». Пароход совершал круизный рейс из Ялты и, согласно расписанию, должен был в два часа дня пришвартоваться у пассажирского причала Новороссийского порта. Судно стояло до вечера, а затем, приняв на борт пассажиров, отдавало причальные концы и следовало на Сочи.

Все эти подробности жизни морского порта мама с дочкой знали очень хорошо. Из окон квартиры прекрасно просматривалась Цемесская бухта. Наташа любила смотреть на заходящие в порт суда, наблюдать, как лоцманский катер проводит сухогрузы к причалам, мимо защитных молов. Девочка смотрела на пароходы и одновременно переворачивала страницы иностранных журналов, которые приносил папа после встречи с руководством порта. С фотографий на неё смотрели красиво одетые высокие стройные мужчины, то сидящие за рулём красивого автомобиля, то позирующие на палубе белоснежной яхты. Последние нравились Наташе больше всего. И хотя она была ещё ребенком, у неё пробудилось желание оказаться на такой яхте, отправиться на ней в заморские страны.

Впрочем, когда отрывной лист календаря открывал ноябрь, настроение девочки менялось, и пропадала охота к морским путешествиям. Ежегодно в это время на Новороссийск сваливался с гор холодный, порывистый северо-восточный ветер, который капитаны называли норд-остом или бора. За считанные часы температура воздуха резко снижалась, падая на 10 или даже 15 градусов. Бора низвергался по горным хребтам, окружающим город, достигая у побережья скорости штормового ветра.

Наташа с испугом наблюдала, как вода в гавани буквально закипала от сильного волнения. Не спасали защитные молы, и суда в спешном порядке покидали порт, уходя в открытое море. В течение недели Цемесская бухта становилась несудоходной, представляя собой унылое зрелище.

…Июльское землетрясение 1966 года, случившееся в окрестностях Новороссийска, оказало серьёзное влияние на судьбу Владимира Михайловича и его семью. Удары стихии были скоротечными, но внушительными по своей мощи. Сейсмологи рассчитали, что сила толчков достигала 6 баллов.

Анастасия Аркадьевна с Наташей были в гостиной, когда затрясся сталинский дом. Массивный стол подпрыгнул и с грохотом опустился на паркет. Хрустальная люстра зазвенела диссонансом, резанула по живому и стала угрожающе раскачиваться. Мама подхватила на руки дочь и побежала к выходу.

Центр города не получил разрушений. В некоторых домах появились трещины. В основном пострадал частный сектор.

За несколько месяцев до природного катаклизма на Кубани произошло событие, которое могло вызвать «тряску» всех партийных органов. В январе первым секретарем Краснодарского крайкома партии был назначен Тимофей Гаврилович Зарубин. Он прибыл на Кубань из Курской области. Как правило, став первым секретарём горкома, тем более крайкома, новый человек начинал с того, что формировал команду из своих, проверенных людей.

У Владимира Серебрякова было личное отношение к смене руководства на Кубани. Дело в том, что он был хорошо знаком с Зарубиным. Тот дружил с его отцом. Два фронтовика бок о бок прошли по военным дорогам Великой Отечественной, были в разных передрягах. Тимофей Гаврилович по-свойски приезжал в дом Серебряковых, в том числе общался и с юношей.

С тех пор прошло немало лет. Хоть у Владимира и было желание напомнить о себе, он не торопился с поездкой в Краснодар. Да и не мог он этого сделать без разрешения секретаря горкома. А самостоятельный визит в крайком, через голову начальства, мог иметь серьёзные последствия.

Произошедшее землетрясение предоставило возможность повидаться с другом отца. Новый глава Кубани решил приехать в город и провести выездное заседание, посвящённое устранению последствий природной стихии. Сидевший во главе стола Зарубин узнал Серебрякова, но виду не подал. Он внимательно слушал выступления членов горкома, делал замечания.

После заседания к Владимиру подошёл второй секретарь крайкома и, доверительно взяв его за локоть, сказал:

– Тимофей Гаврилович хочет с вами поговорить. Пойдёмте в соседнюю комнату.

Зарубин расположился на диване. Уже без пиджака, в ослабленном галстуке, рукой пригласил Владимира сесть рядом.

– Ну, здравствуй. Эка, ты вымахал! Вылитый отец в молодости. Тот же широкий лоб, тонкие брови. Только у тебя лицо покруглее будет… Когда мне показали списки горкома, думал, что однофамилец. А ты, оказывается, здесь. Давно?

Он выслушал короткий рассказ и прервал его взмахом руки.

– Как отец? Давно мы с ним не видались.

– Папа умер. Три года назад. В больнице.

– Как умер? Почему мне не сообщили?

– Он тяжело болел и просил меня никого не беспокоить.

Зарубин замолчал. Несколько минут сидел, погружённый в мысли, вспоминая друга. Затем тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на второго секретаря. Тот понимающе кивнул. В комнату привезли тележку с бутылкой коньяка, хрустальными рюмками и бутербродами с икрой.

– Помянем.

Опять установилась тишина. Через открытое настежь окно доносилось пение птиц. Наконец, Зарубин прервал молчание и уже тоном первого секретаря сказал:

– Ну, так… Я сейчас уезжаю… Мне в крайкоме нужны люди, на которых я могу положиться. Готов перебраться в Краснодар?

Получив от Владимира утвердительный ответ, он повернулся к помощнику и распорядился:

– Занесите в резерв.

– Думаю, ты здесь остаёшься ненадолго, – обратился Тимофей Гаврилович к сыну своего фронтового друга.

Через полгода Владимира Серебрякова перевели в крайком, назначив заведовать отделом лёгкой, пищевой промышленности и торговли.

…Мама и дочь молчали, думая о своём. Протяжный звонок в дверь прервал воспоминания Анастасии Аркадьевны. Она улыбнулась дочери.

– Вот и папа пришёл.

Владимир Михайлович вошёл в прихожую, держа в одной руке торт, в другой – букет гвоздик. За ним в квартиру вбежал восьмилетний мальчуган с разноцветными воздушными шарами. С высоко поднятыми руками он подошёл к маме.

Демонстрация закончилась, и праздник с улицы переместился в каждый дом, каждую семью – к поздравлениям, накрытым столам и долгожданному Голубому огоньку.

Со дня знакомства молодых людей на дискотеке прошло три недели. Это был тот самый период, когда они, увлечённые собой, искали возможности встретиться, бесцельно гуляли по Москве, внимательно слушая друг друга, заглядывали в глаза, смеялись над различными глупостями и не замечали капризы переменчивой погоды, то покрывавшей асфальт ледяной коркой, то превращавшей каток под ногами в сверкающие лужи.

Привыкшая к поклонникам, Наташа увидела в Ильдаре мужчину, который был близок её представлениям об идеале. «Он сильный, стройный! – мысленно оценивала девушка. – Конечно, мог бы быть и повыше… Но такое волевое лицо с волнистой шевелюрой… Одевается со вкусом… Конечно, костюм должен быть другой. Не финский, а хотя бы австрийский… И галстук подобрать… Но как он обнимает! Когда прижимает, сердце так и колотится… Как смотрит на меня! Хорошо…»

Поначалу встречи с Наташей вызывали у Ильдара лишь естественное любопытство и ласкали самолюбие, не переходя ту незаметную грань, когда общение становится потребностью. Он оценил её инициативу на танцах, уверенность в себе, её откровенное желание понравиться ему.

В институте студентам его факультета прививали навыки аналитического мышления. И молодой человек, думая о Наташе, выстраивал в голове логические цепочки с возможностью увидеть перспективу таких отношений. «Да, красивая девушка, – думал Ильдар. – Шикарный прикид, дорогой парфюм, служебная „Чайка“ с шофером… Видимо, из мажоров… Но тогда бы она училась в МГИМО или Инязе. Хотя это не обязательно. Что очевидно, так это наличие влиятельного папы. Факт, безусловно, интересный».

Он узнал, что Наташа учиться на кафедре актёрского мастерства, старается бывать на театральных и кинопремьерах, ходит на концерты. Собирает пластинки и фотографии актёров. Но это нормально! Хочет стать знаменитой актрисой? Так это тоже нормально, потому что все девчонки с детства заражены лучами славы своих кумиров.

Гуляя с Наташей, молодой человек догадался, что она в Москву приехала недавно. «Город знает плохо», – сообразил Ильдар. И он стал выстраивать маршруты по старинным улицам, сопровождая прогулку увлекательными рассказами о столице. Глаза у девушки загорались.

Сам того не замечая, молодой человек увлёкся девушкой, которая разительно отличалась от многих сверстниц. Ему было легко с ней общаться. Ильдар вдруг поймал себя на том, что скучает по Наташе, когда перерывы между свиданиями растягивались на несколько дней.

Он позабыл о проблемах, которые совсем недавно казались неразрешимыми и заполняли все его мысли. Теперь молодому человеку хотелось быть не просто интересным, а произвести неотразимое впечатление на девушку из «высшего общества». Но как? Чем её удивить? И судьба предоставила Ильдару такой шанс.

Под занавес осени 1978 года по Москве прошёл слух. Западная поп-группа мирового уровня «Бони М» приедет в СССР! И не просто с экскурсией или на закрытое мероприятие для партийной верхушки, а выступит с концертами для широкой публики.

Большинство отказывалось верить и воспринимало это как шутку. Ведь до сих пор советских граждан тщательно оберегали от «тлетворного» влияния Запада во всех его проявлениях.

Но «разлагающая» и, разумеется, безыдейная буржуазная музыка находила лазейки. В Союзе у группы «Бони М» были миллионы поклонников. На танцах и дискотеках крутили знаменитые песни «Daddy Cool», «Rivers оf Babylon», «Belfast» и, конечно, «Sunny», которая стала самым популярным хитом группы на пространстве СССР.

А тут, слыханное ли дело, чтобы кумиры из ФРГ прорвали «железный занавес» и приземлились в столице СССР?

Поначалу Ильдар считал все эти страсти, кипевшие вокруг якобы ожидаемого визита звёзд, пустым разглагольствованием. Но в начале декабря из Калининского райкома комсомола в институтский комитет пришла разнарядка – отобрать несколько человек, достойных «для посещения в первой половине декабря концерта музыкального южноамериканского ансамбля, отстаивающего права трудящихся». Конечно, фраза про южноамериканский ансамбль могла скорее запутать, нежели прояснить ситуацию. Возможно, в райкоме не сильно вдавались в подробности создания поп-группы, а может, сознательно напускали туману, чтобы не создавать ажиотажа.

От своего друга и однокурсника Александра Железнова, считавшегося на факультете экспертом по западной музыке, Ильдар узнал, что темнокожие музыканты родились на Карибских островах, но уже подростками перебрались в Западную Европу. Их там заметили. Наконец, в 1975 году популярный западногерманский музыкальный продюсер Фрэнк Фариан создал группу, прославившуюся на весь мир.

Скорее всего, в инструкции речь шла о «Бони М». Но для верности Ильдар позвонил знакомому из горкома и тот сообщил:

– Да, 7 декабря группа прилетит в Москву. В субботу, начнутся гастроли. Будут выступать в «России». Только ты не звони всем подряд.

Нет, никому звонить Ильдар не собирался. Мысли были заняты другим. «Нужно как-то достать билеты», – размышлял молодой человек. Он понимал, что такой сюрприз Наташа обязательно оценит. Это было бы супер! Но в разнарядку я точно не попаду. Значит, придётся прорываться к кассам!

Госконцерт не стал расклеивать по городу афиши, рекламирующие предстоящие концерты. Но в этом и не было нужды. Сработало сарафанное радио. Чтобы исключить сумасшествие у касс, день продажи билетов держался в секрете. Ильдару удалось выяснить заветную дату, но человек, давший информацию, заметил:

– Учти, в кассы поступит лишь 10 процентов. Будут продавать по два билета в руки. Если хочешь гарантированно купить, приходи к «России» накануне. Скажем, в девять вечера. Постоишь ночь в очереди. А утром откроются кассы и, возможно, на твою долю хватит.

…Государственный концертный зал «Россия»[1] размещался в центральной части одноимённой гостиницы и смотрел своим застеклённым фасадом на Москворецкую набережную. Ильдар миновал двери вестибюля станции метро «Площадь Ногина»[2], вышел по подземному переходу на улицу Разина[3] и направился к центральному подъезду. Дорога к залу занимала не более десяти минут. Но этого хватило, чтобы почувствовать, как вечерний холод обволакивает лицо, захватывает нос и уши.

С началом декабря в Москву пришли морозы. Набирая силу, они крепчали день за днем. С наступлением темноты мороз становился жёстче и злее. Молодой человек поднял воротник офицерской бекеши, которую Ания Хафизовна купила по случаю в военторге, действующем в стенах академии Генштаба. По сути, это был закрытый магазин для слушателей и сотрудников военного вуза.

«Вовремя купила, – подумал Ильдар, застёгивая верхнюю пуговицу. – Классная бекеша!»

Площадка перед концертным залом была пустой. Но удивление длилось недолго. Спустившись по ступеням к реке, Ильдар увидел вытянутую вдоль набережной очередь, которой отвели место между мраморной стенкой и милицейскими барьерами. В этом искусственно созданном коридоре парни и девушки двигалась из стороны в сторону. Точно так же раскачивалось над ними облако пара.

Объединённые желанием простоять ночь и купить желанные билеты, молодые люди знакомились, общались, рассказывали анекдоты, смеялись и пританцовывали. С каждой минутой эта живая масса поглощала новых пришедших, всё больше увеличиваясь в размерах, вытягиваясь в сторону Китайского проезда.

– Гамарджоба, генацвале. Кофе принёс? – спросил молодой человек, внешность которого безошибочно показывала на жителя солнечного Кавказа.

– Нет. Не догадался.

– А я принесла. И бутерброды нарезала, – улыбнулась Ильдару девушка в дублёнке. Она показала на сумку, из которой торчал двухлитровый китайский термос.

– С прибытием, – протянул руку еще один юноша, назвавшись Максимом.

Через несколько минут Ильдар уже знал, что в эту морозную ночь вместе с ним собралась компания молодых людей, прибывших в Москву из разных точек Союза. Зураб срочно прилетел из Тбилиси, хлебосольная Даша примчалась к родственникам на «Красной стреле» из Ленинграда, а Максим добирался в столицу из Набережных Челнов.

Конечно, никто из них, включая Ильдара, не мог понять – почему визит «Бони М» в Москву, предстоящие концерты стали возможными? Времени было достаточно, и каждый выдвигал свою версию такого решения партийных властей.

– Ребята, это всё «Belfast». Песня протеста, про борцов за мир. Исполняют её угнетённые жители Африки. Разумеется, их пригласили, – приводил аргументы Максим.

– Вообще-то, они с Карибов.

– Да, нехай будут с Карибов, – не унимался представитель поволжской республики.

– Мальчики, всё проще, чем вы думаете. Впереди Олимпиада, вот и показываем капиталистам, всему миру нашу открытость, – политически грамотно парировала жительница города на Неве.

Не вступавший в разговор Зураб прервал молчание и заговорщицким голосом произнёс:

– Ладно, вам скажу… Их лично Леонид Ильич пригласил, клянусь мамой!

– С чего ты взял?

– Э-э-э! На Политбюро решали вопрос… Подумай, да-а… Это же валюта. Брежнев дал команду, их сразу пустили… Целых десять концертов разрешили! Понимаешь? – сопровождал слова яростной жестикуляцией грузинский поклонник рок-группы.

Прошло несколько часов, и Даша достала из сумки спасительный термос с бутербродами. Горячий кофе, разлитый в бумажные стаканчики, одним своим видом согревал компанию.

– Пагади, – сказал Зураб и достал из внутреннего кармана куртки стальную фляжку с выбитым на ней рисунком виноградной грозди.

Он не торопясь отвинтил крышку и так же медленно стал добавлять каждому в кофе прозрачную жидкость.

– Это что, водка? – поинтересовался Максим.

– Э-э-э! Какая водка, слушай! Это чача! Мой отец делал. Божественный напиток, клянусь мамой, – улыбнулся Зураб и причмокнул губами.

Все одобрительно кивнули и принялись за еду.

Ночной мороз набирал силу. Разговоры в очереди поутихли. Кто-то пытался дремать. Широко расставленными руками кавказский гость хлопал себя по плечам. Затем взглянул на Ильдара и сквозь заиндевевшие усы негромко сказал:

– Второй раз в этом году стою за «Бони М», клянусь мамой…

– Это как?

– Весной… в Тбилиси… в очереди за пластинкой стоял… Там было тепло стоять… Знаешь какая у нас весна? Приезжай, не пожалеешь.

…В 1978 году фирма «Мелодия» заключила контракт с немецкой звукозаписывающей компанией Hansa Records, который предусматривал приобретение прав на издание в СССР пластинки «Бони М». Безусловно, такое решение сулило коммерческий успех и должно было обрадовать почитателей группы. Но, как известно, дьявол кроется в деталях.

Денег на покупку лицензии выделили мало. Тираж получился маленьким. Всего сто тысяч дисков на многомиллионную аудиторию страждущих поклонников. Опять-таки в целях экономии не стали издавать номерной альбом группы, а выпустили на пластинке сборник песен, в который, по неизвестным причинам, не вошло несколько хитов группы.

Пластинки или, как их еще называли, виниловые диски, печатали на нескольких заводах Союза, расположенных в подмосковной Апрелевке, Риге, Ташкенте и Тбилиси. Как только диск «Бони М» поступил в продажу, он моментально стал дефицитом. Вокруг фирменных магазинов «Мелодия» собирались толпы. Для наведения порядка вызывали милицию и дружинников. Покупателей запускали в магазин небольшими партиями. Официально пластинка «Бони М» стоила 2 рубля 15 копеек. Фарцовщики, которые стояли тут же – рядом с магазином, продавали её за 30 рублей.

…Наступило долгожданное утро. В десять часов открылись кассы, и припорошенная снегом закоченевшая «змея», составленная из отстоявших всю ночь людей, зашевелилась. Она медленно продвигалась на несколько метров и снова застывала. Милиционеры разбивали её на кусочки, ждали команды. Когда откуда-то сверху разносилось: «Запускай», отодвигался барьер, и очередная группа людей пропускалась к кассам. У входа их встречал одинокий скромный плакат: «Выступает ансамбль островов Карибского моря».

Покупая билеты, Ильдар сознательно выбрал последнюю дату гастролей. Он рассудил, что на финальном, завершающем концерте музыканты «оторвутся» по полной. По Москве уже ходил слух, что группе запретили исполнять новую песню «Rasputin». Камнем преткновения стали фразы из припева «Ra Ra Rasputin Lover of the Russian queen» и «Ra Ra Rasputin Russia's greatest love machine». Такой подтекст сочли идеологически вредным. Но большинство из стоящих вместе с Ильдаром в очереди верили и надеялись, что скандальный хит все-таки прозвучит. И музыканты это сделают на последнем концерте.

За два билета Ильдар заплатил восемь целковых. Он замёрз, устал, страшно хотел спать, но при этом чувствовал себя баловнем судьбы. Такой подарок должен наверняка продвинуть наши отношения на новый уровень. «А там, как знать», – крутилось в голове у молодого человека.

Как и предполагалось, 7 декабря четверка «Бони М» высадилась в Шереметьево. По центральному телевидению показали репортаж об этом событии. Для солистов «Бони М» – Лиз Митчелл, Майзи Уилльямс, Марсии Барретт, Бобби Фаррелла – приготовили шикарные белые шубы. Музыканты позировали в них перед журналистами на фоне чёрной «чайки», которую подогнали к трапу самолета.

После окончания программы «Время» Ильдар позвонил Наташе и сообщил ей, что достал билеты на концерт поп-группы. Сюрприз удался – и желанный эффект был достигнут. Радостным восклицаниям не было конца.

…К завершению гастролей популярный у москвичей 15-метровый термометр-градусник, установленный напротив Центрального телеграфа на улице Горького, стал показывать зубодробительный холод. Его красная шкала опустилась к отметке минус 30.

Несмотря на трескучий мороз и позднее время начала представления, вокруг Центрального концертного зала «Россия» и на его подходах собрались несколько тысяч людей, приехавших из разных уголков страны в надежде купить с рук билет и попасть на последний концерт своих кумиров. Ильдар и Наташа шли через толпу фанатов, а с разных сторон их просили, уговаривали, умоляли, сулили золотые горы. «Мать честная! Предлагают 150 рублей за билет, – подумал Ильдар. – Если бы не обстоятельства, вот денег можно было бы срубить!».

За дверьми главного центрального входа уже не было толчеи. По сверкающему фойе неторопливо прогуливались «избранные», которые составляли большую часть зрительской аудитории предстоящего концерта. Это была партийная и государственная элита, крупные чиновники из министерств, ветераны, на пиджаках которых красовались звёзды Героев. Здесь же были известные всей стране космонавты, выдающиеся советские спортсмены и прославленные актёры.

Ступая по натуральному мрамору, под светом бесчисленного множества шарообразных хрустальных люстр, они направлялись к раздевалкам, расположенным по бокам зала – за широкими колоннами. Под роскошными меховыми шубами, модными дублёнками, как правило, приобретёнными в закрытой двухсотой секции ГУМа, открывались взгляду дорогие костюмы и вечерние платья.

Наташа дёрнула Ильдара за рукав и кивнула в сторону гардероба. Перед ними, в конце небольшой очереди, стояли спортивные звёзды – Ирина Роднина и Александр Зайцев. Девушка замедлила ход и тихо спросила:

– Узнаёшь?

– Кто же их не знает? Фигуристы. Зайцев и Роднина.

– Да я не о том! Ты знаешь, как называется дублёнка на ней?

– Нет. А что?

– Эх, ты! Это «дублёнка принцессы». Мы, когда жили в Краснодаре, ходили с папой на фильм «Мужчина и женщина». Так вот, героиня картины щеголяла именно в такой дублёнке.

– А, это французская мелодрама? С Трентиньяном.

– Я потом в журнале её видела… Там на фотографиях актриса Анук Эме позировала в «дублёнке принцессы»… Такую в Союзе не купишь.

Наташа вздохнула, и они направились в фойе первого этажа. Ильдар уже собирался повернуть к лестницам, ведущим на второй этаж, как их окликнула пышногрудая женщина в пушистой ангоровой кофте.

– Наташенька, как я рада. Добрый вечер!

Молодые люди поздоровались. Женщина молитвенно сложила кисти рук, на которых красовались кольца с бриллиантами, искрящимися под светом люстр, и продолжила:

– Что же вы с мамой не заходите?

– Мама собиралась заглянуть на следующей неделе.

– Буду ждать. Пусть Владимир Михайлович передаст с водителем список. Я все подготовлю. Ну, не буду вам мешать.

Последние слова были адресованы Ильдару, который поймал на себе изучающий взгляд. Затем женщина плавно повернулась и скрылась среди людей, направляющихся в центральный вход партера.

– Родственница? – поинтересовался Ильдар.

– Это директор сорокового гастронома! Знаешь такой? На улице Дзержинского[4]. Рядом с «Детским миром».

Видимо, довольная собой, Наташа направилась ко входу в партер. Но Ильдар схватил её за руку.

– Не сюда. Нам по лестнице, на второй этаж.

– Разве мы сидим не в партере?

– У нас билеты на балкон.

Наташа покраснела и с раздражением спросила:

– А почему ты не достал в партер?

– Потому что с балкона лучше видно! Что за вопрос? Какие были билеты, такие купил. Между прочим, я за ними простоял всю ночь.

– Ночью надо спать. Сказал бы мне, я бы попросила папу.

– Я стараюсь решать вопросы сам, – твёрдо ответил Ильдар. Он взял девушку под локоть и направил к лестнице. Но Наташа оттолкнула его руку.

– А ты меня не дергхай!

Молодой человек удивленно посмотрел на свою спутницу. Оказывается, когда Наташа начинала волноваться, у нее прорывался наружу провинциальный южный говор. «Хорошенький получился сюрприз, – думал Ильдар, – с претензией по мою душу».

Начался концерт, и всё пространство зала озарилось доселе невиданным грандиозным фейерверком. Это было нечто особенное, совсем непохожее на трафаретную и однообразную программу, которую привыкли наблюдать на «красный» день календаря или ко Дню милиции.

«Бони М» привезла с собой несколько тонн музыкального оборудования. Под энергичную танцевальную музыку стены зала загрохотали, он наполнился разнообразными звуковыми и визуальными эффектами. Сцена переливалась разноцветными огнями. В ходе выступления музыканты несколько раз меняли наряды, появляясь то в блестящих костюмах с перьями, то одетыми в воздушные арабские балахоны.

Перед московской аудиторией исполнялись композиции с нового альбома «Nightflight To Venus», вышедшего на Западе этим летом. По сути, это была премьерная демонстрация. Кумиры зажигали диско, призывали сидящих в зале подняться с мест и танцевать под энергичные хиты. Но публика, расположившаяся в партере, была неподъёмной. В первых рядах сидели серьёзные солидные люди – партийно-хозяйственная номенклатура, привыкшая вести себя достойно, со своими дамами, лица которых оставались неподвижными, под стать их строгим прическам.

Зато зрители на балконах отрывались на полную катушку. Позабыв о ссоре, Ильдар и Наташа повскакали с мест и вместе с другими молодыми людьми кричали, размахивали руками, подпрыгивали на месте, пытаясь танцевать.

Когда началось барабанное вступление и ритмичный проигрыш к песне «Rasputin», балкон взревел от радости. Но до запретных куплетов дело так и не дошло. Солисты, без всякой паузы, принялись исполнять другой хит.

Что подвигло музыкантов сделать такую музыкальную обманку? Может быть, их подтолкнул тот факт, что в ресторане гостиницы «Россия», где проживала западная поп-группа, здешний ансамбль исполнял «Rasputin» без всяких запретов, прямо в присутствии четвёрки «Бони М». У последних это вызывало откровенное недоумение.

Концерт набрал сумасшедшие обороты и достиг своего пика. И тогда случилось событие, выходящее за привычные рамки. Певица Лиз Митчелл отчаялась обращаться со сцены к публике с призывами встать и танцевать. Она спустилась в зал, чем повергла собравшихся в полное изумление. Никто из советской эстрады такого ещё не делал!

Пританцовывая под музыку, Лиз прошлась туда и обратно по проходу между рядами и вдруг села на колени мужчине. Она стала гладить его по лысине, после чего мужчина сначала покрылся пятнами, затем побагровел, и его голова за несколько секунд стала похожа на сочный помидор. Все сидящие в партере напряглись и оцепенели. Общественно-политический бомонд страны был в шоке! Никто не знал, как реагировать на эту выходку. Напротив, все сидящие на балконе, включая Ильдара с Наташей, вскочили и, не желая пропустить ни единого мгновения, перевесились через барьер, рискуя сорваться вниз на зрителей партера.

Наконец, темпераментная певица вспорхнула с коленей важного чиновника и побежала на сцену зажигать дальше. Ситуация разрешилась сама собой, и стоящие у дверей мужчины в штатском облегчённо вздохнули.

Вечер получился на славу! Наташа была в восторге. Ильдар чувствовал себя героем. О случившейся размолвке никто не вспомнил. Возникшая было шероховатость в отношениях сгладилась сама собой.

Весна с трудом пробивалась в столицу. Наступивший март теплом не баловал. Вроде бы для Москвы весенние провалы и подъемы температуры – дело привычное. Пришел марток – надевай семеро порток. Но на этот раз зима отличилась запредельными морозами. В канун Нового года столбик термометра опустился на рекордную за всё время отметку – минус 38 градусов. Транспорт встал. Во многих домах не выдержали и полопались батареи центрального отопления. Земля глубоко промёрзла, и теперь все попытки мартовского солнца её отогреть – терпели неудачу.

Зимняя сессия прошла для Ильдара почти что успешно. Как он и ожидал, «царица Тамара» отыгралась на экзамене и влепила ему «трояк». Это значило, что его бюджет на предстоящий семестр оказался под угрозой. Такие пограничные ситуации рассматривались в деканате с участием комсомольских представителей. Кроме имеющейся претензии со стороны профессора Антоновой, придраться было не к чему. Стипендию Ильдару дали.

А вот планируемое продвижение карьеры по комсомольской линии затормозилось. В конце февраля составлялся список резерва комитета комсомола института. Ранее все были уверены, что Ильдар туда попадет. Но его не внесли. Почему? Этого никто объяснять не собирался. Сказали, что надо подождать.

Светлой полосой в наступившем году был его активно развивающийся роман с Наташей. Возникшая между молодыми людьми увлечённость перешла в привязанность. Общаясь, каждый из них находил в партнёре симпатичные ему черты и видел в этом свой интерес.

Ильдар понимал, что Наташа рассматривала отношения между ними через призму различных знаков внимания, неожиданных подарков, весёлого времяпрепровождения. Он находил её женственной и был готов закрыть глаза на проявления взбалмошности, считая, что со временем это пройдёт. Да, она привыкла к красивой безмятежной жизни. Однако стремление стать частью московской богемы имело оборотную сторону. Как ни крути, выросли расходы. «Со временем это может стать для меня проблемой. Хорошо, стипендию сохранили», – думал Ильдар, – «а то бы я „попал“».

Изменившаяся для него ситуация в институте, неопределённость в осуществлении планов комсомольской карьеры заставили взглянуть по новой на знакомство с девушкой из высшего общества. Ильдар догадался, что её отец принадлежит к элите, для которой нет невозможного. С учетом всех обстоятельств, роман с Наташей приобретал новый смысл. И молодой человек старался укрепить эту связь. Возможно, это был тот самый путь, чтобы попасть в круг советских «аристократов».

…Начиная со второй половины марта Наташа находилась в приподнятом настроении. Приближающееся событие – празднование юбилейного двадцатого дня рождения – наполняло каждый новый день смыслом и ожиданием праздника. Папа уже предупредил, что отмечать будут в дорогом ресторане, но его название держал в секрете.

Родители девушки не собирались приглашать Ильдара на семейное торжество. Анастасия Аркадьевна полагала, что дочь слишком увлеклась чувствами к молодому человеку, который был для неё не парой.

– Зачем он тебе? – спрашивала мама у дочери.

– Ах, мама! Разве можно приказать сердцу? – отвечала Наташа томным голосом. Она складывала руки на груди, видела, как мать начинает сердиться, и, довольная получившейся театральной сценой, хохоча убегала в свою комнату.

Владимир Михайлович был менее категоричен. Однако он считал преждевременным вводить дочкиного ухажёра в круг семейных знакомых.

Конечно, ничего этого Ильдар не знал. Девушка не собиралась его расстраивать и тем самым рисковать отношениями, которые ей были приятны. В разговорах Наташа старательно избегала темы празднования, а если она возникала, то отшучивалась.

Ей нравилась эта игра в недосказанность. Она сознательно не говорила Ильдару о своих пожеланиях. Пусть сам попробует догадаться. Сможет или нет? «Интересно, какой подарок он приготовит?» – гадала девушка.

Ильдар и без подсказок понимал – презент должен быть особенным. Но чем можно удивить Наташу? Он вспомнил о её хобби – собирать пластинки с западными исполнителями. И решил спросить совета у главного эксперта на факультете, своего друга Александра Железнова.

«Скорее всего, Саня сейчас обедает в „стекляшке“», – рассудил Ильдар. Популярная среди студентов столовая находилась рядом с главным учебным корпусом. Поднявшись на второй этаж, он увидел однокурсника. Железнов увлеченно насаживал на вилку макароны и пытался разделить на части подгоревшую котлету. Периодически он поглядывал на тарелку с дымящимся борщом, на поверхности которого растеклись крупные масляные пятна.

– Саня, привет! Чего первое есть не стал?

– Я обедаю по своей методе. Они… в смысле повара… наливают борщ – чисто крутой кипяток. А второе блюдо – чуть тёплое. Если начну с первого, как привыкли все нормальные люди, то получу ожог первой степени. И пока буду расправляться с борщом, макароны замёрзнут окончательно.

– Мудро. Чувствуется глубокое знание жизни во всех её проявлениях. У меня к тебе дело.

Не вдаваясь в подробности, Ильдар принялся рассказывать о девушке, её увлечениях и предстоящем дне рождения. Саша осторожно отхлёбывал борщ, с интересом слушал и, наконец, спросил:

– Это ты из-за неё на морозе ночевал?

– Ну да.

– «Золотая молодёжь»… Если она захочет, ей достанут нужный диск без помощи «фарцы»… Это я так, к слову. Давай прикинем, что будешь дарить… Хард-рок она не примет. Чтобы слушать «Pink Floyd», мозгов не хватит… Ладно. Ей концерт понравился?

– Даже очень. Жалела, что не услышала «Распутина».

– Вот и хорошо. С твоей помощью услышит. Покупай «Ночной полет на Венеру», свежак. Вышел летом прошлого года. Десять хитов. Напомнишь о том, как вы сходили на «Бони М», и «Распутина» послушаете.

– А достанем? До дня рождения мало времени осталось.

– Сейчас как раз подходящий момент. Латиносы вернулись в феврале с каникул. Привезли диски. Новый альбом найдём без проблем. Дай мне пару дней. Узнаю, что к чему. И вместе пойдём на «толкучку».

– И во сколько мне это обойдётся?

– Думаю, шестьдесят… Чего ты с лица упал? Поторгуемся.

В столице действовало несколько «чёрных» рынков, на которых фарцовщики продавали западные пластинки. Музыкальные новинки появлялись в Москве с некоторым опозданием, но под определенные месяцы. Насыщение рынка происходило либо в феврале, либо в начале осени. Эта странная закономерность казалась непонятной лишь на первый взгляд. Тем не менее она имела вполне логичное объяснение.

Большую часть западных дисков привозили студенты из Латинской Америки, обучающиеся в СССР. Сдав сессию, они отправлялись домой на каникулы. А уже когда молодежь из «третьего мира» летела обратно в Союз на учёбу, начинающие коммерсанты делали свой маленький бизнес.

Как правило, перелет из Америки в Европу предполагал пересадку либо во Франкфурте, либо в Западном Берлине. Там предприимчивые студенты закупались модными пластинками. Этим объяснялось, что на обложках большинства дисков, продаваемых на московских «толкучках», значилась страна-производитель ФРГ. И становилась понятной чёткая зависимость между всплеском продаж на «чёрном» рынке и окончанием студенческих каникул.

Западные пластинки продавались или обменивались в нескольких местах. Одна из «толкучек» находилась рядом со знаменитым магазином фирмы «Мелодия», где в прилегающих дворах собирались фарцовщики и потенциальные покупатели. Другой подпольный музыкальный рынок обосновался в двух шагах от Кремля.

С утра до вечера сотни меломанов толкались на первом этаже третьей линии ГУМа, в непосредственной близости от отдела грампластинок. При наличии большого числа милиции в главном магазине Москвы такой выбор места для «чёрного» рынка выглядел странным. Но оказалось, что в случае облавы ГУМ идеально подходил, чтобы спрятаться в толпе, бежать в разные стороны – на улицу, в соседний отдел или, скажем, в туалет. Тем более, что в открытую пластинки никто не держал. Их прятали в целлофановых пакетах, больших сумках, узких портфелях. Если у кого-то возникал интерес, доставалась бумажка, на которой были написаны название музыкальной группы, альбома, год выпуска.

Ещё одна пластиночная тусовка обосновалась на Самотёке, рядом с небольшим парком. Она собиралась исключительно по выходным дням. Не менее знаменитой у меломанов была «Туча». Так на сленге именовали «толкучку» на Ленинских горах. Своё прозвище она получила из-за сотен людей, толпившихся недалеко от смотровой площадки, рядом с трамплином. В отличие от рынков в центре Москвы при милицейских рейдах здесь было меньше возможности убежать или спрятаться.

И, наконец, музыкальные фанаты и торговцы западными дисками собирались у стен Московского энергетического института. Эта «толкучка» отличалась тем, что функционировала каждый день, но строго в дневные часы – аккурат под обеденный перерыв между студенческими парами.

Постоянного места у неё не было. Поначалу продавцы с покупателями собирались группами у входа в центральный корпус, занимая лавочки небольшого сквера. Но, поскольку члены оперативного отряда МЭИ честно выполняли свой долг, то после очередной облавы «чёрный» музыкальный рынок перемещался к «Бастилии» – лабораторному корпусу. Или находил своё пристанище возле Дома культуры МЭИ.

…Через пару дней Ильдар и Саша прогуливались по небольшому парку, примыкающему к культурному центру института. Предложения сыпались с разных сторон.

– Мужики, есть Abba 76-го года. Оригинальный альбом «Arrival» не нужен? Отдам за двадцатку, – предложил молодой человек.

Железнов отрицательно замотал головой. Когда они пошли дальше, Ильдар спросил:

– Слушай, знакомое лицо. Мне кажется, я его видел на факультете.

– Конечно, видел. Сергей Лисовский. Учится на втором курсе, отделение «радиофизики».

– А чего он так дёшево продает? Это же Abba.

– Ну, тут все понятно. В прошлом году «Мелодия» выпустила этот альбом.

В конце аллеи стоял темноволосый парень. Он помахал рукой Александру и достал из сумки альбом «Nightflight To Venus». На темно-синей обложке, среди звезд и спиралевидных галактик, облаченные в белые костюмы члены группы «Бони М», держась за такой же белый светящийся канат, летели к Венере.

Молодые люди обменялись рукопожатием. Железнов начал разговор:

– Салют, Мигель. Как видишь, мы пришли.

– Салюдо! На, смотри.

– Сколько хочешь?

– Sesenta, – показал продавец поднятые шесть пальцев и для убедительности повернулся к Ильдару.

– Дио мио! Боже мой, Мигель, побойся бога! – воскликнул Александр.

Между ним и продавцом началась оживлённая беседа с использованием фраз на испанском, английском и русском языках. Наконец, они пришли к соглашению, и Железнов удовлетворенно сообщил Ильдару:

– С тебя полтинник. Сейчас посмотрим диск. Кстати, в качестве бонуса в альбоме есть цветные фото членов группы с их автографами. Для тебя – бесплатно!

Это считалось большой удачей. Зачастую, когда диск сопровождался такими открытками или постерами, его аккуратно вскрывали, вынимали рекламные фото и снова запечатывали. Выгода для продавцов была очевидной. К стоимости диска добавлялся «навар» – по пятёрке за каждое фото члена музыкальной группы.

…Подарок Наташе понравился. Такой пластинки в её коллекции не было. Правда, особого восторга она не выразила, на шее у Ильдара не повисла. Именинница поцеловала его в щёку и сказала:

– Пойдём в «Лиру»[5]. Надо же отметить. Будем пить коктейли.

В молодежной среде это заведение в центре Москвы считалось чуть ли не самым популярным. Этакое пристанище мажоров. Ильдар было приготовился встать в длинную очередь. Но Наташа решительно взяла его под руку и направилась к стеклянным дверям, за которыми дежурил швейцар. Она быстро миновала собравшуюся толпу и лишь на секунду притормозила у входа. Увидев Наташу, неприступный страж расплылся в улыбке и широко распахнул стеклянную створку.

На этом сюрпризы не закончились. Оказывается, за дверьми их уже ждал метрдотель.

– Наталья Владимировна, желаете посидеть в кафе или хотите отдохнуть в коктейль-баре?

– В баре.

Он понимающе кивнул и пригласил их подняться по лестнице. У большого окна, выходящего на Пушкинскую площадь, для молодых людей был зарезервирован столик. Сразу же, словно по мановению волшебной палочки, из полумрака к столу подошла официантка. Наташа, заглядывая в меню, деловито перечисляла названия коктейлей, заказала десерт и попросила кофе.

– Если можно, сделайте по-турецки.

– Конечно, – улыбнулась молодым людям официантка.

Тишину нарушили вступительные аккорды, и откуда-то с потолка на сидящих в баре «полилась» любовная баллада «Michele», исполняемая Полом Маккартни.

…В апрельский субботний вечер болельщики сборной Советского Союза по хоккею сидели у телевизоров и наблюдали за встречей между принципиальными соперниками. Ильдар механически смотрел на экран, не испытывая привычных эмоций. На проходящем в Москве чемпионате мира у советской команды не было проблем. Вот и сейчас борьбы не получилось. Сборная Тихонова «выносила» чехов со льда, играя в одну калитку. К окончанию третьего периода победный счёт стал просто неприличным – 11: 1. Сидевший в ложе Леонид Ильич улыбался, довольный увиденным.

В феврале сборная СССР отправилась за океан, где обыграла профессионалов, выиграв «Кубок вызова». «После триумфа над НХЛ не с кем тягаться», – подумал Ильдар. Его размышления прервал телефонный звонок.

– Приветик. Чё делаешь?

– Да так. Ничего особенного. Хоккей смотрю.

– А у меня сюрприз. Достала пропуск в Дом кино – на просмотр американской картины. Давай сходим. Ты про фильм «Челюсти» слышал? – спросила Наташа.

– Не-е, не слыхал. Что-нибудь из области медицины?

– Совсем наоборот. Это про акулу-убийцу. Жрала всех на американских пляжах. Клёво, да? Пару лет назад папа смотрел этот фильм: тоже на закрытом просмотре. Говорит, это было нечто! Я потом фотографии в одном журнале видела.

– Так мы на него идём?

– Нет. По-моему, это продолжение. Тоже приключения, всякие ужасы. Только мне сказали, что здесь кит-убийца. Какое-то название на букву «о». Я не запомнила.

– Отлично! Пошли.

– Клёво! Будь готов, в среду вечером.

Центральный Дом кино, построенный по канонам советского модернизма, представлял собой правильный куб, облицованный светлым мрамором. В таких же строгих тонах был выдержан фасад здания, который можно было рассматривать как громадный киноэкран, в верхнем углу которого летела большая птица. В клюве она несла символ мира – оливковую ветвь. А под взмахом её крыла раскручивался рулон кинопленки.

Главная обитель Союза кинематографистов как будто спряталась от посторонних глаз в глубине улиц, находящихся в окрестностях Белорусского вокзала. Она появилась в 1968 году как естественное архитектурное отображение той волны кинематографических талантов и достижений, которая возникла в 60-е годы. Пожалуй, именно в это время наиболее актуальной стала фраза вождя: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Советских фильмов выходило много, они были признаны и награждались на международных кинофестивалях.

По своей сути, Дом кино стал «островком», на котором переставали действовать границы «железного занавеса». Почти одновременно с западными кинопремьерами здесь можно было посмотреть мировой шедевр, который не выйдет в советский прокат. Получивший в 1971 году «Оскара» скандально-фривольный фильм «Сатирикон» Федерико Феллини через несколько месяцев оказался в Москве. Для многочисленных желающих попасть на единственный сеанс, состоявшийся в Доме кино, устанавливались всевозможные запреты. Неудивительно, что, под стать сложившейся в мире репутации фильма, закрытый московский просмотр сопровождали дрязги и скандалы.

В 1976 году вся Москва пыталась пробиться на встречу с Бернардо Бертолуччи, который привез на премьерный показ картину «Двадцатый век». Возникшему вокруг картины ажиотажу способствовали звёзды мирового кинематографа из США, Франции, Италии, Канады, сыгравшие главные роли в картине. Или, возможно, народ рвался посмотреть откровенные эротические эпизоды, а порой провокационные сцены секса, которые режиссёр встроил в грандиозную эпопею борьбы итальянского крестьянства с властью помещиков-землевладельцев.

Здесь можно было увидеть Джину Лоллобриджиду, которая в июле 1975 года приехала на 9-й Московский международный кинофестиваль и провела в Доме кино персональную фотовыставку. В разное время счастливчики могли сфотографироваться в фойе с Жаном Полем Бельмондо или Марчелло Мастроянни. Неудивительно, что в середине 70-х годов Союз кинематографистов стал самой влиятельной творческой организацией в стране.

К этому времени уже знаменитый Дом кино на Васильевской улице превратился в культовое место сосредоточения светской жизни Москвы. Попасть в него можно было только по членским билетам Союза кинематографистов или специальным приглашениям. Практически перед каждой премьерой на площадке у входа собиралась толпа людей. Но если в Доме кино планировался показ зарубежного фильма, и в разговоре добавлялось слово «закрытый», воспринимаемое многими как «запретный», тут уж столпотворение было обеспечено.

…Ильдар и Наташа с трудом протиснулись в предбанник, где образовалась уже другая очередь, чтобы подойти к двум строгим женщинам, контролирующим проход непосредственно в здание. Они придирчиво рассмотрели приглашение, затем взглянули на молодых людей, оценивая их внешний вид. Наконец, одна из них укоризненно спросил Ильдара:

– Что же вы студенческий билет не взяли? Учитесь во ВГИКе. Должны знать, что на такие просмотры нужно брать удостоверение или билет.

– Он в другой куртке забыл, – не моргнув глазом ответила Наташа.

Их пропустили. Рядом с гардеробом висел плакат: «В Большом зале состоится демонстрация американской картины „Орка (косатка) – кит-убийца“. Режиссёр Майкл Андерсен. В главной роли – Ричард Харрис».

Сдав верхнюю одежду, молодые люди направились в главное фойе второго этажа. Туда вела широкая лестница, торжественный вид которой создавали ступеньки из белого камня. Стараясь придать зданию праздничный вид, архитекторы использовали как для внешней отделки, так и для ступеней особый высококачественный белый мрамор, привезённый с Урала, из местечка Коелга. Существующий рядом с селом карьер был знаменит на всю страну. Именно оттуда брали мрамор для облицовки Большого Кремлёвского дворца, Президиума Академии наук СССР, ряда станций московского метро.

Каждого, поднявшегося по лестнице, в глубине зала встречало огромное мозаичное панно, изображающее женщин, которые держали в руках цветы и махали голубям, пролетающим по синей дуге небосвода. Яркая мозаика была выполнена по эскизам французского художника-экспрессиониста Фернана Леже.

Общую картину главного фойе дополняли величественные отполированные колонны и его внутренние стены. Особый колорит им придавали плиты из серовато-жёлтого и светло-коричневого травертинового известняка. Их специально доставили из Азербайджана.

До начала демонстрации фильма оставался час. Наташа сознательно захотела прийти пораньше, чтобы насладиться атмосферой, прогуливаться туда и обратно среди московской богемы и, если повезёт, попробовать завести полезные знакомства в кинематографической среде. Она не стала сообщать о своих планах Ильдару, по-женски интуитивно догадываясь, что это может его не обрадовать.

Тем временем фойе заполнялось людьми, большинство из которых знала вся страна. Казалось, нескончаемым потоком они поднимались по лестнице, здоровались, обнимались, отходили в сторону, чтобы пообщаться, и снова возвращались в этот звездный «водоворот». Знаменитые режиссёры Эльдар Рязанов и Леонид Гайдай неторопливо и несколько вальяжно прогуливались по залу. Людмила Касаткина шла под руку со своим мужем, режиссёром Сергеем Колосовым. В одиночестве попыхивал трубкой Михаил Казаков. На диванчик присел актёр театра имени Моссовета Георгий Тараторкин. Тут же рядом стояли только что сошедшие с телевизионного экрана «коварная миледи» с «Рошфором» – Маргарита Терехова и Борис Клюев что-то оживлённо обсуждали.

Наташа была наверху блаженства. Она явно чувствовала себя в своей стихии. Девушка делала круг за кругом по фойе, здоровалась, старалась обратить на себя внимание. Наконец, решила поменять обстановку и завести с кем-нибудь разговор. Она повернулась к Ильдару и предложила:

– Давай попьём кофе. Мне рассказывали, тут его готовят замечательно.

Ильдару стал надоедать этот круговой променад, и он с радостью согласился.

Расположенный тут же на этаже бар пользовался успехом. В первую очередь – из-за кофе, который готовили на песке, по-турецки. Он, действительно, был отличный и располагал к общению.

Наташа крутила головой в поисках свободных мест. Радостно взвизгнув, она помчалась в середину небольшого зала, крикнув на ходу:

– Бери кофе и неси туда.

Освободились два места за столиком, где продолжал сидеть актёр Московского театра имени Ленинского комсомола Александр Абдулов. «Вот она удача, – подумала Наташа, – такой шанс упускать нельзя!»

Опережая всех, она стремительной птицей подлетела к столику, пробормотала что-то похожее на вежливое разрешение присесть и, не дождавшись ответа, плюхнулась на стул.

– Здравствуйте! Сейчас принесут кофе. Я посижу, вы не против? Хотите, я скажу, и мы захватим ещё одну чашечку для вас. Очередь длинная…

Абдулов вежливо отказался, решив, что Наташа – очередная поклонница. После того как на Новый год на Центральном телевидении состоялась премьера художественного фильма «Обыкновенное чудо», женская половина страны была покорена красавцем-медведем. Александр и так не испытывал недостатка женского внимания, но тут число поклонниц кратно возросло.

– Александр Гаврилович, а мы одну из ваших работ в театре разбирали на семинаре, – не унималась Наташа.

– Какую работу? Вы студентка? – уже удивленно спросил Александр.

– Да, учусь на кафедре актёрского мастерства в Институте культуры. Мы обсуждали спектакль «В списках не значился».

Лицо Абдулова потеплело. Обычно ему произносили хвалебные речи за роль в нашумевшей постановке «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». А тут девушка вспомнила роль лейтенанта Плужникова, которая была ему дорога. Тогда, в 1975 году, главный режиссёр театра Марк Анатольевич Захаров поверил в него. С этого успешного дебюта началась его карьера в Театре Ленинского комсомола.

Ильдар принёс кофе. Он видел, как Наташа увлечена разговором с популярным актёром и забыла о его существовании. Она даже не притронулась к своей чашке. Смеялась, улыбалась Абдулову. Ба, да она кокетничает с ним! Интересное кино! Похоже, я тут лишний.

– Я так хотела бы поговорить с вами об особенностях профессии.

– Ну, вряд ли сейчас это получится. Скоро начнётся просмотр. Хотите, подходите после сеанса в ресторан. Там и поговорим.

Наташа радостно согласилась. Она не посмотрела на Ильдара, на его удивленное лицо. Девушка, затаив дыхание, слушала подсказки актёра – как, не выходя на улицу, перейти в старое здание Союза кинематографистов и попасть в знаменитый ресторан. Зазвучал первый звонок.

Молодые люди направились в Большой зал. Оба молчали. Ильдар был мрачнее тучи. Наташа – наоборот, сияла и делала вид, что не замечает его раздражения. До начала показа оставалось десять минут, а огромный зал, способный вместить более тысячи человек, почти полностью был заполнен. Тем, кто задержался в фойе, остались свободные кресла в верхних рядах. Но и они быстро закончились. Кто-то устраивался на ступеньках в проходах. Для них, всех тех, кто стоял в углах кинозала, по трансляции прозвучало обращение: «Пожалуйста, просим пройти в Белый зал тех, кому не хватило места».

Наконец, погас свет и начался фильм. Драма о суровом крае, суровых людях, суровых нравах и столкновении человека с китом, которым движет одно желание – отомстить за гибель дорогой его китовому сердцу касатки и не родившегося детёныша.

…Поначалу всё было просто и по-человечески банально. Капитану Нолану нужны деньги, чтобы отремонтировать шхуну и направиться от берегов Канады в родную Ирландию. Моряк не находит ничего лучшего, как постараться поймать у берегов Ньюфаундленда касатку, чтобы затем продать её в океанариум.

Под лопасть винта попадает самка. Когда её безжизненное тело поднимают лебёдкой, из животного на палубу падает плод детёныша. Шокированный капитан приказывает смыть его за борт. И тогда самец, потерявший семью, таранит шхуну, в результате чего погибает член команды, а шхуна с трудом добирается до рыбацкого посёлка.

Кит не успокаивается, переворачивает рыбацкие лодки и блокирует жизнь людей. Напуганные жители ремонтируют судно Нолана и требуют, чтобы он убрался восвояси. Морской «волк» понимает, что у кита есть право на месть. Оказывается, в недалёком прошлом Нолан попал в аналогичную ситуацию. Его беременную жену сбил насмерть пьяный водитель. Трагические судьбы человека и кита пересеклись у побережья канадской провинции.

