Рев моторов, сигналы автомобильных клаксонов сливаются в какой-то невнятный гул и врываются в ее сон. Марина открывает глаза. Часы на телефоне показывают 5.45. Ну почему так рано?

Сначала ей кажется, что она проснулась на улице. Звуки, пробивающиеся через тонкое стекло, настолько громкие и осязаемые, что она буквально чувствует под своей спиной мокрый и шершавый асфальт, видит чьи-то ноги, которые вот-вот наступят на нее, раздавят, затопчут… Нет, слава богу, она не на улице. Она в постели. В старом доме, построенном еще в середине прошлого века, в квартире на четвертом этаже — естественно, без лифта. В крохотной комнатке, бывшей когда-то чем-то вроде салона, но теперь превратившейся в полноценную, если можно так выразиться, квартиру.

Итак, она проснулась в своей кровати, приставленной к окну, в крохотной убогой комнатушке. Через это окно порой врываются ветер и капли дождя, нагло и безнаказанно хозяйничая в помещении.

Комната обставлена дешевой мебелью из «Икеи». Кроме кровати здесь помещается лишь маленький столик, на котором стоит газовая плитка с одной-единственной конфоркой, тостер и кастрюля. Столик этот служит одновременно и столовой, и кухней, и рабочей поверхностью. Под него задвинут табурет. Еще в комнате есть миниатюрный холодильник с двумя полками и малюсенькая раковина, куда Маринины руки целиком не помещаются, не говоря уже о других частях тела. Зато у нее имеется отдельный санузел и даже собственная стиральная машинка! Поразительная роскошь для этого жалкого жилища.

6.00. Пора вставать. Она с ужасом представляет себе, что придется вылезать из теплой постели и шлепать по ледяным каменным плитам. Зимой здесь страшно холодно, и это учитывая, что шесть месяцев в году стоит жуткая жара. Что за дикий климат!

Но выхода нет. Марина вылезает из постели, и холод окутывает ее. Она опускает ноги в тапочки, набрасывает теплый махровый халат и идет в туалет. Здесь есть унитаз, душ, спрятанный за клеенчатой шторой, и маленькая тумбочка, в которой Марина хранит свои скудные косметические запасы. Их действительно совсем немного. Даже удивительно, как быстро она стала такой экономной! Тюбик с зубной пастой, увлажняющий крем, тушь и помада… Все. Раньше, в те времена, когда она была уважаемой и обеспеченной женщиной, у нее были французские духи, дорогие кремы, целый арсенал теней, блеска для губ, карандашей для глаз, лака для ногтей и прочих женских глупостей. Теперь же она довольствуется совсем немногим.

Наскоро позавтракав, Марина выходит из своей каморки. Рядом, в другой комнате разделенной квартиры, живет Раиса с мужем. Дверь они почему-то всегда оставляют открытой настежь, поэтому можно сколько угодно наблюдать за их личной жизнью. Марина старается не заглядывать в туда, но взгляд сам собой замечает грязную постель, скомканные простыни, разбросанную одежду, уродливые веревки, свисающие с потолка, на которых сушится кое-как выстиранное белье, и пустые бутылки из-под пива. Нос ощущает запахи немытых тел, алкоголя и сигарет. Курить в их квартире строго запрещено, об этом свидетельствует табличка на трех языках (русском, иврите и английском), которая висит на входе, но Раису с мужем это совершенно не смущает. Марина даже подозревает, что они не умеют читать. И хорошо еще, что в столь ранний час Раиса не готовит! Если ей вздумается сварить обед, то тут уж пиши пропало — вся квартира пропитается запахом горелого лука, топленого жира и еще каких-то ингредиентов, неизвестных, но столь же отвратительных.

Про Раисиного мужа Марина знает мало — то есть вообще ничего, даже имени его не знает. Это какой-то мутный персонаж, которого она до сих пор так и не разглядела толком. Когда Марина уходит из дома, ровно в 6:30 утра, он еще спит, а когда возвращается — уже спит. Или лежит в постели и курит. Или полулежит с компьютером на коленях. В общем, Марина никогда не видела его в вертикальном положении.

Марина пытается открыть входную дверь, но замок, как всегда, заедает. Она ругается и нервничает, потому что рискует опоздать на работу, но тут из соседней комнаты появляется Вероника. Несмотря на ранний час, она уже проснулась и, как ни странно, одна.

— Холодно сегодня, — вздыхает Марина.

— Будем закаляться! — бодро отвечает Вероника в своей привычной чуть насмешливой манере. Она никогда не теряет бодрости духа, даже когда хочется выть от тоски. Вероника, конечно, красавица, и Марина ей немного завидует, хотя мысленно называет ее смазливой. Вероника высокая, стройная, у нее хорошая кожа, длинные волосы, выкрашенные в темно-рыжий цвет… Свой-то у нее тоже рыжий, о чем свидетельствуют веснушки на очень белом чистом личике с нежным розовым румянцем и без единой морщинки, но для пущего эффекта она красит волосы в еще более насыщенный, почти красный цвет.

Ей всего двадцать четыре года, но она уже много чего в жизни повидала. Вероника не скрывает, что мечтает об удачном замужестве — иначе говоря, пытается как можно выгоднее продать свою молодость и красоту. И Марина ее полностью поддерживает: для Вероники, которая просто не создана для тяжелой работы, это единственный шанс на достойную жизнь. Вероника веселая, энергичная, беспринципная и не связана никакими морально-нравственными императивами. Желающих провести ночь в ее постели всегда много, но желающих жениться пока не нашлось.

Наконец из соседней комнаты появляется Раиса. Это высохшая злобная тетка неопределенного возраста, хотя несложные арифметические вычисления позволяют предположить, что ей около шестидесяти. У нее морщинистое тело, из которого, кажется, высосали все соки, гнилые зубы и такая же прогнившая душа. У Раисы никогда не бывает хорошего настроения, улыбки на лице, и доброго слова тоже не находится ни для кого. Жизнь у нее дерьмо, муж козел, погода мрак, дети твари, а окружающая действительность — полный отстой.

Раиса одета, как всегда, в штаны и рубашку. На плечи небрежно накинута видавшая виды куртка.

— Че, опять заел, зараза? — спрашивает она. Раиса всегда, во всех обстоятельствах, ведет себя деловито-угрюмо. Сказываются закалка и большой жизненный опыт.

Марина уже нервничает, слезы подступают к глазам. Что-то в последнее время она часто плачет… Ей, вообще-то, это несвойственно — по крайней мере, так было раньше. Стареет, что ли? Или нервы ни к черту? А может, гормоны? В ее-то возрасте…

— Да, заел. Не открывается, — говорит Марина, будто оправдываясь.

— Щас мы его быстро откроем, — обещает Раиса и мощным, ловким движением наваливается на проржавевший замок, ожесточенно впихивает в него ключ, пока он с жалобным писком не поддается.

— Все, сломала, — с удовлетворением сообщает она. Несколько сожалея о погибшем замке, но довольные своим освобождением, дамы выходят на улицу.

К ним тут же направляется калека на инвалидном кресле.

— Денюжку дайте, — канючит он.

Раиса с Вероникой равнодушно проходят мимо, делая вид, что не замечают его. Марина, тяжело вздыхает, вытягивая из сумки кошелек.

— Назови три любые цифры, — предлагает Раиса после того, как Марина догнала ее. — Сегодня усиленное излучение от солнца, а это влияет на магнитные поля, — сообщает она авторитетно.

Не думая, Марина отвечает:

— Три, четыре, семь.

— Вечером проверим, — кивает Раиса. — Сегодня по прогнозу должен быть удачный день.

Раиса каждый день заполняет лотерейный билет в ближайшем киоске. Киоскерша приветствует ее радостной улыбкой. Раиса долго выбирает билет, прежде чем отдать за него несколько монеток, придирчиво рассматривает его, как будто видит в первый раз, аккуратно и медленно выводит цифры…

Ей непросто далась наука по заполнению лотерейных билетов. В каждом четырнадцать таблиц, разделенных на два сектора. Нужно заполнить минимум две комбинации, вычеркивая ненужные номера. Каждая комбинация должна содержать шесть номеров от одного до тридцати семи и один дополнительный номер от одного до семи. Это вам не хухры-мухры, а сложная логическая работа, которая не каждому под силу!

Раиса пыхтит и старается, аккуратно зачеркивает ненужное и вырисовывает понравившиеся цифры. Если сложить все, что тратит она каждый день, выяснится, что каторжный труд по заполнению билетов уже обошелся ей в кругленькую сумму, но Раиса не отчаивается. Она верит, что рано или поздно ей повезет: должно же хоть в чем-то когда-нибудь повезти! Она уже выиграла как-то пятьдесят шекелей, чем очень гордилась, но, конечно, мечтает о большем.

Наконец Раиса передает бланк улыбчивой киоскерше, которая сканирует его и отдает ей копию.

— Беацлаха! Удачи! — Она всегда завершает процедуру дежурным пожеланием успеха.

Раиса бурчит что-то под нос, забирает свою копию документа и уходит.

Три соседки расстаются, и каждая следует по своему маршруту: тощая, дряблая, морщинистая Раиса заползает в зеленый автобус; Вероника, весело подпрыгивая и сверкая на солнце своими ярко-рыжими волосами, ныряет в такси, на котором крупными буквами написано «Шофер Эдик»; Марина, уставшая, печальная, с потухшим взглядом, медленно бредет пешком.

Все три женщины направляются на работу. Им предстоит трудный день: мыть, чистить, резать, отвешивать, красить, пилить и улыбаться фальшивыми улыбками тем, кто платит им деньги.

В той, прошлой, жизни Марина жила в шахтерском городке на востоке Украины. Когда-то сюда съезжались специалисты со всего Союза, и потому жизнь в отличие от других областей страны была зажиточной, почти что барской. Здесь был настоящий центр советской промышленности: стучали отбойными молотками шахтеры, пыхтели огромные заводы, где трудились тысячи людей, выплавляя сталь, алюминий и другие металлы… Сюда же, на шахты, отправлялись бывшие зэки, откинувшиеся уголовники — насильники, воры, хулиганы и прочая мелкая сволочь. Неизвестно откуда появившиеся казаки селились в своих деревнях и особо не досаждали окрестным жителям.

Марина была швеей. И не просто обычной портнихой — настоящей мастерицей! Она славилась своими умениями не только в городе, но далеко за его пределами. К ней даже из соседних поселков приезжали, знали, что лучше не найти. Брала за работу дорого, это правда, но оно того стоило: лучшие ткани, тщательно подогнанные детали, исключительно аккуратная отделка…

Марина держала ателье, где обшивала жен представителей местной элиты, людей богатых и известных. Все относились к ней с уважением, всегда были готовы уладить вопрос с детским садом для ребенка, с доставкой дорогого чешского кафеля для ремонта в ванной, с оформлением документов и множеством других мелких, но очень нужных услуг, которые могут оказать только люди, обладающие связями и полномочиями.

Этот небольшой бизнес приносил достаточно приличный доход, и Марина считалась женщиной зажиточной — во всяком случае, по местным меркам. Откровенно говоря, именно она была настоящим добытчиком в семье. Муж приносил деньги нерегулярно: бывало, месяцами не зарабатывал ничего, а бывало, выкладывал на стол целые пачки смятых купюр.

Ателье ее пользовалось успехом. Вскоре получилось так, что Марина одна не могла справляться с потоком клиентов и стала приглашать других портних. Всего у нее работали четыре швеи и одна вышивальщица. Какая рукодельница! Она могла часами сидеть над пяльцами, подбирать нитки, укладывать стежок к стежку, рисовать иголкой орнаменты, цветы, птиц и бабочек. Руки у нее были волшебными, и их совместная работа заслуженно считалась исключительной по качеству. В общем, жили и жили. Хорошо жили.