Капитан и его команда выходят в открытое море. На месте гибели самки их встречает кит и увлекает за собой в полярные воды Лабрадора. Среди льдов и северного безмолвия разворачивается последний акт драмы.

Хитроумный кит завлекает людей в ловушку. Шхуна сталкивается с айсбергом, начинает тонуть. А кит расправляется с членами команды, которые участвовали в ловле его любимой. Нолану удаётся перебраться на льдину, но возмездие настигает капитана.

Для начала кит откалывает кусок льда, на котором стоит человек. Затем переворачивает льдину и в порыве животной ярости подбрасывает человека. Видимо, насладившись местью, он ударом хвоста бросает Нолана на ледяную глыбу. Безжизненное тело моряка сползает в воду и пропадает в мрачных глубинах. А кит-убийца заплывает под толстый лёд, чтобы свести счёты с жизнью.

…Под завершающие аккорды песни «Любовь моя, мы едины» («My Love, We Are One») зрители начали подниматься с мест. Наташа, держа в руках мокрый платок, не торопилась вставать. Она повернулась к Ильдару и тихо сказала:

– Хорошая картина. Мне их так жалко…

Они вышли из зала и стали спускаться по лестнице. Уже окрепшим голосом Наташа задала вопрос, больше похожий на утверждение:

– Мы ведь сейчас идём в ресторан? Нам сделали предложение…

Ильдар не сразу ответил. Эта странная роль – быть пятым колесом в телеге – ему определённо не нравилась. Да и к возможным расходам он не был готов.

– Это тебе сделали предложение. Но никакого ресторана мы сегодня не планировали.

– Так ты что, оставишь меня одну? И что значит – не планировали? Это моё желание! – почти крикнула Наташа.

«Привыкла, что все потакают её капризам, – подумал Ильдар, – и это сразу не исправишь. Нужно время и много терпения. Оно того стоит? Если ответить „да“, то на какие-то вещи придётся закрыть глаза».

Они завернули за гардероб и пошли по узкому коридору, о существовании которого знали только посвящённые. Проход вывел их в старое здание, где размещались кабинеты руководства Союза кинематографистов.

Поднявшись на четвёртый этаж, молодые люди вошли в знаменитый на всю Москву ресторан. Зал гудел от разговоров, звенел бокалами, заполнялся дымом сигарет. Свободных мест не было.

Александр Абдулов сидел в компании коллег по театру – Владимира Долинского и Виктора Проскурина. Увидев Наташу, он махнул рукой, приглашая к столику.

– Знакомьтесь. Это Наташа. Учится на актрису. И, как выяснилось, является специалистом по театральному творчеству актёра Абдулова. И рядом с ней… – сделал паузу Александр. Он вдруг сообразил, что не знает имени спутника девушки.

– Ильдар, – быстро подсказала Наташа.

– Конечно, Ильдар… Сейчас мы решим вопрос со стульями, – сказал Абдулов, подзывая официанта.

На столе уже расположились всевозможные закуски. Специально под водку принесли бутерброды с севрюгой. Центральное место стола занимала фирменная закуска – тарталетки, сделанные из тонкого теста. Высокие корзинки заполнили тремя видами начинок. Поэтому их выложили на блюде в три ряда. В одном были тарталетки с тёртым сыром. В другом – их наполнили паштетом из куриной печени. И, наконец, третий ряд корзиночек был с рубленым яйцом и майонезом.

Александр передал Ильдару кожаную папку, в которой находилось художественно оформленное меню.

– Пока сервируют стол, посмотрите горячее. Если интересно, могу рекомендовать котлеты по-киевски. Весьма приличные. Тут их подают на крутоне.

Ильдар стал перелистывать меню и слегка покраснел. Наташа перехватила взглядом его реакцию. Девушка вдруг догадалась, что причиной его раздражения и нежелания идти в ресторан могло быть не столько её стремление казаться богемной, сколько банальная стеснённость в деньгах.

Наташа впервые серьёзно задумалась об их отношениях. Встретив в своей жизни Ильдара, она поддалась первому чувству, последовала зову сердца. Да, он милый, внимательный. Мне с ним хорошо. И тут же в голове всплыли слова матери. Зачем он тебе? Сидевший в ней амбициозный прагматик вдруг отодвинул в сторону сентиментального романтика и на мгновение показал девушке своё лицо. Сможет ли Ильдар обеспечить ей тот мир, к которому она привыкла? «А вдруг мама права?» – задумалась девушка.

Для Ании Хафизовны и её сына не было важнее праздника. День Победы! Праздник, в котором переплелись радостные эмоции людей, поющих «Катюшу», танцующих в скверах и на площадях; молодёжи, поздравляющей ветеранов, несущей фронтовиков на руках по улице Горького, и, соседствующая с праздничным возбуждением, тихая скорбь по погибшим, которые приблизили Победу ценою своих жизней.

Удивительно, но на памяти Ильдара и, тем более, его матери, прошедшей войну от Москвы до Берлина, этот праздник, давший начало новой жизни, являлся таковым лишь последние четырнадцать лет. Да, вернувшись с фронта, Ания узнала от родных, как москвичи встретили 9 мая 1945 года. Долгие четырёхлетние переживания и ожидания людей выплеснулись на улицы столицы. Слёзы, поцелуи, громогласное «ура» и подхваченное людской эстафетой заветное слово: «Дождались!»

Германское правительство подписало акт о безоговорочной капитуляции. Солдаты и офицеры начали возвращаться домой, но для Ании служба в армии не закончилась. Вместе с сослуживцами она была включена в состав группы, обеспечивающей работу Потсдамской конференции. Находясь в Берлине, они узнали, как 24 июня 1945 года под проливным дождём на Красной площади состоялся Парад Победителей. Его принимал маршал Георгий Жуков. К радости добавилось чувство гордости.

Дальше для праздника наступили двадцать лет «тишины», нарушаемой лишь артиллерийским салютом. В 1947 году сталинское правительство отказалось от проведения торжественных церемоний и даже лишило 9 мая статуса выходного дня. При Хрущёве ситуация не изменилась. Никите Сергеевичу была не по душе популярность Жукова и других военачальников, отличившихся в годы войны. В большей степени День Победы стал памятным, нежели праздничным. Он переместился в семьи, где ветераны со своими родственниками или товарищами по оружию если и радовались, то тому, что выжили. Как рассказывала своему сыну Ания Хафизовна, за столом вспоминали товарищей, поминали тех, кому не довелось дожить до этого дня.

В октябре 1964 года Хрущёва сняли. Первым секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев. Приближался юбилей – двадцатилетие Победы. Леонид Ильич был фронтовиком, имел награды и понимал значение этой даты. Появился прекрасный повод продемонстрировать всему народу, что память о Великой Отечественной войне становится делом государственным, и вернуть людям большой праздник, объединяющий всех – от мала до велика. Новое руководство страны решило встретить День Победы с размахом!

Весной 1965 года Ания Хафизовна принесла домой газету «Правда», раскрыла её на столе и принялась вслух зачитывать постановления Центрального комитета и правительства. Семилетний Ильдар мало что понимал. Радостная мама погладила его по голове и сказала:

– Здесь пишут, что скоро мы все будем отмечать большой праздник – День Победы. Я не пойду на работу. Теперь это будет выходной день, и мы будем праздновать.

– Пойдём гулять в парк?

– Конечно. В парке будет играть музыка. Все вокруг будут радоваться. И ещё здесь написали, что на Красной площади будет большой военный парад.

– С танками?!

– С танками, пушками…

Довольная мама принялась звонить подругам-однополчанам, живущим в Москве, чтобы поделиться радостной новостью.

Известие о предстоящем параде на Красной площади всколыхнуло фронтовиков. Они устремились в столицу из разных концов страны с желанием быть участниками грандиозного праздника. И то, что парад состоится именно 9 мая, придавало особое значение юбилейному торжеству.

Зрелище получилось масштабным. Для ветеранов парад запомнился несколькими важными эпизодами. Самым значимым и волнительным стал момент, когда на Красную площадь вынесли Знамя Победы. Это право доверили участникам штурма рейхстага, Героям Советского Союза – знаменосцу, полковнику Константину Самсонову и его ассистентам, которых знала вся страна – сержантам Михаилу Егорову и Мелитону Кантария, водрузившим знамя Победы над рейхстагом 1 мая 1945 года.

Из опалы вернули Маршала Победы. Впервые за много лет Георгий Жуков официально участвовал в торжественных мероприятиях. Он присутствовал на параде и был приглашён в Кремль.

И, наконец, впервые с трибуны Мавзолея прозвучали слова о масштабах трагедии, которую испытал народ за годы войны. В своей речи Леонид Брежнев сказал, что страна потеряла «свыше 20 миллионов человек». Эти цифры, названные публично, потрясли общество.

Традиции празднования Дня Победы только начали складываться. Один из его важнейших символов появился через пару лет.

…Осенью 1966 года в подмосковном Зеленограде и его окрестностях шло большое строительство. Создавая котлован, строители натолкнулись на затерянную со времен войны братскую могилу. Этой находке предшествовал ряд событий.

В декабре столица должна была торжественно отметить 25-летие разгрома гитлеровских войск под Москвой. Подготовка к этой дате началась в 1965 году – сразу после юбилейных празднеств, посвящённых 20-летию Победы. Тогда первый секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев выступил с инициативой установить к памятной дате монумент безымянным солдатам, погибшим за Москву. В начале 1966 года у него состоялся разговор с председателем Совета министров СССР Алексеем Косыгиным. После беседы с премьером проект памятника поднялся с московского уровня до всенародного. Речь пошла о мемориальном комплексе – Могиле Неизвестного солдата.

Надо было определиться с тремя вопросами. Первый – утвердить проект мемориала и заручиться одобрением Политбюро. Черновые эскизы памятника были показаны Суслову и Брежневу. Принципиальных возражений не было, но направленная в Политбюро записка долго не рассматривалась. Стало понятно, что к декабрю создать монумент не успеют.

Второй вопрос состоял в том, чтобы определиться с местом для памятника. Решили, что мемориал будет возведён у стен Кремля, под Арсенальной башней в Александровском саду. Но на этом месте с 1914 года стоял обелиск, поставленный в честь 300-летия Дома Романовых. Казалось бы, что за проблема? Убрать чуждый советской власти монумент! Однако закавыка была в том, что никаких царских фамилий на нём давно не осталось. Их затёрли по указанию Ленина. Председатель Совета народных комиссаров распорядился выбить на обелиске имена выдающихся революционеров. Трогать памятник-обелиск, который связан с именем вождя, было равносильно ереси. На это долго не решались. И, наконец, по-тихому передвинули обелиск на площадку у грота «Руины».

Третий вопрос – где найти останки безымянного солдата. Здесь ответ дала сама жизнь, направив строителей к железнодорожной станции Крюково, где и была найдена братская могила. На этом рубеже в конце 1941 года удалось остановить наступление пехотных и танковых частей вермахта.

Специалисты изучили могилу. Выбор пал на останки красноармейца в хорошо сохранившейся военной форме. Никаких документов при нём или рядом найдено не было. На форме отсутствовали командирские знаки отличия. Безымянный солдат – как и задумывалось авторами идеи создания памятника.

Тем не менее, на правительственной комиссии всплыли разные вопросы, имеющие политический подтекст. А вдруг это прах расстрелянного дезертира? Или раненого бойца, попавшего в плен и добитого немцами? После обсуждений версию с дезертиром отвергли. У расстрелянных перед казнью снимали ремень, а здесь он находился на поясе военнослужащего. После проверки отпала версия с возможным военнопленным. Как выяснилось, немецкие солдаты не смогли дойти до этого места. В итоге пришли к заключению, что это прах советского солдата, защитившего столицу ценою своей жизни.

Торжественное открытие мемориала состоялось 8 мая 1967 года. С той поры Могила Неизвестного солдата стала восприниматься как главный монумент в память о войне.

К середине 70-х годов праздник стал обретать новые черты. Постепенно День Победы видоизменился и, по сути, стал днем чествования ветеранов. Их поздравляла молодежь, которая в обнимку с фронтовиками пела военные песни. Молодые ребята делали это абсолютно искренне, без уговоров и принуждения. У каждого из них в семье или родне был участник этой кровавой войны, боль от которой никуда не делась, не стёрлась в памяти.

В 1975 году впервые прозвучала песня «День Победы». Ставшая популярной, она довольно точно передала суть торжества:

Парады больше не проводились. Многие ветераны ожидали, что к тридцатилетнему юбилею Победы военная церемония состоится, но этого не случилось. Несмотря на дату, масштабных празднеств не было. Даже отменили демонстрацию на 9 мая. Видимо, партийные идеологи решили, что проведение в мае двух шествий трудящихся – это будет перебор.

Зато окончательно сложилась и установилась традиция встреч однополчан. Стало привычным делом, что боевые друзья ежегодно собираются либо в Парке культуры имени Горького, либо в сквере у Большого театра.

…Хотя в 1979 году дата была не юбилейная, Ания Хафизовна готовилась к празднику тщательно. Она заранее достала из шкафа праздничный костюм, специально пошитый весной 1975 года.

Тогда, перед юбилейной датой, на бортах пиджака были закреплены боевые награды: два ордена – с правой стороны, и медали – слева.

Поскольку этой работой занялся Ильдар, женщина внимательно наблюдала за действиями сына. Для верности она принесла из библиотеки академии Указ Президиума Верховного Совета СССР, изданный в 1943 году, в котором четко регламентировались правила ношения наград.

– Не в том порядке вешаешь юбилейную медаль, – сказала Ания Хафизовна и зачитала строки из Указа.

Ильдар не спорил и перевесил медаль на другое место. Особое внимание у матери вызвал нагрудный знак «25 лет победы в Великой Отечественной войне». За доблесть и отвагу им были награждены все непосредственные участники войны. То, что знак должен располагаться с правой стороны – вопросов не вызвало. Но вот на какой высоте? Тогда, в 1975 году, между матерью и сыном развернулась оживлённая дискуссия.

После праздника боевые награды не стали убирать в коробку, они остались закреплёнными на пиджаке. С тех пор костюм доставали лишь раз в год. Всё остальное время он висел в шкафу, спрятанный в чехол, на изготовление которого Ания Хафизовна не пожалела почти новую простынь.

Вот и теперь женщина придирчиво осмотрела костюм с разных сторон, проверила, хорошо ли закреплены медали.

– Ильдар, по-моему, у нагрудного знака заколка болтается.

– Я посмотрю.

Мама успокоилась и села перед телевизором в ожидании показа очередной серии картины, которая захватила её целиком.

По обыкновению, незадолго до Дня Победы по центральному телевидению начинали показывать военные фильмы. За последние десять лет советский кинематограф создал много замечательных картин, проникнутых правдой о войне. Стало хорошим тоном приурочить к 9 мая премьеру специально созданного военного фильма. Но в данном случае Анию интересовала не художественная кинолента.

Год назад на экраны вышел документальный телевизионный сериал советско-американского производства, в котором подробно, начиная с 22 июня 1941 года, рассказывалось об участии СССР во Второй мировой войне. Это была киноэпопея из 20-ти фильмов, охватившая все ключевые сражения Великой Отечественной войны. По мнению создателей, она была рассчитана в первую очередь на западного зрителя, для которого события на Восточном фронте остались неизвестной войной.

Отсюда у картины появилось два названия – «Великая Отечественная» и «The Unknown War» («Неизвестная война»).

Для Ании Хафизовны было важно и то обстоятельство, что режиссёром киноэпопеи выступил известный советский кинодокументалист Роман Кармен, который сам прошёл войну.

В 1978 году состоялась премьера. Ания смотрела фильм за фильмом и словно заново повторяла свой боевой путь. Битва под Москвой, Сталинград, Курская дуга, освобождение Украины, Польши и Берлинская операция. Женщина всматривалась в кадры кинохроники и узнавала места боёв, улицы освобождённых городов. Спустя год телевидение начало повторный показ документальной эпопеи. Такую картину Ания Хафизовна пропустить не могла.

Второй фильм сериала назывался «Битва за Москву». Документалисты беспристрастно показывали первоначальное спокойствие жителей столицы, их веру в быструю победу над врагом. Но проходит несколько минут, и закадровый голос сообщает, что уже в середине июля части вермахта подошли к Смоленску, расположенному в 120 километрах от Москвы.

От беззаботности жителей столицы не осталось и следа. А 8 октября министр гитлеровской пропаганды Йозеф Геббельс объявил по берлинскому радио, что «солдаты Гитлера могут видеть кремлёвские башни со своих передовых позиций, и Москва падёт через пять дней». Но был ноябрьский парад на Красной площади и были солдаты, уходившие по заснеженной брусчатке прямо на передовую.

Ания Хафизовна смотрела на экран, слушала «Марш защитников Москвы», сопровождавший кинохронику, и еле заметно нашёптывала знакомый с 41-го года припев:

Как никто другой, Ания знала, что половина полка связи, в котором она начала свой военный путь, погибла в этих боях. На карту было поставлено всё, и молодых девчонок-связисток, специально обученных созданию командных пунктов между штабами дивизий, армий и фронтов, не разбираясь бросали в окопы, чтобы затыкать образовавшиеся бреши.

Наконец, наступил момент, которого ждала Ания. Когда начался рассказ о декабрьских событиях разгрома немецких войск под Москвой, на экране показали кадры, запечатлевшие связисток-телеграфисток из её полка. Они передавали по спецсвязи донесение командующего Западным фронтом Жукова в Ставку Верховного Главнокомандования. Сам генерал армии стоял рядом со связистками и оперативно реагировал на телеграфные сообщения.

Вошедший в фильм эпизод длился 8 секунд, но этого было достаточно, чтобы Ания Хафизовна, узнавшая своих боевых подруг, радостно улыбнулась.

– Предстояли новые битвы. Много битв. Неизвестная война только начиналась. Впереди было три с половиной года сражений, – завершая второй фильм, обратился к зрителям американский актер и рассказчик Берт Ланкастер.

Взволнованная увиденным, Ания Хафизовна села на диван. «Это для вас она неизвестная, – думала женщина, – а мы её хорошо помним… Когда будут показывать про Сталинград? Надо не пропустить… Да, в январе это было… На войне как на войне».

À la guerre comme à la guerre. На войне жизнь и смерть ходили рядом, выбирая для каждого солдата свой путь, свою судьбу. Эту тонкую грань называли случаем. Для одних он становился удачей, о которой радостно вспоминали в блиндаже, для других – мог закончиться «похоронкой», летевшей чёрной птицей в родные края, чтобы там осесть незабываемым горем в глазах родных и близких.

…Развалины зданий, разбитые цеха, кучи кирпича и плит вперемешку с искорёженным металлом – всё, что осталось от крупнейшего металлургического гиганта «Красный Октябрь». Не так давно, «в весёлом грохоте огня и звона» здесь варили высококачественную сталь. Название гиганта гремело на всю страну. Теперь он лежал в руинах.

К сентябрю 1942 года западный склон Мамаева кургана, примыкающий к заводу, был захвачен вермахтом. Развернулись бои на подступах и в цехах «Красного Октября», которые носили ожесточённый характер. Борьба шла за каждую улицу, каждый цех, каждое здание, подвал или лестничный проход. Чтобы немецкая пехота не могла получить поддержку артиллерии или пикирующих бомбардировщиков, советские бойцы прижимались как можно ближе к позициям врага. Когда расстояние становилось предельно малым, дело доходило до рукопашной.

Штурмовые группы с обеих сторон проводили контратаки. То одни, то другие отбивали у противника утраченные накануне развалины и на следующий день снова их теряли, не успев закрепиться. Эти смертельные качели объяснялись просто. За территорией металлургического завода открывался правый берег Волги, где располагался командный пункт 62-й советской армии. Тут же рядом была переправа, по которой под непрекращающимися бомбёжками в город поступало пополнение, вооружение, продовольствие, топливо и происходила эвакуация раненых.

Наконец, наступил долгожданный рассвет 19 ноября. Полтора часа советская артиллерия и реактивные установки «катюши» разносили в клочья оборону румынских дивизий, прикрывавших фланги немецкой группировки, расположенной в городе. В сталинградский «котёл» попали наиболее боеспособные части вермахта общей численностью почти 300 тысяч человек.

Находившаяся в эпицентре событий, Ания Хафизовна передавала приказы командующего фронтом Рокоссовского, принимала донесения от наступающих частей, из которых следовало, что противник, с отчаянием обречённых, оказывает упорное сопротивление.

…Командный пункт 62-й армии перенесли с берега реки на территорию «Красного Октября», в единственное подходящее для этой цели двухэтажное здание. Там же разместили специальную группу полка связи особого назначения при ставке Верховного командования. В этот отряд включили Анию.

Корпус заводской лаборатории, в котором оборудовали командный пункт, стоял на холме. Девушка всматривалась в панораму окрестностей, скрывающуюся в последних лучах заходящего солнца. Где-то там в рабочем посёлке Баррикады, через несколько сотен метров находились немцы.

Днём доставили пленного из штаба окружённой северной группировки. Немецкий офицер выглядел крайне истощённым. Он сообщил, что ещё 24 января Паулюс передал по радио донесение в ставку. Делая длинные паузы, пленный попытался изложить суть послания.

– Единое управление войсками невозможно… Фронт разорван. Дальнейшая оборона бессмысленна… Прошу дать разрешение на капитуляцию.

– Что ему ответили?

– Гитлер запретил капитуляцию. Он ответил, что армия должна удерживать свои позиции до последнего человека и до последнего патрона!

Ночью Анию поставили в боевое охранение. К январскому морозу добавился ледяной ветер, от которого не спасал длинный полушубок. Девушка притоптывала у стены здания, вглядываясь в темноту. Луна освещала железнодорожные пути, расположенные полукругом и уходящие в мрачную черноту мартеновского цеха. Несмотря на бомбардировки там в некоторых местах сохранилась кровля. Она колыхалась под порывами ветра, ей вторили цеховые стены, обшитые листами железа. Они гудели на разный лад.

Непогода разбушевалась. Очередной шквальный порыв сорвал с крыши цеха кровельный лист. Изгибаясь и грохоча, он взлетел и вдруг с диким свистом понёсся на девушку. Ания бросилась на землю и одновременно с её падением из развалин раздалась автоматная очередь. Она веером пронеслась по стенке, у которой секунду назад стояла девушка. Тут же из-за остатков водонапорной башни появился немецкий автоматчик, стреляющий на ходу. За ним из развалин цеха выбежала большая группа немецких солдат, которые устремились к зданию штаба.

Началась сплошная стрельба. Ошарашенная Ания сдернула с плеча автомат и начала отстреливаться короткими очередями. Она лежала на открытом возвышении, у всех на виду, и пыталась найти укрытие. До ближайшей кучи мусора надо было проползти десяток метров, но времени на это не было.

Немецкие автоматчики залегли лишь на несколько секунд, потом снова устремились вперёд короткими перебежками. На склоне перед девушкой взметнулся снег, пули засвистели над головой.

«Сейчас закончатся патроны – и мне каюк», – подумала Ания.

Рядом загрохотал автомат. За ним другой. Бойцы из роты охраны выпрыгивали из окон и бежали навстречу немецкому отряду. Один из солдат, пробегая мимо девушки, хлопнул её по плечу и бросил на ходу:

– Молодец, дивчина!

Ания поняла, что будет жить. Она обернулась назад. Лист железа, спасший её от смерти, лежал рядом, уткнувшись в стену.

…Всю майскую неделю в Москве стояла жаркая погода. Температура поднималась до 26 градусов, что не могло не радовать Анию Хафизовну. Она привела в безупречный вид праздничный костюм и ждала дня, когда пойдёт в нём на встречу с однополчанами. Но на 9 мая похолодало. Набежали облака, сквозь которые пробивалось солнце.

«Нет, не буду одевать плащ. Всё равно придётся держать распахнутым», – подумала женщина.

Фасад Большого театра выглядел торжественно и нарядно. Прямо по центру восьмиколонного белокаменного портика повесили огромный Орден Победы. Ещё выше, уже над треугольным фронтоном, прямо на его двускатной крыше, закрепили вытянутые кверху пятнадцать кумачовых стягов с гербами союзных республик. Их равномерно расположили по обеим сторонам от находящегося на фронтоне покровителя муз Аполлона, управляющего колесницей с четвёркой запряжённых коней.

Сквер перед театром постепенно заполнялся людьми. Они прибывали и вставали под цветущими деревьями. Белые цветки яблок и вишен чередовались с фиолетовыми пятнами сирени. Праздничную картину дополняли взмывающие над головами струи фонтана.

– Смотри, Ильдар. Хоть дата и не круглая, а народу много, – обратилась мать к сыну.

Вокруг палисадника и на его дорожках собирались фронтовики. Теперь их называли ветеранами. Женщины облачились преимущественно в костюмы. Пожалуй, только на них можно было разместить свои награды. У мужчин наряды были разнообразнее. Кто-то нарочито пришёл в гимнастерке 45 года, другие надели военные мундиры или предпочли всё те же идеально пошитые костюмы со степенными галстуками. Под стать наряду был и головной убор. Солидные строгие шляпы обнимались с фронтовыми пилотками, хлопали по плечу обладателей кепок, приветствовали офицерские фуражки или бескозырки, лихо отодвинутые на затылок.

В разных углах сквера поднимались таблички, растягивались самодельные транспаранты, на которых были написаны номера и названия воинских частей: «54-й Клинский ордена Кутузова авиационный полк», «9-й танковый Бобруйско-Берлинский корпус», «5-я Орловская стрелковая дивизия», «21-я дивизия народного ополчения города Москвы»…

Ильдар вытащил из большого пакета табличку с надписью: «116-й отдельный полк связи особого назначения (ОПСОН) при ставке Верховного командования». И тоже поднял её высоко над головой. Через несколько минут к ним подбежала радостная женщина.

– Анечка, здравствуй, дорогая!

– Неля! Дай поцелую. Ты не меняешься!

– Да, ладно… С последнего раза поправилась на три кило. Стыдно сказать…

Женщины обнимались, расспрашивали о тех, кто сможет прийти в этот раз, вспоминали тридцатилетний юбилей Победы.

Четыре года назад в этом сквере у Большого собрались не только москвички, а почитай все, кто смог, кто остался в живых из их особого полка. Прилетели из разных уголков Советского Союза, куда после войны забросила их судьба. Галина Кондратюк примчалась из Полтавы, Валя Никифорова – из Минска, Ольга Зариньш – из Елгавы, а Клава Семицветова, уехавшая с мужем за Урал, добиралась из Свердловска. В 1975 году, несмотря на тяжёлую болезнь, из Грозного прилетел их командир полка генерал-майор Николай Торкунов. Радовался, что увидел своих девчонок, плакал вместе с ними и был счастлив. Через год его не стало.

Тем временем праздник, словно раскрученный маховик, набрал обороты, и в сквере началось народное гулянье. Десятки людей разных возрастов образовали круг, в который, одного за другим, зазывали ветеранов. Их приглашали в центр радостного, поющего, выплескивающего эмоции «вулкана» – туда, где без устали играл аккордеон, где пели, плясали, сменяя друг друга, фронтовики и те, кто пришёл их поздравить в этот святой для народа день.

На этот раз у стен Большого встретились десять человек из их особого полка. Бойкая Нелли Стефанская, выучившаяся после войны на кинорежиссёра, повернулась к Ание и спросила:

– Анечка, так мы будем «снимать кино»? Какие дальнейшие планы?

– Всё готово! Полки построены и ждут команды, – ответила подруга и показала рукой на Ильдара.

– Полагаю, в ресторане «Будапешт» уже накрыт стол, – среагировал Ильдар, взглянув на часы.

– Прекрасное место. Идём туда.

До известного московского ресторана, расположенного на Петровских линиях, было рукой подать. По просьбе мамы, Ильдар заранее договорился с дирекцией, что их будут ждать. Так и случилось.

Место для праздничного застолья ветеранов предоставили в фешенебельном полукруглом зале, украшенном мраморными колоннами и хрустальными люстрами. На сервированном столе стояли вазы с цветами. По распоряжению директора, к женщинам вышел шеф-повар и лично у каждой принял заказ.

Праздничный шум остался за дверьми ресторана, и боевые подруги вдруг перестали шутить, как-то сразу посерьёзнели. Для них это был праздник и не праздник. Помянули командира полка. Предались воспоминаниям. У каждой из них было что-то своё, крепко засевшее в памяти.

– А помните ту молоденькую девочку? Пришла с пополнением. Которая в июне 44-го напутала с донесением. Как её звали? – спросила Галя Кондратюк.

Никто из женщин не смог припомнить имени той девушки. Слишком мало времени провела в полку совсем ещё юная связистка. Но все сидящие за столом явственно вспомнили её конец.

Летом 1944 года начались тяжёлые бои по освобождению Белоруссии. Напряжение было огромное, связистки-телефонистки валились с ног от усталости. Во время очередной смены в сообщениях наступила пауза и девушка, о которой вспомнила Галя, заснула. Через какое-то время по её каналу от командира дивизии пошла информация в штаб корпуса. Спросонья связистка пропустила первую часть сообщения. В результате был отдан неверный приказ. Потеряли несколько населённых пунктов, были серьёзные потери личного состава. После этого, по приказу Жукова, молодую девушку показательно расстреляли перед всем полком.

Наступившая грусть накрыла стол тишиной и тягостными раздумьями. Вдруг Ильдар услышал, как одна из сидящих рядом женщин, опирающаяся на трость, тихо упрекнула его мать:

– Аня, а ведь ногу я потеряла по твоей милости… Ты, как старшая, должна была ехать с опергруппой под Львовом. Помнишь, как в последний момент тебя сняли с задания и мне приказали возглавить группу? А дальше мы попали в засаду бандеровцев. Почти все полегли…

Видимо, Ания всё это помнила. Она в одночасье побелела лицом.

– Раечка, я же тогда руку повредила. Мне её в столовой кипятком обварили.

– Ты руку ошпарила, а я без ноги осталась…

Обе женщины расплакались и сидели зарёванными, не слыша утешения подруг. Потом обнимались, извинялись, пили водку и молчали, каждая погружённая в свои мысли.

Молодые люди не торопясь прогуливались по Ленинскому проспекту. Наташе надо было зайти в «Дом ткани», переговорить с товароведом. Ильдар не стал интересоваться, что да как. Теперь, когда поручение родителей было выполнено, они наслаждались мороженым и шли от площади Гагарина к дому Наташи.

Строго говоря, до начала июня было ещё две недели. Но весна решила сполна отыграться за холодную зиму. На московских улицах разлилась прямо-таки летняя теплынь. Наступившая жара нагрела асфальт, и мороженое, таявшее в руках, не давало прохлады.

– Сегодня среда. Мама пошла на день рождения подруги. Мне надо быть дома, когда Тёпу привезут из школы, – рассуждала девушка, прикрывая ладонью глаза. – У нас «вагон» времени… Как я могла забыть дома очки?!

– У меня идея! Давай пойдём в Нескучный сад. Тут же рядом. Погуляем и от солнца спрячемся.

– Почему Нескучный?

– Ну, так его император Николай назвал. Он же ему принадлежал. Теперь это часть парка имени Горького.

– Ничего себе, рядом! Знаешь, сколько до него идти… Это же у Крымского моста!

– Правильно, центральный вход – у моста. А на Ленинском проспекте есть ещё один. Как раз со стороны Нескучного.

Вход в парк напоминал о прежнем владельце. Из гранитного цоколя вырастала чёрная кованая ограда. Она выстроилась боевыми пиками с золотыми наконечниками, под которыми развесили позолоченные лавровые венки – символы военного триумфа. Трое ворот обозначали проход между белокаменными столбами, увенчанными вазами. «Как ограда похожа на решётку Летнего сада в Ленинграде», – подумал Ильдар.

Тенистая аллея, посыпанная мелким рыжеватым песком, начиналась сразу за воротами. Молодые люди облегчённо вздохнули. Здесь жара потерялась в листве деревьев, нависших над головой.

Рыжая «река» уткнулась в беседку и пропала под её деревянным настилом. По сторонам расходились дорожки, заманчиво приглашающие в рощи и холмы Нескучного сада.

– Пойдём туда, – показала Наташа на тропинку, уводящую в заросли.

Дорожка привела в овраг и повела между холмами. На вершине одного из них упрочилось одинокое дерево. Оно напоминало исполина, у основания которого расположился огромный паук. Вылезшие из земли корни-лапы охватили макушку холма, вцепившись в земную твердь.

– Где это мы? – спросила девушка.

– Не знаю. Слышал, где-то здесь есть Чёртов овраг.

Они снова углубились в чащу, за которой был новый овраг. Спускаясь по склону, Наташа ухватилась за ремень Ильдара, но не удержалась. Сухая ветка предательски разломилась под ногой, и девушка чуть не покатилась вниз. Сильные руки Ильдара подхватили Наташу, прижали к себе, заключив в крепкие объятия.

Словно жаром обдало молодых людей… Он целовал Наташу, перебирая локоны её волос, вдыхая тревожащий запах девичьего тела, раскрывшегося под расстёгнутой блузкой. Руки Наташи судорожно искали пуговицы на его рубашке. Она стремилась прильнуть к его груди и тяжело дышала, захватывая пьянящий воздух желания. Скрытые от посторонних глаз заросшие уголки сада, стали усладой для молодых людей, открывающих секреты любви.

…Обнявшись, Ильдар и Наташа шли по дорожке, извивающейся между холмов, покрытых деревьями с молодой листвой. Она привела их к старому мосту, перекинутому через овраг. Каменные арки стали бурыми, местами покрылись плесенью. Закрытая от солнца густой кроной деревьев, земля вокруг моста оставалась сырой. То ли между арками когда-то протекал ручей, то ли это были следы от недавно растаявшего лежалого снега.

Путешествие по Нескучному саду привело их к заросшему пруду с островком и камнями, на одном из которых, возможно, сидела васнецовская Алёнушка. Прошли дальше, и глазам открылся купальный домик с колоннами.

– Красиво, – сказала Наташа. И, взглянув на часы Ильдара, спохватилась. – Мамочки, я начинаю опаздывать. Осталось сорок минут.

– Успеешь. Мы сейчас выйдем в центральную часть, а там до выхода уже рукой подать.

Наташа улыбнулась, поцеловала Ильдара.

– Не хочу отсюда уходить. А знаешь что… Пойдём к нам. Папа на работе.

Домой они пришли вовремя. Наташа побежала на кухню ставить чайник, предложив Ильдару подождать в гостиной.

Он прошёл через складные двери с витражными стёклами, вставленными в красивую раму из тёмного дерева. Покрытые лаком, они тянулись к высокому потолку и потому выглядели тяжёлыми и массивными. Но это оказалось не так. Створки податливо и бесшумно раскрылись, как только Ильдар сделал небольшое усилие.

Гостиная поражала своими размерами. «Даже глупо сравнивать с нашими двумя комнатами, – подумал молодой человек. – Раза в два больше будет». Посредине этого разбежавшегося во все стороны пространства, на дубовом паркете разлёгся большой толстый ковёр. Его размеры тоже поражали воображение, поскольку в центре ковра поместился массивный круглый стол шоколадного цвета, видимо, сделанный из дуба. Шикарную крышку с витиеватым рисунком окружили шесть изогнутых стульев-кресел, также разместившихся на ковре.

Центральную композицию дополняла люстра из богемского хрусталя. Словно россыпь алмазов в лучах солнца светились хрустальные подвески. Задрав голову, Ильдар рассматривал импозантный светильник, наполнивший пространство переливом радужных бликов.

– Мне она тоже нравится. Называется «Мария Терезия», в честь герцогини Австрии, – сказала Наташа, входя в гостиную.

Ильдар повернулся налево. На всю длину стены выстроились шкафы-секции с антресолями. За стеклянными дверцами «стенки» просматривались коллекционный фарфор ленинградского завода, гжель и немецкий сервиз «Мадонна». Такой же сервиз из ГДР был в шкафу у мамы Ильдара.

Он кивнул в дальний угол комнаты и спросил:

– Югославская «стенка»?

– Нет, по-моему, финская. Надо у папы спросить.

В дверь позвонили. Вошедший мальчик с интересом и удивлением посмотрел на Ильдара. Они познакомились. Наташа предложила брату:

– Пока я буду разогревать еду, может, ты покажешь Ильдару свою комнату?

– Пошли, – махнул рукой Стёпа, приглашая за собой.

Они устроились на диване. Мальчик принёс солдатиков, принялся выстраивать их друг против друга, но вдруг отбросил в сторону пушку и спросил:

– Это ты Наташкин ухажёр?

– Почему ухажёр?

– Так тебя называет мама.

– Между прочим, у меня имя есть. А что говорит папа?

– Про тебя ничего не говорит. Он подарил мне на день рождения кассетный магнитофон «Sharp». У тебя есть такой?

Этот разговор стал злить Ильдара. Он не захотел отвечать. «Хорошенькая мама, – подумал молодой человек, – меня совсем не знает, а обидные ярлыки вешает».

Увидев на шкафу макет парусника, он решил перехватить инициативу.

– Твоя яхта?

– Да, – с гордостью ответил мальчуган. – Когда вырасту, папа мне подарит настоящую.

– Допустим. Но если ты собрался в путешествие, сможешь вязать морские узлы? Скажем, рифовый или брамшкотовый узел…

– Не-е… Не умею. Это сложно?

Ильдар подошёл к окну и поочередно завязал узлы на веревочных шторах. Восторгу мальчугана не было предела. Он заставил Ильдара повторить узлы. После принялся завязывать сам. Стёпа оглядывался по сторонам в поисках верёвок. Это занятие ему понравилось. Наконец, сделав передышку, он с уважением взглянул на Ильдара и сказал:

– Нам училка задала «домашку». Написать изложение про репку. Ну там, где она выросла большая пребольшая. Завтра нужно сдавать, а я пока не написал. Поможешь?

– Легко! Давай в стихах напишем. Уверен, ты будешь в классе один такой.

– Ух, ты! Давай…

Они устроились за письменным столом. Ильдара «понесло», и он, не торопясь, принялся диктовать вольное изложение русской народной сказки:

Дописав последнюю строчку, Стёпа радостно захлопал в ладоши:

– Клёво! Только я забыл. Там разве корова была?

– Ты сам подумай. Дело где происходит? Правильно, в деревне. Значит, корова должна быть.

Вечером Ильдару позвонила Наташа.

– Ну, ты даёшь! Тёпа завязал все верёвки, что были в доме. Включая кисточки на маминой шали. И ещё он показал сочинение.

– Понравилось?

– Мама в шоке. Папу ты удивил. Он долго смеялся и хочет с тобой встретиться в это воскресенье. Приглашает пообедать в ресторане «Золотой колос» на ВДНХ.

– Мне костюм надевать? Кто у нас папа?

– Не ёрничай! Давай посерьёзнее. Мой папа руководит управлением в Министерстве торговли СССР. А до этого был на партийной работе в Краснодаре.

…Переход Владимира Серебрякова на работу в Краснодарский крайком произошёл в «горячий» период. Недавно прошёл XXIII съезд КПСС. Неожиданно для всех председатель правительства Алексей Косыгин нарушил привычную сонную атмосферу партийного форума. С высшей трибуны прозвучали доселе незнакомые слова про хозрасчёт и самофинансирование. Сидевшие в зале депутаты мало что понимали в новых замыслах руководства страны, но сопровождали бурными аплодисментами выступление премьера.

Вслед за Москвой волна «аплодисментов» покатилась по всей стране. Первый секретарь Краснодарского крайкома Тимофей Зарубин, что называется, «засучил рукава». Он потребовал от подчинённых проведения на Кубани экономической реформы, получившей название «косыгинская». Перед краем, который до сей поры считался традиционно сельским, поставили планы по его индустриализации.

Страна, привыкшая к «будням великих строек», не оставила новому заведующему отделом времени на раскачку. В беседе с ним Зарубин был предельно конкретен:

– Владимир Михайлович, партийные организации края должны добиться заметного прогресса в производстве продуктов питания, ткани, обуви, переработке сельхозпродукции. Кубань должна стать крупным российским центром по производству сахара. Отдельно обращаю ваше внимание на строительство Туапсинской обувной фабрики, которое должно быть закончено к юбилею вождя.

Выйдя из кабинета, партийный чиновник ещё раз анализировал разговор. «Так, прикинем. С увеличением объёмов сахара не должно быть проблем, – думал Владимир. – Сахарные заводы работают успешно. А Малороссийский даже отправляет сахар на экспорт. Надо только следить, чтобы не снижались обороты».

«А вот как быть с туапсинской фабрикой? Сделан чёткий акцент на апрель 1970 года – 100-летие со дня рождения Ленина, – продолжал рассуждать Серебряков. – Могут не успеть с запуском, и тогда нечем будет рапортовать. Зарубин не посмотрит, что я сын друга. Сделает „козлом отпущения“. Нет, нужно придумать, как этого избежать. Надо будет подстраховаться».

…Прибыв в Краснодар, Владимир Михайлович в первую очередь принялся налаживать отношения с коллегами. Для него в крайкоме было по меньшей мере три знаковые фигуры, от которых многое зависело. Это второй секретарь, который, как правило, вёл всю работу для первого секретаря. При этом, считалось нормальной практикой, что все награды получал первый, а вот за промахи доставалось второму.

Другим человеком, серьёзно влияющим на положение Серебрякова, был секретарь крайкома Калина. Он непосредственно курировал работу отдела лёгкой, пищевой промышленности и торговли. Поначалу Вадим Георгиевич не беспокоил Серебрякова. Он знал, что новый заведующий был креатурой первого секретаря, и, похоже, присматривался к нему.

Через полгода Вадим Георгиевич пригласил к себе Владимира Михайловича и, после обсуждения малозначащих вопросов, озабоченным голосом сказал:

– Сын женится. Хотел сделать подарок молодым. «Москвич» подарить… Сейчас появилась новая модель… «412»… Да с деньгами просчитался. Половины не хватает.

– А сколько он стоит?

– Чуть больше четырех тысяч.

– Я думаю, не надо расстраивать молодых. Мы должны помогать друг другу.

Серебряков отлучился на какое-то время. Затем вернулся в кабинет и положил Калине в стол небольшой свёрток. Там были две с половиной тысячи рублей.

Однако самый первый человек, с которого у Серебрякова началось знакомство с крайкомом, – был заведующий финансово-хозяйственным отделом Барсуков, который только что обосновался в новой должности.

Преисполненный чувством собственной значимости, завотделом не сразу начал разговор. Он внимательно посмотрел на Владимира, одетого в строгий итальянский костюм, оценил галстук, плотно затянувший ворот рубашки, и, наконец, опустил глаза на его туфли, начищенные до блеска. Достаточно рассмотрев нового сотрудника, Барсуков строго заметил:

– Квартиры для вас поблизости нет. Есть вариант рядом с железнодорожным вокзалом.

Серебряков понимающе кивнул головой. Развёл руками. Дескать, что же тут поделаешь. Смотри-ко, даже не спросил про семью. Не спросил, сколько мне нужно комнат. А глазами-то «сверлит», оценивает.

– Ничего. Николай Трофимович, рад нашему знакомству. Пользуясь случаем, хотел вас поздравить с повышением.

Владимир широко улыбнулся, раскрывая идеально белые ровные зубы, и положил на его стол пакет, из которого выглядывала бутылка дорогого французского коньяка. Барсуков заглянул вовнутрь, увидел спрятавшуюся за коньяком банку с чёрной икрой и конверт в глубине.

– Владимир Михайлович, вы зайдите завтра, – расплылся в улыбке Барсуков. – Возможно, мне удастся что-нибудь подыскать.

И, действительно, на следующий день подходящий вариант с квартирой нашёлся.

– Сходите, посмотрите. Удобная квартира из четырех комнат. Кухня, ванная с туалетом. Здесь недалеко. Улица Красная, 25. На пересечении с улицей Мира. Рядом красивый парк. От крайкома несколько минут пешком.

Предложенный для проживания дом украшала башня с часами. Это был индивидуальный проект, созданный в Краснодаре архитектором Михаилом Ишуниным. Угловой фасад здания, изломанный тремя объёмами, смотрел на площадь и поразительно напоминал что-то знакомое, увиденное не так давно. Присмотревшись, Серебряков вспомнил сюжет из киножурнала «Новости дня» – про «сталинские высотки», построенные в Москве в 1947–1957 годах. Творение Ишунина, словно в зеркале, повторяло контуры одной из них.

«Ну да. Просто уменьшенная копия жилого дома на Котельнической набережной», – подумал новый заведующий отделом. Это найденное сходство пришлось ему по душе.

Через какое-то время Владимир Михайлович сделал простой вывод. Для партийных чиновников хорошая жизнь начинается только с уровня обкома или крайкома. Его зарплата в 350 рублей была сравнима с генеральской. Он получил доступ в спецраспределитель, где его семью обеспечивали более качественными продуктами, выпущенными на отдельных, специальных линиях, и промышленными товарами, доступными лишь узкому кругу лиц.

Среди новых привилегий появились служебные автомашина и дача, медобслуживание и санаторно-курортное лечение. Весь этот перечень благ показывал определённый статус чиновника, поскольку предназначался для верхушки партийно-хозяйственного аппарата.

…Выполняя поручение первого секретаря, завотделом правильно оценил ситуацию. Он связался с Москвой и выяснил, что по итогам 1967 года Малороссийский сахарный завод может быть отмечен наградами Министерства пищевой промышленности. Оказывается, есть планы министерства возобновить в 1968 году строительство Новопокровского сахарного завода, которое было приостановлено в крае несколько лет назад.

Владимир Михайлович понимал, что узнать о планах министерства – мало. Надо эти планы красиво увязать со своей деятельностью и вовремя доложить Зарубину. И он направился с подарками в столицу.

По возвращении заведующий отделом уже смело докладывал первому секретарю об успешно проделанной работе.

– Тимофей Гаврилович, руководству Малороссийского завода будет вручено переходящее знамя Министерства пищевой промышленности. На встрече с его руководством я передал предложение крайкома возобновить в будущем году строительство Новопокровского завода. Министерство поддержало нашу инициативу.

– Молодец, правильно. Хорошо начинаешь работу.

Как и опасался Серебряков, с Туапсинской обувной фабрикой были сплошные проблемы. Ни о каком завершении её строительства к весне 1970 года и речи быть не могло. Там «конь не валялся»!

Владимир отправился на встречу с руководством и партийными активом фабрики. В итоге, «по предложению рабочих» был принят встречный план завершения строительства. На одном из фасадов строящихся корпусов появился специально заказанный барельеф с надписью «100-летие В. И. Ленина – 1970 год». У стены с барельефом, за которой пряталась пустота не двигающейся стройки, провели митинг. Плакаты, обещания руководства, выступления передовых строителей, призывы «Даёшь!» и незатихающие аплодисменты. Владимир Михайлович позаботился, чтобы этот факт отразили в краевой печати. Раскрученный умелой рукой «маховик» набирал обороты. Первый секретарь Краснодарского крайкома Тимофей Зарубин доложил об этом событии в ЦК, где приветствовали инициативу рабочих.

Партийное руководство страны решило, что обязательства социалистического соревнования, взятые Кубанью в честь 100-летия со дня рождения вождя, были полностью выполнены. Край наградили вторым орденом Ленина.

…В 1973 году произошли два события, которые напрямую затронули семью Серебряковых.

В начале апреля краснодарский академический театр драмы праздновал новоселье, переехав в новое здание на площади Октябрьской Революции. Семья Серебряковых старалась не пропускать премьерные постановки театра, известного далеко за пределами края. Они сидели на лучших местах, которые были зарезервированы по указанию режиссёра театра Михаила Куликовского. Их приглашали за кулисы.

Надо ли удивляться, что к своим 14 годам Наташа хотела стать актрисой, к которой будет приковано всеобщее внимание. Зная о желании дочери, Владимир Михайлович понимал, что это стремление девочки может измениться. Но он любил свою дочь и, будучи человеком дальновидным, решил воспользоваться сложившейся ситуацией.

Театральное новоселье стало событием, которое отметили в культурных центрах страны. На торжество пригласили гостей из Москвы и Ленинграда, лиц, напрямую связанных со Всероссийским театральным обществом.

Разумеется, в новом зале театра, а затем и на банкете присутствовало руководство края. Владимир Серебряков сидел рядом с приглашённым из Москвы ректором Московского института культуры Фёдором Коровиным. Разговорившись с соседом, Владимир Михайлович пригласил его отдохнуть в сочинских здравницах и, между делом, рассказал о желании дочери.

– Мы с супругой в некотором затруднении. На какой вуз следует ориентироваться?

– Для того чтобы стать актрисой – не обязательно стремиться поступить в Щепкинское или Щукинское училища. Есть ГИТИС. Наконец, в нашем институте есть кафедры актёрского мастерства, театральной режиссуры.

– Спасибо. Время ещё есть. Обсудим в семейном кругу.

– Если надумаете в наш вуз, милости прошу, – сказал Коровин и записал номер телефона.

Ровно через месяц произошла смена первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС. Тимофея Зарубина вызвали в Москву. В кресло партийного руководителя региона сел Сергей Рекунов.

Это не был человек со стороны. Сергей Александрович долгое время проработал 1-м секретарём Сочинского горкома КПСС, после чего переехал в Краснодар, где возглавил исполнительную власть курортного края. Конечно, он не забыл, как ему приходилось отчитываться перед членами крайкома. Теперь ситуация перевернулась полностью. И он прилюдно распинал этих людей, ставших его подчинёнными, показывая – кто на Кубани хозяин.

Как часто бывает, первый секретарь старался исключить любые сравнения со своим предшественником. Его не волновал тот факт, что Тимофей Зарубин стал союзным министром. Тот, кто позволял себе упомянуть о решениях, принятых прежним руководителем, вызывал у Рекунова раздражение.

Сергей Александрович оказался человеком амбициозным и тщеславным. Для того чтобы продемонстрировать перед ЦК масштабы своей деятельности, первый секретарь поставил перед партийными организациями края задачу – в кратчайшие сроки увеличить производство риса. Он ездил по районам и требовал от парткомов, хозяйственных руководителей осваивать «кубанскую рисовую целину», превращать болота и плавни в рисовые чеки.

По всей стране наступил тот период, когда первыми секретарями обкомов и крайкомов стали назначать «настоящих мужиков», которые, если потребуется, и надавят, и крепкое словцо употребят. Рекунов был из их числа.

Глава крайкома приехал на собрание партийно-хозяйственного актива Славянского района уже в плохом настроении. Его план встречал сопротивление на местах. Заведующий сельскохозяйственным отделом горкома Славянска-на-Кубани докладывал:

– Чтобы выйти на показатели по сбору риса, нам придётся отказаться от люцерновых полей, сократив их посевную площадь вдвое. Резко снизится кормовая база для высокопродуктивных молочных коров. Мы не можем этого сделать. Соответствующее распоряжение было подписано Зарубиным.

– Кто такой Зарубин? – надменно спросил Рекунов.

– Союзный министр, – растерялся докладчик.

– Я ещё раз спрашиваю, кто такой Зарубин? – громогласно повторил вопрос первый секретарь крайкома.

В разговор вмешался приглашённый на заседание директор исследовательского института, занимающегося селекционной работой:

– Сергей Александрович, будет нанесён существенный урон природным условиям поймы реки Кубань, на сотни километров будет нарушена её речная структура. Работы в плавнях будут сопровождаться с риском для людей. Непролазная грязь, тучи комаров…

– Каких, нахрен, комаров? – взорвался Рекунов. – Это что за говно тут выступает? Немедленно снять с работы! Кто дал ему слово? Комаров они испугались…

Директор института покраснел, схватился за левую сторону груди и медленно сполз со стула. Заседание пришлось прервать. Приехала «скорая». Определив инфаркт, директора срочно повезли в больницу.

Для Серебрякова смена начальника прошла достаточно гладко. Ещё работая в Новороссийске, Владимир Михайлович пересекался с Сергеем Александровичем, в то время заправлявшим одним из крупнейших курортов черноморского побережья страны. Они не враждовали. Зависть тоже не проявлялась – делить-то было нечего. Теперь, когда стали работать под одной крышей, первый секретарь установил дистанцию с подчинённым и взаимодействовал с заведующим отдела через секретаря крайкома Калину.