Муж Марины, Сергей, тоже был человеком в городе известным и авторитетным. Чем он занимался, где проводил время и откуда приносил деньги, она не спрашивала — боялась и не хотела этого знать. Марина и не рассчитывала особенно на него, научилась зарабатывать сама… Но мужа любила. С самой юности, с тех пор, как впервые увидела его — крепкого, коренастого, уверенного в себе парня, — так и влюбилась. И вот уже двадцать с лишним лет была ему верной женой и надежным тылом.

По крайней мере, она в этом не сомневалась.

После развала Советского Союза шахты стали закрываться одна за другой. Люди, которые раньше считались зажиточными, элитой общества, внезапно превратились в безработных. Некоторые спились и умерли, другие нашли себе новое применение, а иные, самые предприимчивые, начали добывать уголь незаконно, в так называемых «копанках». Бизнес шел успешно, но владельцы копанок периодически постреливали друг в друга, борясь за территорию и раздел сфер влияния.

Несколько лет дела у Марины шли хорошо, и главной ее заботой были выкройки, ткани, а также приготовление обедов, походы на рынок, разведение кур и прочие домашние дела.

А потом что-то пошло не так. Марина это сразу заметила — по хмурому виду Сергея, по напряженной атмосфере, которая буквально повисла в воздухе, сгустившемся от тревожного ожидания… Муж стал раздражительным, обидчивым, почти невыносимым. Казалось, еще чуть-чуть, и от него, как от испорченной розетки, будут лететь искры. В стране прошли очередные выборы (политика ей никогда не была интересна, и она всегда с удивлением обнаруживала сменившееся имя президента). Новая власть принесла новые порядки, а с ней и «утверждение плана мероприятий по прекращению добычи угля». А это значит, снова передел собственности, снова борьба за власть.

Сергей начал пропадать из дома, но она не особенно-то и волновалась. Такое иногда случалось, когда он завел эту… Ладно, лучше даже вообще не вспоминать! Она простила, конечно… Но теперь было другое, а что именно — она сначала не поняла.

Стали появляться знаки. Был убит любимый кот Франт — рыжий, с белыми лапками и пушистым хвостом. Удивительно умный был кот, ласковый. Его нашли задушенным, со свернутой набок шеей. Марина не могла поверить в случившееся, рыдала над его жалким обмякшим телом. Но и тогда она ничего не понимала.

Потом случился пожар в сарае, где жили куры. Марина еле успела потушить его, а потом скорбно подбирала и хоронила обугленные маленькие тушки. Не выдержав, она спросила:

— Сергей, за что это нам?

Он помолчал, угрюмо взял сигарету, закурил.

— Ты знаешь, что такое «передел собственности»?

Марина задумалась. Об этом она слышала только по телевизору. Но чтобы в жизни?

— Сергей…

— Понимаешь, Мариш, там, где крутятся большие деньги, нужно, чтобы кто-то их… охранял.

— И что?

— А то, что иногда бывает, что люди не могут поделить контроль и начинают драться. Понимаешь?

— Сереж… Ты что… — Марина поднесла руку ко рту в ужасе. — Ты — бандит?..

Много позже она узнала, что Сережа, бывший мент, собрал команду из крепких парней, в прошлом спортсменов, и стал крышевать местный «копанский» бизнес. Параллельно для прикрытия открыл и свое маленькое дело — магазин стройматериалов.

— Понимаешь, Мариш… На меня наехали очень серьезные люди…

Это был сон. Нет, это был кошмар! Разборки? Бандиты? Крыши? Она что, в дурном сериале? В конце концов, девяностые уже прошли…

— Мне нужно исчезнуть, Мариш, иначе меня убьют. На время. Как только все наладится, я вернусь… Честно.

Своими руками она собрала ему вещи — пару рубашек, нижнее белье, даже электрическую бритву положила. Успела обнять его на прощание. Она стояла в проеме дома, тусклый свет лампочки (ах, сколько раз она собиралась ее поменять!) освещал его удаляющуюся худощавую фигуру с рюкзаком за спиной…

Страх охватил ее — страх и безысходность. А еще — отчаяние. Она даже не могла плакать, просто стояла молча, и тусклый свет мигающей лампочки, которую раскачивал ветер, освещал черную пустую дорогу, по которой он ушел. Марина не ощущала ветра, не видела света и не слышала ночных тревожных звуков… Только почувствовала, как за спиной встал ее сын, девятилетний Павлик, обернулась — и тут же отвела глаза. Не могла выдержать его взгляд, полный испуга, не могла найти нужных слов, чтобы объяснить, оправдать то, что произошло.

Тело Сергея обнаружили только через два месяца в заброшенном хлеву за городом. Потом разграбили его магазин, отобрали склад, угнали машину. Ей, Марине, тоже советовали «собираться и валить». А куда ей валить? У нее сын, Павлик, девяти лет. Родителей нет, из родни только свекровь в Запорожье. Куда деваться?

Вскоре ей сказали прямо: уезжай, не то убьем. Она понимала, что ее выживают. Мало им ее несчастного мужа, мало ее разрушенной жизни… Им нужно все.

Ей стало страшно. Что еще может случиться? Что-то ужасное, непоправимое… И оно случилось, когда в ее дом, хороший дом — добротный, с большим двором, где она держала кур, с огородом, где выращивала помидоры, со шведской стенкой в комнате сына, с чешскими люстрами в гостиной — ворвались вооруженные люди.

Бандиты были одеты одинаково: камуфляж, кирзовые сапоги, лица скрывали маски, на плече у каждого автомат… Видны только руки — единственная живая деталь. Марина случайно зацепилась взглядом за руки одной из этих фигур — маленькие, изящные, явно женские. На фоне мрачного облачения они выделялись ярким пятном. Обладатель (или обладательница?) рук перехватила Маринин взгляд и поспешно убрала их в широкие карманы.

Поначалу Марина просто отказывалась верить в происходящее — слишком страшной была реальность. Ей казалось, что все еще обратимо, что она опять, как в прежние времена, будет работать, что все успокоится, встанет на свои места…

Да, мужа не вернешь, но она как-нибудь справится, она же сильная! Тогда она все еще жила в иллюзиях или просто заставляла себя верить, что этот ужас закончится, нормальная человеческая жизнь восторжествует и все забудется. Ей так хотелось в это верить… «Как же может быть иначе?» — рассуждала она.

Но вскоре пришли за ней. Она этого не ждала и не была готова. Когда в дверь постучали, она вздрогнула и похолодела, но попыталась взять себя в руки, спокойно открыла и впустила их внутрь. Их было четверо. И опять она увидела эти руки — маленькие, хрупкие, с шершавыми мозолями на подушечках, с коротко стриженными ногтями.

— Собирайся, — бросил один из бандитов, видимо главный.

Она оглядела их молча. Значит, пришли все-таки… Значит, она ошибалась, думая, что ее не тронут. Что с нее взять? Нет у нее больше ни денег, ни имущества. Кур — и тех спалили! Только дом и остался, да грош цена сейчас этому дому. Ей казалось, что она уже принесла достаточную жертву: мужа убили, хозяйства лишили. Что еще им нужно?

— Иди за нами, — отрывисто опять приказал ей главный.

И она пошла. Успела лишь обернуться назад и увидеть своего сына, своего девятилетнего Павлика, который стоял в проеме двери и смотрел на нее серыми, полными боли глазами. Она, она не уберегла его! Что будет с ним, когда ее…

Ей завязали глаза, посадили в автомобиль и увезли.

Странно, но страха не было. Только какое-то тупое оцепенение, которое заморозило мысли и чувства. Марина автоматически и бездумно выполняла команды, не пропуская их ни через мозг, ни через сердце, и надеялась только, что перед смертью не будет больно. Она помнила страшное, изуродованное тело мужа… И мысль о его мучениях внушала ужас, который снова сменялся тупым оцепенением.

До нее доходили слухи, что тех, кого забирают бандиты, отводят сначала в подвал, который находился на центральной площади, под зданием главного универмага. В универмаге люди по-прежнему катались на эскалаторах, мерили платья в примерочных, ели мороженое в кафе. Обычные люди проживали свою обычную жизнь, полную ежедневных забот, зависти, интриг, обид, измен.

А в подвале пытали и убивали.

Ее выгрузили из автомобиля. Охранники подталкивали вниз, к каменной лестнице, и, почувствовав запах сырости, мочи и мышиного помета, Марина поняла, что они уже на месте. Не развязывая глаз, ее повели по коридору, уходящему куда-то вниз, под землю, в черноту, в пустоту. И тогда ей стало страшно. Не просто страшно — ее охватил настоящий панический ужас. Пробил холодный пот, в горле пересохло, сердце сжалось. С каждым шагом становилось все страшнее: она ожидала, что в любую секунду может ощутить дуло пистолета, прижатое к голове, услышать звук выстрела. «Ведут убивать, ведут убивать, — стучало в голове. — Господи, как я не хочу умирать! Господи, я не хочу! Я хочу жить! Что будет с Павликом?!» Холодный пот превратился в горячую струю, которая стекала по ногам. Обмочилась!

Вдруг она сообразила, что они больше не спускаются. Наоборот, лестница идет вверх, и ей приходится карабкаться на ощупь, по крутым ступенькам. Теперь уже становилось жарко от долгого и крутого подъема. Мелькнула слабая искорка надежды: «Вдруг меня не убьют? Вдруг мне удастся спастись?»

Наконец они остановились. Марина услышала треньканье ключей на связке, потом звук открывающейся двери. Грубым толчком в спину ее втолкнули в комнату и, усадив на стул, крепко привязали к нему. Лязгнула железная дверь, простучали чьи-то сапоги по каменным плитам… Наконец звуки смолкли, но она чувствовала, что не одна здесь. До нее доносились еле слышное дыхание, шуршание одежды, она ощущала человеческое присутствие рядом.

Кто-то снял повязку с глаз. Там, где она оказалась, было тесно, сыро и темно. Ярко светила единственная лампочка, криво свисающая с потолка. Пока Марина привыкала к свету, жмурилась и снова широко открывала глаза, человек, снявший повязку, успел сесть за стол. Миниатюрная, почти детская фигура, узкие плечи, лицо закрыто натянутым почти до глаз камуфляжем… Но под толстым свитером она разглядела очертания женской груди. И руки. Снова эти руки! Золотые руки вышивальщицы… Женщина, перехватив ее взгляд, казалось, немного смутилась.

— Тебе повезло, что тебя ко мне отправили. — Она говорила совершенно спокойно, и Марина, конечно же, сразу узнала ее голос. — Я помогу тебе сбежать.

И тут она резко встала, подскочила к ней одним прыжком и с силой ударила по лицу. Марина вскрикнула. Из носа хлынула кровь, но она была связана и не могла ее вытереть.

— Прости, но так надо, — сказала женщина и ударила вновь.

Боль пронзила висок, затем новый удар — и Марина почувствовала вкус крови на губах. Своими маленькими сильными руками женщина била в лицо, в живот, в грудь… Она била точно, быстро и совершенно беспощадно. До тех пор, пока Марина не потеряла сознание.

Очнулась она от того, что ей брызгали водой в лицо.

— Пиши, — женщина подсунула Марине какую-то бумагу.

— Что это? — промычала Марина, еле разлепляя губы.

— Дарственная. Ты переписываешь на меня бизнес, оставляешь мне дом, я оставляю тебе жизнь. Все честно.

Марина попыталась взглянуть на нее, но кроме маленьких тонких рук, которые держали в руках бумагу, ничего не разглядела. Как такое стало возможно, что ее близкая подруга, сотрудница, соратница вдруг стала ее мучительницей? Как давно она была на стороне убийц? В какой момент мирный человек, который создавал своими руками красоту, превратился в жестокого истязателя? И где проходит грань, после которой убийство становится обыденностью? Марина не знала ответов на эти вопросы, но в ее положении озадачиваться проблемами бытия было слишком большой роскошью.

— Давай ручку, — прохрипела она.

И подписала.