В крае начали активно развиваться внешние торговые связи. У Серебрякова расширился круг обязанностей, но и выросли властные полномочия. В первую очередь сотрудничество выражалось в организации и проведении различных выставок, ярмарок с участием иностранных фирм. Западные товары, попавшие таким способом в Краснодар, обратно не увозились. Они распределялись среди «своих».

Изменились потребности людей. Желанной целью молодёжи стали джинсы. Их обладатель становился авторитетом в кругу сверстников. Визитными карточками моды стали брюки клёш, ситцевые платья. Всем хотелось чего-то необычного. Если на блузке, брюках стояла «югославская» или «итальянская» этикетка, то наряд считался бесподобным.

Спрос рождал предложение. Владимир Михайлович очень скоро в этом убедился. Он уже работал в крайкоме семь лет и не удивился, когда секретарь Калина по-свойски пригласил его попариться.

Баня была удобным местом, где в неформальной обстановке, за выпивкой под хорошую закуску решались многие вопросы. На этот раз состав приглашённых был необычен. Намахавшись вениками в парной, за столом в комнате отдыха собрались несколько руководителей предприятий городской торговли и общественного питания. Тут же сидел замдиректора туапсинской обувной фабрики. Руководил всем Вадим Георгиевич.

– Мы должны помочь нашим гражданам удовлетворить их законный спрос на высококачественные изделия. Наши товары могут быть не хуже западных.

Сидевшие за столом закивали, но смотрели не на него, а на Серебрякова. «Что это за спектакль? – подумал Владимир. – Ведь не на парткоме. Может, перестанет водить хоровод! Не просто же так он меня пригласил… Нет, не такой он человек!»

Словно услышав его мысли, Калина повернулся к Серебрякову:

– Владимир Михайлович, люди готовы выпускать внеплановую продукцию. Вы не возражаете им помочь?

– Существующий дефицит товаров народного потребления нужно устранять. Население нуждается в фирменной продукции. Главное, чтобы были созданы условия для этой работы, – уклончиво ответил Владимир.

– Не сомневайтесь. Условия мы создадим, – облегчённо ответил Вадим Георгиевич.

Напряжённое молчание сменилось шутками. Один из сидевших рядом стал разливать по рюмкам водку. Повернувшись к заведующему отделом крайкома, негромко сказал:

– Всё будет в ажуре! И ярлыки будут фирменными. Не сомневайтесь, Владимир Михайлович.

Серебряков понял, что его пригласили на встречу «цеховиков». Он знал, что в крае существовала теневая экономика. Через подпольные цеха гнали «левую» продукцию. Теперь он познакомился с этими людьми, которые были заинтересованы в его влиянии или прикрытии.

Уже перед выходом Калина отвёл его в другую комнату и сказал:

– А вы молодец! Всё правильно поняли. Это знак внимания от наших гостей.

Вадим Георгиевич вручил ему конверт. Там лежало шесть тысяч рублей.

…При Рекунове жизнь крайкома стала энергичной. Первый секретарь не переставал повторять своим подчинённым:

– Кубань должна быть первой во всем!

Будучи умным, деятельным человеком, Сергей Александрович понимал, что стремление хорошо выглядеть в глазах московского начальства надо подкреплять правильными поступками, которые будут замечены и должным образом оценены. Надо уметь себя преподнести.

Возможности Краснодарского края как нельзя лучше способствовали достижению этой цели. Лучшие здравницы, элитные санатории, целебные источники, горный воздух, хвойные леса, заповедные места и, наконец, мягкий климат. Заветная мечта каждого советского гражданина – получить путёвку в курортную «жемчужину» страны, город Сочи.

Среди миллионов граждан, прибывающих в край со всего Советского Союза, прилетали гости с особым статусом – крупные чиновники, партийные руководители, желающие отдохнуть от государственных забот. И Сергей Александрович поставил перед подчинёнными задачу – организовывать на высшем уровне отдых важных гостей из столицы.

Влиятельных московских вельмож встречали и провожали в VIP-зале аэропорта Адлер, расположенного в непосредственной близости от Сочи.

Заходя в зал, прибывающие на курорт сановники получали подарки. Например, это мог быть кофейный сервис краснодарского фарфоро-фаянсового завода «Чайка». Тут же в зале стоял накрытый стол, на котором были расставлены закуски, икра, вино, коньяк и фрукты. Соответственно, для возвращающихся в Москву были заготовлены аккуратные ящики с продуктами и всевозможными «дарами» Кубани.

Спецобслуживание подразумевало закреплённый за гостем автомобиль. На эти машины ставили особые номерные знаки, чтобы работники ГАИ понимали, с кем имеют дело.

Спецпрограмма по организации досуга московских гостей не ограничивалась городом Сочи. Высокопоставленный чиновник мог отправиться отдыхать в Геленджик – в дом отдыха «Голубая даль», или в санаторий имени Ломоносова, или разместиться с семьёй на детском курорте в поселке Кабардинка. Это не имело значение. Его опекали не менее внимательно, чем в Сочи.

В Геленджике отдых организовывали первый секретарь горкома Виталий Цыганков и управляющая трестом столовых и ресторанов Марта Смолина, которую прозвали «смышлёной Мартой». Это прозвище она получила за то, что открыла для отдыхающих подпольный кинозал, где можно было посмотреть западные картины, которые не показывали в кинотеатрах.

Вечером гостей привозили к белоснежному двухэтажному зданию на улице Ленина. Это был Геленджикский горком партии. Смышлёная Марта встречала у входа. Она же, после окончания сеанса, провожала желающих продолжить вечер в ресторане, где их уже ждали.

…В начале 1975 года секретарь Калина затеял с Владимиром Михайловичем странный разговор, интересуясь его связями с руководством Новороссийского торгового порта. Он задавал различные вопросы, пока Владимир его не перебил:

– Послушай, Вадим, – вскинул руку Серебряков, привыкший жестикулировать во время разговора. – Хватит ходить вокруг да около, говори начистоту!

Секретарь крайкома замолчал. Прошёлся по кабинету, перебрал папки на столе и, наконец, сказал:

– Ты не хочешь поучаствовать в очень серьёзном деле? Продажа за границу чёрной икры. Через наш сочинский магазин «Океан» и суда торгового флота. Это несопоставимо с тем, что ты получаешь сейчас от «цеховиков». Десятки, сотни тысяч долларов.

Владимир Михайлович сказал, что ему надо подумать. Дело было сколь выгодное, столь же и рискованное. По сравнению с тем, что предложил Калина, его дела с «цеховиками» смотрелись как невинная шалость. Если и могли возникнуть проблемы, то только по линии ОБХСС, которое было подконтрольно партийным органам края. А валютными операциями занимался КГБ СССР. Попадать в поле зрения этой организации Серебрякову не хотелось. Искушение и страх боролись между собой.

Но долго размышлять Владимиру Михайловичу не пришлось. Весной Серебрякова пригласил к себе Рекунов. Первый секретарь не сразу начал разговор. Выдержав паузу, он посмотрел в глаза собеседнику и поинтересовался его настроением и планами. Такие вопросы не сулили ничего хорошего. Как правило, за этим следовала постановка вопроса «о деятельности отдела» на крайкоме.

Владимир Михайлович понял намёк Сергея Александровича, и когда тот сказал, что есть хорошая вакансия в Москве в Министерстве торговли СССР, согласился. Артачиться на предложение первого секретаря, которому потребовалось кресло завотделом для своего человека, – было не принято и, что называется, себе дороже.

Супруга, узнав об этом разговоре, закатила истерику:

– Дочке остался год до окончания школы…

Но истинная причина разыгравшейся «трагедии» была в другом. Она не желала растворяться в бесчисленном количестве жён партийных функционеров, чьи места будут выше и заметнее в московской иерархии.

Анастасии Аркадьевне пришлось забыть о ставшей уже привычной для неё роли одной из негласных «хозяек» Кубани и готовиться к переезду в столицу. А её мужу – перестать мучиться решением «быть или не быть» участником продажи чёрной икры за рубеж. Оставляя насиженное место, Владимир Михайлович принялся думать о том, как найти способы восстановить, а может, и приумножить прежние доходы.

…Воскресный день оказался таким же жарким, как и вся прошедшая неделя. Те, кто не уехал на дачу, отправились в парки. На ВДНХ было столпотворение. Ильдар шёл по центральной аллее, и его не покидало ощущение, что вместе с ним, в немыслимом водовороте, двигается чуть ли не половина жителей столицы, которые пришли прогуляться на территорию знаменитой на всю страну выставки. Вместе с приезжими вся эта разношёрстная публика беспорядочно перемещалась, то бегом, то прогулочным шагом, между фонтанами, аллеями, павильонами, аттракционами и круговой панорамой.

Проходя через брызги фонтанов и группы фотографирующихся у них людей, миновав ракету «Восток» и окружающие её павильоны, молодой человек вышел к пруду, за которым находилась цель сегодняшнего дня – ресторан «Золотой Колос». Белоснежная величественная постройка напоминала санатории-дворцы на побережье Крыма или Краснодарского края.

Где-то внутри должен был находиться отец Наташи. Предстоял важный для Ильдара разговор и, обходя пруд, он сознательно замедлил ход, чтобы отдышаться и собраться с мыслями.

Овальное зеркало воды окружали столбы, похожие на сигнальные башни или маяки, указывающие путь к «причалу». Фасад ресторана был выполнен в лучших традициях сталинского ампира. Сдвоенные колонны образовывали галерею первого этажа, в глубине которой были видны арочные окна двух залов ресторана. На втором этаже находилось главное украшение здания: колоннада-лоджия с лёгким, почти воздушным, портиком с фронтоном. По обеим сторонам лоджии, словно крылья, открывались террасы.

У парадного входа стояла толпа людей, желающих попасть внутрь. Но вход был закрыт, а на двери висела табличка: «Спецобслуживание». Рядом стояли два автобуса.

«Здрасте, приехали, – иронично подумал Ильдар, – Очень кстати!»

До получения квартиры в Стрелецкой слободе они с мамой жили в коммунальной квартире на проспекте Мира, находившейся недалеко от ВДНХ. Мальчишки из окрестных домов гуляли по территории выставки как по собственному двору. Ильдар хорошо знал, что столичная элита любила проводить в «Золотом Колосе» всякие торжественные мероприятия или принимать иностранные делегации. Сюда захаживали пообедать члены правительства. Здесь накрывали столы для зарубежных знаменитостей. По слухам, Никита Сергеевич Хрущёв угощал кубинского революционера Эрнесто Че Гевару именно в «Золотом Колосе».

Он не был удивлён случившейся ситуации, но расстроился. В раздумьях пошёл вдоль ресторана в поисках телефонной будки. И тогда заметил на боковой аллее «чайку» с чёрным номерным знаком 10–13 МОС. «Ну да. На этой машине мы ехали с Наташей из Химок, – вспомнил Ильдар. – А потом весной она пару раз приезжала на ней, встречаясь со мной». И молодой человек вернулся ко входу в ресторан.

– Читать не умеешь? Давай, вали отсюда! Вон, занимай очередь. Через пару часов откроемся. Может, тогда и пущу, – снисходительно произнёс и ухмыльнулся хамоватый швейцар.

– Слышь, борода. У меня тут встреча назначена с очень большим начальником. Не пустишь, у тебя будут проблемы, – твёрдым голосом ответил Ильдар и добавил: – Смотри, не расстраивайся, если работу придётся менять.

Цербер внимательно, с головы до ног, осмотрел Ильдара и, похоже, раздумывал – захлопнуть дверь или нет. Но, рассудив, что борзый парень что-то из себя представляет, решил не рисковать:

– Фамилия твоя как? Стой тут, узнаю.

…К Серебрякову подошёл метрдотель и сообщил, что пришёл молодой человек с той самой фамилией.

– Проводите его сюда.

Владимир Михайлович организовал эту встречу по просьбе жены.

– Это перешло все границы, – возмущалась Анастасия Аркадьевна. – Что он себе позволяет?! Ты должен вмешаться и прекратить эти свидания.

Поначалу Серебряков хотел поручить помощнику переговорить с Ильдаром. Тот был человеком опытным, умел решать щекотливые вопросы. Побеседует с молодым человеком, найдёт слабое место – скорее всего, у Ильдара будут материальные затруднения, и, в обмен на их решение, установит запрет на общение с Наташей.

Но, рассудив, Владимир Михайлович понял, что об этом рано или поздно узнает дочь. Как она отреагирует? Характер у неё становится своенравным. Запретом можно ничего не добиться или даже вызвать противоположную реакцию. Пойдёт наперекор, сгоряча наломает дров, а мне – расхлёбывай. Нет, тут надо действовать тоньше. «Как там в сказке? – размышлял отец девушки. – Пойди туда – не знаю куда. Принеси то – не знаю что. Пройдёт время, и вопрос решится сам собой».

Метрдотель повёл Ильдара через богато обставленные залы, по стенам которых прыгали солнечные зайчики от искрящегося хрусталя люстр. Пространство помещений раздвигалось большими зеркалами, установленными напротив окон. Иностранная речь перемежалась звоном бокалов и бряцанием столовых приборов. Они направились на второй этаж, куда вела мраморная лестница.

Со знаменитого балкона-лоджии открывался великолепный вид на пруд с фонтаном в виде золотого колоса. Из зёрен пшеницы взлетали струи воды. Дальше, за водной гладью, во всей красе представали павильоны «Космос» с его грандиозным куполом и «Мясная промышленность», на крыше которого установили не менее впечатляющую скульптуру быка. Грозное животное нависало над зданием и всем своим видом показывало, что готово броситься вниз на прохожих.

На балконной площадке ресторана было несколько столиков, но занят был один. За ним сидел мужчина, внимательно разглядывающий Ильдара. «Ну вот и встретились», – промелькнуло у него в голове.

Мужчина выдержал паузу и показал на кресло, стоявшее напротив:

– Присаживайтесь, молодой человек. Вижу, закрытые двери вас не останавливают, и вы добиваетесь цели. Я это приветствую.

Владимир Михайлович посмотрел на метрдотеля и тот положил перед Ильдаром меню. Оно было составлено на четырёх языках.

– Думаю, официально представляться нам не имеет смысла. Я о вас наслышан от Наташи. Посмотрите меню. Я кое-что выбрал из закусок на свой вкус.

Молодой человек посмотрел на богато сервированный стол. Белужий бок соревновался с осетриной горячего копчения, приправленной помидорами. Рядышком поставили блюдо, но уже с заливной осетриной. Тут же, по кругу тарелки, развалились аккуратно нарезанные сочные куски сёмги. Зернистую икру подали в яйце и также положили отдельно – на небольшие тарелочки.

В это «кое-что» попала заливная говядина, подчерёвок с чесноком, маринованные грибы, сельдь «Олимпийская» под соусом из майонеза и сметаны, паштет и разные салаты, названия которых Ильдар не стал выяснять. На столе также стояла пузатая бутылка марочного грузинского коньяка «Вардзия». Из вазы со льдом выглядывала водка «Золотое кольцо».

– Горячее когда подавать? – поинтересовался метрдотель, заглядывая в глаза высокому гостю.

– Позже. Я скажу.

Метр понимающе кивнул и лично стал наливать спиртное. Поодаль стояли два официанта. Это была вышколенная удалённость: не слышать беседу важных и дорогих гостей, но в то же время ринуться к столу, если Владимир Михайлович повернёт голову или даже приподнимет бровь.

Поначалу разговор не завязывался. После второй рюмки отец Наташи улыбнулся, хитро посмотрел и спросил:

– Что за узел ты изобразил для моего сына? Ты что, на флоте служил?

– Брамшкотовый узел. Я четыре года занимался в московском клубе юных моряков. Зимой теоретические занятия, летом – практика на реках и морях. Даже в загранку ходили.

– Вот как. Что же дальше не пошёл?

– Поступал в «макаровку», – не очень охотно продолжил Ильдар. Затем махнул рукой. – Да, чего говорить… Экзамены сдал, а конкурс «пап» не прошёл.

– Бывает. Понимаю, – искренне среагировал Владимир Михайлович.

Подошедшие официанты наполнили рюмки и вернулись назад, в глубь балкона.

После получаса неспешной беседы Серебряков твёрдым голосом сказал:

– Я вижу, ты парень со стержнем. Это хорошо. Но если хочешь встречаться с Наташей, надо доказать, что ты тот, кто ей нужен.

– Вы говорите о моём отношении к ней?

Отец Наташи отрицательно замотал головой. Он не торопясь выпил рюмку, бросил в рот чёрную оливку, аккуратно положил косточку на тарелку, и, подождав, когда отойдёт официант, пояснил:

– Покажи, что можешь заботиться о ней. Докажи, что ты мужик, а не слабак. Пластинка «Бони М» – это хорошо… Но не серьёзно… Впереди лето. Добудь за это время, скажем, две тысячи рублей. Поверь, все это оценят, и Наташа в первую очередь.

У Ильдара, подхватившего на вилку осетрину, вытянулось лицо. Он изумлённо спросил:

– Где же я заработаю столько денег за один раз? Разве что – украсть, – рассмеялся молодой человек, довольный своей шутке.

– А хоть бы и так! – спокойно заявил Владимир Михайлович. Он откинулся на спинку кресла и внимательно следил за реакцией собеседника.

Словно о мраморную стену разбился дружеский смех чуть захмелевшего кавалера, пришедшего на встречу «с папой». Ему стало уже не до юмора.

«Он, что, это серьёзно? – спросил себя Ильдар, – Да нет! Это фигура речи… Хорошенькие у них шутки в Министерстве торговли…».

Рассуждая вслух, молодой человек мягко возразил:

– В стройотряд людей уже набрали. Да и не платят такую сумму за строительство коровника.

Лицо Владимира Михайловича в одночасье переменилось. Перед Ильдаром уже сидел не родитель девушки, за которой он ухаживал. На него смотрел функционер и большой начальник. Немигающий взгляд, не допускающие возражения фразы. Словно чиновник выдвигал условия, без выполнения которых договор будет невозможен.

– Почему обязательно строить коровники? – возразил жёсткий голос. – Есть другие возможности наварить за лето большой куш.

«Куда он меня втягивает? – начал трезветь Ильдар. – Так, спокойно… Бояться рано. Надо понять, к чему он клонит».

За столом наступила пауза. Сбитый с толку кавалер механически поднял рюмку, поддерживая жест сидящего напротив участника этого необычного застолья.

Серебряков внимательно следил за его реакцией. Затем пригласил официанта и распорядился относительно следующих блюд. Тот кивнул, наполнил рюмки и отправился на кухню.

– Думаю, я смогу тебе помочь, – примирительно сказал Владимир Михайлович, передавая чёрную икру. Он дождался, пока молодой человек сделает бутерброд, и продолжил: – Ты парень крепкий. Наташа говорила, борьбой занимаешься. Подрядись на лето в Сибирь. Я слышал, сплавщики за сезон тысячами зарабатывают.

Ильдар чуть не поперхнулся.

«Здрасте, приехали! – оценил молодой человек, размышляя над этим странным предложением. – Лес валить!.. Нет, валят лесорубы… Он сказал про сплав. Это как в картине „Хозяин тайги“… Всю жизнь мечтал брёвна кидать… А если откажусь, то тю-тю Наташа и планы на карьеру… Может, и правда, попробовать… Надоела двухкомнатка, не повернуться… А Наташа в таких хоромах живёт!»

– Я плохо представляю эту работу, – без прежней категоричности сказал Ильдар. – Да и не знаю, к кому обращаться. Куда ехать…

– Это не проблема. Сам я адреса не знаю. Но могу организовать встречу с человеком, который может здесь, в Москве, всё устроить. Тебе только нужно подобрать восемь, лучше десять, толковых крепких ребят, желающих заработать. Чтобы получилась бригада.

Снова дружелюбный папа Наташи улыбнулся кавалеру дочери, поднял рюмку и продолжил свой посул.

– Проверишь себя. Вернёшься с приличными деньгами. Думаю, они тебе пригодятся. Тогда продолжим разговор о вашем с Наташей будущем.

Наступила та самая минута, когда соблазн овеял Ильдара, словно тёплый ветер, залетевший на балкон ресторана. Его воображение воспламенилось, рисуя одну радужную картину за другой, и он тоже поднял рюмку в ответ.

Испуг потихоньку растворился и пропал с теплом, разливающимся по телу. Перспектива отправиться в Сибирь и заработать несколько тысяч за лето теперь уже нравилась Ильдару. «И не судьба меня манила. И не золотая жила…», – закрутились в голове жениха строки из песни про таёжных сплавщиков.

Уже окончательно захмелевший молодой человек посмотрел на улыбающегося Владимира Михайловича, тревожащие мысли улетучились, и он согласился на это предложение, больше похожее на ультиматум.

Через неделю Ильдар сообщил отцу Наташи, что нашёл желающих отправиться в Сибирь на заработки. Встреча с нанимателем из конторы, сплавлявшей лес по Енисею, состоялась в лефортовской пивной.

– Ребята, арифметика простая. Нужно выполнять суточную норму по обработке леса, который приходит по реке. С учётом премиальных, за два месяца каждый сможет заработать пару тысяч. Деньги, потраченные на дорогу до Енисейска и обратно, вам вернут.

Уже приняв изрядную дозу, под такими посылами согласилась вся компания.

К середине июля Ильдар перешёл свой Рубикон. Купив билет до Красноярска, он отправился догонять ребят, улетевших ранее.

После семнадцати часов пути, преодолев замысловатые повороты реки, минуя буруны и пороги на фарватере своенравного Енисея, пароход «Валерий Чкалов» подошёл к Енисейску. Ночь накрыла реку и спрятавшийся в темноте город. Сигнальные стояночные огни на дебаркадере, освещённая табличка с надписью «Енисейск», несколько фонарей за пристанью на берегу – вот и всё, что осталось от провинциального города.

После швартовки Николай вернулся к Ильдару, стоявшему на палубе:

– Ты погоди сходить. Стоим полчаса, успеешь. Да и куды тебе идти – в эдакую темень! Не ровён час возьмут на гоп-стоп… Пойду с Петровичем поговорю.

Ильдар кивнул головой. Боцман побежал договариваться с начальником пристани о его ночлеге, а молодой человек пытался рассмотреть место, куда его занесла судьба.

Начинающаяся на берегу дорога уходила в подъём. Через несколько десятков метров фонари заканчивались, и куда она вела – не было видно. Слева угадывались купола то ли большой церкви, то ли собора. Справа от дороги стояло жутковатое двухэтажное здание, похожее на белый призрак. «Ещё работать не начал, а уже оторопь берёт. Не-е, не пойду ребят искать, – думал Ильдар, – останусь на причале. Как-нибудь ночь перекантуюсь».

– Всё в порядке! – радостно сообщил Николай. – Дашь Петровичу рублик. Внутри дебаркадера на лавочке переночуешь. На улице не спи. Холодно, и комары съедят.

Они обнялись словно близкие люди. Боцман проводил его до сходен и перекрестил на прощание. Ох, как не хотелось Ильдару вступать на трап, уходить с парохода! Но брошенный жребий не оставил другого пути.

…Поднявшийся над водой золотой диск разогнал утренний туман, окутавший реку, её берега, и залил ярким светом всё вокруг. От ночных страхов не осталось и следа. Новый солнечный день сулил надежду, и молодой человек отправился на поиски конторы.

Оставив за спиной причал, он преодолел подъём и вышел на улицу Ленина. То, что она была главной в городе – говорило её название. Но вот в какой стороне находится Енисейлесосплав? Размышляя, Ильдар вышел к добротному одноэтажному зданию из старого красного кирпича. Строго под большими окнами, на уровне мостовой, находились маленькие оконца, видимо, предназначенные для света в подвальное помещение. Вывеска «Галантерея» не оставляла сомнений, что до революции в этом доме был торговый лабаз с мануфактурой, принадлежавший какому-нибудь именитому купцу и сохранивший свою функцию по сей день. К счастью Ильдара, из дверей магазина вышла женщина.

– Э-э-э, милок, тебе нужна Трудовая Слобода. Это на конце города. – махнула рукой женщина. – Как шёл, так и ступай дальше. С правой стороны универсам пройдешь, большой такой. Дальше мост через речку Мельничную. За монастырём сверни налево. Там покажут.

Он шёл по главной улице, смотря по сторонам. «Видать, зажиточный был городок, – отметил про себя молодой искатель приключений. – Каменные дома в два этажа. Обветшали, конечно. Но построены добротно, потому и сохранились».

Из общей архитектуры окружающих особняков выбивалось четырёхэтажное кирпичное здание с вытянутыми окнами, завершёнными в верхней части элегантной дугой. Окна первого этажа уже вросли в землю. Но это обстоятельство нисколько не преуменьшало его внушительные габариты.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это городская школа № 1. Напротив неё, через дорогу, был установлен памятник воину-освободителю. «Открыт в мае 1975 года», – прочитал Ильдар.

Фигура солдата в пилотке и плащ-палатке, поддерживающего правой рукой ремень автомата, выглядела достаточно узнаваемо и традиционно, если бы не одно обстоятельство. Вокруг монумента расположили полукругом бетонные плиты с металлическими пластинами, на которых выбили имена енисейцев, не вернувшихся с войны.

Минуя некогда красивые усадьбы с колоннами, портиками и фронтонами, Ильдар шёл по мостовой. Хотя в общепринятом понимании она таковой не являлась. Была асфальтирована только проезжая часть центральной улицы. Под ногами у прохожих была лишь утоптанная земля, которая хорошо затвердела, ибо на дворе была середина июля.

Прогулочным шагом молодой человек вышел к ещё одному обшарпанному и покосившемуся зданию, которое по своему значению было явно важнее других постаревших построек. Скорее всего, в нём находилась городская власть. Ошибиться было трудно. Перед двухэтажным зданием разбили маленький палисадник, в центре которого на постаменте стоял в полный рост товарищ Ленин.

Ильдар задержался у памятника. И было отчего приостановиться. Стоявший перед ним вождь разительно отличался от строгих, идеологически выдержанных монументов, виденных ранее. Скульптор очень подробно, с большим количеством деталей, передал наряд и саму фигуру Владимира Ильича.

Из-под раскрытого сюртука выставлялся напоказ жилет с большим количеством горизонтальных складок, говоривших о том, что обладатель костюма либо сшил жилетку не по размеру, либо хорошо поправился. На коленях брюк собрались «пузыри». Широченные усы, клинообразная бородка и засунутая в карман брюк левая рука придали памятнику несколько расслабленную, если не сказать фривольную, позу. Большая кепка строгости не добавляла.

Чем дольше московский студент смотрел на сакральный монумент, тем больше ассоциаций возникало в его голове. Вождь мирового пролетариата стал похож на купца первой гильдии! А что?! Для уездного городка, прославившегося своим купечеством, вполне подходящий для понимания образ.

От этих размышлений молодого человека стал разбирать смех. Но ещё большее веселье ждало его впереди. Через десяток метров навстречу двигалось небольшое стадо коров. Любопытно, что факт выгула рогатого скота по центральной улице города не поверг в изумление никого из прохожих. Ещё не знакомый с сибирским провинциальным укладом, житель столицы специально оглянулся по сторонам. Всё в порядке, никто не возмущается. Идут себе спокойно по своим делам и внимания не обращают на бредущих друг за другом бурёнок.

Наконец, Ильдар дошёл до большого здания «Универсама». Он остановился. Надо бы что-нибудь к завтраку купить. Да и для ребят «гостинец» не помешает. Его раздумья прервал хриплый голос:

– Парень, слышь. Трубы горят. Выручи мелочью на чекушку.

Мужчина в грязной изношенной клетчатой рубашке с закрученными к локтям рукавами улыбался во всю длину металлической коронки, в которой просматривалась пара золотых фиксов. Лысину прикрывал немыслимый для лета белый фетровый берет. К стойкому запаху немытого тела добавлялся алкогольный перегар.

«Типичный бич», – подумал Ильдар.

Так в Союзе называли особую категорию людей, которые скитались по стране в поисках работы. Находясь в стройотрядах в разных местах страны, Ильдар повидал их немало.

Сам термин был заимствован от английского слова beach, означавшего пляж. Но бичи из Страны Советов не имели ничего общего с разорившимися американскими бродягами, живущими на побережье океана.

В русском языке слово трансформировалось, обрело не только иной смысл, но и новое звучание. Подобно перекати-полю, советские бичары[6] нигде особенно не задерживались, подряжались на денежную сезонную работу – куда-нибудь на временную стройку, лесоповал или прииск, устраивались в экспедицию по таёжным местам. Некоторые не гнушались даже вредного производства. Получив на руки хороший куш, бичуган считал правильным потратить деньги на бесшабашные гулянки с друзьями и легко доступных женщин. Они «не просыхали» от алкоголя, пока деньги не заканчивались. Спустив последнее, перекати-поле снова отправлялись на поиски заработка, таскаясь по свету.

Бичи выделялись среди остальных людей поношенной, не стиранной или даже грязной одеждой, порой с чужого плеча, поскольку свою он мог попросту потерять или её у него украли. Другой приметой был хриплый, простуженный голос, который садился от постоянного пребывания на улице и систематических возлияний алкоголя.

Ильдар достал рубль и спросил:

– Случайно не знаешь, где тут сплавная контора?

– Конечно, знаю, – обрадовался мужчина. – Я на ней сколько дён да ночей отпахал. Да я тебя провожу… Пойдём через Столярный, так короче. Вдоль бараков на Бабушкина. Она как раз переходит в Лесозаводскую. Только погоди, – он схватил рублёвку и побежал в универсам.

Спутник Ильдара вернулся повеселевшим и бодрым. Пройдя по мосту, они перешли реку и направились к окраине. Эту часть Енисейска местные называли Заречьем. Должно быть потому, что с юга на север река Мельничная делила город на две почти равные части. По обеим сторонам судоходного русла были пришвартованы лодки, попадались и небольшие баржи. На берегах хаотично валялись брёвна, доски, такелажные блоки, куски старой парусины и веревочные бухты.

Непосредственно в устье Мельничной располагалась Енисейская судостроительная верфь, на которой строились катера, баржи для хождения и буксировки по могучей сибирской реке. Построенная в конце 20-х годов, она долгое время считалась самым крупным производственным комплексом города. Хозяйство было серьёзное. За зиму здесь строили по 5–7 барж. В мастерских делали на заказ различный такелаж, собирали лебёдки, ковали цепи и якоря.

Но до верфи они не дошли. Новая речка перегородила путь. Чтобы попасть на территорию лесозавода, ставшего в 1967 году Нижне-Енисейской сплавной конторой, пришлось свернуть вправо и идти вдоль берега мелкой, но достаточно протяженной Лазаревки.

– Вижу, что за деньгой приехал. А откуда – не пойму. Питерский?

– Не-е. Из Москвы.

– Из самой?! Ну, как заскучаешь, приходи к магазину. Бутылочку раздавим, я тебе Москву покажу.

– Это как?

– А вот так! – рассмеялся бичуган и распахнул рубашку.

Там было что посмотреть. Начиная от верхней части живота и до шеи, посередине грудной клетки высилась Спасская башня. Как и положено, над многоярусным шатром в готическом стиле красовалась звезда. Время на курантах было не разобрать. В этом месте синяя краска потёрлась. Мастер не поленился и наколол у основания проездной башни въезд в Кремль. По разные стороны разбегалась кремлевская стена, заканчивающаяся аккурат под сосками. На местах, которые раньше были грудными мышцами, накололи два портрета. С левой стороны, над сердцем, был профиль Сталина, с другой – Ленина. Оба смотрели на башню и друг на друга.

– Вспомнил златоглавую? Понравилось? – спросил довольный мужчина.

– А то… Класс! Ты что, грузчиком при магазине работаешь?

– Да это временно… Скоро в артель подамся. Золотишко мыть. А можно и на прииск… Тут недалёко, на той стороне Енисея.

За разговором спутники петляли среди бараков Трудовой Слободы. Названия переулков указывали направление: Столярный, Речной… Наконец, подошли к дому, над дверями которого висела табличка: «Нижне-Енисейская сплавная контора – Енисейлесосплав».

– Ну, так что? Тоже москвич? Прямо целая бригада получается, – одобрительно сказал директор. – Мы твоих друзей в красном уголке разместили. Лучшее место отдали для московских студентов. Нам ведь нужны не только крепкие ребята, но и с головой. Чтобы понимали, какую важную и нужную для страны работу мы тут делаем.

Григорий Афанасьевич, с очень подходящей для таёжных мест фамилией Волков, непрерывно ходил по кабинету, разъясняя молодому человеку важность Енисейской конторы в решении задач, поставленных перед лесной отраслью народного хозяйства. Говорил он вдохновенно, но через несколько минут закашлялся и достал из шкафчика стаканы. На столе появилась сахарница. Из подсобки принёс пузатый закоптелый чайник, крышка которого всё ещё подскакивала, выпуская пар.

Хозяин конторы разлил по стаканам чай, по цвету смахивающий на чифирь. Отхлебнул и довольный откинулся на спинку кресла. Затем резко, через стол, наклонился к Ильдару и, подняв указательный палец, словно с трибуны произнёс:

– У нас объём лесосплава по Ангаре и Енисею получается семь миллионов кубов за год. Смекаешь?

– Да, солидно, – брякнул в ответ Ильдар, слабо себе представляя эти миллионы и кубометры сплавленного леса.

– Вот я и говорю, – продолжил директор. – Перво-наперво обеспечиваем стройку комбината в Норильске. Опять же на Усть-Хантайской ГЭС без нас никак не обойтись.

– А это где? – не выдержал и поинтересовался московский студент.

Григорий Афанасьевич не ожидал, что житель столицы будет не в курсе недавнего события: построенной гидроэлектростанции – первой в Заполярье и самой северной ГЭС в стране. Он особым взглядом посмотрел на собеседника, словно перед ним сидел обалдуй-двоечник, и снова отхлебнул чифиря:

– Далеко. За Игаркой…

Видимо, раздумывая – продолжать или нет, всё-таки добавил:

– Опять же должны обеспечивать лесом и стройматериалами строительство газопровода из Мессояхи в Норильск, – уже настороженно произнёс Волков.

Понимая, что посёлок Мессояха вряд ли популярен в московских кругах и упоминание о газопроводе может спровоцировать собеседника на ненужные вопросы, быстро разъяснил:

– Это на Таймыре… За полярным кругом… Тундра. Кругом реки, болота… Вот газопровод на сваях и строят… Деньги платят хорошие, но гиблые там места. Загибается народ, мрут по-всякому. Даже и не суйся!

Директор сплавной конторы вдруг хохотнул и радостно сказал:

– Да ты не тушуйся. Здесь же не тундра! Я твоих друзей предупредил и тебе говорю: у нас смертность невысокая – два, ну, может быть, три человека за сезон. Четыре – в редкие года.

Он заглянул в глаза Ильдара, ошарашенного этой «благоприятной» статистикой смертей. Довольный увиденным результатом, Григорий Афанасьевич убрал с лица улыбку и вздохнул.

– Конечно, всякое может случиться, – пожал плечами начальник. И добавил: – Я в вашу бригаду несколько человек поставил. Люди опытные, научат. Двое чалятся, но, думаю, проблем не будет.

Волков сделал паузу. Посмотрел, как Ильдар реагирует на его слова и, уже без всякой спешки, пояснил:

– Срок отбывают… Волноваться нечего. Из них только Радулин сидит «по тяжкому». А Крысалев – он вообще тихий. Ну да, покалечил кассира, да и то потому, что тот к его жене заглядывал.

…Дорога от правления лесосплава до красного уголка была не длинной. Он стоял в стороне от большого количества бараков, разбросанных вдоль берега реки. Ильдар пришёл в тишину уснувшей бригады. Никто не встретил, радостно не закричал. Все спали мертвецким сном. Тяжёлый храп, запах натруженных сапог разносились по жилищу, куда разместили мальчишек, приехавших «за лёгкими» деньгами.

Красный уголок, где устраивались собрания с коллективом, велась идеологическая работа, тоже представлял собой барак, но побольше остальных и с одним принципиальным отличием. В его глубине соорудили деревянную сцену, возвышающуюся над полом.

Теперь в помещении вместо рядов со стульями поставили топчаны. В углы подиума задвинули трибуну и гипсовый бюст Ильича. Дощатый стол для президиума стал обеденным и был перенесён со сцены к окну. Кумачовое покрывало сняли, заменив на обтрёпанную по краям и прожжённую от папирос клеёнку.

По стенам висели плакаты. Среди лозунгов «поднять», «увеличить», «обработать» кубометры леса затесался плакат по технике безопасности с коротким призывом: «Гляди в оба!» На картинке среди брёвен лежал мужчина с перекошенным лицом, которому прищемило ногу здоровенным стволом, скатившимся со стеллажа неправильно уложенного кругляка.

Однако «гвоздём» агитационного пространства безусловно являлась картина, на которой были изображены двое мужчин, валивших здоровенную сосну на делянке. На её стволе, зачищенном от коры, красовалась надпись: «Даём сверх плана!»

В левом углу высокохудожественного плаката, над деревьями, разместили четверостишье:

И чтобы ни у кого не возникало сомнений – кто изображён на картине, под рабочей пилой разместили призыв: «На свободу с чистой совестью!»

К часу дня стали просыпаться ребята. Валера Карпов, протирая глаза, посмотрел сквозь Ильдара и стал озираться по сторонам:

– Куда я их бросил? – Найдя сапоги, он еще раз взглянул на приятеля и, зевнув, произнёс: – Мы уж думали, не приедешь… Сейчас в столовую пойдём. Оттуда сразу на работу. Так что переодевайся.

Борщ в столовой выглядел аппетитно. Рядом стояло блюдо с пирожками. Всё бы ничего, но есть в жару горяченный борщ не очень хотелось. А солнце через стёкла припекало и добавляло свой жар в помещение и без того душное – от раскалённой плиты, пережаренных котлет и большого котла с не успевшим остыть компотом.

Заскучавшие без новостей ребята расспрашивали Ильдара про столицу. В ответ, то с непонятным весельем, то, наоборот, понижая голос, почти каждый из них пересказывал драматические случаи, услышанные от зэков или других членов бригады.

«Да что они, сговорились?» – думал Ильдар, выслушивая очередной рассказ.

Здесь, в Енисейске, будущность рисовалась в совершенно ином свете, нежели представлялась в Москве. Работа на лесосплаве была связана с постоянным риском для жизни. Трагедия могла случиться на сортировке – жизнь обрывалась под неудачно сброшенным тяжелым, пропитанным водой, стволом. У работавших «на воде» была своя судьба. Порой сплавщики теряли равновесие на плоту и их затягивало течением под бревна. Тело либо находили через несколько километров, либо не находили вовсе.

…Кто уж там распорядился, а смена для московской бригады получилась тяжёлая и во всех смыслах поганая. С трёх часов дня до полуночи. Её называли «сучьей», поскольку днём стояла нестерпимая, изнуряющая жара, а после захода солнца холод выныривал из тайги и пробирался в каждую клеточку тела. Студёный воздух медленно накрывал городок вместе с армией комаров, звенящих над Енисейском.

На первых порах Ильдара поставили на «полки́»: отсортировывать брёвна по размеру. Это был конечный участок работы сплавщиков, на котором поднятые с Енисея стволы древесины раскатывались в штабели. Тяжёлые, пропитанные водой, они медленно поднимались, захваченные из протоки зубастой цепью. Все называли её бревнотаской. По большому счёту, это был целый конвейер по транспортировке брёвен. К его главному элементу – цепи – через каждые полметра были приварены траверсы или, по-простому, поперечные планки с шипами, которые не только захватывали бревно, но и удерживали его от скатывания при подъёме. Рядом с транспортёром, на всей его протяженности тянулись трапы для сплавщиков.

Бревнотаска, начинающаяся у воды, уходила вверх по склону на сотни метров. Крутить такую длинную махину с брёвнами было непосильно ни одному движку. Поэтому транспортёр был разбит на несколько секций, которые передавали брёвна словно эстафетные палочки.

С помощью приводного устройства цепь крутилась, шипы втыкались, стволы ползли, а включала весь этот механизм простая русская женщина Прасковья, которая была помощницей бригадира и выполняла функцию оператора. Она периодически выходила из будки, установленной почти в конце бревнотаски, строго осматривала хозяйство.

– Нюра… Шевелись, давай! Вишь, «пятидесятка» на подходе… Загодя готовь рычаг!

Как правило, брёвна приходили средней длины – около шести метров. В зависимости от назначения, стволы могли быть и десятиметровыми или даже до 14 метров. Под длинномерки формировался специальный плот.

Суть сплава состояла в другом. Будучи одной длины, стволы отличались по диаметру – от 10 до 50 сантиметров.

Сплавщики на воде вылавливали их вразнобой. В такой же непредсказуемой очереди они поднимались бревнотаской. За кругляком диаметра 30 сантиметров могла идти «двадцатка». Её догоняла «десятка» или «сороковка». Затем в «пасьянсе» из кругляка возникало бревно с диаметром 28 сантиметров, потом – и того круче.

Звеня, скрепя, а на отдельных участках грохоча, бревнотаска тянула «пятидесятку». Покрытая корой, махина не умещалась в рабочей канавке цепи, чуть ли не вываливалась на деревянный трап. И таких случаев было немало, когда, подскочив на неровном стыке двух секций, большое бревно освобождалось от шипов и сваливалось на ногу сплавщика, оказавшегося в этот момент рядом.

У Нюры была важная и ответственная должность в бригаде. Она формировала накопитель брёвен и… подсчитывала заработанные за смену деньги. Как только очередной кругляк достигал верхней кромки берегового склона, Нюра наваливалась на здоровенную палку, срабатывал рычаг, и деревянная лопата, словно рукой, смахивала ствол дерева с бревнотаски в большой карман. Там уже находились брёвна, поднятые ранее. Вот тут и наступал важный для всех момент.

Девушка подходила с линейкой к новому бревну и замеряла его диаметр. Затем сверялась с таблицей и определяла кубатуру. Бревно, прокатившееся мимо Нюры, считалось учтённым и заносилось в плановый лист.

От объёма обработанной кубатуры зависел заработок. Минимум, который должна была выполнить бригада за смену, составлял 500 кубометров леса, поднятого бревнотаской, прошедшего через «полки́» и раскатанного в штабеля. Поначалу Ильдар не вникал во все эти метры и кубометры, но через несколько дней работы во время перерыва разговорился с Нюрой, и она показала ему краеугольные таблицы, определявшие суть пребывания на лесосплаве. Будущий радиофизик понял, что для выполнения одного «зачётного» кубометра леса надо, к примеру, перекантовать десять стволов диаметром 15 сантиметров или два с половиной бревна «тридцатки». Один кругляк «сороковки» тоже не дотягивал до желанного кубометра. Вот и получалось, что за смену бригада должна была выловить, поднять и раскатать не менее полторы тысячи брёвен, а то и более.

День на лесосплаве измерялся десятью рублями, а если повезёт, то наряд закрывали по двадцатке на члена бригады. И её надо было «отпахать» либо на воде, бесконечно выталкивая брёвна в протоку, либо на «полка́х», выстраивая по размерам стволы деревьев в склады, вырастающие в четыре, а то и пять метров над землёй.

…Рукотворная кладовая из брёвен потихоньку двигалась. По дну накопителя были проложены балки с узкими транспортными лентами. Стволы, подталкивая друг друга, перекатывались до следующей бревнотаски. Они поштучно вываливались из накопителя на новую цепь, которая тащила уже учтённые брёвна на «полки́».

Конечный участок работы сплавщиков представлял собой эстакаду. По сути, она была похожа на узкий мост высотою от шести до десяти метров. В середине эстакады была установлена очередная секция бревнотаски. Справа и слева от цепи приладили неширокие «мостовые» – сшитые поперечинами по четыре или пять досок. По этому узкому дощатому тротуару, расположенному вдоль постоянно двигающейся цепи, бегали сплавщики.

– Просекай, задача не бог весть какая. Высшей математики не требует, – попыхивая сигаретой, объяснял Ильдару его однокурсник Игорь Сергучёв. – Ухватываешь ствол кантарём и, не останавливая бревнотаску, сбрасываешь бревно на штабель нужного размера.

Вместе с бригадой Гарик, как его звали на курсе, проработал на сплаве больше недели. Вроде бы немного, но в голосе появилась основательность, присущая опытному, ушлому работяге, знающему всю подноготную этого действа. Гляди-ка, и словечки разные использует. А ведь в курсе, что Ильдар ещё не в теме.

Приставленный к бригаде зэк Тимоха Радулин стоял рядом и слышал разговор студентов. Он усмехнулся в усы и сказал:

– Пойдём-ка, кантарь выдам. Дык покажу, не то воткнёшь куды не надь.

Полутораметровая дубина была абсолютно не похожа на орудие труда. Скорее, её позаимствовали из арсенала одного из воинов Ермака, покорявших Сибирь. В нижней части грозной палки было насажено толстое металлическое кольцо, к которому кузнец закрепил свободно откидывающийся стальной крюк-захват, похожий на полумесяц, заостренный на конце, словно клюв хищной птицы. В зависимости от толщины бревна крюк открывался под нужный размер ствола.

Кантарём эту дубину нарекли, видимо, по одной причине. С её помощью сплавщики кантовали брёвна на «полка́х». Подходящий глагол определил название рабочего инструмента.

– Когда «сороковка» пойдёт, – делился опытом Антон Михайлыч Крысалев, – ты вперёд бревна забегай, а потом толкай его кантарём. Само побежит.

Михалыча уважали: знал он жизнь, что называется, с разных сторон. Ещё до приезда Ильдара в один из дней ребята не заметили его, стоящего внизу на штабеле. Не посмотрели, да и сбросили вниз кругляк. Тяжеленный ствол понёсся на стоящего спиной зэка. Услышав нарастающий грохот, Михалыч упал навзничь, поставив над головой кантарь. И ведь «пронесло».

– Вы так больше не делайте, – с осуждением сказал он оторопевшим студентам.

Кто-то побежал за водкой, а некоторые присели, не проронив ни слова.

С того дня как Ильдара «сплавили» в Сибирь, настроение Анастасии Аркадьевны стало заметно лучше. Муж выполнил её просьбу, и она облегчённо вздохнула. Но через некоторое время наступившая успокоенность вдруг стала нарушаться чувством тревоги. Буквально на несколько минут колючие мысли неожиданно всплывали и теребили Анастасию Аркадьевну, словно сообщали: «мы здесь и никуда не делись», а затем так же быстро исчезали, растворяясь в повседневных заботах.

Женское чутьё подсказывало ей, что проблема никуда не делась, а лишь отодвинулась на какое-то время. Она видела, как дочь, привыкшая к встречам с Ильдаром, его ночным звонкам, теперь, в отсутствие знаков внимания, не знала, чем заполнить образовавшуюся пустоту, бесцельно слонялась по квартире, срывала плохое настроение на маленьком брате.

Анастасия Аркадьевна вдруг сообразила, что разлука между молодыми людьми может дать обратный эффект. «Он вернётся, и что тогда? – спрашивала себя женщина. – А вдруг отношения возобновятся или, хуже того, вспыхнут с большей силой?». Зная импульсивный, а порой взбалмошный характер своей дочери, она поняла, что разрешить ситуацию можно лишь удачной заменой, и, посоветовавшись с мужем, занялась поисками подходящего кавалера для Наташи.

…Оставшись наедине, Анастасия Аркадьевна принялась изучать записную книжку, размышляя, с кем обсудить столь щекотливую тему. Механически переворачивая страницы, она остановилась на телефоне подруги, у которой встречали первый Новый год на московской земле. «Ну да, – вспомнила женщина, – Полина тогда познакомила меня с одной гостьей, сказав, что она вхожа во многие дома и помогает решать разные деликатные вопросы. Как её звали?»

Наконец, обстоятельства шумного вечера прояснились в голове Анастасии Аркадьевны.

– Просто Дина, – представилась полная женщина, явно перешагнувшая бальзаковский возраст.

Говорили они недолго, но новая знакомая была сама любезность и предложила записать телефон.

– Мало ли что, – загадочно сказала дама.

К удивлению Анастасии Аркадьевны, ответившая на звонок «просто Дина» спустя столько времени повела себя так, словно их связывала давняя дружба, а не случайное шапочное знакомство. Она внимательно выслушала собеседницу и без всякого удивления, глубоким грудным голосом произнесла:

– Дайте подумаю.

Затем телефонная трубка замолчала на какое-то время, словно опытная сваха просматривала список кандидатов, выбирая наиболее подходящего.

– Ну, вот… У Нины Михайловны на следующей неделе юбилей. Да, вы её должны знать, – уверенно сказала Дина и пояснила: – её муж в горкоме, по-моему, начальник отдела. Занимается международными вопросами, тесно связан с МИДом. Тут женщина закашлялась и, извинившись, продолжила, сопровождая каждую фразу глотком чая. – Именинница будет отмечать на даче в «Красном Бору». Решено захватить молодёжь… Так вот, там будет Владик. Молодой человек, который, возможно, заинтересует вашу дочь… Выпускник МГИМО, американист, распределён в МИД… Прекрасные родители. Кстати, его папа на должности и тоже в Министерстве иностранных дел.

– Удобно ли? Я её совсем не знаю.

– Не волнуйтесь, Нина Михайловна вам позвонит и сама пригласит. Выслушав слова благодарности, «сваха» продолжила разговор. – С детьми всегда так… Дочка моя прямо с ума сходит. Сейчас в Сокольниках международная выставка идёт. «Быт и мода»… Владимир Михайлович, конечно, в курсе. Минторг организовал.

– Да, муж рассказывал, – среагировала Анастасия Аркадьевна, чувствуя, что упоминание про выставку было сделано не случайно.

– Так вот, там есть один павильон… Приехали джинсовые фирмы «Ли» и «Леви Страусс». Вся Москва туда хочет попасть… Но главное, те, у кого будет гостевой пригласительный билет, смогут по окончании выставки приобрести за символическую цену выставленные товары. Их же обратно в Америку не повезут. – Дина глубоко вздохнула в телефонную трубку и повторила: – Дочка моя прямо с ума сходит.

– Сколько вам нужно гостевых билетов? – уже деловым тоном спросила Анастасия Аркадьевна.

– Три. Понимаете, она, её друзья…

– Завтра вам привезут билеты, – сказала мама Наташи, удовлетворённая состоявшимся разговором.

…В субботний день в 30-ти километрах от Москвы на одной из дач партийной номенклатуры отмечали юбилей. Погода благоприятствовала, и столы накрыли на лужайке перед домом.

Компания собралась большая. Владислава посадили рядом с Наташей. Чтобы исключить недоразумения, хозяйка расположила на сервированных столах карточки с именами гостей, отпечатанные заранее на одной из партийных типографий, находившейся в ведении управления делами ЦК КПСС.

Анастасии Аркадьевне не пришлось долго уговаривать Наташу «проветриться» в приятной компании и познакомиться с новыми друзьями. Теперь мама с удовольствием наблюдала, как дочь внимательно рассматривает молодого человека и принимает его аккуратные знаки внимания.

Наташа смутно догадывалась, что сидевший рядом Владислав возник не случайно. Похоже, мама постаралась. Ну и ладно. Сорвавшийся на «шабашку» Ильдар поначалу расстроил, а потом и вовсе разозлил своим отъездом Наташу. Оставил меня на всё лето одну!

Она стала приглядываться к новому поклоннику. «Он стройный, высокий! – мысленно оценивала девушка, – Конечно, выше Ильдара… Утончённое лицо и русые волосы… Шикарно одет… Костюм, скорее всего, итальянский. Лакированные ботинки… И галстук безупречно подобран… Смотрит на меня с интересом. Хорошо…».

– У вас такой официальный вид, – сказала Наташа, улыбаясь собеседнику.

– Виноват. Ехал с работы, не успел переодеться, – развёл руками молодой человек. – Сегодня встречали группу дипломатов из ООН. Я должен был находиться в составе нашей официальной делегации.