— Теперь вставай, — скомандовала женщина. Она развязала ее, помогла подняться. Тело гудело от боли, глаза заплыли, губы распухли, красная корка застыла под носом. Пахло кровью, мочой и потом. Марина была не в состоянии пошевелить онемевшими руками, отяжелевшие ноги ей не подчинялись.

— Иди! Я придумаю, что сказать им. Уходи. Чтобы тебя здесь больше не было.

Марина с трудом захромала прочь из этого подвала, из старой жизни, которая кончилась бесповоротно.

Когда ее забирали, был вечер. Сейчас же стояла ночь — неспокойная, напряженная… Ветер гнал по небу рваные рыхлые облака, темноту разрывали далекие вспышки от выстрелов, бродячие собаки отвечали на них испуганным нервным лаем. Со свистом проносились редкие автомобили. Людей не было. Марина с трудом добралась до дома.

Павлик спал на полу, у открытой двери. Хорошо, что лето и ночи еще не слишком холодные. Укрывшись одеялом, которое притащил из комнаты, он заснул, ожидая ее. Марина, уставшая, избитая, присела возле него и разрыдалась. Какое счастье, что есть он! Какое счастье, что она осталась в живых! Какое счастье жить! Она плакала, слезы из заплывших глаз капали Павлику на лицо. Он проснулся, прижался к ней крепко-крепко, насколько хватило сил в его маленьких цепких ручках.

— Мама, почему у тебя кровь? Почему ты плачешь?

— Я… я упала, сынок. Ударилась. Но ничего, мне уже не больно.

Он протянул ручку к ее израненному лицу, погладил.

— Ты все равно самая красивая.

«Нет-нет, — думала она. — Я не позволю им отобрать единственное, что осталось у меня».

Марина зашла в ванную, сбросила с себя грязную одежду и встала под душ. Вода, благословенная, чистая, уносила кровь, усталость и боль… Помывшись, она почувствовала небольшое облегчение, в голове прояснилось. Теперь она знала, что делать! Собрала кое-какие вещи, взяла деньги, спрятанные на черный день, потом объяснила сыну, почему им нужно уехать, и, ковыляя, вместе с ним добралась до вокзала.

Тело ломило, левый глаз превратился в щелку. Она понимала, что выглядит ужасно, оставалось только надеяться, что ее вид не вызовет лишних вопросов. Дожидались утра, сидя на деревянной вокзальной лавке. Марина купила два билета, чтобы отвезти сына в безопасное место — к свекрови в деревню.

Жизнь в богом забытом селе оказалась нерадостной. Покосившийся забор, старый домик, огород с морковкой и капустой и полчища голодных, вечно орущих ворон… Правда, в деревню недавно провели электричество и даже интернет, что выглядело несколько комично, но немного скрашивало тягучее и бессмысленное течение времени. Да и отношения со свекровью оставляли желать лучшего: они и в прежние-то времена, когда Сергей был жив, не шибко ладили, а теперь и подавно.

Марина впала в тоску, хотя и понимала, что ей, как единственной кормилице, нужно срочно предпринять что-то, взять на себя ответственность за сына, да и за свою жизнь, в конце концов.

И вдруг (опять это проклятое «вдруг»!), совершенно случайно и неожиданно, без всяких на то оснований, она вспомнила о своей давней подруге Кате. Когда-то они были очень дружны, вместе ходили в школу и в музыкальное училище, куда Катина мама, женщина простая, но с претензией на интеллигентность, отправила учиться дочь. Но Катя вскоре после выпускного выскочила замуж. Марина даже помнила ее мужа — кажется, его звали Костя. Скрипач, солист студенческого оркестра, лауреат каких-то районных премий, будущий выдающийся музыкант… Хороший мальчик из еврейской семьи. Катя была из деревенских, а он чистенький, смазливый.

Как бы то ни было, Катя, будучи глубоко беременной, вышла замуж за Костю, и они уехали в Израиль. Какое отношение все это имело к Марине, учитывая, что с тех пор прошло много лет и с Катей они практически никаких отношений не поддерживали? Если смотреть на ситуацию логически, то никакого. Но Марина уже свыклась с мыслью, что логика в ее жизни (по крайней мере в последние месяцы), отсутствует напрочь, а потому надо принимать ситуацию такой, какая она есть.

А ситуация эта как-то ненавязчиво, но настойчиво подталкивала ее к тому, чтобы связаться с Катей.

Поначалу Марина отогнала эту мысль: ну, какое отношение она может иметь к Израилю? Она украинка, муж был наполовину поляк, в жизни дальше Будапешта она не выезжала… Нет, евреев она видела, конечно, но не так чтобы близко. В школе, например, была учительница истории Дора Моисеевна. Она почти не говорила по-русски и общалась с детьми на диком суржике из украинского и идиш, а на переменах трогательно кормила домашними обедами своего внука Мотю, который учился не то в первом, не то во втором классе. Вот и все евреи.

Однако, повинуясь какому-то неясному внутреннему чувству, Марина разыскала Катю в интернете и позвонила ей. Катя ответила так, как будто не было долгих лет разлуки:

— А че ты раньше не звонила?

Марина немного смутилась. Сказать честно, что о Кате она вообще не вспоминала, было как-то неудобно, но врать еще неудобнее.

— Раньше я жила, — ответила она. — А теперь не знаю, как мне жить дальше.

И рассказала о своих бедах, о том, как из обеспеченной, уверенной в своем будущем женщины превратилась в нищую приживалку. О том, как в одночасье потеряла мужа, дом, достаток да и вообще свою прежнюю жизнь. О том, как оказалась на улице, без денег и перспектив.

— Дети есть? — деловито спросила Катя.

— Сын, Павлик. У него все хорошо, за ним свекровь присматривает.

— Тогда бери билет и приезжай, — категорично заключила Катя.

Легко сказать: бери билет. А деньги где взять? А свекровь как уговорить? Ведь это надо уехать в чужую страну, да еще и неизвестно насколько… А там воюют, между прочим! Об этом она вообще забыла. Ехать в чужую воюющую страну? Зачем? Ей своих бед мало?

— Тут работа есть, — ответила Катя на ее незаданный вопрос. — Полно. Заработаешь себе сколько надо, потом вернешься.

Марина молчала. Заработать — это, конечно, главное, что ей сейчас нужно. Но как?

— Убираться пойдешь, — объяснила Катя. — Тут все убираются, и ничего в этом страшного нет. Платят хорошо.

— А жить я где буду?

— У меня пока. А дальше посмотрим. — Марина опять задумалась. — Ты решай там, — сказала Катя, завершая разговор. — У меня времени нет с тобой на телефоне висеть. Как решишь, звони.

Через неделю Марина летела в самолете, не понимая, что она делает, куда едет и, самое главное, зачем. Продала свои скромные золотые украшения, пару мелких бриллиантов… Этого как раз хватило на билет и на первое время в чужой стране. Ей казалось, что она зашла в воду, легла на ее поверхность, отдалась течению, и море, ласковое, спокойное, умиротворяющее, подхватило ее и понесло вдаль, откуда нет спасения. Кстати, на море Марина ни разу не была, даже в Крыму.

Когда она вышла из аэропорта, ее обдало удушающим, несмотря на конец сентября, израильским зноем. В первое мгновение ей показалось, что она задохнется, настолько липким и вязким был застывший без движения жаркий воздух, и она, как рыба, жадно открывая рот, пыталась надышаться.

Наконец немного привыкнув к горячему мареву, она огляделась по сторонам. Ей навстречу бросилась большая, грузная женщина, и Марина с трудом узнала в ней Катю, которая в ее воспоминаниях осталась худенькой девочкой с жиденькой русой косой и ямочками на щеках.

Теперь перед ней стояла коротко стриженная женщина, жилистая, загорелая, с лицом, покрытым морщинами и пигментными пятнами от солнца, одетая в короткие джинсовые шорты и белоснежную майку, из-под которой выглядывали бретельки лифчика. На ногах у нее были кроссовки. Марина скривилась: ни при каких обстоятельствах она бы так не оделась! Она привыкла к строгим, подогнанным по фигуре костюмам, к модным плиссированным юбкам, блузкам с кружевным жабо и платьям в горох с тонким пояском на талии. А это? Это же некрасиво. В конце концов, это неженственно! Но Катя, казалось, чувствовала себя вполне комфортно в этой одежде, которая годилась разве что для пляжа или работы в огороде. Марина невольно взглянула на ее руки — большие, смуглые, загорелые, с выпуклыми синими венами и крепкими пальцами с короткими ногтями. Рабочие руки, цепкие, сильные…

Катя рассказала, что вскоре после переезда в Израиль у них с Костей родился сын, которого назвали Даней. На восьмой день его обрезали, а на сороковой крестили.

— На всякий случай, — сообщила она в своей деловой манере. — А то всякое бывает. Ты ж понимаешь. — Обалдевшая Марина не понимала, конечно, но кивнула. — А потом мы развелись. Даньке тогда восемь лет было.

— Почему?

— Потому что дура я была! Закрутила любовь по глупости. Даже не любовь, а служебный роман. — Катя криво усмехнулась. — Я работала в магазине, на кассе, а он в соседнем отделе, мясником. Ну, как-то так все и произошло, сама не знаю как. Я от Кости уходить не собиралась, Костя хороший… Он всегда хорошо ко мне относился, любил, наверное. А я, конечно, свинья оказалась.

— Если не собиралась, чего же ушла?

— Так этот идиот, алкоголик долбаный, нажрался, пришел к нам домой и все Косте рассказал. Я думала, с ума сойду от стыда! Костя собрал вещи и ушел, а я осталась. С алкашом этим.

— А Даня?

— Даня с отцом ушел. Ну, как ушел… Мы так договорились. Решили, что Дане с отцом лучше будет. И правда, он хороший парень. Уже в армии отслужил, учится. У нас с ним отличные отношения. Отец его, по сути, вырастил. Даже не женился больше.

— А как Костя ушел, — продолжала Катя, — выяснилось, что я опять беременна. Пришлось рожать.

— Так сколько у тебя детей?

— Двое. Один от Кости, и от козла этого дочка, Майка. Ей восемнадцать. Совсем мозгов нет. Целыми днями спит или шляется не пойми где. А я ж тоже не могу, я же весь день на работе зашиваюсь. Вот и упустила ее.

Все это Катя успела рассказать Марине, пока везла ее домой на своей новенькой машине. Марина слушала внимательно, но от всех этих подробностей у нее голова шла кругом. «Господи, куда я попала?» — с тоской думала она, пока они ехали из аэропорта по трассе, с обеих сторон которой буйно разрослись зеленые кустарники с яркими желто-розовыми цветами.

Жила Катя скромно, на схируте, то есть на съемной квартире. Работала на никайонах, то есть на уборке. Денег едва хватало на оплату квартиры, машины, обучение дочки в каком-то кулинарном колледже, на покупку еды и кое-какой одежды. По счастью, к ней Катя была равнодушна, так что можно было смело списывать эту часть расходов. Катя отличалась от природы крепким здоровьем и привычкой к тяжелому труду, сформированной еще в детстве, когда бабка, с которой она росла в деревне, заставляла ее, десятилетнюю, таскать ведра с картошкой, полоть, поливать, удобрять, собирать урожай. Бабка была убеждена, что иначе толку из нее не выйдет, и в итоге ее устаревшие методы воспитания оказались действенными. Правда, не могла себе представить старая Матрена Ефимовна, что когда-нибудь эти полезные навыки пригодятся ее внучке не для честного труда на родной земле, а для того, чтобы мыть унитазы у евреев, которых она, по правде сказать, в глаза никогда не видала.

Катя подруге искренне обрадовалась. За долгие годы жизни в Израиле она так и не обзавелась мало-мальски приличным кругом общения, а дочка стала почти чужой для нее и по языку, и по взглядам на жизнь. Катя была совершенно одинока, и приезд Марины немного скрасил ее тоскливые будни.