– То есть без вас – никак! – рассмеялась девушка.

– Наташа, давайте попробуем уйти от официального «вы» и перейдём на неформальное общение, – предложил Владислав, демонстрируя улыбку, располагающую к общению. – Планируется длительная командировка в наше представительство при ООН в Нью-Йорке. Так что я должен готовиться к встрече с «Большим яблоком».

Девушка перестала прятать свой нарастающий интерес к собеседнику. И уже с нескрываемым любопытством спросила:

– К чему готовиться? Ты решил, словно Ньютон, отдохнуть в саду под яблоней?

Они оба рассмеялись. Молодой человек поднял вверх большой палец.

– Достойный ответ. Хотел произвести впечатление, а получил «по лбу», – пошутил Владислав и продолжил: – «Большое яблоко» – это прозвище Нью-Йорка.

– Странное прозвище для американской столицы.

– Нью-Йорк – важнейший город в США, но столица находится в Вашингтоне.

– Видимо, этот урок географии я в школе пропустила, – то ли виновато, то ли с иронией сказала Наташа.

– Ерунда! – махнул рукой Владислав, – Есть несколько версий, почему у города такое второе название. По одной из них, первые переселенцы посадили в том месте разные деревья. Первое дерево, которое дало плоды, было яблоней. Но мне нравится другая история.

– Какая?

– Ты любишь джаз? – неожиданно спросил Владислав.

– Да как сказать… У нас есть пластинки. Чаще слушает папа.

– Я тоже слушаю. По сути, джаз – это американский стиль жизни. Саксофон, ударные… Там важен ритм, – признался Владислав. Начав постукивать вилкой по столу, он загадочно посмотрел в расширяющиеся от удивления глаза собеседницы и сказал: – У джазовых музыкантов есть старая профессиональная поговорка. «На древе успеха много яблок. Но если тебе удалось завоевать Нью-Йорк, тебе досталось большое яблоко». Как тебе такая версия?

– Красиво. А когда у тебя командировка? – вдруг спросила Наташа.

– Хороший вопрос. Сколько времени займёт подготовка, когда освободится место… Да и с семьёй надо будет определиться. Холостяков не направляют, – перестав отбивать синкопы, задумчиво сказал Владислав.

Наташа понимающе кивнула. Она опять вспомнила про Ильдара.

И словно из темноты, перед нею вспыхнул всё тот же вопрос матери. Зачем он тебе? И снова сидевший в ней амбициозный прагматик вдруг показал девушке своё лицо, уже бесцеремонно отодвинув в сторону сентиментального романтика. Он не стал исчезать сразу, а задержался на несколько секунд, захватив мысли девушки искушающим взглядом.

…Безусловно, на загородной вечеринке Владислав произвёл впечатление на Наташу, но затем, к концу торжества, аккуратно прекратил ухаживание, отошёл в сторону – будто пропал из её поля зрения, оставив девушку наедине со своими мыслями.

Привыкшая к постоянному интересу со стороны поклонников, Наташа ожидала, что он проявится на следующий день. Но дипломат как в воду канул. Телефон молчал, вызывая недоумение у девушки. Она вдруг поймала себя на том, что начала реагировать на каждый звонок, стараясь первой подойти к трубке. Увы! Вслед за недоумением появилась досада, стали возникать вопросы, которые ранее были для неё несвойственны. Неужели я ему не понравилась?

Владислав позвонил лишь через несколько дней. Он сделал вид, что не заметил холодность в голосе Наташи и предложил прогуляться.

– Мне нужно заехать в гостиницу «Космос». Это на ВДНХ. Её построили для интуристов к Олимпиаде. Недавно открыли с большой помпой, – начал рассказывать молодой человек и через небольшую паузу, чувствуя появившийся интерес собеседницы, продолжил: – Сейчас там остановился один американец, известный кинопродюсер. Надо передать ему кое-какие документы. Поехали вместе. А потом прокатимся по Москве.

– Интересно, МИД стал заниматься киноиндустрией, – попыталась подколоть Наташа, всё ещё продолжая дуться.

– У министерства обширная сфера деятельности, – отпарировал Владислав. – Скоро в Москве начнётся международный кинофестиваль. Его подготовкой и проведением занимается в том числе МИД. Меня включили в состав оргкомитета для работы с делегацией американских кинематографистов. – Молодой человек на несколько мгновений замолчал. И после «мхатовской» паузы уже твёрдым голосом спросил: – Так ты готова составить мне компанию?

– Ну, конечно, – забыв про обиду и не скрывая эмоций, ответила Наташа.

…Подъехавшие к дому «жигули» не остались незамеченными. Вышедшая из подъезда Наташа с удовольствием отметила, как некоторые соседки, отодвинув тюль, рассматривают автомобиль сочного бордового цвета. Садясь в машину, она сказала:

– Приметная тачка. Это какие «жигули»?

– Как говорят в народе, это «Тройка», или ВАЗ-2103. Экспортный вариант, – ответил Владислав, включая магнитолу. – Разработан совместно с итальянской фирмой Fiat. На Западе продаётся под названием Lada 1500S.

– Клёво! Поехали к твоему продюсеру…

Летом 1979 года Москва напоминала большую стройплощадку, в разных местах которой, поспешая, строились или сдавались олимпийские объекты.

Весь год был волнительный. До Олимпиады было, что называется, «рукой подать». Столица вовсю готовилась, чтобы достойно встретить гостей из нескольких десятков стран, показать советскую мощь и достижения «развитого социализма».

Одной из визиток московской Олимпиады стала гостиница «Космос». Её главное предназначение определялось просто и конкретно – принимать зарубежных гостей, приехавших на главное спортивное событие планеты.

Проект гостиницы разрабатывали совместно советские и французские архитекторы, и в 1976 году уже югославские строители приступили к его реализации. Под эту, особую во всех отношениях, стройку на её площадке возвели завод по производству бетона, который предназначался только для «Космоса». Из-за рубежа привезли самонаращивающиеся краны.

Через три года напротив ВДНХ выросло здание высотой более ста метров, в 28 этажей, полукруглой формы с металлической облицовкой в стиле хай-тек. До сей поры в Москве таких не строили.

Изначально планировалось поставить гостиницу точно напротив главного входа на ВДНХ, олицетворяющего собой «визитную карточку» сталинского ампира. В 1954 году в центральной части яркого ансамбля соорудили арку с колоннами, украшенными барельефами, на которых были изображены представители разных профессий, связанных с сельским хозяйством. На крыше арки вознёсся 40-метровый монумент – скульптура «Тракторист и колхозница». Вместе они поднимали огромный сноп пшеницы. И, наконец, монументальность конструкции дополнялась «крыльями». По обе стороны арки расходились закруглённые «рукава», в которых располагались кассы и служебные помещения. Общая длина полукруга, внутрь которого заходили посетители выставки, составила 300 метров.

Советские и французские архитекторы учли сложившиеся особенности выставочного ансамбля и решили, что гостиница «Космос» поднимется с другой стороны проспекта Мира в виде полуцилиндра с внутренней дугой в 175 метров. Таким образом, она будет отражением арочной колоннады. Но от красивой задумки пришлось отказаться, помешала близко расположенная «стрела» проспекта Мира. И гостиницу сдвинули в сторону относительно главной аллеи ВДНХ.

Поскольку в «Космосе» должны были жить исключительно иностранцы, это сказалось на внутреннем содержании гостиницы, в которой установили большое количество разнообразных новинок, незнакомых для советских граждан. Например, на этажах поставили датчики («умный климат») для управления отоплением, трехкамерные стеклопакеты. Для проживающих предлагалось 1777 номеров, но «фишка» состояла в том, что открывались они только пластиковыми ключ-картами.

Для гостей работали 11 ресторанов, в которых впервые для Москвы была введена система «шведский стол». И уж совсем необычным для советских гостиниц смотрелся зал для боулинга.

…Владислав оставил машину на крытой площадке перед гостиницей. Подошедший было милиционер, увидев мидовский пропуск, козырнул и удалился. Для простых советских граждан вход в «Космос» был заказан, но молодые люди беспрепятственно прошли мимо бдительных швейцаров и, зайдя в фойе, направились к стойке администратора.

– Соедините меня с господином Джерри Раппопортом, – обратился Владислав, показав красную книжечку.

– А он, что, большая «шишка»? – спросила Наташа.

– В общем, да. Считается официальным американским партнёром Госкино. Судя по бумагам, «Совэкспортфильм» с ним тоже сотрудничает.

– Как интересно. Надо будет папу попросить, чтобы билеты достал на фестиваль, – задумчиво сказала девушка.

– Наташа, не надо просить папу. Я сделаю для тебя пропуск «Организатора». Поговорю с кем надо. Как раз есть время внести тебя в списки, – с показной уверенностью пообещал молодой человек. – Сможем ходить на премьеры, посещать пресс-конференции, встречаться с актёрами.

Эти слова, словно волшебная музыка, зазвучали в голове Наташи, пролились желанными «струями» исполняющейся мечты. «Я буду общаться со звёздами мирового кино!» – радостно подумала девушка. Она восхищённо смотрела на своего спутника и не находила слов. Холодный тон женщины-администратора, дозвонившейся в номер, вернул её на землю.

Поговорив по телефону, Владислав предложил Наташе подождать около концертного зала, показав рукой на мягкие кресла, окружающие фойе.

Вернувшись через несколько минут, он присел рядом и, кивнув на двери концертного зала, сказал:

– Когда было официальное открытие, здесь выступили Джо Дассен и Пугачева. Такая вот получилась демонстрация совместного творчества Франции и Советского Союза – сначала в архитектуре, а теперь на эстраде.

Наташа с серьёзным видом понимающе покачала головой, а её спутник, словно вспомнив важную деталь рассказа о гостинице, с мальчишеской непосредственностью предложил:

– Давай поднимемся на 25-й этаж и посмотрим на ВДНХ сверху. Думаю, вид должен быть шикарный.

Скоростной лифт вознёс молодых людей на верхний этаж гостиницы. Оттуда открылась масштабная панорама на главную выставку страны с уходящими вдаль аллеями, струями фонтанов и фестивалем павильонов. Внизу, прямо под ногами, протянулась Аллея космонавтов, а перед глазами застыла устремившаяся к небесам ракета 107-метрового памятника «Покорителям космоса».

– Клёво! – восхищённо сказала Наташа, – Пожалуй, будет покруче, чем на смотровой площадке на Ленинских горах.

– Поехали, сравним, – предложил Владислав. – К Олимпиаде в Лужниках строят новый стадион. Обещаю, удивишься. Да и по дороге туда будет что посмотреть.

…Бордовые «жигули» устремились по проспекту Мира, продолжая неожиданно возникшую экскурсию по олимпийским стройкам. Первым на пути оказался крытый спорткомплекс «Олимпийский». Здесь строительство шло полным ходом.

Между стоявшими на проспекте «сталинками», в образовавшейся длинной прорехе, взгляду открылась «шляпная коробка» необъятных размеров. Она накрыла добрую часть Мещанки и присоседилась рядом с прудом старейшего Екатерининского парка Москвы. Эта махина с бесчисленным количеством выпирающих рёбер «приплюснула» под собой старенький стадион «Буревестник», бумажную фабрику «Восход» и несколько деревянных домов, некогда стоявших на близлежащих Мещанских улицах и переулках.

«Жигули» выскочили на Садовое кольцо, и путешественники направились к Крымскому мосту. Выехав на Зубовский бульвар, Владислав остановил машину и предложил размяться.

– Вот, смотри. Через дорогу стоит почти готовый пресс-центр Олимпиады, – сказал молодой человек.

На противоположной стороне кольца, не доезжая нескольких сотен метров до моста, выросло шестиэтажное здание, составленное из трёх массивных кубов, обшитых белым мрамором. На фасаде первые три этажа как будто отсутствовали. Вместо стен выстроились массивные колонны, между которыми просматривались внутренние дворы – словно из кубических фигур кто-то вытащил содержимое.

– Ну, прям монолит. Крепость какая-то. Производит впечатление, – удивилась Наташа.

– Так и задумано, – ответил Владислав, довольный её реакцией. Он дал девушке некоторое время на выражение эмоций и с умным видом добавил: – Этот стиль называется брутализм. Его придумали в Великобритании.

В оргкомитете Олимпиады понимали, что пресс-центр должен быть ультрасовременным и комфортным для журналистов. Ожидалось, что через год в Москву приедут журналисты из 140 стран. От их удобства, настроения зависела репутация страны. Кроме того, это были первые Олимпийские игры, проводимые в социалистической стране. «И значит, нам нужна одна победа, Одна на всех – мы за ценой не постоим», – словами Окуджавы решили наверху.

Были созданы комфортные конференц-залы с телемониторами прямого эфира. Кабинеты здания оборудовали новейшей техникой, расставили на столах современные пишущие машинки. В здании заработали телеграф, телетайп и факс, разместилась почта.

Не забыли про отдых и неформальное общение. В пресс-центре построили киноконцертный зал на 800 мест. Рядом с переговорными зонами возникли кафе и рестораны.

– Я слышал, для иностранных журналистов откроют валютный бар, – рассказывал своей собеседнице Владислав. Прищурив глаза, он причмокнул губами и понизив голос добавил: – Надо будет проверить…

– Классно! Ну, хорошо. Закончатся игры, и что будет в этой громадине? Министерство? – спросила Наташа.

– Нет. Уже решено, что на Зубовский бульвар переедет Агентство печати «Новости»… И про нас не забыли, – загадочно улыбнувшись, ответил Владислав. – В здании также будет отдел печати МИДа. Сможем ходить в закрытый ресторан.

Они сели в машину и, повернув на Комсомольский проспект, помчались по прямой к конечной цели путешествия.

…Хотя день был рабочим, народу на смотровой площадке хватало. Знаменитое на всю Москву место на Ленинских горах привлекало к себе многочисленных гостей и жителей столицы, желающих полюбоваться панорамой, сфотографироваться у гранитной балюстрады.

Туристические группы, прибывающие на автобусах, сменяли друг друга. По площадке прогуливались романтические парочки, студенты МГУ, благо главный корпус находился неподалёку, тут же были мамаши с детьми. В воскресные дни к ним добавлялись свадебные кортежи, пользующиеся услугами фотографов, шныряющих по площадке в большом количестве.

Подойдя к балюстраде, молодые люди залюбовались видом, открывающимся с восьмидесятиметровой высоты одного из семи холмов Москвы.

– Так что ты хотел показать? – спросила Наташа.

– Смотри правее от Большой спортивной арены. За метромостом, – показал рукой Владислав.

И впрямь, за Лужнецким метромостом в излучине Москвы-реки на берег вылез гигантский «краб». Он, видимо, поглотил в своём «брюхе» ранее находившийся на этом месте теннисный городок.

Из всех олимпийских сооружений спортивный зал «Дружба» был самым оригинальным и самым сложным. Потолок спортзала «накинули» на 28 наклонных опор. Главной трудностью строителей было поднять и установить под нужным углом изогнутые бетонные «лапки краба». Каждая такая «ножка» весила 80 тонн и при подъеме поворачивалась вокруг своей оси. После установки пролеты между «лапками» перекрыли наклонными витражами.

– А он и вправду похож на краба, – восхищённо сказала Наташа.

– Точно. Кстати, в Риме есть такой же спортзал «Palazzetto dello sport», – сказал Владислав и, опережая вопрос Наташи, пояснил: – Мы жили там два года, когда у папы была командировка.

При дефиците времени советские архитекторы не стали изобретать «велосипед». Их творчески вдохновил Малый дворец спорта, построенный к летним Олимпийским играм в Риме в 1960 году.

Правда, советская версия отличалась от итальянской размерами. Диаметр железобетонного купола в Риме составлял 61 метр. Для спортзала «Дружба» потолок образовала квадратная плита из монолитного бетона. Сторона плиты растянулась на 88 метров.

Кроме того, организаторами соревнований по-разному рассматривалось назначение этой спортивной арены. На римской олимпиаде в «Palazzetto dello sport» прошел турнир баскетболистов и соревнования по тяжёлой атлетике, к слову, закончившиеся полным триумфом советских спортсменов во главе с их лидером Юрием Власовым.

Оргкомитет Московской Олимпиады решил, что на стадионе «Дружба» будут проходить соревнования по 12 видам спорта. Это баскетбол, волейбол, спортивная и художественная гимнастика, акробатика и фехтование, гандбол и теннис, борьба и бокс, бадминтон и настольный теннис.

Не осталась без внимания и Большая спортивная арена Центрального стадиона имени В. И. Ленина. По требованию Международного олимпийского комитета её вместимость увеличили с 60 000 до 96 000 зрителей. Над стадионом поднялись четыре мачты с мощными прожекторами, появились два новых световых табло. Внутри арены расширили легкоатлетические дорожки.

И, наконец, 5 августа, в прошедший выходной закончилась генеральная репетиция предстоящей Олимпиады. В течение двух недель в Москве, Ленинграде, Киеве, Вильнюсе, Риге и Таллине проходила 7-я летняя Спартакиада народов СССР.

Рассказ Владислава, его знания приятно удивили Наташу. Она задумалась, понимая, что общение с ним вызывает у неё всё больший интерес.

Владислав, обративший внимание на перемену в настроении спутницы, показал на Большую спортивную арену, украшенную флагами к закрытию Спартакиады, и театрально произнёс:

– Все флаги в гости будут к нам!

– И запируем на просторе! – через паузу подхватила Наташа, продолжив строки великого поэта.

Они оба рассмеялись, довольные собой.

…Ещё не прошла неделя как Наташа познакомилась с Владиславом, но девушка вдруг поняла, что столкнулась с чем-то новым, доселе незнакомым. Неожиданно появившийся молодой человек отличался от остальных поклонников, к поведению которых она привыкла и могла легко предсказать.

Тут было другое. Владислав держался на дистанции, не теребил постоянными звонками и не позволял себе проявления каких-либо чувственных эмоций по отношению к Наташе. Девушка ожидала, что замечательная поездка по Москве закончится горячим поцелуем.

Это удивляло. Девушка снова и снова вспоминала общение с новым знакомым на даче, в гостинице, машине… Вроде бы всё, что было сказано Владиславом, к ней не имело прямого отношения. Он словно показывал девушке красивые фотографии, которые она привыкла видеть, переворачивая страницы западных журналов. «Хотя почему не имело отношения? – тут же возражала своим мыслям Наташа, – а пропуск на фестиваль, возможность общения с западными актёрами, этот намёк на походы в закрытый ресторан».

Да, Владислав другой… Девушка сравнивала молодых людей и вспоминала поведение Ильдара, который в самом начале знакомства с ней проявлял твёрдость, но в последнее время явно закрывал глаза на её, порой намеренные, капризы.

«Да, Владислав другой… – мысленно повторяла девушка. – С виду ненавязчивый. Вроде случайно показывает свои возможности. Но и цену себе, похоже, знает». Как он тогда заявил?

«Так ты составишь мне компанию?» – вспомнила Наташа слова Владислава и переменившийся тон его голоса, ставший твёрдым или даже жёстким. Ещё бы чуть-чуть, и повесил трубку. Она впервые столкнулась с мужчиной, проявившем не просто характер, но и отсутствие сомнений, разочарований. Не хочешь ехать со мной? Ладно, оставайся дома!

«Нет, он не будет упрашивать и следовать во всём моим капризам», – рассудила девушка.

Она поняла, что если хочет продолжения знакомства с Владиславом, то ей придётся вести себя иначе. Это уже не должны быть порхания «бабочки», которая просто кружит головы кавалерам и не ждёт от них ничего, кроме восхищений и знаков внимания. За словами Владислава чувствовались возможности, о которых она мечтала с детских лет.

Но как быть? Перед девушкой возникла дилемма, которая принуждала сделать выбор. «Продолжать встречаться с дипломатом? – спрашивала себя Наташа. – Что за глупый вопрос… А Ильдар?» Наташа вспомнила ноябрьский вечер, как затем она искренне увлеклась Ильдаром, поддалась первому чувству. Теперь неожиданная разлука огорчала девушку. С ним было хорошо, но как-то всё туманно, непонятно.

Девушка вдруг поймала себя на том, что рассуждает об Ильдаре в прошедшем времени. Она принялась расхаживать по комнате, затем подошла к трюмо. Подобно героине из сказки, она замерла перед серебряной гладью, пытаясь угадать свою судьбу. Оставаться мне с Ильдаром? Что будет дальше?

Несколько секунд Наташа не двигалась, пытаясь заглянуть по ту сторону. Затем её глаза расширились, и она отшатнулась назад, словно увидела в отражении пугающий ответ. Рай в шалаше?

«Я не хочу, не буду жить в шалаше!» – разозлилась на своё отражение Наташа. Она показала язык «вредному» зеркалу и, подойдя к окну, посмотрела на улицу.

«А красивая у него машина», – вспомнила Наташа про свою поездку с Владиславом.

Она принялась думать о молодом дипломате и пыталась представить своё будущее, уже рядом с ним. Пожалуй, будешь с ним как за каменной стеной. Она снова подошла к зеркалу и увидела улыбку на своём отражающемся лице.

«Да, Владислав другой… – уже в который раз мысленно повторила девушка. – Как он уверен в себе! Ни тени сомнения. Говорит о своей будущей карьере как о чём-то уже состоявшемся. Определённо, в нагрудный карман пиджака Владиславу положили „золотую ложку“».

Наташа вышла на кухню, где собралась вся семья. Девушка присела за стол и неожиданно спросила:

– Папа, а сколько стоит «Тройка» «жигули»?

Владимир Михайлович с интересом посмотрел на дочь, затем перевёл взгляд на супругу. Анастасия Аркадьевна улыбнулась мужу и принялась радостно хлопотать у плиты, напевая шлягер из репертуара Пугачёвой.

– Если по прейскуранту, то почти восемь тысяч.

– Покупать собралась? – спросил младший брат, запихивая в рот пирожок.

– Стёпушка, не перебивай аппетит, – вклинилась в разговор Анастасия Аркадьевна. – Сейчас будем ужинать.

– А в Лужниках до сих пор флаги висят, – сказала Наташа, будто не заметив ехидного вопроса.

Недавно Владимир Михайлович ходил вместе с сыном на футбольный матч сборной Москвы против сборной Грузии, завершающий Спартакиаду народов СССР. Москвичи победили. Папа и сын были в восторге от увиденного зрелища и теперь собирались снова в Лужники.

Через пару дней на Большой спортивной арене должен был состояться финал Кубка СССР по футболу. Московское «Динамо» сражалось с одноклубниками из Тбилиси за главный футбольный трофей.

– Может, и ты с нами пойдёшь? – предложил Владимир Михайлович дочери. – Грузины постараются взять реванш. Будет интересно.

– Не сомневаюсь, – ответила дочь и, посмотрев на брата, с сарказмом добавила: – Слушать, как Тёпа будет орать под ухом… Благодарю покорно.

И с этими словами отправилась в свою комнату.

…Наступивший субботний день 11 августа считался праздничным. Вся страна отмечала День физкультурника. По радио, телевидению шли репортажи из разных городов Советского Союза, в которых рассказывалось о парадах физкультурников, проводимых соревнованиях по футболу, волейболу, лёгкой атлетике, гиревому спорту. Массовость граждан, их тягу к здоровому образу должны были продемонстрировать эстафеты семейных команд.

Мама с дочерью устроились перед телевизором в ожидании трансляции с Центрального стадиона имени Ленина. Но перед главным спортивным событием режиссёры запустили телеперекличку:

– На связи Красноярск, – раздался бодрый голос местного комментатора. – В очередной раз кубок края выиграл футбольный клуб «Рассвет». Победа досталась в борьбе с прошлогодним чемпионом «Заполярником» из Норильска. Енисейские спортсмены традиционно показывают высокие результаты в лёгкой атлетике.

«Ильдар поехал на Енисей», – вспомнила Наташа.

Это напоминание не вызвало радости у девушки.

– Мам, зачем мы это смотрим? – раздражённо спросила дочь.

– Сейчас переключат на Москву. Мало осталось, – сказала Анастасия Аркадьевна и примирительно добавила: – Может, папу со Стёпушкой покажут.

Узнаваемый всеми голос Николая Озерова возвестил о начале финального матча на Кубок страны по футболу. Но надолго маму и дочь не хватило. Перекатывание мяча, в отсутствии голов, вызвало у них скуку, и каждая стала заниматься своими делами.

Вернувшиеся со стадиона отец и сын выглядели по-разному. Стёпа увлечённо рассказывал маме, что «динамовцы» – слабаки, не умеющие бить пенальти. Владимир Михайлович на реплики сына не реагировал. Его лицо выглядело мрачнее тучи. Когда сын убежал в свою комнату, жена и дочь принялись за расспросы.

– В стране ЧП. На стадионе узнал, – сказал глава семейства. – Разбился ташкентский «Пахтакор». Вся команда.

– Автобус упал с обрыва? – спросила Анастасия Аркадьевна, широко раскрыв глаза и, видимо, представляя себе случившуюся трагедию.

– А они – кто? – поинтересовалась в свою очередь Наташа, проявляя большее хладнокровие.

– Футбольный клуб высшей лиги из Узбекистана, – пояснил Владимир Михайлович. – Летели в Минск. Где-то над Украиной столкнулись с другим самолётом. Вся информация закрыта. В понедельник узнаю подробности.

– Боже мой, в такой день! – вскрикнула женщина и, вскинув руки, сжала перед собой ладони.

Полностью утаить, обойти вниманием случившуюся катастрофу у властей не получалось. И даже не потому, что она стала одной из крупнейших в мировой авиации и самой масштабной по количеству погибших в истории советского воздушного транспорта.

Разбился ташкентский «Пахтакор»! Самобытная команда, у которой были поклонники не только в Узбекистане, но и во многих городах Советского Союза. Ещё играя в первой лиге, она показывала яркую игру, создавая на поле праздник. Перейдя вместе с московским «Спартаком» в высшую лигу, «Пахтакор» не отказался от своего футбола, не вымучивал ничейные результаты, а нёсся вперёд – к чужим воротам, покоряя сердца болельщиков своими непрекращающимися атаками.

Лидер команды, полузащитник Михаил Ан плёл на поле замысловатые кружева, обладал сильным и точным ударом, словно из пушки обстреливал ворота из-за пределов штрафной площадки. Его товарищи – нападающие Владимир Фёдоров и Виктор Чуркин – находились на острие, забивая красивые голы. Эти футболисты регулярно привлекались к играм за сборную СССР и входили в её олимпийский состав. Не случайно из большинства игроков команды «Пахтакор» была сформирована сборная Узбекистана, выступившая на Спартакиаде народов СССР.

Произошедшая катастрофа получила особый резонанс. Но центральные и даже узбекские газеты как в рот воды набрали. Руководство страны и республики сделали всё, чтобы не заострять внимания людей на этой трагедии.

Только через несколько дней появилось короткое информационное сообщение о случившемся событии. Но эта показная «будничность» не устраивала людей. Катастрофа стала обрастать бесчисленном множеством слухов. В Петровском парке у стадиона «Динамо» собирались болельщики, поклонники разных клубов, и обсуждали новости «сарафанного радио», выдвигавшего разные версии причин трагедии – от намеренного закрытия воздушных коридоров для самолёта Брежнева до проводимых учений ракетных войск в районе Днепродзержи́нска, где рухнули оба самолёта.

…Субботним утром 11 августа футболисты приехали в аэропорт в прекрасном настроении. Второй круг чемпионата, прервавшегося на матчи Спартакиады, начался для «Пахтакора» весьма успешно. В домашнем матче обыграли ворошиловградскую «Зарю» с крупным счётом 3: 1. Ташкент ликовал. Теперь рассчитывали на победу над минским «Динамо».

В здании аэровокзала собрались 14 футболистов, второй тренер, врач и администратор команды. Проводить товарищей приехал Михаил Ан. Ему не нужно было лететь в столицу Белоруссии. Беспокоила травма ноги, да и полученная от судьи «жёлтая» карточка означала дисквалификацию на следующий матч.

Почему-то не приехал в аэропорт защитник Анатолий Могильный. Друзья поглядывали на часы, задавались вопросом:

– Ну где же «Могила»?

Объявили посадку, и кто-то из ребят предложил:

– Миша, полетели с нами. Проветришься. Поддержишь команду. Чего тебе дома сидеть…

Это предложение всем понравилось. Долго упрашивать не пришлось, и Михаил Ан занял в самолёте место не явившегося на рейс Могильного.

Опоздавший в аэропорт массажист Анатолий Дворников увидел только хвост взлетающего лайнера и размышлял над тем, как ему догонять команду.

– Ну, надо же, тоже «счастливчик», – сказала Наташа, поражаясь тому, как избирательна жизнь.

Сидя на кухне, семья забыла про остывший ужин и внимательно слушала Владимира Михайловича.

– Пап, а я не поняла, – сказала Наташа. Проявляя осведомлённость, она спросила: – Главный тренер тоже опоздал?

– У него какие-то проблемы возникли, – с неуверенностью сказал её отец. – Знаю только, что Олег Базилевич должен был лететь с командой, но накануне отправился в Сочи, к жене и сыну. А уже оттуда – в Минск.

– Ты подумай… – сказала Анастасия Аркадьевна, сжимая мокрый платок.

…Самолет Аэрофлота Ту-134, минского авиаотряда, вылетел из Ташкента рейсом с двумя остановками. Сначала белорусский борт совершил посадку в областном центре западного Казахстана городе Гурьеве. Заправились и приняли на борт ещё одну группу пассажиров. Следующая остановка – в Донецке.

В это же время в воздухе уже находился «близнец» из кишинёвского авиаотряда. Молдавский самолёт Ту-134 совершал рейс из Челябинска в Кишинёв с остановкой в Воронеже.

Метеоусловия были штатными. Проведя техническое обслуживание и дозаправившись в Воронеже, в 12.54 молдавский Ту-134 вылетел и взял направление на Кишинёв. На его борту находились 6 членов экипажа и 88 пассажиров, из которых было 24 ребёнка.

В Донецке для белорусского борта тоже никаких проблем с обслуживанием не наблюдалось. В 13:10 самолет получил разрешение на взлёт. В Минск отправились 7 членов экипажа, 12 детей и 65 взрослых, включая членов команды «Пахтакор».

До столкновения оставалось 25 минут. С фатальной неизбежностью два лайнера сближались. Они летели среди облаков, и до последнего момента экипажи не видели друг друга. Почему они оказались в одном эшелоне на высоте 8400 метров – предстояло разобраться государственной комиссии.

– В самолётах было 178 человек, – рассказывал Владимир Михайлович, заглядывая в записную книжку. – Никто не выжил. Сейчас разбираются… Похоже, пассажиры белорусского борта погибли не сразу. У нас прошла информация, что командир какое-то время пытался планировать. Но на высоте 4000 метров вспыхнули баки с горючим – и загоревшийся самолёт рухнул вниз.

Владимир Михайлович оторвался от записей и посмотрел на заплаканную жену. На какое-то время он замолчал. Глава семейства размышлял – стоит ли рассказывать все детали трагедии? Наконец, после паузы, продолжил:

– Тела погибших футболистов сильно обгорели. Хоронить будут в закрытых гробах. Все работы по поиску, устранению последствий катастрофы прекращены.

– У них ведь семьи остались. Дети, поди, есть, – не могла успокоиться Анастасия Аркадьевна.

– Уже принято решение. Семьям погибших футболистов выдадут страховку в размере 1000 рублей, – ответил супруг. – И ещё 120 рублей – ежемесячное пособие на детей.

Владимир Михайлович снова задумался, посмотрел на жену и дочь.

– Вот такая история. Все под Богом ходим, – философски рассудил партийный чиновник.

Промышленная зона, находившаяся на окраине Енисейска, была сплошь покрыта древесной стружкой и опилками. Они в немыслимом количестве заполнили улицы и переулки. Ильдар с Тимохой шли по раскидистому, похрустывающему под ногами тёплому «ковру», с каждым шагом оставляя на нём причудливые узоры.

Стены бараков, попадавшихся на пути, украшали красные пожарные щиты. Почти везде инвентарь отсутствовал, но висели таблички со строгими предупреждениями. Вниманию предлагались два практически одинаковых текста, но грозивших нарушителям разными последствиями: «Курить запрещается. Штраф 25 рублей» и «Курить запрещено. Штраф 50 рублей».

Такое финансовое разнообразие безусловно производило впечатление на работяг. Они курили исключительно в тех местах, где находились таблички, сулившие наказание в 25 целковых. Мужики и бичи стояли вперемежку небольшими группами. Впрочем, отличить одних от других не составляло труда. Помимо изношенной, местами рваной одежды руки и лица бичей были покрыты ссадинами, царапинами, корочками от болячек.

Тут же дымили несколько бесконвойников. Зэки закивали головами, приветствуя Тимоху. Он махнул в ответ рукой.

По дороге в столярный цех надо было зайти в контору. Директора на месте не было, поэтому наряды взяла его секретарша.

– Скажи, Тимоха. Верно, что у вас за сезон погибает два или три человека?

– Откуда знашь?

– Директор сказал.

– «Серый» зря тарахтеть не станет. А сколько загнулось – это как «Серому» глянется. Он гнедой. Умеет гнать фуфло… Прошлый год на «Крапиву» штабель рухнул. Не так кругляк поклали. Так «Серый» учитывать не стал, убрал концы в Енисей.

– Погоди, Волков это «Серый»?

– Погоняло его. Ты с ним зря не базарь. Он за мокруху лямку тянул, – сказал Тимоха, доставая папиросу.

Ильдар был шокирован услышанным. Оказывается, Григорий Афанасьевич отсидел десять лет за убийство. И, как пояснил зэк, на воровском жаргоне «гнедой» значило хитрый. Вот тебе и радетель за трудовые успехи! Наплёл про ГЭС, трубопровод… А на деле утаил гибель заключённого.

Биография директора сплава вполне подходила для здешних мест. После отсидки Волков сознательно остался в этих местах. Что ему было делать «на материке»? Здесь он всё знал, был при делах и даже выбился в местные начальники.

…Работа на «полка́х» у Ильдара не заладилась. Да и другие члены бригады тяжело вырабатывали норму. Не получилось у московских студентов сразу, с «чистого листа», освоиться на непосильной, как выяснилось, работе – что на воде – разбирать по брёвнышку километровые плоты, что наверху – умело перекидывать стволы по номерам, выстраивать ровнёхонько высоченные штабеля. Сплавщицкие навыки приобретались медленно, ценой неимоверных усилий, непрекращающейся войной с гнусом и злющими комарами, в обстановке смертельного риска и постоянного недосыпа. Деньги оказались совсем не лёгкими.

В теории сам процесс не выглядел сложным. Ствол поднимался на «полки́». Взглянув на поперечный распил кругляка, опытный сплавщик определял его диаметр и сопровождал до нужного штабеля, где накапливались брёвна такого же размера. Кто-то загодя обхватывал крюком кантаря ствол, ползущий по эстакаде, и шёл рядом с ним по мосткам. Кто-то всаживал кантарь непосредственно перед штабелем. Всё зависело от навыка. Но и те, и другие должны были выбрать правильный момент и столкнуть ствол с цепи бревнотаски, чтобы он попал по назначению.

На практике у студентов многое происходило иначе. У них ещё не было опыта определять на глазок правильный диаметр поднимающегося бревна. Получить подсказку от зэка не всегда получалось. Только один из них находился вместе с ребятами на эстакаде. Другой работал ниже или вовсе спускался к воде. Начиналась ненужная беготня с постоянными спорами.

– Ты что, глаза дома забыл? Это тридцатка, а ты её на двадцать восьмой размер направляешь!

– Перестань, на хрен, меня дергать! Какая тридцатка? Возьми рулетку, тут двадцать пятый – от силы.

Через несколько дней бесполезной ругани и мытарств опытная Прасковья подошла к студентам, работающим на «полка́х».

– Вот что, ребята. Я договорилась с Нюрой. По первому разу, дня три или четыре она будет писать мелом номера стволов. На комлях увидите, – объявила помощница бригадира. – Не её это печаль, ну да ладно… Подсобим. Потом сами кумекайте… Вот жара-то! – сняла с головы косынку и обтёрла ею шею.

…Проблемы возникали у Ильдара почти с каждым бревном. Он проходил тот же путь новичка, что и остальные его товарищи, повторял те же ошибки. Нельзя сказать, что его сокурсники уже освоили специфику работы, выполняемой, как правило, заключёнными. Они также совершали ошибки, но у Ильдара их было больше, что никого не удивляло.

То не получалось правильно ухватить кантарём за середину ствола. Если бревно было небольшого диаметра, оно попросту кособочилось. Вместо того чтобы катиться по штабелю, неровно сброшенный ствол начинал подпрыгивать и мог остановиться наискосок посередине полки, на которую раскатывался кругляк. И тогда приходилось спускаться вниз, корячиться, захватывать его кантарём, разворачивать, выправляя и укладывая бревно на его место.

То у неопытного сплавщика, при попытке сбросить ствол, крюк срывался. Молодой человек снова захватывал кантарём непослушное бревно, но момент был упущен. Ствол проезжал мимо нужной колоды.

Проблема заключалась в том, что бревнотаска крутила цепь только в одну сторону. Её нельзя было отмотать назад. Но можно было остановить движение цепи. И поначалу Ильдар так и поступал.

Над головами сплавщиков был натянут сигнальный шнур. Он вытянулся на всём протяжении бревнотаски. Дёрнув его вниз, работник подавал команду оператору и тот останавливал движение брёвен.

Казалось бы, чего исхитряться, гоняться за стволами, рассчитывать момент сброса? Останови цепь с бревном в нужном месте и кантуй наверняка, чтобы ствол правильно упал вниз, правильно покатился и ровненько уткнулся в другое бревно, сброшенное ранее.

Но такое удобство не только не приветствовалось, а категорически запрещалось. Если останавливалась бревнотаска, то падала её производительность. Чем дольше она крутилась, тем больше был заработок за смену. Тот, из-за кого возникал простой, подводил всю бригаду, ставил под угрозу не только ежедневный план по сплаву, но и лишал мужиков дополнительного приработка, премии. Посему, правило было железным. Любой член бригады должен был решать проблемы либо с помощью напарников, либо ценой собственного здоровья, но не нарушая работы конвейера, который поднимал с воды не только брёвна, но и деньги для сплавщиков.

Поэтому останавливать цепь могли только два человека – бригадир и его помощник. Или за сигнальный трос дёргали, когда сплавщик получал травму или того хуже.

Проще всего ошибки неопытных москвичей исправлялись, когда закладывалась новая колода. Тут на «полки́» поднимались оба зэка.

– Правильно штабель заложить – не в парашу ветер запустить, – наставительно говорил Тимоха.

Он и Михалыч вымеряли от соседней горы брёвен три или четыре метра, расчищали новое место, врывали в землю упоры из нетолстых, но достаточно длинных стволов. В них будут упираться полки поднимающегося на несколько метров кругляка.

Первый ряд сбрасывался на землю или иногда для него ставились лаги, чтобы брёвна не лежали на земле. На новом, ещё низком, штабеле можно было без особых последствий осваивать науку правильного сброса и раскатки стволов. Даже если бревно падало неудачно, исправить ошибку было проще, чем на пачке высотою в два метра или более того.

В нижние ряды рекомендовалось укладывать древесину из лиственных деревьев. Она была самой тяжёлой. И потом, через несколько рядов, в верхней части штабеля должен был раскатываться хвойный кругляк. Но на практике это правило не соблюдалось. Плоты приходили с брёвнами из разных пород древесины, а держать наполовину заполненный штабель никто не собирался.

Так и выстраивались с разных сторон эстакады штабеля брёвен, стоявшие мрачными исполинами в ожидании своей очереди для отправки в лесопильный цех.

…Обычно на «полка́х» работали четыре человека. Поднимающиеся брёвна они выбирали по очереди. Ильдару досталась «тридцатка», набухшая от воды.

Начало темнеть. Он загодя прихватил бревно. Присмотревшись, сплавщик увидел широкий комель и понял, что приладил багор явно не в том месте, где следовало. Молодой человек попытался освободить кантарь, но инструмент почти не сдвинулся – так глубоко крюк вошёл в мокрую, ставшую вязкой древесину. Ильдару стало ясно, что, когда он начнёт сбрасывать бревно, его поведёт в сторону. Ствол может вообще не соскочить с цепи или будет заваливаться вниз одним концом. А нужный штабель уже вырастал перед глазами.

Михалыч увидел красное от напряжения лицо Ильдара и всё понял. Он подбежал, зацепил кругляк с другого края и, навалившись на кантарь, закричал:

– Как скажу, толкай вперёд, наискось… Давай, разом! Туды его!

Бревно послушно перекатилось с бревнотаски, свалилось на дощатый трап и оттуда упало вниз. Прокатившись по штабелю, оно уткнулось в упоры и замерло.

– Спасибо, Михалыч, – вздохнув с облегчением, сказал Ильдар.

– Слышь, паря. Пока что не берись один брёвна кидать. Тут навык нужен. Вдвоём пока что. По краям хватайте и кантуйте вниз.

До конца смены вроде бы оставалось только два часа, но возникшее за день напряжение, накопившаяся усталость измотали ребят. Все понимали, что к полуночи норму опять не выполнят. И придётся пахать дальше, пока наряд не будет закрыт. Надеялись на то, что смена «сожрёт» лишь половину ночи, а не протянется до рассвета.

К удовольствию московских студентов, в этом бесконечном конвейере всё же возникали неожиданные паузы, позволяющие перекурить, перевести дух и собраться с силами. Такие подарки преподносила сплавщикам их «кормилица». Зубастая цепь без передыха нанизывала брёвна одно за другим и постоянно рвалась от этого придуманного людьми напряжения.

К бригаде были приставлены трое мастеровитых работяг из местных. Как правило, они работали внизу, на воде. Когда происходил обрыв цепи, один из мужиков бежал за огромным разводным ключом и принимался за работу. Раскрутить огромные гайки и болты, заменить отрезок цепи на новый, снова собрать зубастую змею, натянуть звенья – на это могло уйти до получаса. И народ на «полка́х» облегчённо присаживался, затевая перекур.

В сгущающихся сумерках раздался еле слышный звон. Он усиливался, нарастал, заполняя всё пространство. Тучи комаров вынырнули из тайги и грозно загудели над головами людей. Они роились над эстакадой и словно выжидали подходящий момент, чтобы спикировать на лицо или открытые руки.

Ребята достали из карманов флаконы и стали растираться жидкостями, которые должны были отпугнуть эту армию. Впрочем, как показали предыдущие ночные смены, ни одеколон «Гвоздика», ни специальное средство «Ангара» особого впечатления на сибирских кровопийц не производили. Они были вонючими, но отпугивали комаров ненадолго.

– Когда собирался, бабка дала настойку эвкалипта. Вроде на несколько часов хватает. Попробуй, – сказал Валера и всучил Ильдару бабкино снадобье.

Сидевшие рядом зэки поначалу на комаров не реагировали. Затем Крысалёв обратился к напарнику:

– Давай, зажги. Вишь, жрут окаянные.

Тимоха спустился вниз и быстро соорудил костёр под эстакадой. Конечно, разводить огонь запрещалось, но ночью действовали свои законы. Радулин вывернул карманы и побросал в огонь еловых шишек. Дым от костра поднялся на площадку, накрывая студентов и зэков белым одеялом и ароматом хвойного леса. Довольный Антон Михайлыч затянулся папиросой и принялся рассказывать:

– Недавно на Енисее в деревнях праздник отмечали. Называется Акулина гречишница. Так вот… По народным приметам с этого дня лето и начинается. После праздника появляются комары, оводы, гнус всякий. Корову днём не выведешь… Бежит из стада от слепней, мух обратно в деревню… Бесится, прячется под навесом, машет хвостом. Оттого энтот день ещё называют Акулина – задери хвосты.

Бревнотаска дёрнулась, заскрипела и принялась грохотать цепью, показывая, что конец смены ещё не наступил. После небольшого перерыва вновь потянулись стволы, поднимая объём кубатуры до нужной отметки.

Через пару часов, когда казалось, что сил не осталось, на «полка́х» случилась история, которую опасались больше всего. Ильдар не обратил внимания, кто из ребят поторопился и взялся перекидывать «сороковку» в одиночку. От чрезмерной усталости, от огромного желания закончить побыстрее смену сплавщик сбросил бревно, не дойдя до середины штабеля. Ствол кособоко свалился с бревнотаски, упал на высокий, почти собранный штабель, и понёсся наискосок стеллажа. В преддверии того, что будет дальше, по эстакаде разнесся отборный мат. Набравший скорость кругляк покатился по краю штабеля, всё больше вынося за его границы «полки́» один из концов ствола. Наконец, центр бревна перекатился через край – и ствол рухнул с пятиметровой высоты.

Деваться было некуда. Радулин со злостью рванул сигнальный шнур. Прибежавший бригадир посмотрел на упавшее бревно, обложил всех матом и высказал мнение, откуда растут руки у жителей столицы. Затем он повернулся, наорал на зэков и побежал за подмогой.

Обхватив шестиметровый ствол, мужики и студенты рвали пупы подавая его наверх, где другая группа работяг арканила конец бревна, перебрасывала канат на другую сторону штабеля. Словно рабы, строящие египетскую пирамиду, сплавщики громоздили мокрое тяжеленное бревно на полку. Наконец, когда беглец был поднят и уложен в штабель, красный от напряжения бригадир посмотрел на взмыленную бригаду и сплюнул через зубы:

– Шабаш! Валим отсель.

Начало светать. Небо всё ещё оставалось тёмным, но уже обозначилась кромка с восточной стороны. Московские студенты доплелись до барака и не раздеваясь рухнули на топчаны. Поднимающееся солнце заглядывало в окна красного уголка, пробегало своими лучами по лицам спящих, но попытки светила разбудить молодых сплавщиков были тщетны. Барак надолго погрузился в тишину.

…Наступившее воскресенье подвернулось как нельзя кстати. Можно было расслабиться, на какое-то время вырваться из сплавного конвейера, не оставлявшего сил после каждой смены.

Как и в предыдущие дни, погода выдалась жаркой. Ильдар решил спуститься к реке. Сколько времени прошло с тех пор как он приехал в сибирский город, а посмотреть Енисей вблизи, потрогать руками сурового «батюшку» до сих пор не получилось.

Он проходил небольшие озерца, вытянувшиеся вдоль берега. Весеннее половодье притапливало эту часть Енисейска и оставило после себя блюдца, вокруг которых обильно разросся кустарник, поднялась высокая трава.

По бокам крутого склона росли деревья. Ильдар вышел к тому участку реки, где сплавщики проложили мостки, далеко уходящие от берега. Справа от мостков, на внутренней стороне излучины реки расположился остров. Да, пожалуй, и не остров, а широкая песчаная коса, повторяющая изгиб реки. Между ней и берегом покачивались пригнанные сплавом брёвна. Видимо, косу использовали как запань, закрывая естественной преградой плоты, пригнанные с верховьев Енисея или с Ангары.

«Пожалуй, до другого берега будет километра четыре, не меньше», – подумал молодой человек, смотря вдаль.

Возвышенные берега правобережья Енисея переходили в горные холмы и большей частью были покрыты лесом. Там начиналась тайга. Хоть солнце залило берега ярким светом, таёжный лес выглядел суровым и мрачным. Где-то в его глубине находился лагерь или, как говорили местные, «зона».

Там же, на правом берегу реки, пристроилось село Епишино. Почти под сотню дворов, но ничем особым не примечательное. И тем не менее, его связали с левым берегом паромной переправой. Не для каждого енисейского села строилась пристань и пускали паром.

Удивление Ильдара ещё более усилилось, когда он увидел, что дорога от города, при подходе к переправе, раздваивалась, образуя вилку. Один конец накатанного пути вёл к пристани, а другой, также добротно уложенный, утыкался в кромку воды. На другом берегу Енисея, где жили епишинцы, дорога имела такое же раздвоение.

В зимнее время, когда река покрывалась льдом, рядом с пристанями, от берега к берегу, создавалась ледовая переправа. Таким образом, между городом и селом круглогодично действовало транспортное сообщение.

Чем объяснялась такая забота о селянах? Да и о них ли шла речь? Ответы на эти вопросы прятались в глубине Северо-Енисейской тайги.

От Епишино была проложена грунтовка, пересекающая много ручьёв и рек, больших и малых, имеющих колоритные названия, вроде ручья Чиримба или полноводной реки Большой Пит. Дорога шла через урочища, обходила болота и поднималась к таёжным вершинам. Она тянулась на триста вёрст через посёлки Брянка и Новая Калами. Последний находился в живописном месте среди гор, покрытых лесом. Колоритное название Калами, словно горная речка, переливалось звуками и на эвенкийском языке означало «девушку, потерявшую ведро». Здесь жило несколько сот старателей, которые прочёсывали драгами золотоносную речушку с одноимённым названием.

Но не эвенкийская речка была конечной целью проложенного из Епишино тракта. Он тянулся дальше, ещё на 35 километров, и упирался в рабочий посёлок золотоискателей Северо-Енисейский и находящийся рядом с ним прииск. В царское время здесь был Авенировский рудник, который переименовали в Советский.

Что в довоенное время, что после количество старателей с семьями оставалось практически неизменным. К лету 1979 года в нём проживали и работали чуть более шести тысяч человек. Они добывали золото, обживались, потихоньку сносили бараки и строили двухэтажные квартирные дома с печными трубами. К недавно прошедшему юбилею в посёлке появилась улица 60 лет ВЛКСМ, на которой построили жилища уже с центральным отоплением.

В послевоенное время в посёлке расчистили площадку под грунтовое лётное поле для «кукурузников». Но летали они редко. Приисковое начальство не беспокоило лётчиков своим грузом. Должно быть, боялись перевозить самолётом золотой песок и самородки. Не ровен час, сгинет, тогда ищи его по тайге!

Добытое золото под охраной доставляли к реке, переправляли паромом или по ледовой переправе в Енисейск, а затем отправляли на Большую землю. Тимохе довелось поработать в том посёлке. Вот он и рассказал о прииске в один из перерывов.

…Ильдар прогуливался вдоль берега. Затем перешёл на мостки. Сквозь прозрачное стекло колышущейся реки в такт то приближалась, то удалялась, вслед за волной, мелкая галька, усыпавшая дно Енисея. Один из камешков выглядел по-особенному красивым. Вот бы привести в Москву енисейский сувенир!

«Интересно, смогу донырнуть? – размышлял молодой человек. – А чего думать?! Нырну… Да и поплаваю заодно. Не зря же плавки надел!».

Он не мешкая скинул одежду, разбежался и, выписав в воздухе ласточку, стремительно вошёл в воду. В первые несколько секунд ему показалось, что он прыгнул в зимнюю прорубь. Ледяная вода обожгла тело, воткнулась сотнями игл. Ещё продолжая погружаться, молодой человек почувствовал, что чем ниже он опускается, тем сильнее его охватывают ледяные тиски. Ошарашенному Ильдару было уже не до камешка, лежащего на дне. Также пропало желание поплавать в своё удовольствие. Назад, на мостки!

Вынырнув, молодой человек обнаружил, что настил из досок оказался не рядом, как он предполагал, а отодвинулся на добрый десяток метров. Мостки стремительно удалялись. Невидимое глазу подводное течение понесло Ильдара вдоль берега. Он уже забыл про мостки и просто пытался выбраться на сушу. Какое там! Словно на тройке, искатель приключений проносился мимо хозяйственных построек, удивлённого мужика на берегу, конопатившего днище лодки, женщин, полоскавших бельё в Енисее.

Впереди показались постройки судоверфи, и течение стало притормаживать. Ильдар понял, что это шанс, и, размахивая руками, хлопая ногами по воде, устремился к берегу. Через несколько минут он усталый лежал на песке и старался отдышаться после водного кросса.

Мостки, на которых осталась одежда, скрылись за поворотом. Юношу унесло почти к устью речки Мельничной, впадающей в Енисей. Больше километра Ильдар брёл назад. Сибирская романтика, воспетая в песнях Александры Пахмутовой, выветрилась из головы.