Марина поселилась, как и планировалось, у подруги. Квартирка у нее была маленькая, и появление третьей женщины в двух с половиной комнатах явно оказалось не к месту. Майка приняла ее не то чтобы враждебно — скорее равнодушно. Она была занята личной жизнью, дома появлялась изредка и только для того, чтобы переночевать или поесть. Иногда могла и вовсе пропасть на месяц-два. Катя к этим отлучкам уже привыкла и не волновалась особо, только позванивала раз-два в день и была довольна, услышав голос дочки.

Катя быстро ввела Марину в курс дела. У нее за многие годы сложилась наработанная клиентура. В основном она убирала квартиры и частные дома, виллы, как их здесь называли. Люди, как правило, попадались хорошие, к Кате относились с уважением. Она справедливо рассчитывала только на себя, на свою выносливость, крепкое здоровье, неприхотливость и желание выжить любой ценой. Поэтому Катя работала с утра до ночи, берегла каждую копейку, жила скромно и мечтала на старости лет накопить денег на домик в европейской деревне, где будет выращивать помидоры, смородину и крыжовник.

Наступил вечер. Загорелись тусклым светом уличные фонари, закрылись мелкие магазинчики, торговавшие всякой хозяйственной дребеденью, но движение на дорогах осталось таким же оживленным, как и в дневные часы. Автомобили неслись с огромной скоростью, подрезая друг друга и попутно сигналя. То и дело шныряли неосторожные пешеходы, норовившие бесславно закончить свой жизненный путь под колесами; сумасшедшие велосипедисты, соревнуясь в скорости с мотоциклами, ныряли в этот абсолютно не поддающийся логике поток…

Марина с тоской глядела на эту чужую жизнь. Если бы несколько месяцев назад ей сказали, что она окажется здесь, в этой стране, где зимой тоскливо и сыро, а летом угнетающе знойно, — она бы ни за что не поверила! Высокие деревья, похожие на елки, с мягкими, пушистыми ветвями вместо колючих иголок, отбрасывали длинную тень в свете уличного фонаря, который светил тускло и скучно. В этом же свете отражались мелкие, суетливые капли дождя, падающие на землю.

«Когда уже закончится эта ужасная зима?! — с тоской думала Марина, глядя на капли, которые заливали автобусную остановку, забрызгивали ноги и, как маленькие стеклянные осколки, кололи лицо, руки, шею. — Как только приду домой, надо срочно заварить себе глинтвейн с корицей, апельсином и медом, — решила она. — Не хватало еще разболеться!»

Да и что это за зима?! По ее представлению, зима должна была быть морозной, белой, жгучей, со снегом, который покрывает голые деревья пушистым одеялом, с нарядными елками, украшенными веселыми огоньками, с высокими тяжелыми сугробами… И, самое главное, с теплыми домами, где даже в самый жестокий мороз можно согреться. Можно подойти к горячей батарее и положить на нее руки, прижаться лбом к окну и смотреть, как падающие хлопья снега играют в свете уличного фонаря, словно танцуют. На окне от дыхания остается облачко пара, и она, как ребенок, рисует на нем смешную рожицу, или домик, или зайчика какого-нибудь. И от этой уютной, родной, близкой теплоты тянет в сон и хочется утонуть…

Но нет, утонуть ей, по всей видимости, придется сейчас, в этих склизких лужах, образовавшихся после дождя. Кстати, он все еще идет. В ботинках хлюпает вода, и шарф промок… Если она не подхватит воспаление легких, то это будет просто великая удача и огромное счастье, потому что болеть она совершенно не имеет права!

Марина работала много и тяжело, выходила из дома рано утром, чтобы успеть на две, а то и на три уборки, и забыла, что такое брезгливость, отвращение и привередливость с разборчивостью. Теперь это стало роскошью, слишком дорогими капризами, которые она не могла себе позволить.

Как-то сами собой появились клиенты. Выяснилось, что в Израиле услуги уборщиц пользуются повышенным спросом. Поначалу Марина очень удивлялась — она привыкла к тому, что хозяйка убирает свой дом сама, и готовит сама, и детей нянчит сама, и за покупками ходит сама… А тут, как выяснилось, продукты привозит посыльный из ближайшего супермаркета, детей, даже самых маленьких, воспитывают няньки и детские сады, а квартиры убирают уборщицы, которых всегда не хватает. Поэтому работы у Марины было достаточно.

Сначала она бралась за все, что ей предлагали. Кого только не было среди ее клиентов! Пара гомосексуалистов, которые всегда оставляли после себя горы немытой посуды и грязное постельное белье; семья веганов, которые заставляли ее мыть унитазы содой и предлагали купить их высокопитательные фруктовые напитки; мать-одиночка с двумя детьми, один из которых, мальчик, наряжался в женские платья и шокировал Марину внушительной коллекцией косметики… Были и многодетные религиозные семьи, и женатые пары, которые воспитывали кроликов вместо детей, и пенсионеры, впадающие то в маразм, то в депрессию.

Как правило, хозяева делились на две категории. Одни были требовательны к обслуживающему персоналу, нетерпимы к ошибкам и скоры на расправу. С такими нужно разговаривать вежливо, работу свою выполнять ответственно и вести себя так, как будто тебя не существует, тогда появлялась надежда, что они пройдут мимо и не заметят. Другие, напротив, стеснялись своего хозяйского положения, заискивали перед прислугой, а иногда и помогали в уборке. С ними дело обстояло проще, они, как правило, были благодарны, нетребовательны и приветливы.

Но существовала и третья категория, к счастью, наиболее редко встречающаяся: те, кто упивался своей властью, демонстрировал превосходство и не упускал возможность колко сообщить о бесконечной пропасти, пролегающей между ним и обслуживающим персоналом.

Марине на хозяев везло. Она работала добросовестно, они вели себя корректно и уважительно. Языками Марина владела слабо, то есть вообще не владела, а учитывая ее природную робость и даже трусоватость, попытки объясниться превращались в бесконечную муку, и только настойчивость предлагающей стороны (которая знала истинную ценность хорошей уборщицы) и умоляющий взгляд — с другой (которая отчаянно хваталась за любую работу) кое-как решали вопросы коммуникации.