…Столовая по воскресеньям не работала. Когда Ильдар вернулся, ребята заканчивали кашеварить. В меню был гороховый суп и большой запечённый кусок тайменя, который прикупили у местных. Из московских запасов на столе лежала колбаса. Приглашённые пообедать с бригадой Крысалёв и Радулин принесли спирт.

Выпили, закусили. Все ещё находящийся под впечатлением, Ильдар рассказал о своём приключении. Кто-то пошутил, но у большинства эта история радости не вызвала.

– Куда тебя понесло? Хоть бы предупредил…

Крысалёв снова разлил по стаканам. Рассказ зэка, сдобренный спиртом, убрал с лиц остатки безмятежности. Сибиряки знали, с батюшкой шутить не след!

Старинная загадочная река словно тайком подбиралась к городу. Начиная от места слияния Ангары с Енисеем русло выписывало дуги, а миновав город Лесосибирск, речные извивы превращались в крутые зигзаги. На подходе к Енисейску и минуя его, река рисовала петлю за петлей. И без того быстрое, течение Енисея ускорялось и неслось вдоль берега с особенной силой. Оно становилось то прижимным, то снова поворачивало на стремнину, вынося на середину реки поднятый со дна топляк. Бывали случаи, когда течение срывало плохо закреплённые брёвна, пришедшие в плотах. И тогда приходилось вылавливать и перехватывать их ниже по реке.

Покрасневшие от спиртного, зэки молча смотрели на Ильдара. Наконец, Антон Михайлыч произнёс:

– Сильно рисковал, паря. Под водой топляка много. А ежель на бревно налетел? И не очухаесси! Хорошо, выгреб… Могло унести на середь Енисея. Так бы и плыл до Усть-Кеми. А то мертвяка иногда вылавливали аж у Подтёсово.

…Через несколько дней Ильдара перевели с эстакады на обслуживание главной линии бревнотаски. Надо было ходить вдоль цепи и контролировать проход бревна с одной секции на другую. В момент передачи стволы подскакивали, могли завалиться, порвать цепь. Чтобы исключить такие косяки, вдоль бревнотаски ходили двое сплавщиков.

Перевод на главную линию не был ссылкой. На эту пару работников расписывался наряд так же, как и на остальных. Будучи опытным мужиком, бригадир считал правильным передвигать сплавщиков с одного вида работ на другой. Люди приобретали новый опыт, при необходимости обеспечивалась взаимозаменяемость. Кроме того, это была возможность отдохнуть как физически, так и психологически.

Главный конвейер находился под самым солнцепёком. Ильдар изошёл по́том в чёрном рабочем костюме. Одежда прилипала, стесняла движения. Молодой сплавщик решил нарушить принятую форму одежды и снял робу. Рабочий вид обозначали лишь сапоги и кантарь.

Стоявший недалеко Радугин рассмеялся, но ничего не сказал.

– Чего смеёшься, Тимоха?

– Да так… Погоди малёха, скоро узнашь.

Действительно, ждать пришлось недолго. Вместе с мокрыми брёвнами на хранилище завода поднималась мошка.

Рой насекомых облепил стоящего в плавках московского студента. Ильдар взвился от боли. Не обращая внимания на остальных, юноша подпрыгивал, бил себя по обнажённому телу, пытаясь согнать прилетевшую заразу. Дикая пляска не давала результата. С выпученными глазами молодой сплавщик оглядывался в поисках брошенной робы.

– Ты что, идиот?! – закричала выскочившая из будки помощница бригадира Прасковья. – Это же не пляж! – вскинула руками в сердцах.

Удивленная или возмущенная московским безрассудством, «хозяйка» лесосплава от души произнесла такую сочную тираду, что рядом стоящие мужики уважительно переглянулись.

– Понимает! – одобрительно кивнул им Радулин.

…Следующий день был воскресный. Но студенты катастрофически не выполняли план, и московская бригада собиралась на работу.

Изъеденного гнусом Ильдара оставили дежурным по бараку. Тело неопытного сплавщика «взрывалось» и ныло.

– Да, Ильдар. Налетел ты на двадцатку, – сказал Гарик, прижигая места укусов йодным тампоном.

– Толку от тебя пока что не будет, так что займись хозяйством, – собираясь на смену, наставительно распорядился негласный лидер бригады Валера Карпов.

– Не переживай, скучать не придётся, – добавил сокурсник и определил фронт работ.

Для начала Ильдар взялся мастерить «кипятильник». Сняв ножом оплётку с проводов, будущий радиоинженер достал из рюкзака упаковку лезвий для бритья «Нева» и стал аккуратно прикручивать оголённую медь к новеньким, не тронувшим щетину, пластинам. Пройденный в начале обучения курс «Электротехники» оказался как нельзя кстати. Собирая лезвия в электрическую «гармонь», Ильдар подумал, что его конструкцию вполне могли бы оценить зэки. Но потом вдруг сообразил, что может переусердствовать, и доморощенный «кипятильник» обесточит добрую половину бараков, рассыпавшихся вдоль берега. Он вынул из «гармони» пару лезвий, и собранная конструкция погрузилась в ведро с водой.

Эффект оказался потрясающим. Как только Ильдар подключил провода к распределительному щитку, по бараку разнёсся треск, а в центре ведра раскрылась «дуга». Она подсветила тёмную колодезную воду, перемешивая с бешеной скоростью слой за слоем. И уже через минуту ведро бурлило, поднимая над собой белые клубы, – словно волшебная лампа Аладдина.

Довольный результатом, Ильдар решил, что можно заняться колкой дров, но тут в дверь постучали. В проёме стояла высокая, стройная девушка в простеньком ситцевом сарафане. Её густые русые волосы, заплетённые в косу, свешивались через плечо. Она подняла загорелую руку на косяк и спросила:

– Это тебя покусали?

– Да нет. Я в порядке.

– Тебе мама настойку прислала. Надо мазать укусы. Снимай рубашку.

То ли от неожиданного появления девушки, то ли от её решительности Ильдар слегка оторопел и попробовал отказаться. Но гостья звонко рассмеялась, обозначив ямочки на щеках. Она задорно подняла голову, словно решила показать прямой небольшой носик. Тонкие брови удивлённо приподнялись изгибом к широкому лбу. Девушка посмотрела на Ильдара большими голубыми глазами, хитро подмигнула и спросила:

– А на спине тоже сам будешь мазать?

Они устроились на топчане. Её пальцы заботливо дотрагивались до вздувшейся кожи, и с каждым прикосновением тело Ильдара вздрагивало и напрягалось. Он вдруг понял, что ему нравится, как руки девушки не торопясь и ласково опускаются по спине. Ильдар хотел только одного – чтобы укусы на спине не заканчивались, а появившаяся «медсестра» задержалась как можно дольше.

– Меня Катей зовут, а тебя?

– Ильдар. А твоя мама откуда про мои укусы знает?

– Так вы же вместе работаете. Прасковьей её кличут. Неужто забыл?

Ильдар рассмеялся. Ему стало удивительно хорошо рядом с Катей. От загорелого тела девушки сквозь цветочки на ситце излучалось тепло. Сарафан ей был великоват, и, когда она наклонилась за упавшим на пол тампоном, глазам Ильдара открылась упругая девичья грудь, не знавшая стеснявшего лифчика. Он покраснел. Вспыхнувшее желание накрыло горячей волной.

Катя перехватила его взгляд. Закончив год назад школу, она была уже в том возрасте, когда понимала взгляды мужчин. Подростков в округе практически не было. Те, кому повезло, уходили в армию. Для других ребят дорога была заказана: как правило, по пьянке они попадали в места не столь отдалённые – кто за драку, кто за воровство.

Катя улыбнулась Ильдару. Дотронувшись до его плеча, она тихо произнесла:

– Может, погуляем сегодня вечером? Ты приходи к столовой. Я у мамки ключи возьму. Спину тебе помажу. Придёшь?

– Приду, – закивал Ильдар и, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, обнял девушку.

Она не сопротивлялась. Его рука судорожно охватила шею девушки и опустилась на грудь, лаская розовые соски, ставшие влажными от напряжения. Задохнувшаяся Катя прошептала, подняв на Ильдара глаза:

– Миленький ты мой…

Дом Кати находился в той части города, которую жители привыкли называть центральной. Хотя более двухсот лет ни о каком делении Енисейска на центр и окраины – речи не было.

Появившийся на картах в XVII веке сибирский город был создан как крепость. Рядом с ней развивался посад, включавший торжище, названное впоследствии Гостиным двором. Вот и все городские окрестности.

Проще было определиться с центрами духовной жизни. Для горожан ими стали Богоявленский собор, возведённый на берегу Енисея, и Спасо-Преображенский монастырь, занявший ведущее место в панораме города благодаря своему основательному расположению на южной возвышенности.

Свободная застройка любого сибирского поселения зависела от водной или сухопутной магистрали. Поначалу природным архитектором выступала река, которая своим руслом указывала ту самую ось, на которую нанизывался ряд изб, тянувшихся вдоль берега. Но вот пришло время гужевых дорог, и жилища начали ставить с двух сторон от проезжего тракта.

Только к началу XIX века Енисейск стал приобретать упорядоченный вид. С появлением первых каменных жилых домов строительство пошло по прожектированному плану. Через какие-то полсотни лет в окружном губернском городе уже насчитывалось около тысячи домов, в которых проживало более 5 тысяч человек. Именно тогда, по решению властей, Енисейск разделили на 3 жилых участка. Первый обозначили на востоке между двух речек – Мельничной и Абалацкой, через которую был перекинут одноимённый мост. Впоследствии эту часть местные назвали Заречьем. Центральный участок тянулся в западную сторону от Мельничной, впадающей в Енисей, до стен Спасо-Преображенского монастыря. И, наконец, третья часть города уходила от монастырских стен на северо-запад до Вологдинской заимки, с которой начинались земли, выделенные под пашни.

Зачастую названия улиц в Енисейске отображали природный ландшафт или городские пейзажи. Так появились на старых картах Болотная, Зеленая, Кедровая, Нагорно-Береговая, Парковая… Не меньшее влияние на топонимику города оказала религия. Улицы, переулки получили имена по названию соборов и церквей, расположенных на них: Успенская, Спасская, Крестовоздвиженская, Святоградский переулок.

Эта патриархальность, казалось навечно поселившаяся в сибирской провинции, распалась под звуки «Рабочей Марсельезы», провозглашённой государственным гимном после низложения Николая II.

– Отречёмся от старого мира, – с гиканьем и посвистом понеслось по России. Пусть и не сразу, но эти слова докатились до сибирской глуши, крепко засели в умах мужиков.

…Тёмным вечером, под завывание декабрьской стужи 1922 года, собрались члены Енисейского уездного исполнительного комитета. Со дня на день в Москве должны были объявить об образовании нового государства – Союза Советских Социалистических Республик. Облечённые властью Советов чесали затылки. От избытка людей, их умственных и прочих потуг в натопленной избе было не продохнуть. Мужики теребили бороды, женщины вытирали пот с лица косынками.

– Ну, так ить как в новое государство входить будем? – грозно оглянулся председатель. – Чего предъявим Москве? Подарок должон быть сурьёзный!

– Может, белок да лисиц поболе послать? – робко спросила Степанида.

– Дура! Не на свадьбу сбираем! Молчи не то. Дело политическое!

Уж и город заснул, а мужики спорили до хрипоты, перекрикивая друг друга. Подливали мутной бражки для просветления ума. Наконец, с красными от недосыпа глазами, опухшими лицами, разя друг на друга сивухой, под утро решили:

– Коли государство новое, так и город должон быть новым!

Спели Интернационал и единым махом убрали с лица города всякие Кузнечные, Кедровые и Спасские. В первые дни нового года появились на уличных столбах и стенах домов имена енисейских революционеров и советских вождей.

Самая протяженная и широкая улица в Енисейске, называвшаяся Большой, стала улицей Ленина.

Параллельно с Большой, вдоль берега Енисея тянулась не менее длинная и густонаселённая Успенская улица. Её нарекли в честь стоявшего на ней Успенского храма, построенного в стиле сибирского барокко. Однако январь 1923 года для многих енисейцев стал откровением.

Прихожане, собирающиеся на праздничную службу в честь Рождества Христова, с удивлением узнали, что нет более Успенской улицы, а есть Рабоче-Крестьянская. Не забыли и про городские площади. Некогда Базарная – стала площадью Диктатуры Пролетариата.

…Дом, в котором жила Катя вместе со своей матерью, стоял на Рабоче-Крестьянской улице, в той её части, где плотно выстроились деревянные сибирские усадьбы.

В отличие от Западной Сибири жилища в Восточной Сибири строились компактно. Избы и дворы разных хозяев ставили бок о бок. Чаще всего изба выходила на улицу меньшей своей стороной. К ней примыкали массивные ворота с калиткой. Не менее громоздким продолжением, в единой связке с воротами, стоял амбар. Он соприкасался с соседским амбаром, далее шли ворота соседа, а за ними стояла его изба. К ней примыкал жилой дом уже следующего соседа, проживающего на этой улице. Такая компоновка усадеб создавала определенный ритм: две избы, ворота, два амбара, ворота и снова две избы. И так вся улица.

Другой особенностью деревянной усадьбы в Восточной Сибири был её замкнутый двор. Скрытый от посторонних глаз высокими воротами, он имел форму вытянутого прямоугольника и был застроен по всему периметру хозяйственными постройками. Везде просматривался суровый и прагматичный подход. Главным дворовым сооружением был амбар, расположенный на противоположной стороне от входа в избу. Такая замкнутая планировка обеспечивала усадьбе естественную защиту от сильных ветров и снежных заносов.

Дом Кати и её мамы выходил на улицу не торцом, а продольной, длинной стороной. Объяснялось это просто – желанием хозяев расположить большинство окон в избе на южную сторону. Четыре окна были украшены резными наличниками, которые поражали своей причудливой формой. Геометрические фигуры перекликались с растительным рисунком. Вместе со ставнями, разбитыми на секции, резное окно выглядело ковром, на полотне которого мастер «вышил» узоры, заимствованные с Востока. Тут же проглядывались орнаменты, встречающиеся на предметах быта у коренных народов Восточной Сибири.

Сразу же за калиткой начинался узкий деревянный настил. Он был положен до самого крыльца. Оттуда деревянная мостовая делилась на несколько дорожек: к амбару, поленнице под навесом и в дальнюю сторону двора. Вход в избу представлял собой лестницу, поднимающуюся на широкое крыльцо. Оно примыкало к сеням, прирубленным со стороны двора. И крыльцо, и лестницу к нему закрыли крышей, поддерживаемой стойками-колоннами, украшенными деревянной резьбой по всей высоте. Плотники, рубившие крыльцо, сделали всё ладно и прочно. Перед дверью в сени получилось подобие тамбура, который хорошо защищал вход в жилище от непогоды.

Сама изба была с четырёхсторонней покатой крышей и представляла собой «пятистенку». За счёт пятой поперечной рубленной стены внутреннее помещение было поделено на две части. В одной половине находилась кухня с большой русской печью, в другой – горница. Такой тип изб в Енисейске стали рубить под влиянием городских построек. Всё-таки избы «клетью» или «связью» были больше присущи для жителей села, а пятистенная изба по внешнему виду напоминала городские дома.

…С рассветом на дощатый пол медленно выползла полоска утренней зари. Поначалу узкая, она передвигалась, становилась всё шире, раскрашивая стены избы розовыми красками. Наконец, первые лучи светила пробились через колышущиеся на ветру занавески и отправились гулять по комнате, прогоняя из углов остатки ночи.

Катя была приучена вставать рано. Надо было помогать матери по хозяйству. Жили они вдвоём. Когда девочке было три года, её отец отправился на охоту да так и не вернулся из тайги. Сгинул. Что да как – мать рассказывать не хотела. Катя лишь успела запомнить сильные руки отца, поднимавшие её высоко над землёй.

Уставшая после ночной смены Прасковья отдыхала в горнице. Катя растопила печь, послушала, как потрескивают дрова, и замерла, освещаемая жёлтыми огоньками пламени. «Доставать или нет?» – подумала девушка и почти сразу улыбнулась принятому решению. Она отдёрнула плотную занавеску, открыв бабий кут, сняла с полки самовар и принялась готовить для него щепы.

Пузатого «хозяина» беспокоили редко. Как и полагалось, у него была своя история. Муж Прасковьи был из кержаков. Когда в 1950 году поженились, бывший фронтовик Иван долго не раздумывал, и они переехали жить к его родителям – на реку Нижняя Тунгуска. Самовар достался Прасковье от свекрови. Такой подарок у сибиряков был символом достатка, благополучия и уюта. Его передавали по наследству в качестве приданого.

Для молодожёнов жизнь в таёжном крае оказалась не из лёгких. Через год в Туруханске родилась дочка. Но радость не долго гостила в их семье. В два года девочка простудилась и умерла на руках у Прасковьи. За обрушившимся горем пришли пустота и отчаяние. Только через семь лет Прасковья забеременела вновь. Уж и не надеялись. И когда в 1960 году родилась Катя, решение о переезде долго не обсуждалось. Как только девочка окрепла, покинули таёжные места и перебрались в Енисейск, прихватив пузатое сокровище.

Прасковья доставала самовар не часто – по особым случаям. Для Кати наступивший день казался именно таким.

После встречи с Ильдаром у девушки было превосходное настроение. Учащённо колотилось сердце. Хотелось петь. Душа радовалась… Что-то новое, светлое, совсем незнакомое вошло в её жизнь, бередило душу, заставляя прокручивать в голове события дня, прошедшего накануне. Она была удивлена неожиданно вспыхнувшим чувствам, которые словно ждали своего часа, прятались где-то глубоко внутри и наконец вырвались наружу, захватив её целиком.

Девушка размышляла о молодом человеке и почти механически, привычно протирала длинные верхние полки – полавочники, протянувшиеся над окнами, наводила порядок в избе. Затем вышла в сени, набрала в лохань пшеницы, ячменя, ржи и, сбежав по крыльцу, направилась в дальний угол двора. Спавший в сенях кот Пушистик быстро юркнул в распахнутую дверь и побежал за хозяйкой.

Находившиеся в загоне при сарае куры, утки, гуси, индюки и цесарки оживились и побежали навстречу Кате.

– Да, несу, несу! Вот ведь раскудахтались…

Она посмотрела на золотой диск, поднимающийся над рекой. Всё пространство двора залило светом. Солнечные лучи выхватили крепко сложенную фигуру сибирячки с округлыми плечами и определённо сильными руками, широкой костью, передавшейся ей от отца.

Девушка засыпала корм по кормушкам. «Наверное, опять будет жарко», – подумала молодая хозяйка и подлила воды в небольшие корытца, расставленные для домашней птицы. Покормив курочек, она выпустила их в огород через заднюю калитку.

Торопиться на работу было не нужно. Какие-то несколько часов, и она увидит человека, который словно свежий ветер ворвался в её жизнь, заставил не переставая думать о нём. «Интересно, что он сейчас делает?» – размышляла Катя.

Вынужденные выходные у Ильдара оказались как нельзя кстати. Они договорились встретится днём, погулять по городу. Ей хотелось порадовать молодого человека, угостить его чем-то вкусненьким. «Что бы такое придумать?» – спрашивала себя девушка.

Катя почувствовала, как быстро забилось сердце. Решение пришло само собой. Она взялась испечь печенье, вспомнив, что у мамы как раз были формочки в виде сердечек.

«Как всё неожиданно?! – переминая тесто, думала Катя. – Жила себе спокойно… А не покусай его гнус, так, поди, и не свиделись бы… Или свиделись?.. Неужто так случайно, ненадёжно, по прихоти мошки, пересеклись наши дорожки… Хм-м. Почти стихи получились… И говорили то недолго, а, поди ж ты, как меня ошарашило. Аж мурашки разбежались по всему телу. И дышать стало нечем, словно жару с печи хватила».

…Приятный запах печенья разнёсся по дому и разбудил Прасковью. Протирая платком заспанные глаза, она с удивлением смотрела, как дочка хлопочет у печи, ловко выкладывая из формочек сердечки на вымытый отскобленный ножом деревянный стол.

«Вроде не воскресенье. Праздник что ль какой?» – подумала женщина и повернулась к календарю. Но на отрывном листке была лишь одна памятная запись: «150 лет со дня рождения И. М. Сеченова (1829–1905), русского естествоиспытателя-материалиста, основоположника отечественной физиологической школы».

«Ба! Она и самовар достала! – не переставала удивляться Прасковья, – Опять же печенье… Чтой-то тут не так! Для кого стараешься?.. Неужто для Кольки Матвеева. С весны под окнами шастает… Нет… Тут кто-то другой сердечко забрал».

Продолжая размышлять, она молча прошла мимо дочери и вышла в сени.

– Доброе утро, мама, – робко произнесла Катя, понимая, что разговора не избежать.

Когда Прасковья вернулась в избу, стол, стоявший в Красном углу, уже был накрыт. Самовар примирительно пыхтел, прозрачные стаканы играли солнечными зайчиками по стенкам комнаты, к тарелке с ароматным печеньем присоседилась ваза с вареньем.

– Ну и кто он? – спросила мать.

– Студент, – ответила Катя и от смущения залилась румянцем.

– Который?

– Мам, да ты его знаешь. Ну, тот… Покусанный… Ильдар.

– Это к которому я тебя с настойкой отправила?! Вот я дура! Пронесите, святые угодники! Как же ты?

– Мам, ну прости меня… Он мне понравился.

Они обе замолчали. Последние годы, видя, как растёт и хорошеет её дочь, Прасковья Кузьминична понимала, что такой разговор произойдёт, но всё равно оказалась к нему не готовой. Она желала дочери настоящей любви и одновременно боялась этого чувства. Уж ей-то хорошо было известно, какие «женихи» ходили по округе. Но то, что дочь влюбится в москвича?! Это было не угадать ни на каких картах.

– Интересный юноша.

– Да, красивый. Мам, он хороший…

Прасковья видела, как взволнована Катя, как засияли её глаза. В глубине души женщина обрадовалась, но выпавшая на её долю непростая судьба и жизненный опыт заставили погасить эту радость и произнести совершенно иные слова.

– Катя, ты рассуди, зачем он приехал из столицы. Зачем они все сюда приезжают?! Заработает денег – и только его и видели. А ты останешься слезами подушку поливать.

Девушку словно окатили холодным душем. Она остолбенела от такого пророчества. Глаза расширились, и только хлопающие ресницы выдавали её волнение.

«А вдруг она права! – думала Катя, – И всё это ненадолго… Уедет и забудет… Да, нет! Я же видела, как он смотрел на меня… Его взгляд, его дыхание у моих губ… Как сделать, чтобы не забыл, думал обо мне?»

Единственной близкой и родной душой для Кати была её мать. Она являлась авторитетом во всём. До сих пор советы Прасковьи, её оценки не подвергались сомнению. Но сейчас перед девушкой встал выбор иного рода.

«Идти наперекор маме?» – подумала Катя. Её красивое лицо побагровело, взгляд стал жёстким, а пухлые губы сердито поджались.

– Нет, мама! Со мной так не будет. Я не откажусь!

Прасковья Кузьминична внимательно посмотрела на дочку, кивнула и принялась поправлять складки на скатерти.

«В мать пошла», – подумала женщина и тяжело вздохнула.

– Храни тебя Господь!

…Ильдар стоял на мосту через уже знакомую ему реку Мельничную. Он вглядывался в панораму реки с лодками да баржами, вытянувшимися цепочками до самого устья, но не замечал их. Сознание окуналось во вчерашний день, и молодой человек словно замирал перед накатывающимися мыслями: «Будто вулкан прорвало. Эко меня закрутило… Сожалеть? Виниться перед собой и Наташей? Но я не чувствую вины. Иначе не стоял бы здесь… Ведь она придёт?.. Как было удивительно хорошо!»

В ожидании Кати он снова и снова прокручивал в голове обстоятельства знакомства с девушкой. Погружённый в мысли, Ильдар забыл про искушенную спину. Лишь время от времени доносящийся со стороны старой пристани грохот отрывал его от раздумий.

Катя пришла в нарядной блузке и не длинной юбке, как было принято одеваться девушкам в провинциальных городках, а чуть прикрывающей колени. Взгляду Ильдара открывались красивые ноги.

И опять по округе разнёсся протяжный визг металла.

– Это на Енисейском механическом, – сказала Катя, перехватившая взгляд молодого человека. – Завод как тридцать лет построили. Кажен дён громыхает… Да уж привыкли все… А ещё раньше, кажись, в восемнадцатом веке, там была Кузнечная слобода. Представляешь, сорок кузниц в одном месте. Вот звон-то стоял! – улыбнулась девушка.

– Погоди, как завод? В той стороне купол выглядывает. Церковь, что ли? Как же священники в таком грохоте служат?

– Не служат. И давно. Это был Воскресенский собор. Теперь там механический цех.

Посмотрев на удивлённого Ильдара, девушка спокойно добавила:

– Енисейск славился большим количеством церквей, своими соборами, их перезвоном. Но в 37-м году колокола поснимали. Церкви отдали под цеха и склады. В Троицкой – гараж, в Богоявленском соборе – котельная…

Оба замолчали. Чтобы не затягивать паузу, молодой комсомолец быстро спросил:

– Куда пойдём?

– У нас интересных мест много. Прямо перед нами, вдоль Мельничной, тянется улица Горького. Пойдём, сделаем кружок по городу.

Ильдар посмотрел на двухэтажные деревянные дома, протянувшиеся по берегу реки, на высокие берёзы, явно соревнующиеся с постройками и накрывающими своими кронами черепичные, а местами – железные крыши.

– Улица Горького?

– А ты думал она только в Москве? Теперь пройдёшься по ней в сибирском уездном городе.

– Ну, да. Только в Москве на улице Горького вряд ли попадёшь на рога, – показал Ильдар на двух коров, мирно щиплющих травку, которая в изобилии разрослась на писательской улице.

Они оба рассмеялись. «Какой у неё звонкий, приятный смех», – подумал Ильдар. Ему показалось, что с него свалился неудобный, а временами тяжёлый груз, который сопровождал его разговоры с Наташей, становившиеся в последние месяцы трудными и даже напряжёнными.

Женщины, идущие навстречу, приветствовали Катю и понимающе улыбались.

– Оказывается, ты известная личность, – сказал с удивлением Ильдар.

– Так ведь городок небольшой. Когда в январе проводили Всесоюзную перепись, насчитали 20 тысяч. Да и многие из них частенько на мою работу захаживают.

– Это куда?

– Я после школы пошла работать в краеведческий музей. Вот там с людьми и встречаюсь. Выставки, экспозиции. Приходят не только школьники. По воскресеньям народу в музее много.

Они повернули на улицу Кирова. Экскурсия по городу началась для молодого человека без раскачки, что называется с первого шага.

Особенностью Енисейска было полное отсутствие мостовых на большинстве улиц и переулков. Для местных это колоритом не являлось. Те же, кто впервые ступал на енисейскую землю, в буквальном смысле, с первых шагов погружались в атмосферу сибирского уездного городка, в котором тротуарами служили пять-шесть досок, положенных в ряд. Они прогибались, пружинили под ногами, раскачивались над ямами или хлюпали после сильного дождя, выталкивая с каждым шагом фонтаны брызг. Грязные «гейзеры» то взвивались на прохожих, то пролетали мимо – как повезет.

Никто из городских властей и не думал заменить деревянные лаги хотя бы на брусчатку. Да и зачем? Лес приплывал в городок в избытке – и недостатка в досках не ощущалось.

Здоровущий амбар открылся взгляду в середине улицы. Не заметить его было невозможно. Стены, сложенные из толстенных брёвен, поднялись на два этажа, а само сооружение протянулось на несколько десятков метров. Построенный в начале века, амбар-исполин выдержал испытание временем и смотрелся основательно, как бы указывая прохожим на коммерческую хватку своего хозяина и его далеко идущие планы, которые наверняка «споткнулись» о 1917 год.

Среди прочих строений выделялось трехэтажное каменное здание правильной формы. Штукатурка пожелтела со временем, но по его внешнему облику можно было предположить, что в былые времена в нем собиралось высшее общество и городская знать. На каждом этаже фасада здания выстроились в ряд девять вытянутых окон, закруглённых сверху. Не трудно было догадаться, что за этими высокими окнами внутри здания находились парадные залы для приёмов и балов.

К зданию примыкал кирпичный забор, украшенный башенками. В середине этой ограды была выложена каменная дуга, под которой навесили резные ворота. Их ширина позволяла проехать большому экипажу.

– Это городское собрание? – поинтересовался Ильдар.

– Бывшая усадьба купца первой гильдии Александра Кытманова. Давай присядем, – предложила Катя, заметив лавочку у деревянного дома на противоположной стороне улицы.

Она достала из сумки свёрток с печеньем и принялась рассказывать про купца и ученого-краеведа, с именем которого связано много событий и достижений в Енисейске.

Александр Игнатьевич был не просто серьезным коммерсантом. Сын золотопромышленника окончил Петербургский университет и получил степень кандидата естественных наук. Он имел своё пароходство и при этом удачно совмещал коммерческую деятельность с научной. Читал лекции в гимназиях, изучал историю края, писал труды по ботанике и почвоведению.

– Он стал одним из основателей городского музея, – добавила Катя.

Пока они беседовали, ворота усадьбы открылись, и на улицу выбежала лошадь, а затем вышел мальчик, выгоняющий прутиком жеребёнка.

Ильдар снова улыбнулся. Он поймал себя на мысли, что ему не только приятно, но и интересно слушать Катю. Он отметил, с какой любовью Катя рассказывает о своем городе, своем крае – не дежурно, не скороговоркой, присущей экскурсоводам, которых молодой человек немало слышал в музеях Ленинграда и Москвы.

– Хорошо ты рассказываешь. Заслушаешься.

– Ну, что ты, – радостно среагировала Катя. – Просто я люблю историю, природу. Поэтому и пошла работать в музей.

– В институт не хочешь поступать?

– В Енисейске был педагогический, да его два года назад перевели в Лесосибирск. Не наездишься.

Они опять замолчали. Похрустывая печеньем, Ильдар поинтересовался:

– Я заметил, в городе дома преимущественно двухэтажные.

– У большинства жителей скорее не дома, а деревянные усадьбы. Как на нашей улице. Она называется Рабоче-Крестьянская. Мы с мамой живем как раз в такой усадьбе.

– Покажешь?

Катя задумалась. Дом был недалеко. Пройти через Партизанский переулок – и окажешься перед воротами. Скорее всего, мама уже ушла на работу. Ладно, пусть посмотрит. Можно показать.

…Кружа по городу, Катя не могла миновать самую большую улицу, переименованную в честь вождя мирового пролетариата. Проходя тропинками между зданий, они вышли к дому купца Савельева. Ещё в дореволюционный период к двухэтажному каменному зданию была пристроена лавка, которая и по сей день не утратила своего значения. Вывеска «Ткани» не давала повода в этом усомниться.

– Ильдар, я обещала маме кофту связать. Нужно пряжу купить. Я быстро. Подождешь? – спросила Катя.

– А ты вязать умеешь?

– Конечно. И шить. А как без этого? Хочешь, тебе шерстяной шарф свяжу?

Совершив покупки, они отправились по главной улице Енисейска. Здесь по обе стороны выстроились каменные особняки в стиле русской классики или эклектики и модерна. Они могли отличаться внешним видом фасада, но были едины в своём прагматизме. Первые этажи зданий были отданы под лабазы. Это были дома купечества. В середине XVIII века в Енисейске было более 140 купцов первой гильдии и свыше 1200 – второй гильдии.

– Смотри, сегодня 13 августа, – рассказывала Катя. – Аккурат с 10 по 15 августа, ежегодно, аж до XIX века, в Енисейске проходила ярмарка, известная по всей России. На неё обязательно съезжались купцы как с Западной, так и Восточной Сибири. У нас в музее есть старая фотография Базарной площади. Так от телег и подвод было не пробиться на соседние улицы.

Катя видела, что её рассказ был интересен Ильдару, и в душе этому радовалась. «Чем бы ещё удивить?» – размышляла молодая енисейка.

– Пойдём к реке, – спохватилась девушка. Глаза её загорелись, она взяла спутника за руку и аккуратно потянула в сторону водной глади, открывающейся взгляду сразу за цепочкой домов. – Покажу, где острог поставили. С этой крепости начался город.

Ильдар радостно согласился.

Они вышли на возвышенный берег Енисея, с которого взгляду открылась пристань, почерневший Богоявленский собор и раскрывающаяся по обе стороны панорама города.

– А ты знаешь, почему появился Енисейск? – спросила Катя и хитро посмотрела в глаза своему спутнику.

– Так ведь Ермак завоевал Сибирь… и, стало быть, Енисейск, – брякнул первое, что пришло в голову, Ильдар и, в свою очередь, заглянул в глаза девушки.

Она звонко расхохоталась.

– Нет, Ермак Тимофеевич сюда не добрался. Он воевал на Иртыше, задолго до того! – ответила Катя. Она вдруг замолчала, затем почему-то настороженно оглянулась по сторонам и, приблизившись к уху Ильдара, перешла на шепот: – Просто невесту обменяли на рухлядь.

– Позвольте, какую невесту? Какую ещё рухлядь?! Нужны объяснения, доказательства… – начал было московский студент.

– Ни объяснений, ни доказательств не требуется, – ответила девушка и заговорила тихим заговорщицким голосом: – Всё просто: в зелёном бархатном охабне…

В зелёном бархатном охабне с большим отложным воротником-козырем, опускавшемся на спину узорчатым прямоугольником, слегка прихрамывая, тяжёлой походкой, в полуденную пору седьмого числа осеннего месяца листопада в терем, возвышавшийся над хоромами прокуратора Сибири, вошёл тобольский воевода Иван Куракин.

Боярин любил сюда подниматься, чтобы выйти на гульбище и с самой высшей точки на Алафейской горе смотреть на нижний город. Вот и в этот раз, несмотря на ноющую боль, он прошёл из моленной в сени и, опираясь на перила с балясинами, делая остановки на лестничных переломах-площадках, поднялся в палату.

Боль в ноге начала преследовать воеводу еще с рассвета. Напомнила о себе старая рана, полученная летом 1608 года в бою у Медвежьего брода.

С воцарением князя Василия IV Шуйского смута на Руси не прекратилась. «Стародубский вор» и самозванец Лжедмитрий II контролировал значительную часть земель Русского царства. Его кавалерийские отряды под предводительством шляхтича Александра Лисовского весной 1608 года овладели Коломной, где захватили множество орудий.

Вдохновлённые успехом, литовские ратники намеревались соединиться с основными силами Лжедмитрия II, ставшего лагерем в Тушине и осадившего Москву, но застряли с обозами на переправе через реку. Тогда Куракин со своими полками неожиданно атаковал войско Лисовского. Один из литовских лучников пустил стрелу в боярина, и та попала ему в ногу. Но князь остался в седле, из сражения не вышел. Внезапный удар определил победу царской армии Василия Шуйского. Воины Лисовского бежали, потеряв обозы и коломенские трофеи.

С тех пор прошло девять лет, и перед непогодой застаревшая рана давала о себе знать. «Славно бились», – вспоминал добрую сечу Иван Семёнович. Мысли столичного боярина о прошлых заслугах переплетались с думками о его теперешнем положении на далёкой границе русского государства.

«Поди, дождь будет», – размышлял мужчина, растирая ногу. Ноющая боль прогнала сон, теребила тело и душу. Он поднялся в недобром настроении с мыслями о том, что наступивший день не обещал ничего хорошего.

…Воевода неторопливо прогуливался по гульбищу. «Ладно срубили», – думал Куракин и одобрительно хлопал рукой по украшенным резьбой колоннам, поддерживающим крышу деревянного балкона. Начавшийся дождь накрыл всю округу, но внутрь широкой галереи не попадал.

Внизу, под ногами князя, в излучине могучего Иртыша разместилась нижняя часть города Тобольска. В отличие от воеводского двора и Троицкой церкви, спрятавшимися за стенами крепости, возведённой на юго-западной части горы, нижний посад не имел стен и укреплений. Не стеснённый искусственными границами, он хаотично расширялся. Однако природа всё же поставила посадским людям свои препоны. На западе панорама тонула в волнах Иртыша, на востоке перед строителями вырастал Панин бугор, а если колонисты устремлялись на юг, то через полторы версты их встречало Козье болото.

Открывшийся взгляду нижний город, или Подгора, был сплошь деревянный и одноэтажный. Среди желтых и багряных деревьев, одевшихся в осенний наряд, разместились несколько сотен изб-усадеб, церквушки, мастерские, торжище. В большинстве своём в посаде обосновались служилые люди, переселенные в Сибирь из русских городов. Помимо детей боярских, стрельцов и казаков русского происхождения здесь также жили иностранцы, принятые на государеву службу. Как правило, это были выходцы из Речи Посполитой, которых именовали коротко и просто – литва. Для государевых людей вместе с домом-усадьбой выделялась земля под огородные места. Почти у всех колонистов там росла капуста и репа.

Среди разноязыкой массы переселенцев выделялись поморы. Вместе с семьями они перевезли в Тобольск свои северные традиции, в первую очередь демонстрируя умелые плотничьи навыки. Их избы, поставленные из толстых брёвен, отличались среди прочих внешним видом и прекрасно сохраняли тепло.

Кроме переселенцев, в нижнем посаде жило коренное население. Особняком выделялась татарская слобода. После того как у подножия Алафейской горы Ермак разгромил хана Кучума и занял столицу Сибирского ханства, местное население разбежалось. Но прошло несколько лет, и к завоевателям отправилось посольство местных татар, привезя в дар пушнину и съестные припасы. Подданные бывшего ханства признали власть русского царя, и сибирским татарам разрешили вернуться на прежние места. В слободе они обустраивались так же, как и их предки – в юртах.

Сквозь серую пелену дождя на окраине виднелись пашни, пожалованные служилому люду. Колонисты засевали их рожью, овсом, ячменем и пшеницей. Из ржаной муки делали хлеб для ежедневного потребления. Иногда в решетную ржаную муку добавляли ячмень.

Из пшеницы выпекали преимущественно тертые калачи, пряники и баранки, которые продавались на городском торжище. Специальные ремесленники-хлебопеки делали калачи из самой доброй пшеницы – крупичной муки. Их поставляли на воеводский двор.

Неподалеку, в пойменных лугах излучины реки, устроили подгородные выпасы – пастбища для скота. Они были общими для горожан, державших в хозяйстве не только крупный рогатый скот, но и овец, коз, свиней, а также разнообразную домашнюю птицу.

…От юрт на гульбище ветром заносило дымок, говорящий о том, что в татарской слободе начали готовить обед. К горьковатому дыму примешивался густой запах специй. «Палык шурба варят, – безошибочно определил воевода, успевший за годы своего правления познакомиться с кухней сибирских татар. – Может стать, из осетра затеяли уху».

В Тобольске было такое изобилие рыбы, что осётр, стерлядь и нельма стоили дешевле хлеба. В земельные наделы многих служилых и посадских людей включались также «рыбные тони» – места, где рыба ловилась в избытке. Улов свозили на рыбное торжище, находившееся рядом с пристанью. К утру, на базар и рыбные полки в Верхнем городе, привозили десятки бочек с только что пойманной и ещё живой рыбой.

Собравшийся уходить воевода вдруг замер, вглядываясь в излучину могучего Иртыша, огибающую низменность с разросшимся на ней посадом. Из-за широкого поворота реки показалась внушительная флотилия.

Купцы из Великого Устюга, Казани и Москвы частенько захаживали в Тобольск. То, что торговцы, передвигающиеся по рекам, объединялись в караваны до нескольких десятков судов, не вызывало удивления. Они постоянно подвергались нападению «воровской самояди», или остяков. Так в Московском царстве называли малочисленные народы и племена, некогда входившие в состав покоренного Сибирского ханства. Поэтому купцу полагалось быть опытным не только в торге, но и ратном деле – умело владеть и веслом, и мечом.

Внимание Куракина привлекли не торговые коломенки и каюки, а два судна, находившиеся в голове каравана. Впереди флотилии двигался большой коч. Следом за ним, в кильватерном строю – не менее внушительный казенный дощаник. «Пожалуй, не менее девяти печатных саженей будет, – подумал князь, оценивая длину плавучей „крепости“. – Из Тюмени идут, не иначе. Когой-то к нам несёт?»

Он вспомнил начало дня, свои нехорошие предчувствия и стал ждать, когда причалят оба внушительных корабля.

…Дождь прекратился, и воевода смог разглядеть пассажиров. Их одеяние, оружие, обращение между собой, приказы посадским, встречавшим суда на пристани, и даже походка – всё в них угадывало дворян, носивших чин – детей боярских. По помосту, перекинутому с кораблей на берег, они выводили своих лошадей.

Один из всадников был одет в дорогой красный терлик с козырем, расшитым золотыми нитями. Рукава и подол дорогого кафтана были обшиты жемчугом. На голове молодого дворянина красовалась шапка-мурмолка с меховой опушкой. Из-под терлика были видны золочёные сапоги. Он торопил своих спутников, крутился волчком по сторонам, и Куракин разглядел главную деталь в одеянии всадника. У особого рода кафтана на груди и на спине были вышиты золотом изображения двуглавого орла.

«Государев гонец пожаловал, – подумал воевода. – Никак грамоту привёз». Он кликнул подьячего и наказал дьякам и остальным собраться в Приказной избе. А сам остался наблюдать за отрядом, прибывшим из Москвы.

Вооружённая свита выстраивалась вокруг гонца. За плечами всадников остались тысячи вёрст трудного пути по самому быстрому сухопутному маршруту от столицы московской до столицы Сибири.

Те, кого не гнал в дорогу царский наказ – путешественники или люди торговые, – предпочитали отправляться в Сибирь по зиме, когда трескучий мороз сковывал всё вокруг, покрывая реки, болота, озерца толстой коркой льда. Ежели нужда гнала в дорогу в другие месяцы – плыли водными маршрутами. Это было очень долго, но не так тяжело.

С недавних пор царские указы, денежные мешки и почту стали доставлять по случайно разведанному, новому сухопутному маршруту – Бабиновской дороге, которая пролегла через Урал в Сибирь – от Соли Камской до бывшего вогульского поселения Нером-Кар, расположенного в верховье реки Тура.

«Как Ортюшка воровским манером о тайной тропе прознал, зачастили царские указы», – размышлял Куракин, наблюдая за приготовлениями служилых.

…А история с новой дорогой получилась не хитрая. Посадский человек Ортемий Бабинов из Соли Камской, отправившись за дровами, заметил в уральской тайге отряд местного народа манси, некогда входившего в Вогульское княжество. Для простоты все малочисленные племена, входившее в это княжество, русские называли вогулами.

Совершив религиозный обряд, вогуличи направились за Большой Камень. Но пошли не на Север через Чердынь, как привыкли русские купцы да служилые люди, а отправились прямиком на восток, через таёжные дебри. Бросил свою лошадёнку Ортемий и, прячась за деревьями да кустами, пошёл следом. А чтобы приметить секретный путь, ломал ветки больших деревьев.

Долго шёл посадский, исхудал. Вначале пути пришлось переправляться через речки Усолку, Яйву, Косьву. Нарубал кустарник, связывал пучками и на хиленьком плоту выгребал вниз по реке, пока не приставал к другому берегу. Дальше шёл по следам через урочища да болота. И под конец слежки своей вышел к верховьям полноводной реки Тура, за которой стояло вогульское поселение Нером-Кар.

Смекнул посадский крестьянин: вот она удача. Воротившись назад, отправился в Москву с челобитной к царю Фёдору Иоановичу. Главный царёв советник и родственник Борис Годунов сразу понял выгоды от строительства новой дороги.

Путешествие по действующему Чердынскому тракту растягивалось на две речные навигации. Двигавшиеся на восток караваны судов поначалу отправлялись на север из Соли Камской по руслам рек до города Чердыни, расположенного в глубине таежных лесов в Северном Предуралье. Там купцы и служилые люди останавливались на зимовку.

С приходом весны они покидали Чердынь, перетаскивая торговые суда волоком через Большой Камень до речки Лозьвы. Плыли по ней долго, минуя многочисленные повороты, попадая в небольшие озерца. Петляющая Лозьва выносила суда в извилистое не широкое русло реки Тавда.

Ранее эта плавно текущая водная дорога проходила через Вогульское княжество, и народы манси назвали её «Тавда», что означало «большая вода». Родовое княжество кануло в лету под нашествием отрядов Ермака, а название реки осталось. И теперь по «большой воде» шли русские суда, которые сплавлялись до Тобола, где ширина русла раздвигалась до трёхсот саженей. Принявшая караван многоводная река доставляла его к Тюмени.

Чердынская дорога тянулась аж на две тысячи вёрст. Разведанная Бабиновым тайная тропа была явно короче. Главный советник и опытный царедворец Борис Годунов преподнёс царю Фёдору Иоановичу эту находку как подарок свыше, укрепляющий Божией милостью его власть и царствие.

Посему, по царскому указу Ортюшке Бабинову надлежало построить новую дорогу. Под его начало поступили два целовальника да сорок крестьян. В награду бывший посадский получил царскую грамоту на управление этой дорогой, освобождение от податей.

Два года, теперь уже исполнитель воли царской, Бабинов со товарищи расчищал да расширял тропы, прокладывал мосты через реки и ручьи, встречавшиеся на пути, строил заставы.

Новый царский путь шёл из Соли Камской уже не кружным путём по северным рекам, а напрямую на восток. Его протяжённость составила 260 вёрст.

На месте вогульского поселения, на высоком и скалистом берегу реки Тура заложили город, названый Верхотурье. Для защиты дороги в разных её местах расставили караулы.

Бабиновский тракт был короче, но и труднее для путников. Весной, когда тающий от солнца снег образовывал болота и грязные, непроходимые топи, для проезда царских посыльных с большим трудом настилали деревянные гати. В осеннюю распутицу большая часть дороги заливалась водой.

Дальше, от Верхотурья до Тюмени, царский отряд преодолевал почти 700 вёрст. И уже от тюменского града до столицы Сибири плыли по реке Тобол, впадающей в могучий Иртыш.

…После долгих приготовлений охрана выстроилась вокруг царского посланника. Конечно, он мог не ждать свою свиту и проскочить через посад в одиночку. Но приехать одному на воеводин двор – царскому посланнику было невместно. Да и не хотел он рисковать. За сохранность грамоты гонец отвечал жизнью, и свита ни на минуту не оставляла его.

Словно распрямляемая пружина, долго находившаяся в сжатом состоянии, вороной отряд с красным всадником на гнедом резвом аргамаке во главе понёсся от пристани через неширокие кривые улочки посада – мимо рыбного торжища, юрт и домишек, церквушек, мастерских и кузен. Посадские, оказавшиеся на пути чёрной лавины, шарахались по сторонам, жались к деревянным стенам. Отходи, не стой! Снесёт, затопчет вооружённая стража!

Вырастающий перед глазами всадников верхний город представлял собой крепость, построенную на Троицком мысу Алафейской горы. С нижнего города в острог вела единственная дорога, называемая Базарным взвозом.

Так уж распорядилась природа, что подняться на гору можно было только по сухому логу, рассекающему надвое Троицкий мыс. Вытянувшийся на 200 саженей, крутой овраг сжимали высокие мрачные стены. Почва под ногами была глинистой и в дождливую погоду подъём по нему был очень трудным.

Проскочивший первую половину длинного яра, царский отряд затормозился в природной расщелине. Стройные ряды детей боярских смешались. На крутом и скользком подъёме передние лошади встали, а некоторые животные заскользили вниз, наталкиваясь на догоняющих всадников.

Высокий мускулистый аргамак под седлом царского гонца поначалу занервничал, озираясь дикими азиатскими большими глазами в поисках твёрдой дороги. Широко поставленные уши задрожали. Его мускулистый корпус и длинная шея напряглись. Высокий в холке с длинными и тонкими ногами, он стал похож на разгорячённую борзую или даже гепарда.

После недолгой заминки природным чутьём животное обнаружило подсохшую «ниточку» пути. Благодаря особой форме копыт, отличающихся твердостью и устойчивостью на горных кручах, аргамак помчался на вершину взвоза. Следом за ним, по найденной тропке, устремились несколько лошадей, и взмыленные животные вынесли гонца с охраной на воеводин двор.

…Сбылись дурные предчувствия князя Куракина. Царская грамота ничего хорошего воеводе не сулила, но наказов давалось в избытке.

«От Царя и Великого Князя Михаила Федоровича всея Руси, в Сибирь, в город Тобольск боярину нашему и воеводе, князю Ивану Семеновичу Куракину да дьяку Ивану Булыгину. По нашему указу велено пересмотреть в казне нашей соболиную всякую мягкую рухлядь.

В интересах Наших соболиная мягкая рухлядь, которая (кроме Сибири нигде на свете достать не можно) потребна во Двор Наш, ибо Нам подобает жениться и на другие нужные расходы для подарков посольствам и государям иностранным.

Нашим указом вам наикрепчайше повелеваем, дабы вы из собранной мягкой рухляди: мехи собольи и лисьи черные и лейские и другие хорошие, особливо же соболи лучшие в парах и сороках прислали всеконечно немедля в Москву к Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси…

А сбирая ясачную и поминочную мягкую рухлядь и что будет принесут сверх Государева ясака мягкие рухляди, воеводе и дьякам положить новый ясак сверх того, что собрано ранее. Имать 12 соболей с ясачного человека…

Нашим указом вам повелеваем направлять людей служилых по прииску новых неясачных землиц…»

Оставшись один в Приказной избе, воевода перечитывал грамоту. «Нет, не спроста им рухлядь понадобилась, – рассуждал боярин, мысленно проговаривая строки, – особливо соболи лучшие немедля в Москву… сбирать рухлядь сверх государева ясака… Нет, не случайно сие написано. Не токмо о казне здесь речь. Пусть другие поддаются на обман, а мы знаем, чья это рука».

Куракин был опытным царедворцем, повидавшим всякое. Ещё при Фёдоре Иоановиче, будучи стольником, смотрел в кривой государев стол. Стоял рындой за царским троном у Бориса Годунова при представлении Государю иностранных послов. В 1605 году был пожалован Годуновым в бояре.

Начавшаяся Смута не только не помешала, но даже поспособствовала росту его. Ивана Семёновича назначили первым воеводой в Смоленск. А с воцарением Шуйского боярин и вовсе вошёл в ближайшее окружение царя. Однако не долгим было то царство.

Трудно взобраться на вершину, но удержаться наверху ещё труднее. В 1610 году Василия Шуйского свергли. Как ни горько это было признать, потерял прежнее влияние князь Куракин. В Москве стала править Семибоярщина.

Пригубив сладостный напиток из кубка власти, боярин желал вкусить его вновь. «Жажда» не давала спать по ночам. Лишь закрывал он усталые очи, являлась птица Гамаюн, звала его своим криком, и князь бежал за вещей птицей, дабы взмахнула она над ними крылами и сделала владыкой.

Спрятанные от посторонних глаз амбиции теребили, напоминали о себе. И теперь уже прожжённый политик Куракин затеял свою игру. Где уговорами, где посулами, а где и деньгами стал он продвигать среди бояр идею посадить на русский трон царя из Европы с фамилией знатной, а именно – польского королевича. Было удачно начавшаяся интрига сорвалась в конце. Боярское правительство и король Речи Посполитой Сигизмунд не смогли поделить барыши от предстоящей «царской» сделки.

Во времена Смуты переход бояр с одной стороны на другую и – обратно был делом обычным. И хотя кое-кто из вельмож стал называть Куракина изменником, в начале царствования Михаила Фёдоровича Романова в 1613 году хитрый боярин сохранил свой чин. Но пробыл в Москве недолго, и через два года его убрали со двора, направив воеводой в Тобольск – на окраину Русского царства. То, что князь Иван Семёнович Куракин перешёл на сторону польского короля Сигизмунда III, не было забыто.

Воевода снова заглядывал в царский указ. «Да… Мы знаем, чья это рука, – мысленно повторил боярин. – Знать, царица-инокиня Марфа от своих брачных планов не отступилась».

…Взошедший на царствие Михаил Романов был 16-летним отроком. Нрава доброго, но блестящими способностями не обладал. Вступивши на престол, едва умел читать. Стоит ли удивляться, что править государством принялась его мать, инокиня Марфа.

Когда Михаилу исполнилось 20 лет, решила царица его женить, дабы явил он миру своего законного наследника. Инокиня загодя присмотрела невесту из знатного боярского рода Салтыковых, состоящих с ней в родстве.

Да вот незадача! Спутал сынок её планы и на царёвых смотринах остановился возле другой красавицы – перед боярышней Марией Хлоповой, дочерью дворянина из Коломны.

Закусила губу инокиня Марфа, покрылись чёрной завистью её племянники – бояре Борис и Михаил Салтыковы. Да делать нечего. Поселили Хлопову до свадьбы в верхние палаты царского дворца. И всё бы ничего, да вскоре заболела царская невеста. То ли сама недоглядела чего съела, то ли «помогли», но открылась рвота сильная и не прекращалась она долго. Коварный политик и мастер интриг Михаил Салтыков донёс молодому царю, что доктора считают болезнь неизлечимой.

Инокиня Марфа потребовала, чтобы Марию удалили из дворца. Для окончательного решения созвали Земский собор.

– Болезнь произошла от ядей сладких, – бил челом перед боярами Гаврило Хлопов, – уже проходит, невеста здорова. Не след её сверху отсылать!

Но думные бояре знали, что царица-инокиня видеть девушку не желает, и постановили:

– Мария Хлопова к царской радости непрочна!

Куракин к тому времени был в Сибири, но, будучи близким к Салтыковым, саму историю и роль в ней инокини и племянников её знал доподлинно. Да что там знал! Благодаря интригам того же Мишки, помимо воли своей стал её участником!

Бывшую царскую невесту Марию вместе с бабкой, тёткой и двумя дядями, разлучив с родителями, отправили в ссылку в Тобольск. И находились они теперь под его присмотром на воеводином дворе.

«Возись таперя с царской невестой да приглядывай, – думал боярин, держа в руке грамоту. – Ещё наказ про рухлядь соболиную… Как там?.. Ибо Нам подобает жениться».

Словно яркий свет упал на царскую бумагу. «Инокиня решила искать невесту Михаилу при иностранных дворах, – сообразил Куракин, – и „соболи лучшие в парах и сороках“ для послов иностранных, для их государей. Раз так, то соболей надобно много».

Воевода понял, что это трудное задание сулило не только проблемы, но и выгоду. «Ежель выполню наказ, то можно думать и о возвращении в Москву, – размышлял князь. – Да и Алёшка не сможет куражиться. Не пристало Куракиным под Сицкими ходить».

Это имя сидело «занозой» в голове боярина.

С недавних пор тобольский разряд с воеводой Куракиным подчинялся Приказу Казанского дворца. Возглавлял его князь Алексей Юрьевич Сицкий.

Вот и сейчас, вместе с царским указом, пришла из Казанского дворца памятная грамота, которая не только повторяла государев наказ, но имела приписку: «оное отправление мягкой рухляди потребной в Государеву казну, не упуская надлежащего времени, всемирно производили, и в том всегда прилежное радение и тщание прилагали».

Получать подобные грамоты от нынешнего начальника приказа Казанского дворца князю Ивану Куракину было невместно.

Когда Иван Семёнович был первым боярином в окружении царя Василия Шуйского, то Алёшка Сицкий рындою бегал за государем, его копьё носил. Присягнувший царю в 1607 году, князь Сицкий через год стал одним из первых перебежчиков в лагерь Лжедмитрия II, где сразу получил пост советника. Затем перешел опять к Шуйскому, чем заслужил позорное прозвище «тушинского перелёта».

Восшествие на престол Михаила Романова, которому князья Сицкие доводились родственниками, перевернуло жизнь Алексея Юрьевича. Его направили на воеводство в Торопец. Года не прошло, как весной 1615 года он был пожалован в бояре.

Куракин был потомком русского княжеского рода, связанного с династией Рюриковичей. Его знаменитый предок князь Андрей Курака и царь Иван Грозный были четвероюродными братьями.

«И теперь получать указы от рынды безродного! – вскипала кровь у тобольского воеводы. Он глубоко дышал. Потом, через какое-то время, немного успокоившись, князь сказал себе: – Нет, придётся перетерпеть. И чем лучше исполнишь наказ, тем быстрее вернёшься на Москву, пред государевы очи».

Воевода посмотрел на отгиб грамоты, где дьяк Печатного приказа разместил серебряную позолоченную печать Царя и Великого Князя и принял её как знаменье.

Он тяжело вздохнул и кликнул Ивана Булыгина. Надо было исполнить первую часть указа.

Стоявшие за дверью два дьяка и подьячие зашли с поклоном. Поставленный во главе Приказной избы дьяк Булыгин указал каждому вошедшему на его стол.

Старший подьячий Головин достал приходные и расходные книги, росписи разных податей и сборов. Отдельно положил книги «ясачные», содержащие перепись самоедов, вогулов и остяков – по родам и подушно.

Дождавшийся одобрительного кивка воеводы, Булыгин прокашлялся и принялся нараспев читать царскую грамоту. Перед каждым наказом он делал паузу, набирал воздуха в лёгкие и затем оглашал государевы слова, грозно оглядывая подьячих, сидящих за столами все во внимании.

…Суть завоевания и заселения Сибири была в обладании пушным зверем, которого в новых землях было предостаточно. Именно богатство этих мест ценным мехом или «мягкой рухлядью» было главным мотивом царского двора, служилых да торговых людей, к которым добавлялись путешественники и разного рода авантюристы, готовые рисковать своей головой. И было ради чего. Пушнина очень высоко ценилась на рынках Европы.

Поэтому, тотчас после присоединения сибирских земель, коренное население, присягнувшее на верность русскому царю, было обложено ясаком или обязательным ежегодным платежом в пользу Москвы. Эта дань уплачивалась мехами, преимущественно соболями. Отсюда казна, заведовавшая приходом и расходом сибирских пушных товаров, получила название «соболиной».

Для завоёванных инородцев тоже придумали наименования, больше похожие на прозвища.

Русские воеводы и князья стали называть едиными, удобными для русской речи, именами все коренные народы Сибири, попадавшиеся им на пути. В результате похода Ермака «остяками» нарекли южных селькупов. Продвигаясь по Иртышу и к верховьям Оби, это имя «приклеили» народу хантов, а затем и родовым племенам кетов.

Инициативы Бориса Годунова способствовали колонизации земель Крайнего Севера. Малочисленные народы ненцев и юраков, населявших побережье Северного Ледовитого океана, поименовали «самоядью».

Временами такой упрощённый подход давал сбой, особенно, когда власть принимала важные решения, касающиеся тех или иных народов. Какие-то оригинальные названия придумывать не стали. Для правильного управления местными князьцами русская власть стала «привязывать» названия народов к определённой территории. Так, северные селькупы, проживающие на границе Крайнего Севера и в низовьях Енисея, стали «остяками-самоедами». Народ хантов теперь переименовали по названию недавно образованного города – в «сургутских остяков», а кетов – в «енисейских остяков».

Первоначально для добычи «мягкой рухляди» опирались на сибирскую родовую знать. Сбор ясака возложили на местных князей, ставших вассалами русских воевод. В их отношении использовали принцип «кнута и пряника».

Среди племенной верхушки захватывали заложника – аманата, которого держали под караулом в уездном городе или остроге. Выбора у соплеменников не оставалось, и они платили ясак.

В качестве «пряника» русские сборщики дарили местным князькам и их родственникам ткани, посуду, бисер, а в обмен получали пушнину.

– Туруханскому зимовью инородцев-самоедов за 40 соболей дано 11 фунтов синих одекуев, – зачитывал старший подьячий, держа перед собой «меновую» книгу, и, перевернув страницу, продолжил: – А князцу Барайского роду Нягурку сделана мена за 20 соболей на государеву муку.

Куракин слушал отчёты, а в голове крутился царский наказ. «Имать 12 соболей с ясачного человека, – прокручивал в голове воевода, – мыслимое ли дело?»

Словно отвечая на его мысли, другой подьячий докладывал:

– Вогулы обратились с челобитной к пелымскому воеводе снизить ясак, поелику платить оный не могут. А князь инородцев Верхнего Нарыма отказывается ясак платить. Надобно посылать ясачников из сургутских стрельцов да казачков.

С недавних пор земли и стойбища местной знати, их княжества лишили удельной самостоятельности и особо обозначили в структуре созданных уездов. Новые административные единицы назвали ясачными волостями, обозначающими территорию, где проживало аборигенное население края, обложенное ясаком. Впрочем, возглавлять эти волости продолжили «лучшие люди» племени, то есть из княжеского рода.

Наряду с административной реформой было принято решение, что во всех сибирских уездах сбор ясака становится задачей ратных людей. В Березове, Пелыме, Верхотурье, Туринске, Тобольске и Тюмени этим занялись служилые люди из числа детей боярских, стрельцов, казаков.

Первое время они собирали «мягкую рухлядь», устанавливая размер ясака без разбора. Их требования для аборигенов порой были не выполнимы. Пушных зверей, таких как соболи, лисицы, песцы, куницы, бобры да белки, местные племена промышляли в разных местах обитания.

Без учёта природных условий служилые требовали, местные не выполняли и в результате происходили стычки с трагическими последствиями.

Извлекая уроки, при Борисе Годунове росписи на ясачных людей снизили. И вот на тебе! Брать с каждого ясачного человека по 12 соболей!

– Сможем выполнить царский указ? – спросил князь, смотря дьяку прямо в глаза.

– Батюшка воевода, не вели казнить, – засуетился Булыгин. Оттолкнув делавшего доклад подьячего Головина, поклонился и уже совсем не громогласным голосом сказал: – По росписи ясачным туринским вогуличам взято 5 соболей с человека. Ежели женатый, то взято 10 шкурок. Опять же в Верхотурском уезде – по пяти штук собираем. В Кондинской волости подняли до 7 соболей на человека. Только ясачные люди Кетского уезда вносят в государеву казну по 9 соболей.

Дьяк развёл руками, давая понять, что бессилен в исполнении сего наказа, и ещё раз низко поклонился воеводе.

Куракин задумался. Уже без какой-либо надежды спросил:

– И поминки не помогут?

Помимо обязательного ежегодного платежа ясак подразумевал и добровольные приношения, или поминки. Они делились на государевы, воеводские и дьячие. Обычно это были те же шкурки соболей, лисиц, песцов да куниц, бобров, белок, горностаев и рыси.

Головин передал Булыгину бумагу, и тот сообщил:

– Поистребили соболя. Поминки собираем деньгами, – пояснил дьяк, – по четыре рубли с полтиною на волость.

Лицо тобольского воеводы становилось мрачнее тучи, повисшей над городом. Хотя Куракин хорошо запомнил наказы из грамоты, он демонстративно заглянул в царский указ и, не задавая вопросов, стал отдавать распоряжения.

– Направить память уездным воеводам. Лисиц черных, чернобурых, черночеревых, бурых, сиводущатых доставить в Тобольск, – диктовал он дьяку и подьячему. – Поелико лучшие лисицы в Пелымском, Березовском, Сургутском, Мангазейском уездах имеются, тем воеводам строго блюсти сей наказ.

Сделав паузу и подождав, когда его слова лягут под запись, Куракин продолжил:

– Запретить в Тобольске служилым и торговым людям покупать у вогуличей и остяков лутчие и середние соболи, черных лисиц. Скупать этот товар «на государя царя», выдавая принесшему деньги из местной казны.

– Господине боярин, дозволь сказать, – обратился Булыгин к воеводе, – Торговые люди приглашают к себе местных князьцов, их людишек-охотников, спаивают вином, вымогая себе разных родов мягкую рухлядь, которую ясашные должны готовить и отдавать в ясак.

– В том пойманных бить кнутом, рухлядь забирать в государеву казну.

Подумав, Куракин вернулся к прежней памятной бумаге, адресованной уездным воеводам:

– Добавь. Заповедати ясачным людям, чтобы они лутчие соболей, лисиц торговым, промышленным и никаким людям… не продавали и ни на какие товары не меняли, а приносили бы их в государев ясак.

Теперь, когда находившаяся в казне мягкая рухлядь была пересмотрена, уставший воевода отпустил людей.

Состоявшийся разговор настроение не улучшил. Всё это воевода знал. Прозвучавшие в Приказной избе доклады тоже были частью исполнения царского указа, чтобы у дьяка Ивашки не возникло желание отписать в Москву кляузу, что-де воевода не бдит об исполнении царёвой грамоты.

«Оскудевает сибирская землица, – размышлял Иван Семёнович, – зверь всё дальше на Восток, в дальние края уходит… Народишки плохой ясак дают… В Пегую орду ратников пришлось посылать… А коли подниму подать, так полыхнёт! Не остановишь… Меня же Марфа виноватым сделает… Ежель не исполню её волю, тогда забудь про государев двор… Буде исполню, тогда велелепие прежнее будет».

Несколько дней размышлял боярин над каверзой, что устроила инокиня Марфа. Наконец, решение пришло.

«Единственный выход – учинить острог для сбора ясака в новых землях, – понял для себя Куракин, – Торговые людишки сказывали, на Енисее хорошие охотничьи места. Вот они новые подати… Но сие задание – на погибель… Енисейские остяки – народишка воинственный… А как без нового острогу ясак имати?.. Народ служилый – люди подневольные, пойдут… Кого головою ставить?»

Боярин понимал, что, делая ставку на открытие новых земель, он пытается изменить судьбу, отвернувшуюся от него в последние годы. Раз так, то надо было найти человека, для которого путь через земли неизведанные, полные преград и опасностей, тоже станет судьбоносным.

Во главе отряда колонистов нужен был человек, который пойдёт не за жалование, а для изменения своей судьбы, и ради такой цели – всё поставит на карту!

«Нужно, чтобы дошёл, – размышлял князь, переходя в палате из угла в угол. – Чтобы точно выполнил мою волю!»

Полный дум, он вышел на двор. Его взгляд блуждал по острогу, пока не остановился на воеводской охране. Поначалу отрешённо, он смотрел на молодого дворянина, затем дёрнул головой, отгоняя наваждение. В начинающейся темноте над двором летела большая птица. Пролетая над сыном боярским, она громко крикнула, взмахнула большими крылами, взвилась над забралом и скрылась в темноте.

Остолбенел князь. Ночное наваждение обернулось явью.

– Гамаюн, – еле слышно прошептал Куракин.

«Вот оно знаменье, – закрутилось в голове у боярина. Голова словно просветилась, выбравшись из тумана. Он продолжал смотреть в дальний конец двора, понимая, что поиски завершены, – А ведь такой человек – есть! И будет он готов мне служить не за страх, а за совесть!»

…Несмотря на сумерки, сын боярский Радомир увидел в полумраке воеводу, смотревшего в его сторону. Молодой дворянин поклонился, приветствуя боярина, и ожидал, что глава Тобольска либо ответит кивком, либо просто проследует далее. Но ни того, ни другого не случилось.

Куракин остановился как вкопанный и внимательно смотрел на молодого человека. Не по себе стало Радомиру. Да и не знал он, как ему поступить – и отвернуться нельзя, и глаза отводить не след.

Они молча стояли, смотря друг на друга, каждый занятый своей мыслью. «Ишь, словно в душу смотрит, – думал сын боярский, волнуясь всё больше. Стараясь не показать своего испуга, он уже понял, что такое внимание не сулит хорошего. – А ну как прознал про наши встречи с Ольгой и на крыльце, и в сенях? У воеводы везде глаза, особливо возле дочери… Не было в мыслях худого… Кабы не судьба, не стал бы я таиться… На равных бы разговор вели».

…Молодой дворянин Радомир был прямым потомком новгородских бояр Селезнёвых, принадлежавших к числу именитых граждан вольнолюбивой республики. Величие и могущество семьи Селезнёвых, как и самого Великого Новгорода, пало жарким июльским утром 1471 года на берегах реки Шелони. Слабо организованное новгородское войско, составлявшее, с одной стороны, цвет боярской конницы, и с другой – плохо обученное новгородское ополчение, было разбито малочисленной московской дружиной, возглавляемой опытным воеводой, князем Даниилом Холмским.

В том бою сражались и братья Селезнёвы. Они были пленены вместе с несколькими десятками бояр и предводителем новгородцев Дмитрием Борецким. По приказу государя, великого князя московского Ивана III, посадник Борецкий был обезглавлен на площади в Старой Руссе. Та же участь постигла старшего брата Василия Селезнева.

Захваченных в сражении опальных бояр лишили имущества и переселили в разные центральные уезды Московии. Многочисленную семью братьев раскидали кого куда. Якову было велено селиться на пустопорожней суздальской земле. Матвея отправили в Коломну.

Бывшим боярам Селезнёвым в какой-то степени повезло. Потеряв состояние и опустившись до нижнего чина дворянского, они сохранили жизни. А вот другим состоятельным новгородцам и этого не довелось.

Не сразу, но через два года после заключения мира Иван III стал кровавым мечом «выкорчёвывать» вольницу. Начавшиеся в городе репрессии и высылки новгородцев на чужбину продолжались полтора десятка лет.

Московский царь посадил в городе своих наместников, власть которых никем и ничем не ограничивалась. Они обложили население поборами и штрафами. Поначалу обиженные направляли челобитные в Москву. В ответ следовало обвинение в покушении на жизнь царского вельможи. Недовольных пытали и казнили. Всё имущество отходило в казну Ивану III.

Особенно отличился наместник Захарьин. Зимой 1488 года московский боярин раскрыл очередной заговор на собственную жизнь. В причастности к нему обвинили 8000 новгородцев! Одних казнили. Других, не позволив ничего взять с собой, под присмотром служивых людей погнали по морозу в Московию. В этот смертельный «караван» отправились 7000 человек – знатнейшие новгородцы, составлявшие «золотой пояс» города, в частности, более 1000 бояр и 600 купцов. Их дома, движимое и недвижимое имущество – всё рухнуло в одночасье и сделалось достоянием великого князя.

Многие умерли по дороге. Выживших расселили по разным городам, посадам и селам. В каждый город селили небольшое количество людей, чтобы «растворить» новгородцев среди местных – во Владимир, Ростов, Муром, Кострому, Переяславль, Юрьев. На новых местах они, как правило, становились рядовыми служилыми людьми.

Ссылка для Селезнёвых, продолжающаяся почти 150 лет – переезды по назначениям в разные города Московского царства, – привела потомка боярского рода на окраину России, в Тобольск.

«Служу, где велено», – думал молодой дворянин, успокаивая себя.

Думы потаённые растворялись и появлялись вновь, будто ходили по кругу. Не раз и не два Радомир в мыслях своих размышлял, как попасть ему служить на Государев двор.

Плетью обуха не перешибешь! Ещё в середине XVI века царь Иван Грозный вывел из Государева двора сынов боярских, опустив их до уровня уездного дворянства. Наступившее Смутное время выплеснуло их недовольство наружу. Для большинства стала актуальной пословица: «Либо пан, либо пропал!» И дети боярские кинулись в лагеря самозванцев. Многие из них сложили головы. Впрочем, были и те, кто выдвинулся при государевом дворе.

Радомир Селезнёв в этих интригах и кознях участия не принял, поскольку был еще слишком молод. Теперь он видел, как с воцарением Михаила Романова всё возвращалось на круги своя. Большинство московских дворян принадлежало к аристократическим родам. Радомир очень хотел попасть в этот круг, вернуть себе отобранный чин. Но это были несбыточные мечты, парящие «журавлём» высоко за облаками.

«Синица в руках, – думал сын боярский. – Вот моя птичка… Надобно попасть в жильцы… Пусть узенькая, но дорожка в Москву… Мысли окаянные… Ведь не в руках ещё эта птичка-синичка!»

Жильцы были второй карьерной ступенью на длинном пути наверх, подняться на которую было непросто. Для начала требовалось попасть в уездный список лучших дворян и детей боярских. Изо всех городов Русского царства лишь несколько тысяч присылались «в житие» в Москву – для охраны Государя и несения придворной службы.

По прошествии трех лет состав жильцов обновлялся. Но некоторым из них везло особо. По окончании службы их вносили уже в Московский список, который открывал путь к придворным и думным чинам.

«Но как быть отобранным в жильцы?» – ломал голову молодой человек.

…На следующий день сыну боярскому наказали быть у воеводы.

– Исполать тебе, княже! – сказал дворянин, входя в просторные хоромы.

Иван Семёнович прищурился.

– Здрав будь и ты, млад боярин, – ответил он, глядя прямо в глаза молодому человеку.

Радомир вздрогнул и отступил на полшага назад, словно увидел на троне не воеводу, а колдуна, заглянувшего в его душу.

– Изволите потешаться, княже, – ответил молодец, покраснев лицом. – Не ведаю, в чём вина моя…

Куракин посмотрел в окно, затем снова обратил взор на Радомира и после долгой паузы продолжил:

– Про вину сейчас поговорим. А боярином нарёк тебя, поелико порода твоя мне ведома и в нашем роду памятуют бояр Селезнёвых.

Говоря эти слова, воевода не хитрил, не кривил душой.

Пращур Куракиных доводился ближайшим родственником аж самому правителю Великого княжества Литовского Гедимину. В давние времена князь Патрикей Александрович по приглашению боярского совета Великого Новгорода прибыл в вольный город. Родовитые бояре приняли внука Гедимина с большими почестями. Был среди знатных бояр и предок Радомира, который за стол сажал и речи вёл. Тот визит князь Патрикей Александрович запомнил, ибо получил в удел города Орехов и Корелу и село Лужское в придачу.

Дальняя память воеводы если не поставила сына боярского на одну с ним доску, но сделала общение коротким.

– Мне бают, ты с дочерью моей ватагаешься, – сказал уже другим тоном Куракин, вперившись взглядом в Радомира. – Былица то или небыль?

– Господин, дозволь речи молвить, – ответил молодец, отвесив низкий поклон воеводе. – Благие мысли у меня. Дурного к Ольге в мыслях не таю. Токмо велелепие. Будто яхонт устрети. Не по чину говорю, но люба она мне.

– Ведомо мне, что в речи с нею мнити ты себя на Москве. Так ли?

– Служение моё где воля государева, – после заминки ответил сын боярский.

Замолчал князь. Опять посмотрел в окно, затем встал с трона и подошёл к большому столу, на котором стояли два ковша. Сел на скамью и, тяжело вздохнув, жестом показал дворянину на лавку с другой стороны стола.

– Сядь-ко. От Ольги мне ведомо, глянулся ты ей, – сказал Куракин, дружелюбно придвигая Радомиру один из ковшей. – Буде так!

Подперев кулаком волевой подбородок, воевода рассказал о царском указе, посетовал на то, что нужный ясак не собрать, истощились запасы соболиные. Новые земли надобно открывать.

– Хочу искусити тебя. Поведешь отряд, – высказал свою волю боярин. Его взгляд стал жёстким, и он прибавил: – Будь десницей моей.

Куракин неожиданно замолчал. На какое-то мгновение ему показалось, что померк свет в глазах. Словно жаром охватило князя. Он вытер пот со лба. «Фу ты, вроде отпустило», – облегчённо подумал воевода. Пригубил вина, унимая волнение и жажду, затем продолжил отеческим тоном:

– Иди, прояви себя. Покажи, что ради Ольги тайгу перевернёшь. Поставишь острог, собирай новый ясак – 12 соболей с ясачного человека и более…

Ожидавший гнева боярского, Селезнёв поначалу не знал, что сказать. Не на прогулку позвал воевода, а на ратное дело в землях неведомых. Будучи человеком служилым, сиречь подневольным, он и без уговоров должен отправиться в поход. Однако тут случай оказался особый. Вместе с приказом перед глазами сына боярского сквозь долгую пелену проступила награда. Радомир это чувствовал и молча ждал продолжения.

Наконец, правитель Сибири произнёс желанные для молодого дворянина слова:

– Вернёшься с добрым ясаком, особливо соболи лучшие, будем тебя блажити… Тогда поговорим и о службе твоей на Москове. То решаемо, есть в Разрядном приказе люди верные и нужные… – Иван Семёнович поднял ковш и показал Радомиру сделать то же. – Тогда и свадебку сыграем, – сказал Куракин вкрадчивым голосом. Посмотрел молодцу в его широко раскрытые, ошалелые глаза, стёр улыбку с лица и, словно скрепляя сказанное воеводской печатью, уже твёрдым голосом добавил: – Быть по сему! Моё слово крепкое. Но докамест ясак в избытке не соберёшь, забудь про рачение. Вот тебе мой наказ.

Весь застольный разговор Селезнёв молчал, лишь внимал словам боярина. Поражённый услышанным, он, вслед за князем, впервые пригубил из кубка. Пытаясь унять сумбур в голове, сделал второй глоток, поболе первого. Но мысли продолжали кружиться.

«Ай да воевода! – пытался рассуждать сын боярский. – Меняет дочь на „рухлядь“… Знать, шибко надо князю, коли на такое идёт… Поворот негаданный… Вящий знак судьбы, не иначе… Отказываться – не след!.. А ну как сгину?.. Нет, надо выдюжить… Одной стрелой двух соболей сразить – дочку боярскую и дворянство московское… Голова пляшет».

Селезнёву не надо было объяснять, что учётом дворян, их назначениями занимались в Разрядном приказе. В большинстве своём, обновления и перемещения в разных чинах производились на принципах родства и личных связей. Слыханное ли дело попасть в московские дворяне! Именно они были главным резервом Боярской думы.

В первую очередь, в московские дворяне назначались выходцы из знатных княжеских и дворянских фамилий. Из жильцов в данный чин поднимались очень редко. Однако Разрядный приказ мог пожаловать московское дворянство за особые заслуги, ежели кандидат становился родственником именитой фамилии и имел покровительство среди бояр.

Куракин наблюдал за реакцией молодого дворянина, словно читал мысли его. Радомир перехватил его взгляд. Осмелев, он отхлебнул из чаши и, вытерев шапкой подбородок, кивнул головой.

– Лады! Твоя воля, княже, – сказал Радомир, – поведу отряд и добуду ясак. Благодарствую за слово доброе, крепкое.

Довольный Куракин хлопнул его по плечу и указал на ковши с вином.

…Начавшийся 14 августа Московский международный кинофестиваль оказался как нельзя кстати. Эта новость затмила трагедию, произошедшую в небе над Днепродзержинском. По радио, телевидению, в каждом городском кинотеатре Советского Союза в киножурналах «Новости» рассказывали об открытии кинофорума, о его участниках и знаменитых гостях – звёздах мирового кино.

Владислав сдержал обещание. Он вручил девушке абонемент, программу фестиваля и каталог конкурсных фильмов. У Наташи появилась желанная карточка-«вездеход», на которой вместе с эмблемой кинофестиваля красовалась надпись «Организатор». Девушка была в восторге. Её мама сияла от счастья.

Подойдя вечером к мужу, Анастасия Аркадьевна подняла указательный палец правой руки, покачала женской «указкой» и сказала:

– Видишь, я была права. Владик – подходящая пара! Будут ходить вместе на премьеры… Ой! Надо купить что-нибудь подходящее. Наташе совершенно нечего надеть.

Владимир Михайлович тоже был доволен, что ситуация с дочерью разрешается к удовольствию всех сторон. Ильдар, разумеется, был не в счёт.

Удовлетворённый тем, что переживания супруги закончились и проблема «упала с плеч», он согласился обновить гардероб и организовал для мамы и дочери поход в «Берёзку».

Лето в Москве выдалось не слишком жарким. Стояла прекрасная погода.

На 11-й кинофестиваль съехались кинематографисты из 104 стран. Такое обширное представительство уже никого не удивляло. Московский кинофорум встал в один ряд с престижными кинофестивалями планеты, такими как Берлинский, Венецианский, заняв свою очередность после самого авторитетного – в Каннах.

Наташа перелистывала каталог фильмов, участвующих в конкурсе. Было заявлено 34 картины. Девушка останавливала взгляд на названиях и гадала: «На какой фильм сходить? На советский „Взлёт“ – само собой. А вот дальше… Болгарский „Барьер“ или французский „Собаки в городе“… Нет, так не определишь. Надо выбирать страну». Хоть как-то определившись, она вздохнула. «Палитра» стран-конкурсантов предлагала картины не только из стран народной демократии или развивающегося мира, но и работы западных кинематографистов.

– Столько фильмов… Глаза разбегаются. На кого пойдём? – спросила Наташа, набрав телефонный номер своего спутника.

– Есть фавориты. Вероятнее всего, кто-то из них получит «Золотую премию», – уверенным голосом знатока ответил Владислав. – Это «Семь дней в январе» испанского режиссёра Бардема, итальянская картина «Христос остановился в Эболи». И, конечно, советский фильм «Взлёт». Его сняли в этом году, можно сказать, под фестиваль.

– Понятно. Слушай, я про Христа мало что понимаю, чтобы идти на религиозный фильм. Может, ну его?! – неуверенно спросила девушка.

– Это антифашистская картина! – возразил твёрдый голос из телефонной трубки.

…Демонстрация конкурсных фильмов проходила в киноконцертном зале «Россия». Погода располагала, и многие гости пришли задолго до начала церемонии просмотра фильма-«фаворита». Они разгуливали по огромной площадке перед входом в зал, общались, фотографировались.

Главная героиня только что вышедшего на экраны фильма «Мой ласковый и нежный зверь» Галина Беляева заправски наводила свой «Nikon» на коллег и звонко кричала: «Улыбочку!». Стоявший тут же Олег Янковский, напротив, старался не привлекать к себе внимания.

– Смотри, Высоцкий, – аккуратно показал на группу людей Владислав. – Только почему-то я не вижу Марину Влади. Она есть в списке французской делегации.

В сопровождении журналиста появился американский певец и актёр Дин Рид. Он остановился и принялся давать интервью. Видя интерес Наташи, Владислав стал ей тихо переводить ответы американца.

– Я только что приехал в Москву из большой гастрольной поездки по БАМу, – рассказывал в микрофон Дин Рид. – Состоявшиеся встречи с молодыми строителями великой железнодорожной магистрали произвели на меня огромное впечатление. Это не просто смелые люди, обладающие недюжинной силой, покоряющие тайгу. Несмотря на тяжёлую работу, они сохранили тягу к искусству, к музыке, песне.

Я рад вновь побывать на Московском кинофестивале, – продолжил американский актёр. – Говорю не только о фильмах. Кинофорум даёт мне возможность встретиться с интересными людьми из многих стран.

Мимо молодых людей неторопливой походкой проследовал импозантный мужчина с зачёсанными назад вьющимися седоватыми волосами, в тёмной рубашке с распахнутым воротом. Образ дополняли широкие роговые очки, нависшие над густыми усами. Он подошёл к режиссёру Григорию Александрову и почтительно приветствовал советского классика. Они долго общались через переводчика, улыбаясь друг другу.

– А это кто? – спросила Наташа.

– Знаменитый испанский режиссёр Хуан Антонио Бардем, – ответил Владислав.

Наташа крутила головой по сторонам, кивала в приветствии, чувствуя себя приобщённой к кинематографическому Эдему. Её старания не остались незамеченными. Герой польского и советского экранов, покоритель женских сердец Даниэль Ольбрыхский галантно поздоровался и завязал разговор на замечательном русском языке.

– Я начинающая актриса, – ответила на его вопрос Наташа. Её захватили смешанные чувства. Она желала продолжения разговора и одновременно боялась попасть впросак. Но Даниэль снял все страхи, словно почувствовав её скованность.

– Желаю вам успеха. Как фестиваль? – поинтересовался Ольбрыхский.

– Я очень рада быть здесь.

Кстати появившийся польский актёр Ежи Штур извинился и сообщил, что через несколько минут начнётся церемония показа.

…На широкой сцене зала «Россия» актриса Елена Проклова представляла собравшимся зрителям творческую группу картины «Взлёт» – двухсерийного фильма о судьбе основоположника теоретической космонавтики Константина Циолковского.

Периодически отбрасывая в сторону длинный и оттого непослушный провод, ведущая двигалась вдоль череды мужчин, поочерёдно передавая микрофон создателям картины – режиссёру Савве Кулишу, главному оператору Владимиру Климову, сценаристу Олегу Осетинскому. Тут же рядом в строгом чёрном костюме с бабочкой стоял угловатый «Циолковский». Непризнанного гения сыграл поэт Евгений Евтушенко.

Члены группы рассказывали, как непросто проходили съёмки.

Оператор Владимир Климов вспомнил про лютые декабрьские морозы, во время которых в Ленинграде снимали сцену прощания Циолковского с погибшим сыном. Члены съёмочной группы одели на себя всё, что могли, даже намотали на головы шарфы.

– Актёр, изображавший покойного, лежал в гробу в одном мундирчике. А на дворе тридцатиградусный мороз, – рассказывал Владимир Михайлович и, видя реакцию зала, улыбаясь, продолжил: – Вижу, от «покойника» пар поднимается. Я ему кричу: – Не дыши. Задержи дыхание.

– Я ещё живой, несмотря на ваши старания, – ответил голос из гроба.

Собравшиеся в зале отреагировали моментально. Несмотря на серьёзность заявленной темы, по залу пронёсся хохот, перерастающий в аплодисменты.

…Традиционно высокий интерес к фильмам, соревнующимся за призовые места, не шёл ни в какое сравнение с желанием зрителей попасть на внеконкурсный показ. Раз в два года, в течение двух недель в Москве показывались картины, которым не суждено было выйти в советском прокате. У киноманов, да и простых советских зрителей появлялась уникальная возможность заглянуть за границы «железного занавеса», посмотреть мировые шедевры, имевшие кассовый успех на Западе. Кинозалы творческих союзов, кинотеатры, в которых демонстрировался «запретный плод», становились местами паломничества москвичей и гостей фестиваля.

На 11-й кинофестиваль британцы привезли мистический триллер «А теперь не смотри» режиссёра Николаса Роуга, вышедший на западные экраны в 1973 году.

Поначалу в картине всё выглядит драматично, но пристойно. Утонула девочка, игравшая на берегу пруда. Ошеломлённые супруги, потерявшие дочь, отправляются в Венецию, которая из современного города превращается в город теней. Появляются странные соседи, из каналов то и дело извлекают трупы. Помимо сюжета зрительский интерес подогрели снявшиеся в картине оскароносная британская актриса Джули Кристи и не менее популярный канадский актёр Дональд Сазерленд.

Но не мистика и не жертвы серийного убийцы испугали высокое кинематографическое начальство. Наверху решили, что эротические сцены, присутствующие в картине, широкому московскому зрителю смотреть не пристало. И было принято решение ограничить показ одним сеансом в Центральном Доме литераторов.

Лучшей рекламы нельзя было придумать. В Большой зрительный зал ЦДЛ, рассчитанный на 440 мест, ломанулась вся Москва. Поварская улица, на которой стояло здание, стала напоминать Ходынку.

Но всё это стало лишь присказкой к дальнейшим событиям. Сенсацию на фестивале устроил знаменитый американский кинорежиссёр Фрэнсис Форд Коппола, который привез на внеконкурсный показ свой последний шедевр – «Апокалипсис сегодня».

Кинематографическое сообщество Советского Союза, многие киноманы знали о знаменитых кинолентах Копполы, а кому-то удалось посмотреть его фильмы «Крестный отец» и «Крестный отец-2», вышедшие на мировой экран в 1972 и 1974 годах. Названия фильмов были понятны и говорили сами за себя – гангстерское кино.

Наименование новой картины вызывало много вопросов и тем самым обеспечивало колоссальный интерес. Разумеется, большинство советских граждан не читали одну из книг Нового Завета, содержащую пророчества о конце мира. Но все догадывались, Апокалипсис – это конец света или, по-простому, «кранты»! Взглянуть на «полный каюк» хотелось многим.

Исключительность ситуации состояла в том, что новая эпическая кинолента «Апокалипсис сегодня» пару месяцев назад получила главный приз Каннского кинофестиваля – «Золотую пальмовую ветвь». Даже в Америке большинство зрителей не видели эту картину. А тут для участников и гостей Московского международного кинофестиваля были запланированы три закрытых просмотра. Да ещё каких!

Для демонстрации фильма режиссёр привез с собой самую совершенную аппаратуру. В зрительном зале киноконцертного комплекса «Россия» оперативно установили специальную звуковую многоканальную систему Dolby Stereo, о которой в стране ещё слыхом не слыхивали.

Известие о невероятном показе взбудоражило не только Москву. Профессионалы и любители кино со всего СССР, от режиссеров союзных киностудий до Героев Социалистического Труда – передовиков производств и почётных хлопководов, устремились в столицу достать заветный «билетик». Но попасть на желанный просмотр удалось немногим.

В пятницу, 24 августа, состоялась долгожданная премьера военной драмы «Апокалипсис сегодня», обещавшей стать шедевром киноискусства.

Для участников и почётных гостей фестиваля, журналистов был запланирован второй, ночной просмотр, назначенный на 11 вечера. В киноконцертном зале «России», рассчитанном на 2500 зрителей, были также выделены места для организаторов кинофестиваля, в числе которых оказались Наташа и Владислав.

Задолго до начала премьеры гостиница «Россия», где жили участники и гости фестиваля, была оцеплена милицией. Чтобы подойти к ней, требовался спецпропуск. Чёрные «Волги» проезжали за барьеры и подвозили важных гостей прямо к подъезду Восточного блока гостиницы.

Наташа и Владислав шли по выделенному коридору к уже знакомой площадке перед входом в киноконцертный зал. А с обеих сторон, за барьерами стояли сотни людей, которые кричали, просили, умоляли, предлагали. Наташа вдруг вспомнила, как зимой шла с Ильдаром через такую же толпу желающих попасть на концерт. Она задумалась и замедлила шаг. Стоявшая за барьером дама средних лет растолковала по-своему эту заминку.

– Девушка, возьмите. Золотая. Меняю на билет, – вытянув руку с цепочкой, кричала женщина, обращаясь к Наташе.

Но очнувшаяся от мыслей девушка лишь отрицательно покачала головой.

Пройдя в здание, молодые люди направились в конференц-зал. Перед просмотром режиссёр Фрэнсис Коппола отвечал на вопросы прессы. Пришли не только журналисты, но также известные мастера кино, актёры и просто гости. Все желали взглянуть на человека, имя которого связывали с успехом как в творчестве, так и в бизнесе.

Складывалось впечатление, что Коппола немного нервничал при виде битком набитого зала. А может, переживал из-за того, что перед просмотром обнаружились технические неполадки в звуковой системе, которую устанавливали в сжатые сроки. Уже было объявлено о задержке начала сеанса.

Опытный киновед и руководитель пресс-центра Армен Медведев взялся вести пресс-конференцию.

– Как вы знаете, мы снимали картину на Филиппинах. Приходилось преодолевать много трудностей. Растянулся съёмочный период, фильм вышел за рамки бюджета, – рассказывал Коппола. – Для Каннского фестиваля был смонтирован трехчасовой вариант. Хотя фильм получил первый приз, я бы назвал работу над ним незаконченной. В Москву я привёз более полный и точный вариант картины. Фильм стал длиннее и, как кажется тем, кто его видел, лучше.

– Сообщали, что 15 августа прошла премьера «Апокалипсиса» в США, – донеслась реплика из зала.

– Правильнее сказать, премьеры прошли в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Торонто, – пояснил Коппола. – Везде театры были заполнены и очереди огибали квартал. Таким образом, в Москве – четвертая в мире премьера.

– Ваши фильмы обошли экраны многих стран мира. И повсюду вызвали живой интерес публики. Чем вы объясняете этот феномен большого успеха? – спросил журналист программы «Время».

– На этот вопрос ответить непросто, – сказал Френсис Коппола. – Всякий коммерческий фильм стоит больших денег. Обычно, работая над дорогой картиной, авторы идут по проверенному пути, обеспечивающему кассовый успех. Поэтому затратные коммерческие фильмы похожи друг на друга. – Мастер на мгновение замолчал, обдумывая ответ. – Я же люблю рисковать, – продолжил Коппола. Его беспокойные руки то поправляли очки, то прижимались к груди или взмывали кверху, как будто поднимали слова, озвученные мысли, значимые для режиссёра. – Ставлю перед собой задачу – чувствовать себя свободно, считая, что идея должна управлять фильмом. Когда я работал над «Крестным отцом», в Голливуде все считали, что я делаю гангстерский фильм. Но реакция зрителей показала, что они правильно поняли. Прежде всего, я хотел показать, что в жизни очень важна борьба Зла и Добра. Это одна из главных тем.

И в новой ленте «Апокалипсис сегодня» я тоже стремился высказаться, – признался создатель киношедевра, всматриваясь в лица журналистов. – Фильмов о войне было много. Мне кажется, что моя картина отличается не только очень дорогими съёмками. Я хочу, чтобы каждый зритель, посмотрев фильм, вышел из кинозала, почувствовав, что это такое современная война. Я обращаюсь прежде всего к чувствам людей, – подчеркнул Френсис Коппола.

В конце встречи к режиссёру выстроилась очередь. Дождавшись, Наташа получила на программке с фильмом желанный автограф и вернулась счастливая к своему спутнику.

Направляющихся в зал журналистов развернули назад. Участников пресс-конференции попросили подождать начала премьеры на улице.

На площадке перед входом было столпотворение. Собравшуюся на просмотр публику в зал тоже не пускали. Специалисты всё ещё продолжали свою работу, старались устранить выявленные проблемы со стереофоническим звуком. Пауза явно затянулась, и маявшиеся гости поёживались в дорогих костюмах, открытых вечерних платьях, никак не рассчитанных на ночной променад.

– Я буду пару дней занят, – сказал Владислав и пояснил: – В Москву прилетает группа сенаторов США. Её возглавляет Джо Байден. Влиятельный политик, член комитета Сената по международным отношениям. В МИДе запланирована его встреча с Андреем Андреевичем Громыко.

Ночной ветерок, разгуливающий среди гостей фестиваля, всколыхнул волосы Наташи. Молодой дипломат внимательно посмотрел в её глаза, взял спутницу за руку и как будто извиняясь добавил:

– Походишь на фестиваль без меня? Это ненадолго. Байден потом улетает в Ленинград.

– Конечно. Занимайся сенатором, – ответила Наташа. Девушке нравилось, что новый кавалер вращается среди «сильных мира сего» и посвящает её в новости «большой политики».

Только к часу ночи изнурённые гости смогли устроиться в креслах. Молодые люди сидели в 15-м ряду партера. Наташа посмотрела на балкон, куда Ильдар смог достать билеты на концерт, и ещё раз с удовольствием оценила возможности нового кавалера. Она крутила головой, разглядывая знаменитых «соседей», сидевших от неё по разные стороны, и столкнулась взглядом с Даниэлем Ольбрыхским. Он пришёл на премьеру с Барбарой Брыльской. Увидев Наташу, польский актёр помахал ей рукой, словно давней знакомой. Девушка засияла внутри и накопившуюся усталость ожидания как рукой сняло.

Свет погас, и на экране началась разворачиваться военная драма. Вроде бы зрителю предложили нехитрую фабулу. Вьетнамская война в самом разгаре. Офицер американских спецслужб получает задание убить бывшего американского полковника, создавшего в джунглях собственное королевство насилия. Для этого он должен отправиться на катере вверх по реке в нейтральную Камбоджу, преодолевая обширную зону боевых действий. Но для капитана спецслужб и его спутников – членов команды катера – поиски сумасшедшего полковника становятся прохождением кругов ада.

…Ни титров, ни названия. Только ковровая бомбардировка леса и разрастающиеся вспышки напалма. Всё это – мысли главного героя. На фоне горящих джунглей, лопастей вертолёта, которые оказываются вентилятором под потолком, проступает лицо человека – капитана Уилларда.

В ожидании нового задания он находится в номере отеля в Сайгоне и потихоньку сходит с ума от жары, алкоголя, и самое главное, – от бездействия. Он предаётся воспоминаниям и уже не может вернуться к мирной жизни. Крушит зеркала и мебель в номере, старается преодолеть вынужденное бессилие: «Я чувствую, что слабею, пока узкоглазые в джунглях крепнут».

Наконец, его привозят в штаб, и двое высокопоставленных военных говорят о задании. Но их рассказ полон загадок. Поначалу они характеризуют американского полковника Курца как одного из лучших офицеров «за всё время существования нашей страны». Затем выставляют его дезертиром, создавшим в джунглях армию из местных жителей, которые почитают его как бога. Главное, в чём обвиняют полковника, – несанкционированное убийство нескольких агентов Южного Вьетнама. Они утверждают, что он сошёл с ума.

Секретное задание для капитана – это вердикт военных, вынесенный полковнику, но вердикт, состоящий из недомолвок со шлейфом недосказанности. Разыскав Курца в джунглях соседней Камбоджи, Уиллард должен «устранить его от командования». Они не говорят «убить», но, внимательно смотря на капитана, добавляют «устранить безвозвратно».

Чем больше капитан знакомится с заданием, тем больше у него появляется вопросов. Он не верит, что выдвинутое Курцу обвинение в устранении двойных агентов во Вьетнаме можно рассматривать как преступление. Уиллард обращается к собственным мыслям: «Инкриминировать кому-то убийство здесь так же бессмысленно, как штрафовать за превышение скорости на гонках „Индианаполис“».

Путешествие в ад начинается на патрульном катере. Вместе с Уиллардом в поиск отправляются четверо. Экипаж ничего не знает о задании и о том, куда их направляет мрачный капитан. Кто они? Разве что у командира этой небольшой посудины есть боевой опыт. Остальные матросы – люди случайные. Стрелок Лэнс, до того как попал во Вьетнам, катался на доске на пляжах Сан-Франциско, механик Джей, которого все называют «Шеф», потому что он бывший повар из дорогого ресторана, и чернокожий стрелок Тайрон, 17-летний парень, рок-н-рольщик, который, по словам Уилларда, родом из «какой-то задницы в Южном Бронксе». У каждого свой характер и своя история.

Небольшой отряд прибывает в расположение вертолётного подразделения. С помощью пилотов надо «перебросить» катер и его команду в устье реки. Но командир «воздушной кавалерии» подполковник Билл Килгор отказывается преодолеть простреливаемый участок – место хорошо укреплено. Однако неожиданно он узнаёт среди членов экипажа Лэнса, который считался лучшим сёрфером на побережье Калифорнии.

Оказывается, возле укреплённой вьетнамской деревни, находящейся в устье реки, разбегаются двухметровые волны. «Почему мне никто не сказал?» – восклицает Килгор. У эксцентричного подполковника есть возможность покататься на сёрфе вместе со знаменитостью. Килгор тут же меняет решение. Ради удовлетворения тщеславия он готов истребить деревню, завалить её трупами, не считаясь с потерями своих солдат. И затем прокатиться на волне.

Раннее утро. На экране разворачивается в боевой порядок «воздушная кавалерия». Ударные вертолёты заходят на атаку, включив в громкоговорителях «Полёт валькирий» из оперы Рихарда Вагнера.

…И тут зрители поняли, что не зря два часа мёрзли на улице. Благодаря установленной многоканальной звуковой аппаратуре над головами сидящих в зале проносились вертолёты, сеющие смерть. Пулемётные очереди, женские крики, разрывы гранат, разлетающийся в клочья санитарный вертолёт с ранеными, который взорвала вьетнамская девочка-подросток, стоны умирающих… Создался абсолютный эффект присутствия зрителей, очутившихся в самой гуще боя.

На лице Наташи отразились смешанные чувства – восхищение и страх. Она прижалась к плечу Владислава, словно пряталась от скандинавских дев Валькирий, которые реяли над полем битвы, решая, кому выжить, а кому – умереть. Не менее ошарашенный Владислав положил свою ладонь на руку девушки.

…Бой закончен, но из джунглей по пляжу продолжается обстрел. Бравирующий Килгор не замечает взмывающих рядом с ним на песке разрывов мин, но они мешают заниматься сёрфингом. Подполковник вызывает самолёты, которые выжигают все окрестные джунгли напалмом. И наконец, сбросив рубашку, монстр в обличии человека торжествует:

– Чувствуешь запах? Это напалм, сынок. Больше ничто в мире не пахнет так. Я люблю запах напалма поутру. Это запах… победы!

Килгор получает удовольствие от войны.

А катер продолжает плавание вверх по реке, накручивая винтом адовы круги, на каждом из которых для всех находящихся в судёнышке уже расписан свой фатальный конец. Обстановка становится всё мрачнее, и в головах людей происходит то же самое. Чем ближе к полковнику Курцу, тем тоньше становится преграда между обличием человека и животными инстинктами, сидящими внутри и вырывающимися наружу.

На пути оказывается вьетнамская лодка, и командир катера Филипс решает вспомнить о своих обязанностях. Капитан Уиллард просит не досматривать лодку. Но командир поступает по-своему, и незапланированная остановка заканчивается тем, что молодой 17-летний матрос срывается, после того как девушка сделала резкое движение. Он расстреливает крестьян в лодке. А девушка просто хотела взять на руки щенка, спрятавшегося за корзиной. Она еще жива, и потрясённый командир катера считает нужным доставить раненую в госпиталь. Выстрелами из пистолета Уиллард добивает девушку и приказывает плыть дальше.

На последнем речном рубеже американской армии капитан встречает солдат, находящихся на грани безумия. Они выполняют работу, которую поручило им командование, но офицеров с ними не видно. Солдаты каждое утро восстанавливают мост через реку, который ночью разрушают вьетконговцы. Наступает утро – и повторяется безумная «карусель», уносящая жизни.

Капитан Уиллард ощущает нарастающий ужас, поглощающий его и членов команды. Он понимает, что его цель – полковник Курц – совсем близко.

Новый виток – и новая сцена. Тот самый 17-летний матросик, расстрелявший от испуга крестьян, получает на кассете звуковое письмо от матери. Она ждет скорой встречи и уже купила подарок. Тайрон прижимает к себе магнитофон. В этот момент его настигает пуля. Чернокожий юноша уже мертв. А на плёнке продолжает звучать с надеждой о встрече взволнованный женский голос.

Потрясённый командир судна пытается поднять бунт и развернуть катер. «Ты тащишь нас в бездну!» – кричит Филипс, считая Уилларда посланником смерти. Но роковой меч уже занесён над его головой. На катер нападают дикари одного из камбоджийских племён. Они осыпают команду игрушечными стрелами из бамбука. Но одно копьё, брошенное с берега, оказывается настоящим. Оно пронзает командира Филипса, и маленький отряд продолжает свой роковой путь.

Словно распущенный клубок ниток водный поток прекращает свой бег и замирает в речной лагуне. Уиллард нашёл королевство Курца. Среди каменных идолов на ветвях деревьев раскачиваются над водой разлагающиеся трупы повешенных.

Капитана давно ждут. Но никто не стреляет. Катер окружают лодки и сопровождают его до берега, где уже выстроилась толпа. Среди них размахивает руками, призывает сойти на берег явно сумасшедший американский фотожурналист, который рассуждает о величии Курца и его философии. Уиллард оставляет «Шефа» на катере с приказом вызвать бомбардировщики в случае, если он не вернётся к назначенному времени.

Прогулка по селению получается короткой. Капитана хватают и сажают в бамбуковую клетку изнывать от жары и распространившегося повсюду смрада смерти. Через какое-то время ему бросают на колени голову «Шефа», оставленного на катере. Не раз смотревшего смерти в лицо, капитана охватывает ужас. Он повсюду. Ужас проникает сквозь прутья и забирается в каждую клеточку тела.

Для чего эти испытания? Почему Уилларду оставляют жизнь? Его освобождают и ведут к Курцу. Наконец, в сумраке пещеры происходит встреча главных героев картины. Сумасшедший полковник и капитан, стоящий на грани безумия, а может и перешагнувший эту черту.

Для зрителей звучит длинный монолог Курца, который рассуждает о войне, о людях, имеющих право убивать.

– Ты можешь убить меня, у тебя есть на это право. Но у тебя нет права судить меня, – говорит полковник. – Человек не может понять, если не знает, что значит ужас… Ужас имеет своё лицо… и ужас должен стать твоим другом, иначе он станет твоим врагом, которого ты будешь бояться…

– Нам нужны люди, способные мобилизовать свои первобытные инстинкты и убивать без чувства, без страсти, не пытаясь судить… не пытаясь судить, – повторяется эхом голос из темноты.

Курц даёт понять Уилларду, что хочет умереть как воин. И когда камбоджийцы совершают языческий обряд, принося в жертву быка, капитан выполняет задание. На экране одно убийство перекликается с другим. Отрубание головы животного, залитого кровью, чередуется со взмахами мачете над телом Курца.

Держа в руке окровавленный клинок, капитан выходит к армии, некогда окружавшей полковника. Они склоняются перед Уиллардом и готовы признать в нём своего нового вождя. Но он проходит мимо, забрав из толпы также преклонившего колени Лэнса, окончательно сошедшего с ума.

Катер плывёт обратно по реке, а Уиллард совершенно не понимает, как жить дальше.

…Бордовые «жигули» пронеслись через спящую Москву и остановились у подъезда Наташи. Потрясённая фильмом, она всю дорогу молчала и сейчас, когда машина остановилась, не знала, что сказать.

Владислав наклонился к её сиденью и приблизил девушку к себе. Наташа обняла рукой его голову и не стала противиться поцелую. Было мелькнувшая мысль про Ильдара тут же пропала. Если барьер существовал, то теперь он растворился под горячим дыханьем соприкасающихся губ.

…Две фестивальные недели прошли. Во вторник, 28 августа, в киноконцертном зале «Россия» вручались призы конкурса.

Золотые премии получили итальянская картина «Христос остановился в Эболи», испанская кинолента «Семь дней в январе» и польский фильм «Кинолюбитель».

Советской картине «Взлёт» вручили Серебряную премию.

– Владик, твой прогноз оправдался, – сказала Наташа и с показным восхищением посмотрела в глаза своему спутнику.

Владислав ответил улыбкой.

– То, что итальянская картина возьмёт приз, угадать было нетрудно, – чуть снисходительно пояснил молодой человек. Словно заглянув в справочник киноведа, тоном знатока пояснил: – Франческо Рози один из самых награждаемых кинорежиссёров Италии. Получал главные призы на Каннском, Венецианском кинофестивалях. – Он приглушил голос, будто раскрывал тайну талантливого режиссёра, и добавил: – А недавно итальянская киноакадемия наградила Рози статуэткой национальной премии – «Давид ди Донателло».

– Я в журнале видела… Американскую статуэтку «Оскар», – подхватила Наташа, которой захотелось показать себя знающей собеседницей, чтобы не выглядеть в глазах кавалера «полной дурой».

– Правильно, – согласился Владислав. – Идею «Оскара» повторили. Но итальянцы вручают своего «героя». Это золотая копия знаменитой статуи Давида. В отличие от «Оскара» у Давида есть мощная подставка. Такой тяжёлый малахитовый кубик с золотой пластиной. На ней гравировкой наносятся победители в разных номинациях. Ну и год, конечно.

– Я и не знала, что ты такой знаток мирового кино, – уже искренне удивилась девушка.

– Когда мы жили в Риме, я изучал итальянское кино, – сказал Владислав, вздохнул и добавил: – Мне было интересно. Даже хотел во ВГИК поступать, но папа настоял на МГИМО.

– Ну и правильно, – сказала Наташа, одобрив выбор родителей своего нового кавалера. Она взяла его под руку и спросила: – Завтра всё остаётся в силе?

Владислав кивнул головой.

Ушедший в историю 11-й Московский международный кинофестиваль забрал с собой солнечную летнюю погоду. Словно природа выполнила обязательства перед организаторами и теперь вольна была поступать как ей вздумается. Москву накрыли облака. Стало по-осеннему прохладно, а по ночам – так просто холодно.

На следующий день посольство Италии давало приём в честь победителей кинофорума. Наташа и Владислав решили прогуляться пешком. От МИДа до здания дипмиссии было рукой подать. Повернув с Арбата на улицу Веснина, они безошибочно узнали нужный дом.

Городская усадьба, построенная в конце XIX века, выделялась среди прочих зданий. Украшенная богатым декором, она была облицована светло-серым песчаником. Трудно было определить, какого стиля придерживался архитектор, возводивший один из самых богатых домов в Москве. Как бы то ни было, в его архитектуре удачно сочетались готика, барокко и московский модерн.

– Красивый особняк, – мечтательно произнесла Наташа. Она вспомнила виллы кинозвёзд, фотографии которых она видела в западных журналах.

– Ещё бы! – согласился Владислав. Он остановился и продолжил: – До революции принадлежал Бергу. Был такой фабрикант, владелец золотых приисков.

К посольству подъезжали чёрные «Волги», иномарки с дипломатическими номерами, автобусы с эмблемой кинофестиваля. Гости выстраивались в очередь и через несколько минут исчезали в глубине портала парадного входа, украшенного античными колоннами.

Пройдя вестибюль, начинающая актриса и дипломат попали в зал, оформленный в готическом стиле с гобеленами, вставленными в узорчатые панели из ценного дерева. С высокого, застеклённого и оттого воздушного потолка свисала великолепная люстра из муранского стекла.

Здесь гостей встречал посол Италии в СССР Джузеппе Вальтер Маккотта.

– Benvenuti all'ambasciata italiana a Mosca, – приветствовал он молодую пару.

– È un onore essere la vostra festa, – вежливо ответил Владислав.

Этот краткий диалог прозвучал для Наташи словно пение райских птиц. Оглянувшись по сторонам, она тихо спросила:

– Владик, что ты ему сказал?

– Я ответил, что для нас является честью присутствовать на сегодняшнем празднике.

– Клёво, – оценила девушка.

Они перешли в бальный зал, уже заполненный гостями. Расписной потолок, разделённый золотыми фресками, зеркала, увеличивающие пространство, и развешанные по стенам картины итальянских мастеров поражали воображение.

Приглашенные прогуливались по особняку. Многих из них Наташа видела в дни фестиваля. Видимо, её тоже узнавали. Она здоровалась, слышала ответ и получала огромное удовольствие от происходящего.

Одна из арок бального зала открыла вход в Красную гостиную. В углу, рядом с роялем, стояло кресло, затянутое красной кожей.

– Мне рассказывали, что здесь любил сидеть и слушать музыку знаменитый режиссёр Висконти, когда бывал в Москве, – сказал Владислав и, задумавшись, добавил: – Все его называли Дон Лукино или граф Лонате-Поццоло.

– Ух, ты. Прямо-таки граф? – не без восхищения спросила Наташа.

– Настоящий миланский патриций, – ответил знаток римской знати. – Его отец носил титул герцога и владел замком в Ломбардии.

– Какая прелесть… Патриций… – растягивая слова, произнесла Наташа.

Они вышли в большой сад и направились в глубь по извилистой дорожке. В одной из беседок, построенной в мавританском стиле, сидела Джина Лолобриджида, наслаждающаяся переливами воды в фонтане.

– Buona sera, signora, – вежливо поздоровался Владислав.

Актриса кивнула головой и вежливо предложила зайти и присесть в беседке.

У девушки от счастья закружилась голова. «Вот так, запросто встретиться с кинозвездой, – всколыхнувшиеся эмоции обрушились на Наташу сокровенными мыслями, – оказаться среди тех, кто входит в круг, закрытый для большинства».

Она представила себя знатной римлянкой, которую окружают патриции, или «светской львицей», разгуливающей по роскошным залам.

Наташа посмотрела на Владислава, о чём-то говорившего с итальянской примой. «Да, мама права, тысячу раз права, – думала девушка, – пусть другие теряют голову. Какая прекрасная жизнь у дипломатов! Вот только он какой-то весь из себя правильный, холодный… Любит ли он меня?.. Ой, да, ладно! Любит, не любит… Но как он умён, сколько всего может… С ним я увижу свет, и свет увидит меня!»

С уверенностью, ставшей привычкой, Наташа взяла под руку Владислава. Она словно зачарованная смотрела перед собой. Сквозь струи фонтана ей показалось знакомое лицо амбициозного прагматика. Он улыбался и остался перед глазами девушки, уже ни с кем не соперничая. От сентиментального романтика не осталось и следа.

…Походы служилых людей в Восточную Сибирь, на реку Енисей пролегали двумя северными маршрутами – морским и смешанным, водно-сухопутным.

Морской путь подразумевал большую водную «петлю», когда отряд сплавлялся по Оби до её устья, затем судёнышки плыли вдоль побережья Карского моря, пока не попадали в Енисейский залив. Повернув на юг, флотилия входила в разветвлённое устье Енисея и поднималась до таёжных мест, преодолевая течение могучей реки.

Это было очень долго и непредсказуемо, поскольку плавание даже в прибрежных водах Карского моря было опасным занятием, требовало морских навыков и, конечно, судов, способных выстоять на большой волне.

Для такого путешествия были нужны специальные лодки – поморские карбасы. Вести отряд по морю – не то же, что по реке. Погода, северные ветра и течения ломали все расчёты. И никто не мог угадать, на сколько навигаций растянется такой поход.

Малая северная «петля» была создана в 1601 году. Как три года взошёл на трон Борис Годунов. В отличие от прежних правителей Борис принялся расширять связи с заграницей. Для успешного ведения дипломатических переговоров требовались подарки, в первую очередь пушнина.

По инициативе предприимчивого царя на ненецкую реку Тасу-Ям направили отряд из сотни стрельцов. Поход был кровавый. На всём пути служивые люди подвергались нападениям «воровской самояди» – то со стороны ненцев, то – селькупов. Лишь половина отряда дошла до Тасу-Яма, которая с ненецкого переводилась как «большая река, текущая вниз». Оставшиеся в живых стрельцы построили деревянный острог и дали реке новое название Таз.

На карте Русского царства появился первый заполярный город, находившийся в 170 верстах от Северного Ледовитого океана. Конечно, его главной задачей был сбор ясака в «соболиную» казну. Но крепость была и опорным пунктом для дальнейшего продвижения в Сибирь.

Время от времени служилые и торговые люди из Мангазеи отправлялись за мягкой рухлядью на Енисей. Они поднимались на лодках в верховья Таза, затем волоком добирались до Туруханки, которая была одним из левых притоков могучей реки. Их стараниями в 1607 году в устье речушки было построено Туруханское зимовье, ставшее охотничьей факторией.

Этот путь был короче, нежели морской, но тоже долгий и ненадёжный. Периодически Мангазею жгли местные племена. Сборщики ясака пробирались через глухие таёжные места, постоянно рискуя попасть в засаду.

Ещё летом, за несколько месяцев до прибытия царского гонца в Тобольск, правителю Сибири донесли, что за Пегой Ордой, в местах, где обитают остяки – сельку́пы и ке́ты, похоже, существует маршрут до Енисея.

– Господин воевода, торговец Сашка Хохлов прознал, – докладывал старший подьячий. – Бахвалился, что в самую серёдку Енисея пришёл и назад воротился, – понизив голос чуть ли не шептал Головин. Тут же разочарованно добавил: – Утоп Сашка. По пьяному делу. С кружало идучи, утоп. Но сказывал, что шёл он с проводником по реке Кети.

«Вона как дело повернулось, – думал теперь Куракин. – Как же я раньше про южную стезю не прознал? Что ж, рисковать буде Селезнев. Пущай отряд разведает сию дорогу».

Теперь перед глазами боярина достаточно очевидно складывался южный маршрут. Словно ожила карта, разложенная на столе.

Отряду следовало спуститься на лодках по Иртышу до впадения его в реку Обь. Далее повернуть направо к Сургуту и плыть против течения полноводной реки – на юго-восток. Пройти весь срединный участок Оби. И далее, не доходя до Томска, свернуть на реку Кеть.

Для Куракина этот план выглядел настолько привлекательным, что воевода удовлетворённо потёр руки. Большая часть пути была хорошо изведана. Кроме того, на Кети сладили два острога – Нарымский и Кетский, в которых можно было пополнить запасы. Дальше служилым людям предстояло подниматься в верховья петляющей реки и, через тайгу, по неизведанным местам, найти путь к величавому Енисею.

– Как же мне без проводника стезю зрети? – спросил Радомир. – В болоте утопнем…

Встречи воеводы и сына боярского стали частыми. К предстоящему походу готовились основательно.

– Будет тебе проводник в те места, – ответил князь и пояснил: – Я послал наказ кетскому воеводе Чеботаю, чтобы радел о походе и заполучил проводника у местного народишки. – Он расхаживал по палате и, утвердившись в мысли своей, уверенно сказал: – Дадут человека енисейские остяки, не откажутся. – Куракин хитро улыбнулся. Довольный собой, продолжил: – Днями доставят аманата. Звать Егырманко Ляркумов. Из тех краёв. Он сын кетского князьца Ляркума Гакова. Ради жизни сынка энтот остяк даст нам проводника. – Умудрённый жизнью боярин наставлял молодого дворянина: – Для пущей верности, чтобы на отряд не напали, возьмёшь княжича с собой. Он тебе за место щита будет. Поставишь на новом месте острог – держи его на дворе, бери других аманатов. При такой охранной грамоте народишки к тебе не сунутся.

…Дело предстояло нешуточное. Главная проблема заключалась в том, что в Тобольске был небольшой гарнизон, и нужного количества служилых людей для дальнего похода не набиралось. Поэтому колонистов стали собирать по разным городам и крепостям.

Весной 1618 года, как прошёл ледоход и открылись реки, в столицу Сибири прибыли тридцать стрельцов, отобранных из Пелымского острога и города Тюмени. Возглавлял ратников стрелецкий сотник Гришка Данилов.

– Буде тебе помощником, – распорядился воевода, представляя сотника сыну боярскому.

Ещё пятьдесят человек, большинство из которых были казаки, набирались в экспедицию из Берёзова, Сургута и Нарыма. Им было велено из своих мест прямиком плыть по Оби в Кетский острог и ждать там прибытия головного отряда.

– Княже, дозволь взять с собой Никишку Рваное Ухо. Опытный волжский кормщик, хочь и разбойничал, – обратился Радомир, думая о предстоящем походе. – Да и сосланные новгородские ушкуйники Ванька Чекан и Мишка Ярый мне бы пригодились.

«А что, может, и дело говорит, – задумался над его просьбой Куракин. – Речные разбойники да убивец… Чай, не на гулянье посылаю. Згодятся».

– Лады! Быть посему, – согласился боярин, – и вот ещё. Возьмёшь вместе с аманатом толмача Норгу Чингина.

Особняком стоял вопрос с провиантом. Вроде бы в сибирской тайге лесная дичь была в достатке и на обилие рыбы в реках жаловаться было не след. Но чем больше была численность отряда, тем тяжелее его было прокормить. И уже не спасали ни рыба, ни обитавшее в лесу зверье, которых еще надо было добыть в незнакомой местности, в сложных обстоятельствах или даже смертельно опасной обстановке.

Длительные походы, когда требовалось пройти не одну сотню вёрст, требовали продуктов, не поддающихся скорой порче. Не зная, на сколько дней уходят, служилые люди и торговцы брали с собой вяленое и копчёное мясо, хорошенько просоленных гусей, куропаток и зайцев местного приготовления. Ратникам также выдавали привозные продукты, в частности «мясо-ветчину».

В присутствии воеводы долго спорили дьяк Булыгин, старший подьячий Головин, сын боярский Селезнёв и сотник Данилов, чего из продуктов взять с собой и сколько их надобно.

Сошлись на том, что ратники возьмут в дальнюю дорогу 200 ведер вина, 150 полтей ветчины, пуд меду, пуд коровьего масла, 6 ведер конопляного масла, гречневую крупу, пшеничную муку, также муку овсяную и ржаную.

Между Булыгиным и Даниловым разгорелся нешуточный спор вокруг того, какое вино положено стрельцам и казакам. Разумеется, речь не шла о винах заморских, которые попадали в Тобольск среди привозных товаров и в небольших количествах. Заморское вино появлялось только на столах воеводы и его ближайшего окружения.

Перебивая друг друга, дьяк и сотник спорили о русской водке, которую также было принято называть вином. Её делали из пшеницы, ячменя и ржи. В зависимости от того, сколько раз перегонялась водка, различали вино простое, вино доброе, боярское и двойное. В два последних могли добавлять всевозможные травы и пряности.

– Хватит с вас и вина простого, – кипятился дьяк.

– На ратное дело идём, не скупись, – возражал стрелецкий сотник. – Надобно вино доброе.

Куракин слушал перепалку. Смотрел на спорщиков. А ведь прав Гришка! Доведётся ли ему со товарищи вернуться? Подождав, пока угомонятся, воевода повернулся к дьяку и сказал:

– Иван, пусть будет вино доброе, – и потом, развернувшись к другой стороне стола, добавил: – Гришка, блюсти себя строго!

– Господине воевода, благодарствую, – обрадовался служивый. – Так, мы понимат. За тебя душой радеем. Бдеть о деле будем.

…В конце весеннего месяца травеня для колонистов наступил день, которого они ждали все прошедшие месяцы подготовки. Солнечным утром на воеводском дворе перед входом в Троицкую церковь преклонив колена стояли ратники, отправляющиеся в дальний поход. Владыко благословил служилых людей, и отряд направился к пристани.

Флотилия состояла из дощаника и нескольких стругов, которые шли перед ним. На первом не сложном отрезке пути судам предстояло сплавляться по Иртышу, неспешно гнавшему свои воды на север. Ветер был попутный, и кормщик Никишка Рваное Ухо, находившийся на головном струге, показал всем ставить паруса.

Плавный разбег величественной сибирской реки скрывался за очередным поворотом. Правый берег Иртыша захватила тайга, возвышающаяся над серебристой, извивающейся лентой. Левый берег, напротив, был равнинный и сохранил озерца, оставшиеся после прошедшего половодья.

Эти места были изведанные, хорошо знакомые путешественникам. Широкий остров, закрывший большую часть реки, образовал вокруг себя стремнину, куда по бурлящей воде один за другим понеслись струги. Выскочив на простор, лодки замедлились. Миновав длинную косу, густо поросшую деревьями, флотилия потеряла набранный ход из-за вливавшейся в Иртыш речки Пурга, гнавшей свои волны на проходящие суда.

Шёл третий день пути. Гонимый течением и попутным ветром, отряд планомерно «поглощал» версту за верстой, приближаясь к Оби.

– Сейчас пойдём мимо селища Демьянов ям, – сказал стрелецкий сотник. – Тамо живе стрельцов десятник Федька Дружина, из новокрещенцев. Буде стоянку делать?

За излучиной показалась деревенька в несколько изб с маленькими лодками на берегу. Вышедший из-под навеса человек низко поклонился проходящим судам.

– Приставать не будем, – сказал своему окружению предводитель Селезнёв. Посмотрев на растянутый под ветром парус, добавил: – Ладно идём. Так бы далее.

За деревенькой река сделала петлю, чуть не развернув экспедицию назад, затем «передумала» и вернула свой бег на север. Почти половина пути по Иртышу была пройдена, до Оби оставалось чуть более 300 вёрст.

Снова по берегам «плыла» тайга, то опускаясь к воде, то поднимаясь на крутых ярах. Разбросанные половодьем, окрест реки, на склонах лежали стволы поваленных деревьев.

– Худое место, – сказал толмач Норга и показал на высокий правый берег. – Однако рям совсем близко подошёл.

Так на хантыйском языке называли верховые болота, выходящие из тайги на берег Иртыша. Незаметная глазу топь спряталась среди стволов сибирских кедров. Она прикрылась мхом и упавшими ветками. Зайдёшь в такой кедровник и пропал – не выбраться из трясины.

Болота в сибирской тайге – не редкость. Они были унылой, сумрачной обыденностью таёжных мест. Не будет преувеличением сказать, что тайга произрастала среди болот.

Отряд продвигался дальше по водной глади, и по всему чувствовалось приближение северных мест. Цвет воды становился темнее, воздух, наоборот, прозрачнее. Река стала более полноводной, её русло почти выпрямилось. С каждой пройденной верстой берега словно раздвигались. Они удалялись от небольшой флотилии, открывая взглядам колонистов множество островков и разбегающихся протоков. Если бы в отряде находился летописец, то окружающая природа могла подвигнуть его на следующие строки: «Приближаясь к величавой Оби, молодецкий Иртыш становился многоруким, словно хотел обнять сибирскую красавицу…»

Первый этап экспедиции завершился. Если и были у служилых людей лирические настроения, то с поворотом на Обь они улетучились.

Начинался трудный этап борьбы с речной стихией. Флотилии предстояло идти 1200 вёрст против течения. В узких местах реки колонисты поднимали суда бечевой, идя вдоль берега. Там, где русло расширялось и река становилась полноводной, они садились на весла.

Остановки стали чаще. Намаявшиеся стрельцы, кто вповалку, кто на брёвнышке, устраивались вокруг костра, вечеряли и смотрели на заходящее солнце, которое опускалось на облака, нависшие над горизонтом. Разукрасив «одеяло» багрянцем, светило на несколько секунд вырывалось наружу и пропадало за островами.

Стоявшая на пути сургутская крепость оказалась как нельзя кстати. Радомир Селезнёв решил остановиться на несколько дней. Люди выбились из сил. Расслабиться в походе не получалось. Стрельцы нуждались в отдыхе, да и припасы надо было пополнить. Последующие события показали, что передышка в Сургуте сыграла решающую роль в сохранении жизней ратников.

Не прошли и ста вёрст от крепости, как в протоке Мугут, огибавшей одноимённый остров, наткнулись на разграбленный дощаник. В воде, на обгорелой палубе лежали тела десяти человек – купцы и охрана.

– Давнёхонько лежат, – сказал со знанием дела Мишка Ярый, осмотревший погибших. – В протоку их затащили опосля, чтобы от глаз подале.

Дальше шли с опаской. Но прошёл день, другой, за ним минула неделя – и никаких злоключений не случилось. Напряжение у стрельцов спало. Появились шуточки, и караульные стали дремать по ночам.

– Догребём до Нарыма, всё ладно буде, – увещевал на стоянке сотник Данилов, пропуская чарку вина.

Нарымский острог был очередной вехой на пути. С него начиналась водная дорога вверх по реке Кеть и далее – в неизведанные места.

Спокойствие отряда вновь нарушилось, когда за 200 вёрст до желанной цели, рядом с устьем небольшой речки Курья, они натолкнулись на 7 каюков, принадлежавших купцам. Тут же лежали два десятка убитых, среди которых угадывалось несколько казаков и стрельцов.

– А ведь они свеженькие. Незадолго до нас убиенные, – протяжным голосом сказал Мишка. Он посмотрел на командиров отряда, затем повернулся к напарнику. – Гляди, Чекан. Этих троих взяли в полон, но затем убили, – сказал новгородский разбойник, рассматривая тела. И уже без всяких сомнений произнёс: – Что на Мугуте, что тут – одна рука убивала. Я удар запомнил.

Отряд двинулся дальше. Как стало вечереть, причаливать к берегу не стали. Остановились ночевать на безымянном острове. Радомир с Гришкой расставили караульных, зажгли факелы, освещавшие подходы к острову.

Спустившаяся темнота только добавила страху. Похоже, никто спать не собирался. Чекан подошёл к воде, растёр на ладони пепел и, подняв руку, определил направление ветра. Удовлетворённо хмыкнув, Ванька глубоко потянул по-звериному носом, раскрывая речному бризу свои крупные, хищные ноздри.

– Чую, зрети на нас, – сказал Ванька, кивнув головой на берег. – Из того закутка в лесу.

Радомир внутренне напрягся, но ничего не ответил и пошёл проверять караульных.

…Воевода Кетского острога Григорий Челищев, по прозвищу Чеботай, уже как пять лет правил на реке Кети. Предводитель самого дальнего форпоста на восточной границе Русского государства считал себя полновластным хозяином этих мест. В отличие от князя Куракина он не рвался в Москву.

Кетский воевода напрямую перед Тобольском не отчитывался. Он подчинялся городу Сургуту, откуда для деятельности острога получал 20 служилых людей – стрельцов, казаков и литву. Через год-два в форпост направлялась новая смена, и небольшой гарнизон обновлялся. Другая особенность воеводского правления Челищева состояла в том, что Кетскому уезду дьяк не полагался и контролировать Чеботая было некому. Поэтому при сборе налогов в «соболиную» казну он не забывал о личной выгоде.

Челищев собирал мягкую рухлядь сверх того, что показывал в книгах. В карман воеводы с каждого ясачного человека «уплывали» две соболиные шкурки. Год от года число плательщиков налога менялось, но в среднем, с учётом восьми волостей Кетского уезда, их количество составляло почти 200 человек. Конечно, небольшая часть шкурок даровалась подъячему – за молчание и «правильные» записи в ясачных книгах. Но всё равно, утаенный доход не мог не радовать.

Потирая руки, Григорий Фёдорович не «чахнул над златом» и не набивал соболями сундуки. Воевода понимал, что держать в остроге неучтённую мягкую рухлядь, да ещё в таком количестве, было рискованно. Будучи человеком умным, он продавал соболей по выгодным ценам проверенным купцам и промышленникам, отправлявшимся из Томска в Московию.

На международных рынках цена чёрных нарымских соболей доходила до 200–300 рублей за штуку. Кто же откажется от «лёгких» денег?! Деловые люди сворачивали с Оби на Кеть, и каждый участник сделки получал свой навар.

Чеботай был не только хитрым, но и предприимчивым воеводой. Он давно догадался, что на Енисее количество зверя превзойдёт все ожидания. Богатство пряталось в тайге, но при правильном подходе могло попасть в его руки. И он привлёк местную знать.

Стоящие во главе волостей селькупские и кетские князцы получили от воеводы различные поблажки и милости. С их помощью воевода узнал дорогу на Енисей, но сообщать об этом Тобольск не торопился. «Пусть пройдёт пару лет, – думал Челищев, подсчитывая возможные барыши. – С енисейских людишек ясак соберу, разбогатею, а потом дорогу на Енисей преподнесу. За сию доблесть и царская милость буде».

Но как это обычно случается, загад не бывает богат… Неожиданно пришла грамота от тобольского воеводы. Его решение направить отряд в неизведанные земли, чтобы на Енисее крепость поставить и ясак собирать, – спутало все радужные планы. Да что там планы! Контроль над нынешними крайними волостями, расположенными в верховьях реки Кеть, скорее всего, перейдёт голове нового острога. Неучтённый «соболиный ручей» будет перекрыт. Закончатся его доходы! Перестанет он быть владыкой над тунгусскими и кетскими народишками.

Было над чем задуматься наместнику Кетского уезда. Конечно, он выполнил наказ правителя Сибири. Не мог не выполнить, иначе бы потерял голову свою.

«А ежель отряд сгинет? Скажем, нападут в тайге воровские остяки, – размышлял Чеботай. – Новых ратников на Енисей соберут не скоро. Годы пройдут».

Эта мысль понравилась Челищеву. Раздумья воеводы стали приобретать отчётливую форму, обрастая новыми деталями. «Нет, не в тайге им надобно пропасть, – сообразил Григорий Фёдорович и отверг прежнюю мысль. – Вона в крепости сидят полста казаков, дожидаются головной отряд… Как соединятся, попробуй перебей такую ораву… Нет! Сын боярский с малым отрядом своим должо́н сгинуть на водной стезе в Нарымский острог, под луками остяков… Ладно думаю!.. Моей вины в том не буде. Всё скроет матушка Обь».

Довольный собой кетский воевода начал претворять в жизнь свой коварный план. У него были деловые связи с остякскими князьцами, которые время от времени бунтовали. Они вполне подходили на роль кровавых убийц.

Долго искать не пришлось. На срединном участке Оби – от Сургута до Нарыма начал разбойничать князец Кинема Бардаков. Был он из старого хантыйского рода. Власть русского царя не признал. Не мог простить строительство города Сургута на месте родовой крепости его отца, князя Бардака. Вернуть отобранные земли он был не в силах, поэтому, весьма кстати для Чеботая, взялся громить проходившие по Оби русские суда.

«Кинема – тать, но именно он и надобен», – решил воевода и направил посланника к речному пирату. Интересы обоих совпали. Остяцкий князь прибыл на тайную встречу и, получив небольшой мешок с деньгами, пообещал перехватить тобольский отряд.

– Мой кылынч вжик! Русский башка йок, – рассмеялся князец и потряс саблей над головой.

Теперь Кинема стоял в ночной темноте на лесистом берегу, наблюдая за стрельцами на острове. Пытался их сосчитать. Видел, как тщательно расставили охрану, и понял – незаметно ночью подобраться не удастся. Перестреляют с берега! Надо нападать утром, спускаясь по реке сверху. Перебить их стрелами, когда русичи будут бороться с течением. Удовлетворённый своим выбором, Кинема отправился с охранниками к лошадям, чтобы подняться в верховья, к устью реки Тым, где ждали его воины.

…Спозаранку стрельцы заняли места в лодках, и флотилия отправилась дальше вверх по реке.

Немного спустя подошли к острову Колгуяк, похожему на большой черпак с изогнутой ручкой, брошенный «хозяйкой» на середину реки. Естественная преграда раздвоила русло Оби, огибавшей остров двумя разными потоками. Для тех, кто поднимался вверх по реке, предпочтительной выглядела левая протока. Она была шире и спокойнее. Напротив, правое русло, омывающее остров, сужалось посередине изогнутого «черпака». Течение там становилось быстрым, образуя на стремнине клочья пены.

Никишка Рваное Ухо выбрал спокойную протоку, собираясь обогнуть остров с левой стороны. Флотилия стала заходить в речной канал.

Неожиданно кормщик замер, его лицо стало красным. Он взволнованно закрутил головой по сторонам, словно что-то искал, затем грязно выругался и, показывая огромной пятерней наверх реки, заорал:

– Та-а-а-бань!

Все гребцы по команде подняли вёсла и принялись грести в обратную сторону.

Сверху, из-за поворота реки в левую протоку зашла одна, затем вторая, третья лодки… Они выплывали из клочьев утреннего тумана, выстраиваясь в ряд, – и так полтора десятка илимок, на которых сидели остяки, вооруженные кто мечами, кто копьями. Следом показался дощаник, в котором сидели лучники. Спрятавшись за деревянными щитами, они готовились осыпать стрелами тобольскую флотилию.

Князец Кинема спрятал в засаде две сотни воинов, и теперь эта орда, перегородившая путь наверх, медленно спускалась по течению, надвигаясь чёрной тучей на малочисленный отряд стрельцов.

Поняв расчёт нападавших, Никишка Рваное ухо подбежал к сыну боярскому Радомиру и взволнованно, радостно сказал:

– Ну, что, боярин, трясёсси? Туточки они нас порешить задумали. Ярый, Чекан, подь сюды!

Подельники подбежали к Селезнёву, почему-то дико хохоча и подталкивая друг друга.

– Есть мысль, можно судьбину исправить, – быстро пояснял Никишка и показал рукой на соседнее быстрое русло, омывающее остров с правой стороны. – Дощаник с пятью стрельцами оставь здесь. Пусть затворят вход в клеть, далее из пищалей стреляют. Мы на стругах обойдём остров. Станем над ворогами и опосля разобьём.

– Любо, – подхватил Чекан. – Будет дело! Повеселимся.

– А как же стрельцы на дощанике? – спросил Радомир.

– На всё волюшка божья, – развёл руками Никишка, – может и сгинут. Других сохранишь, выполнишь волю боярскую. Решай быстрея!

– Веди в правую! – обречённо согласился Радомир. С перекошенным лицом он кинулся отдавать приказ стрельцам на дощанике, понимая, что оставляет их на погибель.

Никишка Рваное Ухо показал всем следовать за ним и стал огибать Колгуяк с другой стороны. Прикрываясь от вражеских стрел естественной защитой, струг за стругом, цепочкой шли за головной лодкой, обходившей встречные буруны.

– Налягай, мать вашу! – кричал кормщик гребцам.

Сцепив зубы, с красными лицами, по которым текли ручьи, стрельцы дружно работали вёслами, сажень за саженью преодолевая быстрое течение.

– Братцы, наддай! Вином зальёмся, опосля, – перекрикивал шум воды Никишка. В мокрой, разорванной рубахе он стал похож на водяного.

Тяжело дыша, измотанные гонкой и борьбой со стихией, стрельцы обогнули речной «черпак». Ещё не видимые врагу, гребцы перестали грести, набираясь сил для атаки. Понимая, что впереди предстоит кровавая сеча, Радомир дал всем перевести дух.

– Ну, будя, – сказал Мишка Ярый, повернувшись к сыну боярскому. – Надобно спасать товарищев своих.

Перекрестившись, Радомир отдал команду на боевое построение. Струги служилых людей вышли из-за острова и теперь оказались за спинами нападавших. Их взгляду открылась трагическая картина. Часть остяков окружила тобольский дощаник и, уже захватив судно, перебралась на него. Оставшиеся на нём стрельцы не подавали признаков жизни.

– В ширину вставай! – орал на всю реку Чекан и, грозно размахивая топором, показывал кормщикам на других судах их место в строю.

Развернулась боевая флотилия. Обретя второе дыхание, злые гребцы разгоняли струги, направляя их сверху на остяцкие суда.

Настал решающий момент. Сближаясь с пиратами, стрельцы сделали залп из пищалей, нанося урон и нагоняя страх. Словно сорвавшаяся лавина, флотилия, гонимая частыми взмахами вёсел и течением, вставшим теперь на их сторону, понеслась вниз – на остяков. Ещё залп. Наконец, гребцы бросили ненужные вёсла, ощетинились саблями и бердышами.

– Сары́нь на ки́чку! – закричал Никишка Рваное Ухо, подавая команду стрельцам бежать на носы своих стругов.

Словно два разъяренных медведя, Мишка Ярый и Ванька Чекан в диком, зверином кураже перепрыгнули на дощаник остяков и стали крушить топорами головы лучникам. За ними ринулись стрельцы, беря на абордаж разрозненные илимки.

Ужас охватил пиратов. Часть лодок устремилась вниз по течению. Пытаясь покинуть сражение, они сталкивались друг с другом, ударяясь бортами и переворачиваясь.

Не ожидал Кинема такого поворота событий. Остяцкий князь и его немногочисленная охрана свернули в широкую протоку, уходящую в глубь тайги.

Поднявшееся над рекой солнце высветило еще не остывших от боя ратников на стругах, плывущие по воде тела пиратов, два дощаника – один, разорённый, с убитыми стрельцами, лежавшими на палубе, и другой, весь залитый кровью лучников. Тут же рядом качались на волне сбившиеся в группу лодки-илимки с остяками, сдавшимися в плен.

Чекан да Ярый уже где-то раздобыли вина. То ли от качки, то ли от спиртного оба пошатывались. Подельщики переговаривались друг с другом и вытирали руки о свои рубахи, оставляя на них красные пятна.

– Исполать тебе, сын боярский, что в поход нас взял, – сказал Чекан, поклонившись Радомиру. Новгородский ушкуйник посмотрел хмельными глазами на дворянина и, наклонившись к его уху, произнёс: – Житие прежнее вспомнил.

Мишка Ярый через толмача расспросил пленных остяков. Затем подошёл к молодому дворянину и стрелецкому сотнику.

– Норга выведал, напали они не случайно, готовились к встрече, – сказал Ярый, заглядывая в глаза предводителям отряда. – Двое пленных доносят, князец Кинема ждал наш отряд и знал сколь в нём ратников.

Нападение приобретало совсем иной оборот. Эту новость нельзя было оставить без внимания.

– До Нарыма мало идти осталось, – сказал Селезнёв и, повернувшись к Данилову, отдал приказ: – Ценных пленных под охраной семи стрельцов направишь в Сургут. Назначь старшего. Пойдут быстро, на остяцком дощанике. Пусть сургутский воевода доставит их в Тобольск для дознания. Я отпишу память князю Куракину. Опосля пусть стрельцы возвращаются в Нарым и далее на Кеть.

– Людишек мало останется. Пятерых потеряли, – было возразил сотник.

– Гриша, дойдём… До Нарыма оставшихся пленных посадим на вёсла, – пояснил Радомир. Он посмотрел на лодки пиратов и твёрдым голосом добавил: – Осмотри илимки. Добрые возьмём с собой. Остальные сжечь!

Стрелецкий сотник далее перечить не стал. Данилов кивнул головой и пошёл отдавать распоряжения.

…В Нарымской крепости задерживаться не стали. Надо было торопиться. Через два месяца Кеть замёрзнет. Предстоял подъём в верховья сибирской реки, которая протянулась по тайге на полторы тысячи вёрст.

Летний месяц зарев вступил в свои права, и половодье, как правило затяжное в этих местах, уже прекратилось. Устье изобиловало протоками, которые замысловатыми кружевами выходили из главного русла и, вдоволь накрутившись, возвращались обратно.

Суда тобольской флотилии уже 10 недель находились в пути.

– Вона река Елтыр, – сказал Норга Чингин. Он показал рукой на речушку, вливающуюся в Кеть, и несколько раз уважительно поклонился на левую сторону. – Здесь был последний коч хозяина Нарыма. Великий князь Воня над всей Пегой Ордой правил.

Сын боярский Селезнёв, стрелецкий сотник Данилов, да и другие колонисты слышали, а кому-то довелось и воевать против этого князьца. Он долгое время был «занозой» для русских властей.

У главы племен селькупов Вони был военный союз с сибирским правителем Кучумом. Но даже после падения Сибирского ханства князец продолжал сопротивление. Чтобы сделать его сговорчивым и заставить жителей Пегой Орды вносить ясак пушниной в царскую казну, взяли в заложники его сына Урунка. Родовитый княжич содержался на аманатском дворе в Тобольске. Но эффект получился обратный. Воня призвал под знамёна 400 воинов-селькупов и грозил пойти на Сургут.

Угроза была реальной, и к организации похода против Пегой Орды царские власти отнеслись очень серьёзно. По многим сибирским городам и волостям собрали 550 служилых людей. Их дополнительно вооружили орудиями – полковыми пищалями. Из Тобольска рекрутировали 100 сибирских татар. Рать получилась внушительная. Она не уступала силам, которые боролись против сибирского хана Кучума.

Успех операции русских войск был предопределён. Воня потерпел поражение. После того как в 1598 году на исконных землях селькупов был поставлен Нарымский острог, сопротивление было подавлено. Орда прекратила своё существование, большинство её жителей подчинились московскому царю. Часть селькупских племён отправилась в северные земли на реку Таз. Поскольку они стали граничить с народами Крайнего Севера, то впоследствии им дали прозвище «остяки-самоеды».

Князец Воня не желал бежать на север или кланяться русскому царю. Будучи воином, он с остатками войска скрывался в елтырском коче. Так у селькупов называлось укреплённое селение. Оно было обнесено частоколом, за которым насыпался вал, уходящий в глубокий ров. По сути, это была небольшая крепость. Подступы к ней охранялись засеками, на которых ставились луки-самострелы и давящие ловушки.

– И где ж таперя этот Воня? – с насмешкой спросил Гришка Данилов.

– Плывёт на семивёсельной лодке «ронтык» к Старухе Жизни, – философски рассказывал толмач. – Она его отправит к доброму духу Нуму – господину Неба. Или отдаст духу зла Кызы – властителю Загробного мира.

Все переглянулись. Каждый задумался о том, когда Старуха Жизнь уготовит «лодку» для него. Затянувшееся молчание прервал Норга:

– Ещё две петли – и выйдем к острогу.

…Воевода Кетского острога Челищев слушал рассказ сына боярского Селезнёва и смотрел на него так, словно увидел привидение. Он невпопад поддакивал, а когда услышал про пленных, отправленных в Сургут, то и вовсе лишился дара речи.

Глотнув воды, он немного пришёл в себя и сказал:

– Горазд ты, сын боярский! Про бранную удаль твою сейчас отпишу воеводе тобольскому, князю Ивану Семеновичу Куракину. Буде тебе велелепие и запись в Разрядный приказ о службе твоей.

Радомир поклонился в ответ. Пришедший в себя Чеботай потёр подборок рукой и задумчиво добавил:

– Остяки ведают, кто злочинство сие учинил?

– Короток был сказ, – ответил дворянин.

– Может, кто из сургутских донёс ворогу? – продолжал воевода. – Как думаешь, отписать мне об этом в Тобольск?

– Мне сие неведомо. Надобно сыск учинить, – сказал Селезнёв, разводя руками.

Челищев сделал круг по Приказной избе, затем остановился у большого сундука и достал две соболиные шкурки.

– То из воеводских поминок, – пояснил Чеботай. – Прими за изрядную доблесть.

Радомир ещё раз с уважением поклонился.

– Не гневайся, господин воевода, – ответил молодой дворянин, приложив шапку к левой стороне груди. – Не по чину мне. Моя награда на Енисее стоит. А дай ты мне пятерых стрельцов. Мои из Сургута вернутся, в твоём гарнизоне останутся.

Воевода недовольно пожал плечами, но возражать не стал.

Соблюдая договорённость, кетский князец Ляркум Гаков прислал в острог проводника, которого звали Тега. Соплеменник аманата Егырманко выказывал всяческое уважение княжичу, был постоянно рядом с ним, выполняя роль слуги.

В экспедиционный отряд влились служилые люди Берёзова, Сургута, Нарыма и пятеро стрельцов из кетского острога. Теперь он выглядел грозной силой. Захваченные в бою илимки оказались как нельзя кстати. Растянувшаяся на реке флотилия отправилась в многовёрстный путь через реки да болота, урочища и грязи великие.

…Берега по обе стороны Кети были низкие, окружённые множеством болот. Они скорее обозначали, нежели ограничивали водный поток, ставший густого тёмного цвета, что бросалось в глаза путешественникам, привыкшим к мутной, но светлой Оби. Кто-то из казаков зачерпнул ковшом, сделал несколько глотков, утоляя жажду, и передал ковш соседу. Заметивший это проводник Тега что-то сказал толмачу.

– Говорит, дурной башка у казака, – перевёл Норга, – пить нельзя. Теперь заболеет.

Хоть плыла экспедиция по Кетскому уезду, весь этот край можно было смело назвать нарымским. На языке селькупов слово «нарым» означало болотистую местность. Болота, болота и снова болота… Какое-то разнообразие вносили многочисленные протоки, звенящие своими перепадами.

Время от времени на заболоченных пространствах появлялись лесистые островки, но не на каждом можно было остановиться без риска не попасть в топь. Проводник отрицательно размахивал руками, и флотилия плыла дальше, минуя поворот за поворотом.

Ширина реки в 200, а иногда и 400 саженей, позволяла гребцам держаться середины русла. Но спокойно плыть не получалось из-за больших и частых поворотов. Кеть словно металась среди болотистых кочек, окружавших её «ленты».

Чем выше поднимался отряд, тем у́же становилась река. От мелких боковых протоков остались пересохшие русла. Безлесые пространства сменились тёмнохвойными, изредка берёзовыми полосами, которые выросли вдоль реки зелёными коридорами, тянущимися на десятки вёрст. Здесь было где остановиться и передохнуть.

На одной из таких неприметных стоянок случилось происшествие, повлиявшее на дальнейшие события.

…Большая часть уездных земель была пройдена. Отряд, разбившись на несколько костров, отдыхал после длинного перехода. За время похода кетский княжич Егырманко стал понимать русскую речь и даже пробовал общаться. Он наклонился к стрелецкому сотнику и попросил отлучиться в лес по нужде. Норга тоже услышал его слова и решил помочь.

– Очень надо. Большой нужда у Егырманко, – пояснил сидевший рядом толмач.

Принявший вина Гришка позволительно махнул рукой.

– Пущай се́рет, но подале идёт, – сказал сотник и, посмотрев на двух казаков, один из которых был его давним приятелем, попросил: – Степан, сходите вдвоём. Проводите, чтоб не сбёг!

Троица удалилась в тёмную чащу. Один из казаков полез в кусты, рассмотрев на них крупные ягоды. Но тут раздался треск. Из соседнего кустарника вылезло седое туловище. Наступившие сумерки скрадывали черты крупного животного.

– Гляди-ко, лось, – обрадовался Степан и сделал несколько шагов навстречу мохнатому зверю.

Егырманко замахал руками, призывая казаков бежать.

– Корг! – закричал он на родном языке.

Охранники повернулись к нему лицом, пытаясь понять, что так напугало княжича. В этот момент из-за куста показалась оскалившаяся морда огромного медведя. Седой самец размером с лося в два прыжка очутился рядом с казаками, стоявшими к нему спиной. Зверь навалился на Степана, раздирая кафтан, а затем и кожу, оставляя на спине глубокие кровавые следы от сабельных когтей.

Его товарищ, видя, как хищник вцепился клыками в шею напарника, закричал диким голосом, попятился и упал навзничь. Медведь отбросил в сторону окровавленную плоть и набросился на второго казака.

Сидевшие у костра вскочили и бросились в чащу. Кто-то захватил факелы. Подбежав к месту трагедии, они увидели Егырманко, лицо которого застыло от ужаса, два растерзанных тела и громадного медведя. Грозный «хозяин тайги» не обращал внимания на княжича, проходил мимо него, раскачиваясь на лапах, затем принялся ритмично поворачиваться – словно танцевал вокруг убитых им казаков. Он крутил по сторонам окровавленной мордой, без какой-либо боязни рассматривая сбегающихся людей.

Раздались выстрелы. Седая, ставшая грузной, туша замерла и через несколько мгновений повалилась на бок, уставившись застывшими глазами на собравшихся вокруг колонистов, будто спрашивая: «Зачем вы здесь?»

Тега с Норгой осмотрели окрестности и увидели на берёзе обезглавленную тушу оленя.

– Помешали коргу. Священный корг своя добыча защищал, – пытался объяснить Норга сотнику.

Но Гришка Данилов стоял над телом старого товарища и ничего не слышал. Проводник что-то запальчиво говорил толмачу, тот в ответ кивал головой.

– Священный корг был любимый младший сын бога Нума, – сказал Чингин, обращаясь к Селезнёву. Тяжело вздохнув, мужчина показал на мёртвого гиганта и добавил: – Теперь должны пять дней здесь стоять. Будем проводы делать, чтобы корг нашёл дорогу на небо.

– Какие проводы? – спросил Радомир, плохо понимая, что хочет Норга. Затем, отведя взгляд от убитых, пришедший в себя дворянин резко возразил: – Нет у нас пяти дней! Река замёрзнет!

– Надо проводить сына Нума, – сказал толмач уже окрепшим голосом. – А то худо будет! Рассердится дух Тайги…

До сей поры безмолвно стоявший сотник что-то промычал, затряс головой, посмотрел на погибших, затем – на княжича и вдруг набросился на Егырманко:

– Посрал?! – орал Гришка и стал трясти молодого человека за плечи. – Степана ни пуля, ни стрела не брала… Рядом ляжешь!

Радомир оттащил Данилова от аманата, который до сих пор находился в ступоре. Окровавленные тела прикрыли ветками, оставив погребение до утра.

С рассветом погрузились в лодки. Роковая царская грамота не оставляла времени ни для проводов, ни для поминок.

…Прошло четыре недели как суда, оставив за кормой Кетский острог, направились вверх по реке. Судя по описанию, близилась граница уезда. Аккурат напротив устья примыкающей речки Озёрки русло Кети резко повернуло на юг. И сама река, и окружающая обстановка изменились. Изгибы на водяной дороге стали более плавными, но при этом на пути появились песчаные мели, которые дощаник проходил с трудом.

Проводник и толмач стали больше уединяться. Озирались по сторонам, словно чего-то ждали. Да и настроение среди колонистов тоже поменялось. Погибшие в стычке с медведем как будто открыли своими именами смертельный список. Ещё двое служилых, пивших воду из Кети, слегли в горячке. Промучившись несколько дней, сургутские казаки умерли – один за другим. Было ли это случайным совпадением или дурным предзнаменованием, но слова Норги оказались пророческими. Служилые люди, вроде бы привыкшие к смерти, тоже напряглись в непонятном для себя ожидании.

Похоронив товарищей, отряд вышел к границе русских владений.

На высоком обрывистом берегу стояло городище князьца Урнюка, подчинявшегося кетскому воеводе. Построенный остяками, маленький острожек служил им защитой от набегов тунгусов. На этом участке описания земель заканчивались, и далее начиналась неизведанная тайга. До самых верховий было плыть и плыть.

Фарватер всё ещё извилистой реки сузился, возникающие на пути коварные мелководья проступали пеной и барашками на воде, заставляя кормчих выстраивать флотилию в петляющую нить. Уходя за поворот, первые струги пропадали из виду гребцов на лодках-илимках, выгребающих против течения следом. Однообразие торфяников и заболоченных чахоточных лесов нарушали речные дюны. Иногда русло настолько уменьшалось, что прибрежная полоска берега вовсе исчезала. Тогда суда колонистов двигались по коридору, образованному высокими песчаными ярами, покрытыми сосновым лесом.

Очередная напасть ждала отряд за ближайшим поворотом.

Поваленные ураганом деревья с вывернутыми корнями обрушились с высокой горы и перегородили неширокую реку. Ослабший, большой кусок грунта сполз сверху на стволы сосен, словно специально уложенных в разные стороны. Получилась добротная плотина, через которую пробили себе дорогу ручейки, оставляя на пересохшей протоке мокрые следы.

– Не было здесь такого ветра, – перевёл Норга слова проводника. Видимо, сам немало удивлённый, он от волнения вставлял в русскую речь селькупские названия. – Откуда сильный мярг взялся?

– Было, не было, – сказал Радомир и махнул рукой. Затем, повернувшись к товарищам, задал вопрос, который крутился у каждого в голове: – Как будем разбирать завал?

– Тут не на один дён работы, – посетовал Мишка Ярый. – Застрянем…

До сих пор молчавший проводник быстро затараторил, показывая рукой назад. Селезнёв повернулся за разъяснениями к толмачу.

– Тега говорит, завал можно обойти по речушке, что внизу впадает, – перевёл Норга и, подкрепляя слова жестом, провёл рукой над головой. – Петля будет. Однако её вода сверху идёт, и через протоки вернёмся на Кеть.

Выбора у колонистов не было. Дощаник пришлось бросить и двигаться наобум по примыкающей речушке. Набежали облака, заморосил мелкий дождь. Неизвестная река потеряла свои берега и стала обширным болотом, на кочках которого приютились деревья. Их стволы, росшие под наклоном, образовывали над головой причудливый шатёр. Вскоре ориентироваться на местности стало невозможно. Солнце скрылось за облаками, и проводник не знал, в каком направлении плыть. Отряд двигался наугад.

С каждым взмахом лопасти вёсел поднимали из глубин кочкарника мотки зелёных водорослей. К ним добавились гниющие коряги. Идти на веслах стало невозможно. Гребцы перешли на шесты. Где-то удавалось отталкиваться от плотной, вязкой топи, где-то – от соседних кочек. Казалось, плаванию по сонному бесконечному водоёму не будет конца.

На переднем струге плыли стрельцы. Один из них разглядел на ближнем островке крупного пятнисто-коричневого бекаса. Птица крутила длинным прямым клювом, но, по мере того как лодка приближалась, не взлетала.

– Гляди, какой жирный, – восхитился один из стрельцов и повернулся к товарищу. – Дай-ка весло. Щас я его прихлопну. Будет нам ужин.

– Улетит аль убежит.

– Мог бы, так улетел. А бежать ему некуды!

С этими словами стрелец размахнулся веслом и опустил его на кулика. То ли лодка качнулась, то ли охотника подвёл глазомер, но лопасть весла шарахнула по рядом стоящему дереву. Его наклоненный ствол рухнул на корму. От неожиданного удара сидевшие в лодке стрельцы отпрянули разом на один борт, и она перевернулась, опрокинув в трясину шестерых седоков.

Перевёрнутый струг накрыл целиком одного из стрельцов. Пока он в полной темноте хватался руками за борт лодки, его товарищ вскарабкался на днище и утопил находящегося внутри. Другие четверо пытались добраться до струга, но с каждым движением всё больше погружались в топь.

Отставшие лодки пытались приблизиться к месту трагедии, но им перегородило дорогу другое дерево, рухнувшее следом. Перед членами отряда разворачивалась драма, в которой им была уготована роль наблюдателей, не способных изменить ход событий.

Один из тонущих стал опираться на товарищей, барахтающихся рядом с ним, и утопил обоих. Наконец, смышлёный вояка добрался до последнего стрельца, держащегося на поверхности. Они вцепились друг в друга без какой-либо возможности сдвинуться с места. Под истошные крики, мольбы о помощи болотище неторопливо засасывало людей.

Брошенные с соседних лодок верёвки лежали перед тонущими головами, пока еще торчащими над гибельной топью. Вытащить руки из вязкой болотной массы не получалось. Попытка одного из них схватить верёвку зубами лишь ускорила ужасный конец. Финал драмы обозначили несколько пузырей, поднявшиеся из глубин трясины.

Единственный оставшийся в живых стрелец пережил такое потрясение, что, когда его снимали с перевёрнутой лодки, он не давался, до крови царапал ногтями днище и затих только после того, как обессилел от этой борьбы. Спасённый мужчина не слышал своих товарищей. Тихонько покачиваясь, стрелец отрешённым взглядом смотрел куда-то в глубину леса и бессвязно бормотал:

– Ко… ко… корг…

Наступила темнота. Сбившись в кучу, потрясённые колонисты провели ночь на смрадном болоте.

На следующий день экспедиция, потерявшая ещё пятерых человек, нашла протоку, ведущую на верхнее русло Кети.

…К концу месяца листопада отряд добрался до верховья реки. Маршрут от устья до истока занял более девяти недель. Наступил ледостав. Вода в реке стало тёмной, почти чёрной.

– Со дня на день схватится льдом, – сказал сотник, окуная руку в воду. – Вона какая вязкая. Как далее пойдём? – спросил он у Селезнёва.

«Если верить проводнику, то до реки Кемь, впадающей в Енисей, не менее 60 вёрст, – размышлял Радомир. – Волоком тащить на себе еду, оружие, струмент всякий… По снегу да морозу… Дойдём ли?.. Упустили время».

– Вот что, сотник, ищи место для зимовья, – отдал приказ сын боярский. – Надобно ставить срубы. Даст Бог, на травень откроются реки. Тогда далее пойдём.

– Добре сказано, – улыбнулся в ответ Гришка. – Сладим несколько клетей.

Выбрав место рядом с рекой, казаки принялись за дело. Довольные тем, что в походе наступил перерыв, они с радостью взялись за топоры. Через пару недель поставили зимовье. Для безопасности обнесли его тыном. Мера предосторожности была не лишней. Периодически в этих местах появлялись отряды тунгусов, совершающие набеги на дальние волости Кетского уезда.

Остановившиеся на зимовку колонисты приходили в себя после пережитых событий и случившихся потерь. Они расслабились. Как ни пытался Селезнёв поддерживать дисциплину в отряде, сколь ни ограничивал питейные устремления своих подчинённых, вынужденное безделье, словно ржа, разъедало служилых людей.

Правая рука сына боярского – сотник Гришка – примером для остальных не служил. Он более других налегал на вино, вспоминая своего друга Степана. Затем божился перед Радомиром, заверяя, что норму знает и «боле ни-ни».

Шла неделя за неделей. Под равномерное завывание вьюги колонисты забыли о неуспокоенной душе священного медведя, так некстати оказавшегося на их длинном пути. Забыли о неутолённой мести духа Тайги.

Однако стёртая из памяти драма напомнила о себе.

Очередной зимний вечер ничем не отличался от предыдущего. Разве что Гришка решил, что доброе вино надобно пить в добром количестве. Осуществив свой план сполна, Данилов собрался завалиться спать. Но тут в избу вошли княжич и его соплеменник.

– Вовремя пришёл, – воскликнул сотник и, показав княжичу на свои сапоги, потребовал: – А ну ка, сыми. И онучи тоже.

Егырманко покраснел. Челюсти молодого человека сжались, и на щеках проступили желваки.

Увидев реакцию своего княжича, Тега бросился к ногам Гришки исполнить его сумасбродный приказ. Но сотник ударил его пяткой по лицу, разбив нос переводчику.

– Пошёл прочь, супостат! – перешёл на крик Данилов и, смотря на княжича пьяными глазами, сказал: – Ишь, зарделся… Надобно за Степана ответ держать. Будя таперя моим холопом. Сымай мои сапоги, сучья морда!

Княжич в одночасье вспыхнул костром. Дико озираясь по сторонам, он схватил с лавки нож и бросился на сотника. Но Гришка даже в пьяном состоянии оставался опытным бойцом.

Он кубарем перекатился в другой угол клети, где находилась его сабля. Выхватив клинок из ножен, бездумно следуя приобретённым в схватках рефлексам, сотник нанёс удар в шею. Егырманко схватился руками за рану. Сквозь пальцы, из горла, брызнула кровь. Молодой человек судорожно открыл рот и рухнул замертво.

Гришка выпустил саблю из рук. Все находившиеся в избе буквально обомлели. Первым пришёл в себя Тега. Он вышиб ногой узкую дверь зимовья и устремился к бочкам, стоявшим рядом с тыном.

– Держи, суку! Уйдёт, – спохватился Данилов, трезвея на глазах, и бросился следом. За ним ринулись стрельцы. Увязая в снегу, они пытались догнать кетского проводника.

Но Тега благополучно перемахнул через тын и скрылся в ночном лесу.

Из соседних изб сбежались колонисты. Бездыханное тело княжича вынесли на снег. Ещё тёплая кровь, шедшая из глубокой раны, растопила ледяную корку и добралась до мёрзлой земли, отдавая смертельную дань духу Тайги.

– Таперя жди гостей, – только и смог сказать протрезвевший сотник. Он поник головой, отдавая свою саблю предводителю отряда. – Не ведаю как свара деяти…

Радомир ничего не ответил стрелецкому сотнику. Сын боярский смотрел в сторону тайги. Через несколько мгновений он вздрогнул. В лунном свете Селезнёву померещился силуэт священного корга, который всё это время шёл за отрядом по пятам.

…Наступил 1619 год. Большая часть зимы осталась позади. Встав на стоянку, люди поначалу расслабились. Хотелось снять усталость, напряжение, накопившееся на длинном пути – когда колонисты преодолевали течения своенравных рек, воевали с пиратами и теряли своих товарищей. Наступившее спокойствие оказалось недолгим. Убийство аманата и, главное, побег проводника засели одним и тем же вопросом в головах служилых людей.

Они занимались повседневными обязанностями, но в минуты перерыва, отвлекаясь от порученного дела, неожиданно замирали перед не дающей покоя мыслию: «Добрался до своих аль нет? Слыхано ли дело, зимою, в одиночку по тайге… Вона, сколь снегу навалило. Да мороз трескучий… А ежель дошёл? Кетский князец смерть сынка не простит… Пока тихо. Бог даст, пронесёт!»

То, что на дворе стояла зима, никого из колонистов не успокаивало. Для кетских охотников это не было препятствием. Они прекрасно передвигались по снегу на лыжах, подбитых снизу камусом – шкурами с голени оленей или косуль. Благодаря этой специальной противоскользящей подкладке, кеты быстро шли по глубокому снегу или поднимались по склону, не испытывая отдачи при движении.

Ко всему ещё кеты были непревзойдёнными лучниками. Били белку точнехонько в глаз. Знаменитые кетский лук и стрелы ценились всеми сибирскими племенами.

После случившегося Селезнёв приказал выставлять ночную охрану. Членов отряда разбили на караульные смены. Вино выдавалось только с его разрешения. Непонятная будущность заставляла людей быть настороже.

Похожие друг на друга, сменялись дни, за ними – недели. С того драматичного вечера прошло более четырех месяцев, и народ, решивший, что худшее осталось позади, снова расслабился и повеселел. На порог зимовья начала заглядывать весна, появились сосульки.

– Не-е, не дошёл… Кишка тонка! – в открытую начал балагурить Гришка.

Сидевшие вокруг него стрельцы улыбались, кивали головами, отпускали шуточки про мальчишку-покойника и хвалили твёрдую руку сотника.

…Кетские воины атаковали зимовье ранним утром. Обнесённый тыном острожек выходил западной стороной к реке. Это было открытое пространство, и спрятаться там было негде. Три другие стороны прямоугольной ограды окружала тайга. Ближе всего она подходила к восточной стене. В этом лесу князь Ляркум Гаков разместил большую часть нападавших. Но сначала надо было убрать караульных.

Спрятавшиеся в тайге лучники с трёх сторон обстреляли служилых людей. Не успев пробудиться от утренней дрёмы, ближний к лесу караульный упал со стрелой в горле. Этого никто не заметил. Обзор перекрывали избы, стоящие внутри зимовья.

Наблюдатель на северной стороне тоже был удобной мишенью. Он караулил, находясь на сооружённом помосте. Но, в отличие от своего товарища, не спал и временами прогуливался по доскам, чтобы согреться. Предназначенная для него стрела попала в грудь, пробив епанчу из верблюжьей шерсти и находящийся под ней кожух – зимний кафтан на меху.

Видимо, та же участь ожидала караульного у южной стены. Он пританцовывал и, наступив на ледяную корку, поскользнулся. Направленная в голову стрела сбила шапку. Это спасло жизнь казаку и спящим в избах колонистам. Выдвинувшиеся из леса остяки беспрепятственно двигались к зимовью.

Поднятые по тревоге, стрельцы, казаки и литва рассредоточились вдоль ограды и открыли стрельбу из пищалей. И вовремя! Кетские воины уже подошли к тыну. Находившиеся в тайге лучники осыпали стрелами оборонявшихся. В результате перестрелки обе стороны понесли потери.

Перезаряжать пищали было некогда. Дождавшийся своего часа Гришка бросился со стрельцами на кетов. Живя все последние месяцы с чувством вины, сотник норовил кровью смыть случившийся грех. Не одев кольчуги, без кафтана, в одной окровавленной рубахе с саблей в руке он носился по зимовью в поисках очередного врага.

Наблюдавший из леса глава племени Ляркум понял, что план неожиданного нападения сорвался. Он отдал приказ воинам отступить.

Отбив нападение, отряд посчитал потери. Двое казаков, стрелец и литовец погибли. Семеро служилых людей получили ранения. К середине дня четверо из них, в кого попали кетские стрелы, покрылись сыпью. Потом началась лихорадка. С лиц казаков текли ручьи пота. У всех появились рези в животе.

Норга приготовил отвар из трав, заставляя раненых делать большие глотки. Чекан и Ярый помогали толмачу, ставшему лекарем отряда. Вскоре у казаков началась сильная рвота, которая выворачивала их наизнанку.

– Братцы, не вижу ничего, – кричал один из них.

– Это яд. Очень худой яд, – сказал Чингин, поворачиваясь к Селезнёву. – Наконечники стрел смазали жиром тухлой, гнилой рыбы. Сердце может не выдержать.

Подтверждая смертельный диагноз, двое стали задыхаться. Ловя воздух, они промучились около часа и скончались.

Следующий день высветило весеннее солнце. Стоявшие над могилами колонисты щурились от ярких лучей. Под ногами начала оттаивать земля. Наступивший месяц снегогон выметал белый ковёр, на котором проступили черные проплешины. Зима покидала эти места, оставляя знаки, предупреждащие путешественников – скоро им предстоит собираться в дорогу, чтобы продолжить свой путь к берегам Енисея.

…Ранняя весна наполнила зимовье разнообразными запахами и звуками. Из леса доносилось щебетание птиц. Открывающиеся реки добавили музыку журчащих потоков воды с хрустом ломающегося льда. С каждым днем разноголосица нарастала, приобретая новые тона.

Пробуждающаяся природа выплёскивала энергию новой жизни. Свежие ветры пригнали первую грозу, после которой всё вокруг расцветилось яркими красками. Ночью еще подмораживало, но поутру прогретый солнцем воздух наполнялся весенними ароматами.

Настало время выступать. После нападения остяков в отряде остался 71 человек, из которых четверо ещё не оправились от полученных ран. Князец Ляркум больше не объявлялся. Но рисковать не стали. Раненые и больные остались в острожке с шестью казаками.

Еще в кетской крепости сотник предложил Радомиру допросить проводника и записать приметы урочищ и рек, расположенных на предстоящем пути.

– Не ровен часть остяка убьют или в болоте сгинет, – рассуждал Гришка и, покручивая ус, делал вывод: – У нас «сказка» останется. По ней пойдём.

Теперь Радомир оценил предусмотрительность своего помощника.

Где-то впереди пряталась речка Таха. Дорога к ней шла волоком, через небольшие ручьи и буераки. Переход оказался недолгим. Петляющая на несколько десятков вёрст Таха то позволяла колонистам разместиться в стругах, то высаживала их на берег, заставляя тащить лодки за собой.

Через несколько дней пути река соединила свои воды с Тыей. В этом полноводном потоке можно было двигаться вплавь.

– Гляди-ко, не обманул остяк, – обрадовался сотник. – Вона деревья обтёсаны, на другую реку кажут.

Радомир тоже повеселел. Желанная цель приобретала зримые очертания.

– Да, помню, – согласился Селезнёв. – Проводник сказывал, что по Тые надобно идти. Энтот приток выведет на Кемь. А далее – дорога водная на Енисей.

Уже плывя по Тые, путешественники сталкивались с развилками реки и дальше двигались по наитию. Но не каждая догадка оказывалась удачной. Свернув в очередной раз на восток, отряд через несколько вёрст попал в болото, которое расширялось буквально на глазах.

Наученные горьким опытом, колонисты остановились на островке, чтобы понять, как двигаться дальше.

Один из стрельцов, рекрутированный из кетского острога, подошёл к костру, где сидел Радомир с Гришкой, и, переминаясь с ноги на ногу, преодолев то ли робость, то ли испуг, обратился к сыну боярскому:

– Извиняй, воевода. Дозволь тайный сказ молвить.

Селезнёв поднялся и отошёл со стрельцом в сторону.

– Говори.

– Прямо идти не след. Не выберемся, пропадём! – сказал стрелец с выражением испуга на лице.

– Откуда знашь?

– Прошлым летом ходили здесь с воеводой Челищевым, – запинаясь признался служилый. Понимая, что полуправдой уже не отделаешься, продолжил окрепшим голосом: – С нами был местный проводник. Он и поостерёг.

Радомир молча смотрел на стрельца, ожидая продолжения. Тот воспринял его молчание по-своему и плюхнулся в ноги:

– Не вели казнить. Поворот нужный покажу. Моя память крепкая.

– Встань. Как звать?

– Ивашкой кличут. Насекиным, – закивал головой стрелец, поднимаясь с колен и прижимая шапку к левой стороне груди.

– Так вы с Челищевым дошли до Енисея? – спросил Селезнёв, боясь спугнуть удачу.

– Точно, дошли, – кивнул головой Насекин и радостно махнул рукой, подтверждая свой рассказ: – И с местных людишек соболя взяли с избытком.

– Дорогу хорошо помнишь?

– Помню и покажу. Не сумлевайся, – подтвердил Ивашка, кивая головой. Понимая, что его рассказ будет иметь последствия, стрелец еще раз поклонился и добавил: – Господине воевода. Опосля оставь меня в новом остроге али отправь в Сургут. Сживёт меня со свету Чеботай за мой сказ про его дела.

– Не кручинься, Ивашка, – сказал Радомир, успокаивая стрельца. – Подале тебя отправлю. Доложишь сказанное воеводе в Тобольске. А пока перебирайся в мой струг. Буде рядом.

«Ну, дела! Вона ты какая птица, – размышлял Селезнёв о кетском воеводе Челищеве, – ишь, как со мной речи вёл… Соболей хотел даровать… Выходит, ещё в прошлом году ему был ведом путь в эти места».

От нахлынувших размышлений молодого боярина бросило в жар. «Чеботай знал о дороге на Енисей ещё до прибытия царского гонца, – крутилась одна и та же мысль в голове Радомира. – Был на Енисее, собрал ясак, но не сообщил об том Куракину… Почему?».

Одна догадка ужаснее другой рождались в голове сына боярского. Но он не торопился поделиться рассказом с сотником, понимая всю опасность услышанных слов.

На следующий день отряд воротился к повороту, который чуть было не завёл колонистов в глухие таёжные дебри.

– Тута на север надобно идти, – показывал дорогу Насекин. – Вёрст через тридцать, на пятой петле, река повернёт на восток.

До этих слов молча наблюдавший Данилов подошёл к Селезнёву и тихо произнёс:

– Господин воевода, может, скажешь, откель новый проводник сыскался.

– Скажу. До Енисея потерпи, – ответил Радомир и, внимательно посмотрев собеседнику в глаза, также тихо произнес: – Опасный сказ. Узнашь, сболтнёшь кому лишнее, потом зарю не встретишь. Разные люди с нами плывут.

Брови у Гришки удивлённо поднялись, но он промолчал и отошёл в сторону. На нового проводника обратил внимание и кормщик Никишка Рваное Ухо. Однако приученный держать язык за зубами, он молча правил и без лишних вопросов исполнял команды.

Наконец, Тыя прекратила самостоятельный бег. Её русло стало левым притоком широкой и полноводной Кеми. И опять отряд поплыл на север. Река то бурлила, разделяясь на два потока, которые омывали немногочисленные острова, попадающиеся на пути, то затихала, сужая своё русло, ожидаючи, пока другие, мелкие речушки и ручьи не пополнят её чрево. Через 50 вёрст флотилия вышла к Енисею.

…Две пары внимательных глаз следили за лодками, приближающимися к могучей реке. Два сосредоточенных взгляда ощупывали струг за стругом, рассматривая сидящих в них колонистов.

– Который? – спросил сухой старческий голос.

– На первой лодке плывёт, – ответил уверенный молодой голос. – На плечах красная длинная накидка. Сейчас рядом с кормщиком стоит.

Кетский князь и его слуга спрятались на краю лесной поляны, выходившей к устью реки Кемь. Оба смотрели во все глаза на стрелецкого сотника Данилова, одетого в красную епанчу из овечьей шерсти. Проводник Тега показывал Ляркуму убийцу его сына.

Долго ждал князь этой встречи. Желание отомстить за смерть дорогого его сердцу Егырманко затмило всё вокруг. Казалось, возмездие вот-вот настигнет стрелецкого сотника и других колонистов. Однако хорошо подготовленная атака на зимовье потерпела неудачу. Промахнулся один из лучших стрелков кетского князя, а в рукопашном бою казаки оказались сильнее.

Князец Гаков отказался от повторной попытки захвата острожка и не стал караулить служилых людей на дороге. Зная конечную цель экспедиции, он двинулся с воинами к Енисею, где кеты разбили временное стойбище.

В таёжном лесу спрятались несколько кусов – чумов из жердей, покрытых берестой и оленьими шкурами. Помимо кусов вырыли два бана – углублённые прямоугольные землянки с надёжными перекрытиями, присыпанными землёй. Устраивались надолго, заботясь о теплоте и удобстве. Внутри чумов на земляной пол выложили берестяные подстилки и пихтовые ветки. Обязательной частью кетского жилища были низкие столики из берёзы. Их называли ламы. Поэтому для каждого чума сделали несколько ламов, за которыми сидели по 3–4 воина.

На пропитание отстреливали оленей и лосей. В енисейской тайге, богатой пушниной, добывали зверя не только для еды. Занимались промыслом, чтобы вернуться в родные места не с пустыми руками. Охотились и на привычную белку, горностая, лисицу. Енисейские угодья оказались богаты соболем. Но охотились осторожно, стараясь не быть на виду.

А как открылись ото льда реки, перестали жечь костры. Ловили нельму или хариуса и ели их сырыми. Тала бодрила дух воинов, добавляла храбрости. И хотя вокруг была безлюдная тайга, таились, чтобы свой след не показать, чтобы не выдали птицы прячущихся в лесу воинов.

Наконец, разведчики донесли князю:

– Идут!

Умудрённый жизнью предводитель Ляркум не стал торопиться. Он решил действовать наверняка и нанести убийце смертельный удар.

…Настроение у колонистов было прекрасное. Трудный и кровавый поход остался позади. Нужно было определиться с местом будущего Тунгусского острога. Название родилось само собой, поскольку окрестные места были заселены преимущественно тунгусами.

Недолго рассуждая, сын боярский и стрелецкий сотник отвергли устье Кеми для возведения крепости. Берега реки были затопляемы, и отряд направился вверх по течению Енисея, удаляясь в южном направлении – подальше от полноводной реки Кемь. Через 10 вёрст поиски подходящего места привели их на возвышенный берег, окружённый тайгой.

– Здесь будем острог ставить, – решил Селезнёв.

– Да, лучше места не сыскать, – согласился Данилов.

Работы предстояло немало. В первую очередь расчистить от деревьев площадку для строительства. А затем выходить за пределы крепости, захватывая таёжную землю.

Колонисты поставили шатры и получили несколько дней отдыха.

Оставшись с сотником наедине, молодой дворянин пересказал ему историю, услышанную от сургутского стрельца Ивашки Насекина.

– Вона как! – только и сказал сотник, обдумывая рассказ. – Таперя тебе Ивашку беречь надобно. Чтобы в Тобольске сыск учинили.

Селезнёв качал головой, соглашаясь с его словами. Собеседник, отхлебнув из фляги, продолжал:

– В горле сухота, – сказал Данилов и снова сделал глоток. – Так получше будет… Как острог поставим, ясак соберём. И отправишься под охраной с докладом к боярину и князю Куракину. И стрельца таво с собой прихватишь.

Гришка посмотрел на задумчивого Радомира и хлопнул его по плечу.

– Да не кручинься, сын боярский, – уверенно и по-свойски заговорил сотник. – Острог сладим – дело знакомое! Тогда жди от боярина награды… Аль не рад?!

– Да рад я, Гриша, – откровенно признался молодой дворянин. – Он расстегнул ворот кафтана. – Душно чего-то. Пойду подышу.

– Вечор уж скоро. Холодат, – предостерёг Данилов. Он по-дружески положил руку на плечо Селезнёва, ставшего за этот год испытаний близким для него человеком. – Чуешь, ветер с Енисея наскакивает. Епанчу одень.

Молодой человек начал смотреть по сторонам.

– Куда я её задевал, – ходил в раздумьях сын боярский, заглядывая в углы шатра. – Должно быть, в струге оставил…

– Мою возьми, – сказал Гришка, бросая товарищу накидку. – Глянь, какая нарядная. Чисто рубин бесценный. Тебе к лицу, ты именинник! В гору пойдёшь!

Молодой дворянин улыбнулся. Надев красную епанчу сотника, вышел на холм.

«Всё-таки сдюжил, – думал счастливый Селезнёв, смотря на Енисей. – Добрался я до твоих волн… Прав Гришка, худшее минуло. Через годик увижу Ольгу, прятаться не придется… Затем свадьба… А тама, глядишь, на московский двор переберёмся».

Вдруг он услышал хлопанье крыльев. Большая птица с голубым оперением, разведя по сторонам гигантскими крылами, села на толстую ветвь рядом стоящего дерева. Она повернула голову, уставилась глазищами на молодого человека и вдруг издала громкий клёкот. Ей в ответ заухал филин, и затем уже другая птица, спрятавшаяся в тайге, заголосила протяжными, жалобными переливами.

Все цвета перед глазами Радомира стали серыми, очертания – размытыми.

«Что это за напасть? – тревожная мысль закрутилась, зазвенела в голове. – Будто мрак настал… Ктой-то плачет… Иль чудится мне?.. А ежели это вещая птица Сирин явилась предо мною… Известие шлёт… Уж не случилось ли что с Ольгой?.. Почему не могу сдвинуться с места?»

Сына боярского словно взяли в крепкие объятья. Он стоял неподвижно, не в силах пошевелиться. Силуэт молодого человека в красной накидке оказался в лучах заходящего солнца, которые образовали вокруг фигуры кровавый ореол.

…Прячущийся в тайге кетский князец увидел одинокого человека на холме, одетого в уже знакомый красный плащ.

«Вот он, убийца моего сына! Наступило время возмездия, – радостно и злорадно вспыхнула костром беспокойная мысль, долго сидевшая в голове старика. – Спасибо, великий Нум, что позволил мне дожить до этого дня».

– Дай налуч, – сказал Ляркум, обращаясь к Теге, стоящему за спиной.

Слуга передал с поклоном кожаный чехол с тиснёным орнаментом, внутри которого находился княжеский лук.

Словно зная, что его враг в красном плаще никуда не денется, седовласый Ляркум неторопливо достал из колчана заранее подготовленную стрелу и наложил её на тетиву.

Резко и жалобно запела отпущенная пальцами натянутая струна. Находившиеся рядом птицы вылетели из леса испуганной стайкой. Их крик вернул Селезнёву цвета и звуки. Он вздрогнул и в последнее мгновение, не успевая среагировать, увидел подсвеченную солнцем стрелу, вырастающую на глазах.

Острая боль в груди перехватила дыхание молодого дворянина. Предводитель колонистов закачался и опрокинулся навзничь. Упав, он успел заметить, как к нему бросились стрельцы, как солнечный диск превратился из золотого в багряный, как что-то кричал Гришка, склонившийся над ним…

Пробежавшая по телу дрожь вернула угасающее сознание. «Что это? – метались мысли в голове Радомира. – Ой, как больно!.. Холодно ногам… Куда я плыву? Нет, так не можно… Мне нельзя умирать… Я же должен увидеть Ольгу… Не слышу, что они кричат… Странно, какая вокруг тишина… Вон там в небе… Да, это качается голова медведя… Ольга, я здесь… Прочь, мохнатый… Где солнце? Жить хочу…».

С неимоверным усилием сын боярский махнул рукой, прогоняя корга, висящего над головой, и, теряя последние силы, схватил сотника за руку. Грозившая сверху голова стала распадаться, и облако вскоре растворилось, исчезло в небесной синеве…

– Да, грозившая сверху голова распалась, и облако растворилось в небесной синеве, – сказала Катя.

Ошарашенный рассказом, Ильдар оглянулся по сторонам. Убедившись, что они сидят на лавочке, и перед ним снова открылась пристань, а перед глазами вырос почерневший Богоявленский собор, облегчённо вздохнул.

«Вот так история, – подумал московский студент, изумляясь, – словно сон какой-то. Вот уже и вечер наступил».

– А этот дворянин… остался жив? – спросил Ильдар, ещё не отошедший от героев, проживших перед его глазами целую жизнь. – Свадьба с боярской дочкой состоялась?

– То нам неведомо, – ответила девушка.

Наступившая темнота поглотила всё вокруг, включая героев – реальных и мнимых.

Жизнь в Енисейске оказалась медленной и тягучей. Каждый новый день был копией предыдущего. Одни и те же события сменяли друг друга по кругу, словно запиленная пластинка. И не было возможности вырваться из нудной, утомляющей колеи.

Для ребят день начинался с обеда, когда просыпалась бригада. Затем тянулся сквозь изнуряющую жару, уходил вместе с закатом и под конец смены накрывал каждого работника комариным звоном. Как ни старались московские студенты, но сплавщицкий опыт приходил не в одночасье. Он складывался по крупицам, набирался с помощью подсказок зэков, которые год за годом привычно перекидывали нескончаемую кубатуру. Чтобы выработать норму и хоть как-то закрыть наряд, молодым шабашникам приходилось работать до пяти утра. Потом они валились на койки, и барак замирал до обеда.

Только через месяц после приезда Ильдар смог втянуться в этот изнуряющий ритм. Он уже почти не вспоминал про Наташу. Москвич как-то обмяк в сибирской тишине. А хлебосольная Прасковья то приносила огурцы с огорода, то вдруг радовала столичных жителей вкуснейшей солониной, приговаривая: «Да вы кушайте. Как же вас в Москве-то кормят?»

Она стала по-особому смотреть на Ильдара. Внимательно приглядывалась, прислушивалась к его разговорам с ребятами. Смотрела и думала, пытаясь понять: «Эх, парень! Чем же ты завлёк мою Катеньку?»

Наконец, в один из больших перерывов, случавшихся в работе бригады, оставшись наедине с молодым человеком, Прасковья пригласила его домой:

– Пойдём. Я пельмени «по-таёжному» слепила. Пообедаешь домашнего. – И, помолчав, женщина добавила: – Ильдар, ты её не обижай…

Запахи мяса, запечённого на углях, различных приправ и солений разлетелись по дому. Дорогого гостя поджидали. Катя улыбнулась маме, затем ласково посмотрела на Ильдара.

– Ой, я же маслят не достала, – всполошилась молодая хозяйка и выбежала в сени.

На столе уже стояли соленья домашнего приготовления: огурцы с помидорами, квашеная капуста с клюквой, рыжики. Рядом разместилось блюдо с пирогом, предусмотрительно нарезанным кусками. В толстом слое начинки угадывались грибы. В центре поставили большой кувшин с морсом.

– Да ты садись-ка. Давай, покушай. А то впереди день долгий, – сказала Прасковья и аккуратно похлопала Ильдара по плечу, направляя его к столу.

Катя поставила перед гостем расписную глубокую тарелку с крупными и ароматными пельменями. Тут же рядом дымилась румяная запеченная картошка с брусникой. Изрядно соскучившийся по домашней еде, Ильдар принялся поглощать пельмени, захватывая ложкой один за другим.

– Молодец! Люблю тех, кто хорошо кушат, – одобрительно сказала Прасковья.

– Вкус необычный. Разобрать не могу.

– Тут, милок, дело в приправе. Это Катя закатывала в мясо. Кажный знат свой секрет. Мы кладём папоротник и черемшу. Оттого и таёжные пельмени.

Катя сидела рядом и радостно молчала, подперев кулачками рук свои щёки. А её мать всё говорила и говорила, иногда прерывая монолог вопросами о Москве, о маме Ильдара, о его учёбе.

Молодой человек слушал женщину, смотрел на девушку и думал: «Как же хорошо. Не надо притворяться, что-то придумывать и угождать другим».

…Взаимоотношения молодых людей перешли ту незаметную глазу черту, за которой с каждым днём возрастала потребность видеться чаще. Когда представлялась возможность, на обеденные перерывы в бригаду приходила Катя, которая помогала маме. Ей всё было внове. Свалившиеся аж из самой Москвы ребята перевернули жизнь городка. И Катя расцвела душой, ожидая встреч с Ильдаром. Прикипела к москвичу, вдруг осознав, что бывает другая жизнь, в которой были незнакомые до сей поры песни под бренчащую вечерами гитару, рассказы про столицу и руки, ласкающие её тело.

Наступивший выходной день был для неё особым. Ильдар высказал желание сходить в музей. Катя с радостью согласилась. С утра она пересмотрела свои наряды. Теперь девушка стояла перед зеркалом и раздумывала. Будет ли смотреться на шее тонкая золотая мамина цепочка вместе со старинным серебряным браслетом – одной из семейных реликвий.

…Енисейский краеведческий музей был торжественно открыт 1 октября 1883 года. Большую часть экспонатов пожертвовал один из его учредителей – краевед, ботаник и коммерсант Александр Кытманов. Это была этнографическая коллекция, составленная из предметов, собранных в Енисейском и Туруханском округах. Её разместили в одном из помещений Гостиного двора на берегу Енисея.

С ростом города увеличивалось число экспозиций, добавилась библиотека, и по решению властей в 1906 году музей переехал под одну крышу с городской управой. Трехэтажное здание находилось в центральной части города на Большой улице. Позднее, при советской власти, улицу переименовали, но музей трогать не стали. Идеологическую направленность учреждения культуры должна была подчёркивать фигура Владимира Ильича, установленная на постаменте перед фасадом дома.

Подходя к музею, Ильдар рассказал Кате о своих впечатлениях в день приезда. Дорожка проходила мимо памятника, и молодой человек поздоровался с вождём как со старым знакомым.

– Ой! Взаправду похож на купца. Как я раньше не замечала? – сказала Катя.

Они поднялись по крутой лестнице на второй этаж, и сразу же в глаза бросилось дуло пулемёта Максим, «защищавшего» вход в помещение.

– Строчит пулемётчик за синий платочек. Что был на плечах дорогих! – пропел Ильдар, поворачиваясь к Кате лицом.

– Здорово! – воскликнула девушка.

Увлечённая собой пара вошла в небольшой зал, в котором была собрана коллекция, отражающая быт и культуру коренных жителей этих мест – народа кетов. В центре этнографической коллекции оказался деревянный шкафчик со стеклянными дверцами, внутри которого умело закрепили кетский лук с наложенной на тетиву стрелой. Заострённый наконечник стрелы смотрел в центр комнаты. На нижней полке лежали колчан и налуч, украшенные орнаментом.

Московский студент остановился, рассматривая оружие, усиленное роговыми накладками на рукояти и на изогнутых концах. Ильдар ещё не отошёл от мистической истории, которую рассказала Катя, и порой, оставаясь один, думал о Радомире, его мечтах о боярской дочке и службе при московском дворе.

Молодой человек машинально поднял ладонь напротив смертоносного острия и дотронулся пальцами до стеклянной преграды. Вдруг ему почудилось, что кто-то задёрнул занавески в освещённой комнате. Он явственно увидел перед собой холм, стоящего на его вершине одинокого человека, одетого в красный плащ, и подсвеченную солнцем стрелу.

Катя, находившаяся рядом, увидела странные перемены на лице спутника. Она взяла его ладонь в свои руки.

– Ильдар, ты что? Замёрз? – взволнованно спросила Катя, стараясь согреть его похолодевшие пальцы.

От прикосновения девушки молодой человек словно очнулся. В комнату вернулся солнечный свет и видение пропало. «Фу ты, мать честная! – пришёл в себя Ильдар, – Привидится же такое…».

Он улыбнулся и отвёл спутницу в сторону от пугающего шкафа с видениями.

В углу комнаты, рядом с высоким чумом, внутри берестяной лодки лежал бубен шамана. Изготовленный из шкуры оленя, он был расписан красками с изображениями животных и человека.

– Говорят, если в него постучать и загадать желание, то непременно сбудется. Только надо, чтобы ладонь совпала с правильным тотемом, нарисованным на шкуре, – тихо произнесла девушка.

– Стучала?

– Нет, боюсь. Вдруг постучу не в том месте.

Набравшиеся впечатлений молодые люди не стали испытывать судьбу. Да и в зал вошли посетители.

Продвигаясь по музею, Ильдар остановился у штурвального колеса, подаренного полярным исследователем, вице-адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым. Мысленно поклонившись герою Русско-японской войны, московский студент отправился дальше.

Его внимание привлекла информация, отражающая летопись города, но не в части достижений, а иного рода. Оказывается, Енисейск, вошедший в XIX веке в десятку лучших уездных городов Российского государства, затем пережил трагические события, приведшие к его разорению.

Лето 1869 года накрыло город чёрным облаком опустошения и смерти. В июле случился крупный пожар, «слизавший» с улиц полтора десятка жилых дворов, несколько торговых лавок и множество разных построек. Оцененный ущерб в 50 тысяч рублей был первой платой на фатальном пути горожан.

Через месяц, 27 августа, на Барабинской улице полыхнуло вновь. Сильный ветер разогнал пожар, направив его на дома и постройки, расположенные в центре, а затем раскрутил пламя и перекинул его на округу. Весь город превратился в большой факел.

Люди пытались укрыться от огня в Енисее и реке Мельничной. Потом выяснилось, что полсотни из них утонули. В то пятничное утро сгорели две тысячи домов и страшной смертью погибли несколько сотен человек.

Словно не насытившись, пожар повторил свою «пляску» в начале октября, стерев с уцелевшей части города ещё три десятка домов.

На следующий год случилась другая напасть. Во время весеннего ледохода возникшие заторы на Енисее и реке Мельничной стали причиной сильного разрушительного наводнения. Катя показывала Ильдару старинные фото, на которых по улицам города плыли его жители, спасая свой скарб – кто на лодках, кто на плотах, кто на воротах своих усадеб.

К концу XIX века Енисейск стал городом-банкротом. Резко упала торговля, многие жители подались в другие места.

Наконец, экспозиция музея обратилась к современности. Среди множества фотографий, представленных на стенде, молодой человек увидел нечто знакомое, ставшее для него повседневностью. На снимке несколько мужчин, вооружившись длинными пиками, выталкивали из плота брёвна, направляя их в протоку.

– Ну, чё, – подражая сибирскому говору, сказал Ильдар и показал на фото. – Это мы маненько понимаем…

…Ещё в начале XX века умы коммерсантов и царских чиновников начала будоражить идея заработать на сплаве строевого леса в устье Енисея и его отправке северным морским путём на рынки Европы.

Купцы быстро прикинули, что расходы по доставке в Англию, так называемого стандарта пиловочной ели – это чуть более 4,5 куб. м., составят 65 рублей. На лондонской бирже этот же объём пиловочного леса уже оценивался в 75 рублей. «А ежели вместо ели привести кедр, сосну или, скажем, лиственницу, – размышляли предприимчивые дельцы. – Это какой-же будет барыш?»

На бумаге было складно. А на деле вывоз леса пароходами не выглядел увеселительной морской прогулкой к портам Западной Европы. Карское море считалось труднопроходимым.

Но и прожектёрством эта идея тоже не выглядела. Её сторонники демонстрировали грузовые манифесты, из которых следовало, что всю вторую половину XIX и начало XX веков в устья Оби и Енисея приходили иностранные суда, гружённые мануфактурой. Обратно они забирали в Европу тюки с пушниной, конским волосом, мамонтовую кость, зерно и сливочное масло.

Думая о возможных капиталах, руки чесались у многих, но попытки создания крупных лесных концессий терпели крах. Как-то не срослось. И не только по вине сложного морского фарватера.

В Восточной Сибири строевой лес заходил гораздо севернее, чем в Европейской России и даже – чем в Тобольской губернии. Хотя в этих местах всё же были свои «плюсы» для коммерции.

Скажем, Туруханский край, расположенный на севере Енисейской губернии, был прошит на тысячи верст отличными сплавными реками. Да вот только валить и сплавлять нетронутые массивы леса было некому. Ни мужиков в достатке, ни гужевых лошадок под руками.

Пришлось купцам забыть про северные делянки и обратить взоры на южную часть губернии, где вдоль красавицы Ангары и впадающей в неё речки Тасеевой пролегали места, освоенные под землепашни. Какая-никакая рабочая сила там имелась.

В результате летом 1914 года по Северному морскому пути всё-таки отправился норвежский пароход, загруженный енисейским лесом. Хотя это был единственный рейс, но сама идея экспорта лесоматериалов по северному маршруту захватила аж самого Александра Васильевича Колчака, который был не только флотоводцем и политическим деятелем, но и учёным-океанографом и полярным исследователем. Весной 1919 года Верховный правитель России создал комитет Северного морского пути, названный сокращенно «Комсеверпуть».

Примечательно, что впоследствии колчаковский комитет не был ликвидирован советской властью и даже не был переименован. Его члены сохранили свои должности, продолжая выполнять поставленную задачу – экспорт древесины.

Стало понятно, что большая часть леса должна вывозиться из Приангарья. Оставался проблемным вопрос с имеющейся в наличии рабочей силой. Новая власть решила его кардинально и, в отличие от царского правительства, не стала никого агитировать переезжать в Сибирь.

В 30-е годы на Ангару под конвоем стали прибывать спецпереселенцы – раскулаченные семьи. Их распределяли по посёлкам, которых не было не только на карте, но и в наличии. Приходилось расчищать лесные участки и строить землянки, бараки. Недостатка в дешёвой рабочей силе не было, люди работали за еду. Чтобы кормить младших братьев и сестер, вместе с отцами валили деревья и трудились на воде их сыновья-подростки.

В результате с минимальными затратами начали сплавлять по течению круглый лес, добытый на берегах Ангары, Енисея, Бирюсы, Чуны, Усолки, Тасеевой.

Москва требовала увеличить объёмы лесозаготовок. Кроме того, на Ангаре и Енисее стали развивать лесозаготовительные предприятия, на которые требовалось доставлять не только древесину, но и различные грузы. Бывший колчаковский комитет такие задачи не потянул. И по решению властей в 1934 году «Комсеверпуть» был ликвидирован. Вместо него появился трест «Севполярлес», который, в конечном итоге, создал пять крупных сплавных контор. Они были расположены в ключевых местах Красноярского края, в том числе в городе Енисейске. Это обеспечило достижение желаемого результата.

С середины 60-х годов ускоренными темпами начали строиться новые лесоперерабатывающие предприятия на Енисее и Ангаре. В 70-х годах действующий на территории Енисейска крупный лесозавод преобразовали в Нижне-Енисейскую сплавную контору, в которую подрядились шабашить московские студенты.

…После долгих мытарств на «полка́х», скитаний на разных участках бревнотаски Ильдар прочно закрепился в той части бригады, которая работала на воде. И здесь тоже была своя специфика.

Как правило, плоты, буксируемые мощными катерами и теплоходами, приплывали в Енисейск в «конвертах». Так называли связку или «пучок» из двадцати или тридцати брёвен. Этот способ сплава леса назывался плотовым.

Зимой на береговых складах в леспромхозах, примыкающих к Ангаре и Енисею, вся древесина без сортировки складывалась на берегу в штабеля. А с наступлением весны она лебедками скатывалась в воду, в предварительно установленные запани.

Работавшие в верховье Енисея или Приангарье зэки перевязывали стволы проволокой. Увязать в пучки всю заготовленную кубатуру зэки не успевали, поэтому с наступлением навигации объявлялся аврал. Всё работоспособное население, включая пацанов из ближайших поселков, привлекалось на рейдовые лесосплавные работы – составляли и перевязывали проволокой «конверты», из которых на акваториях уже собирались плоты.

Таких связок в одном плоту были сотни. К примеру, деревянная «змея» на 7 тысяч кубических метров леса могла нести в своём «чреве» 15 тысяч брёвен или около 800 «конвертов». А если план лесозаготовок был под угрозой, то могли сплотовать и 1200 «пучков», увеличивая численность кругляка до 25 тысяч единиц и более.

Дальше все эти разные, теперь уже голые стволы, простившиеся с ветками и сучьями, верхушками и корнями, буксировали по реке. Но умершие деревья пытались сопротивляться своей будущности – превратиться в тарный кряж, шпальник или напиленный тёс, разрываясь под пилой и разбрасывая во все стороны горы обречённых на гниение опилок.

Отяжелевшие от воды стволы тянули на дно реки своих собратьев, ещё державшихся на плаву. Они цеплялись друг за друга, разрывали «конверты», перекручивая деревянную «ленту», и тихо тонули. А плот, принуждаемый тросами и мощными двигателями буксиров, плыл дальше. Тонущие брёвна накрывала енисейская волна, удаляющийся «состав» уменьшался в размерах и, наконец, полностью исчезал за поворотом реки.

Неизмеримо большее число «утопленников» появлялось при молевом сплаве. При таком способе транспортировки древесина направлялась по реке отдельными брёвнами. Никто «пучки» не вязал, кругляк плыл как попало – россыпью.

Обычно молевой сплав проводился на реках или даже неглубоких речушках, бравших своё начало в глухих местах, петляющих по тайге и, в конечном итоге, выходивших к большой воде. По сути, они являлись многочисленными притоками Ангары и Енисея.

Сухопутьем, где на автомашинах, где трелёвочными тракторами, а иногда по узкоколейке, срубленный лес доставляли с лесосек к сплавным складам, организованным на берегах этих речек. Там деревья очищали от веток и пилили на брёвна определённой длины. Подготовленный к сплаву кругляк укладывали штабелями на берегу реки. После пика весеннего паводка эти штабеля попросту сбрасывали в воду. Для вылавливания брёвен в устьях речушек, уже на большой воде, строились запани.

На первый взгляд такой сплав казался лёгким и привлекательным. Рабочая сила использовалась в ограниченных количествах, без объявления авральных сборов. Именно, благодаря своей кажущейся лёгкости, половина транспортируемой водным путем древесины доставлялась молевым сплавом.

Но, как выяснилось, у этой привлекательности была оборотная сторона «медали». Свободно плывущие по реке брёвна быстро намокали. Первыми набирались воды и отправлялись на дно берёзы, осины, лиственницы. За ними ныряли хвойные «тяжеловесы». Каждая вторая столетняя сосна, срубленная в тайге, уплывала в никуда.

Отправленные в свободное плавание, стволы не вписывались в повороты реки, и лес оседал на её берегах. На отмелях выстраивались баррикады из брёвен.

В засушливое лето притоки Енисея пересыхали, и глазам открывалась картина погибшего в глубине реки леса. Он, словно паркет, выстилал примыкающие русла и сгнивал, порождая тучи мошки́.

…Ильдар караулил с бланками нарядов у правления конторы, но ни директор, ни его секретарь не объявлялись. Бесцельно слоняясь, он подошёл к пожелтевшему агитационному плакату. Рабочий с трафаретным угловатым лицом смотрел на Ильдара и показывал рукой на лозунг, призывающий увеличить доставку лесных грузов до 7,5 миллиона кубометров за навигацию. «Даёшь 1300 плотов!» – призывал стахановец.

Но Ильдар ничего и никому «давать» не собирался. Его уже просветили, что за сезон по Ангаре и Енисею сплавляется от 800 до 1200 плотов.

«Благодарим покорно! – подумал молодой человек, мысленно комментируя призыв. – Я и на ваших восьми сотнях ухайдакался!»

– Загораешь? – раздался голос за спиной.

Директор с плохо скрываемым раздражением взял наряды и добавил:

– Скажи своим. Сегодня ночью плот не придёт. Сел на мель, прямо перед Стрелкой.

Так назывался городской посёлок, стоящий в устье Ангары на перекрестке двух знаменитых российских рек.

Проблема заключалась в том, что в последние годы уровень воды в Ангаре был очень низким. За то время, что москвичи влились в трудовую жизнь Енисейска, это был десятый случай посадки плота на мель.

Скрыть такую новость было невозможно. Слухи разлетались ветром по протяжённой реке. Да и как утаишь? Нередко севший на грунт плот полностью перекрывал русло и останавливал все судоходное движение по реке.

В бригаде каждый по-своему оценил эту новость. Мужики в самых витиеватых выражениях охарактеризовали капитана теплохода, промахнувшего мимо фарватера. Студенты обменялись радостными взглядами, понимая, что вкалывать всю ночь не придётся. Как бы то ни было, план на предстоящую смену пришлось перестраивать.

– Теперь вся округа бегат будет, – процедил Тимоха и сплюнул сквозь зубы.

Опытный зэк знал, что говорил. Чаще всего после аварии, случившейся на плоту, брёвна выносило в Енисей. Это была реальная опасность для плывущих по реке, особенно для судов на подводных крыльях.

Если на топляк налетала моторка, то для людей, находившихся в ней, столкновение заканчивалось трагедией. Они погибали сразу либо через несколько минут, утонув в ледяной воде.

Древесину вылавливали всем миром. День или ночь – значения не имело. В поисках участвовали специальные бригады на катерах и жители прибрежных сёл и поселков, выгребающие на своих лодчонках аж на середину реки. Они всматривались в тёмные волны и выписывали замысловатые круги на воде. Обнаруженных «беглецов» арканили и своим ходом доставляли на рейды сплавных контор.

…Ширина Енисея на участке, где работала бригада, достигала четырёх километров. Ниже по течению она увеличивалась.

Параллельно с берегом вытянулся дугой небольшой остров. Он образовывал естественную запань, в которую загоняли плот, чтобы его задержать на своенравной реке.

Проведя деревянную «змею» через эти природные ворота, плот подгоняли к протоке, над которой от берега были проложены узенькие мостки. Задача была нехитрой – бегать по мосткам и, толкая «киянкой» бревно, направлять его в сторону движущейся зубчатой цепи. Она крутилась постоянно, начиная своё движение глубоко под водой, и поднималась по склону берега на сотни метров, затаскивая на «полки́» приплывшие брёвна.

«Киянкой» местные называли длинную четырёхметровую пику, на конце которой было не только остриё, но и крюк. В зависимости от ситуации, ею либо подтаскивали бревно, либо толкали вперёд, по направлению к цепи.

Но «киянка» была не только инструментом. При правильном обращении она могла спасти жизнь сплавщику. Потому что смерть на воде была делом обычным, к которому енисейцы привыкли и не удивлялись очередной трагедии.

Особенность работы на воде заключалась в том, что пригнанные по реке стволы имели обыкновение быстро заканчиваться в непосредственной близости от мостков. А плот был длиннющий, и каждый его «конверт» надо было разобрать по брёвнышку. Освобождённые стволы, «нахлебавшиеся» в енисейской купели, норовили идти ко дну протоки, чего допустить было нельзя.

Одним словом, наступал момент, когда ребятам, вооружённым «киянками», следовало спрыгивать на брёвна. Обычно ближайшие к протоке стволы давались легко. А дальше всё было сложнее.

«Ильдар, ты запомни. Одно бревно держит весь плот, – поначалу наставлял авторитетный зэк. – Как это бревно сдвинешь, беги. Или стой, как будто тебе в жопу кол засунули. „Киянку“ ни за что не выпускай. С нею выберешься, без неё – утопнешь».

Увы, на рафинированного московского студента предостережения про енисейский «кол» не подействовали.

Подсвеченный луною плот пришёл к Енисейску весь «перекрученный» течением реки. Всё перепуталось, перемешалось. Лишь торчащие среди стволов заржавевшие проволочные «усы» обозначали некогда сложенные воедино «конверты».

На ту ночную смену пошла пятая неделя этой странной «шабашки», больше похожей не на заработки, а на отбывание срока. Но Ильдар уже втянулся и внутренне ощущал себя бывалым сплавщиком. Он легко перепрыгивал с бревна на бревно, толкая их в протоку.

Чем дальше молодой человек отдалялся от спасительных мостков, тем грознее, упрямее, неподатливей становились умершие деревья.

Вытащить очередное бревно не удалось и со второй попытки. Ствол сильно притоп, и где-то там, под водой, его конец словно клещами держали другие деревья. По-хорошему, Ильдару надо было плюнуть на него и двигаться дальше. Но уязвлённый москвич навалился что есть мочи на «киянку». Притопленный ствол остался неподвижным, а бревно, на котором он стоял, вылетело из-под ног в обратном направлении.

В телогрейке, в кирзовых сапогах Ильдар нырнул в студёную воду Енисея, выпустив из рук «киянку». Словно сотни иголок пронзили тело. Когда болевой шок отступил, молодой человек почувствовал, как прибрежное течение плавно развернуло его и тихо потащило за собой. Оказавшись под водой, в полной темноте студент закрутил головой, соображая, в какую сторону выплывать на поверхность. И надо же такому случиться! В этот злосчастный момент кто-то из ребят сдвинул то самое главное бревно, что держало в неподвижности грозную деревянную массу. Плот стал «раскрываться».

Ильдара охватил страх. От ледяного холода тело на несколько секунд оцепенело. Затем оно стало наливаться тяжестью. Удобные сапоги сделались грузными, а телогрейка повисла гирей на плечах.

Погружаясь на глубину, молодой человек успел заметить, как из-за туч вышла луна, осветившая холодным мертвенным светом речную гладь, как над головой «полынья» медленно заполнялась стволами деревьев, как что-то с берега кричали ребята…

Пробежавшаяся по телу дрожь вновь вернула сознание. «Что делать? – с бешеной скоростью метались мысли в голове Ильдара. – Куда меня тянет? Дико холодно… Но ведь так не может всё закончится… Где „киянка“? Бревно наплывает. Огромное… Нет, в двадцать один год нельзя умирать… Телогрейка… Тяжелая, зараза… Руки задубели… Вон луна качается. Тихо здесь под водой… Что они кричат? А что скажут маме?.. Ребята, Катя, я здесь!.. Жизнь или смерть… Катя…».

И, стащив с себя телогрейку, Ильдар рванул наверх – к лунной дорожке, оставившей, словно нить Ариадны, блики предстоящей судьбы.