Марина мыла подъезды в многоэтажных домах, убирала офисы адвокатов и кабинеты врачей, по вечерам отмывала парикмахерскую от волос и краски… По пятницам она трудилась в реабилитационном центре для душевнобольных, и эта подработка была, пожалуй, самой неприятной. Хотя работы как таковой было не слишком много, само место внушало иррациональный ужас и желание сбежать как можно скорее. Каждое движение, каждый звук отдавался гулким эхом, и Марине нередко чудилось, что за ней кто-то наблюдает, что за каждой закрытой дверью подстерегает умалишенный, готовый наброситься на нее. Страшное, мертвое место.

Домой, то есть к Кате, она возвращалась уставшая, измочаленная. Все тело ее превратилось теперь в источник боли: на ладонях, запястьях и даже под мышками были ожоги от кипящих кастрюль, горячих утюгов и ядовитых моющих средств, на ногах появились саднящие мозоли и толстые натоптыши. К тому же то защемляло седалищный нерв, то прихватывало тазобедренный сустав, то замыкало шейные позвонки…

А ее руки! Они стали точно такими же, как у Кати, — крепкими, жилистыми, со вздувшимися венами, искривленными пальцами. Рабочие, натруженные руки, твердые, как копыта, и такие же нечувствительные.

Но все-таки она была рада своей новой жизни. Во-первых, ее работа хорошо оплачивалась — настолько, что она даже начала подумывать, что через пару лет усердного труда сможет накопить денег на небольшую квартирку рядом со свекровью, забрать Павлика, зажить с ним счастливо и забыть эти годы как страшный сон.

Во-вторых, ее тяжелый, изнурительный труд, долгие переходы пешком по жаре, встречи с новыми людьми, которых она постепенно перестала стесняться, не оставляли времени на грустные мысли. Она настолько уставала за день, что единственным ее желанием было принять душ, съесть наспех приготовленный ужин и завалиться спать.

Болеть нельзя, это прямой путь к гибели. Это разорение, нищета и позорное возвращение туда, откуда она сбежала несколько месяцев назад. Нет, она не может допустить такого! В жестоком мире победившего капитализма, где люди сжирают друг друга за возможность урвать еще одну подработку, на которой они будут ломать спину и задыхаться от бытовой химии, болеть нельзя! Здесь нужно быть здоровым, полным сил, с неизменной фальшивой улыбкой на физиономии и готовностью услужить. Чего изволите? Не постирать ли вам ваши засранные трусы? Не поменять ли ваши заляпанные спермой пижамы? Или вы хотите, чтобы я вам оказала другие услуги, погорячее? Чего там, не надо стесняться! Я же никто, прислуга, да еще и нелегалка…

Погорячее. Почему-то вдруг стало жарко. Слезы. Она не заметила, как заплакала. И дождь проклятый не перестает, и автобус никак не подходит… Господи, когда все это кончится?! А дождь идет и идет, и слезы льются и льются, и она все ждет и ждет, и кажется, что пытке этой не будет конца.

— Запомни, ты здесь никому не нужна, — сказала Катя в первые дни после приезда. — Живая ты или уже сдохла — никого не интересует. Ну, разве что похоронное бюро. Ты здесь никто. И выживают здесь только сильные…

Катя была права, как всегда. Она быстро стала общаться с Мариной в деловито-покровительственной манере. Как любой человек, привыкший работать в качестве обслуживающего персонала, Катя не могла упустить момента потешить свое самолюбие за счет подруги, находящейся на еще более низкой ступени социальной лестницы.

Однажды вечером Катя решила сообщить Марине, что пора бы уже начинать платить за постой. «Все-таки три месяца прожила на всем готовом, из лучших, так сказать, дружеских чувств», — рассуждала она. Это не учитывая того, что Катя помогла ей с работой, с одеждой и с важной информацией об устройстве местного быта. Она решила, что будет брать с Марины половину стоимости схирута, арендной платы, — так будет честно и справедливо.

Вечером, мрачно глядя друг на друга, подруги поужинали остатками вчерашнего обеда, которые представляли собой остывшие макароны, пару помидоров и стакан кефира. После еды Марина убирала остатки ужина и грязные тарелки. Катя затянулась сигаретой.

— Короче, пришло время платить, — в своей обычной деловой манере сообщила она. Марина аж задохнулась от неожиданности, так что чуть не выронила посуду из рук.

— То есть как — платить?

— Как все. Деньгами.

— Я не понимаю…

— Ну а чего тут не понять? Ты у меня жила — жила. Жрала — жрала. Пила — пила. Это ж все не бесплатно было.

— Но я… я же продукты покупала.

— Покупала. Но вспомни, когда ты их покупать начала? Сколько? Месяц назад? Полтора? А до тех пор?

— Ну, мы же договорились, что я пока поживу… И кроме того, ты же ничего не говорила…

— Думала, у тебя совесть проснется.

— Но, Катя… ты же знаешь мое положение. У меня нет денег.

— Ничего, заработаешь.

— Мне нужно помогать сыну. И кроме того, я хочу накопить…

— Да я тебя умоляю. Сколько ты ему отправляешь? Сто долларов? Двести? Да ты за день столько заработаешь. В общем, дорогая, пора и честь знать! То есть цену.

Марина была совершенно ошеломлена. Оказывается, Катя помогала ей не по доброте душевной и не из-за того, что прониклась ее плачевной ситуацией, а потому что хотела на ней заработать! Эта информация никак не укладывалась у нее в голове.

— Будешь работать. Да ты уже работаешь. Скоро найдешь себе еще никайонов, — продолжала рассуждать Катя. — По-хорошему тебе их нужно по три штуки в день. Всего пятнадцать в неделю. Это трудно, конечно, но ты сильная, потянешь. Половину будешь платить за схирут. Это справедливо, я считаю. Кое-что отправишь сыну. А остальное — на жизнь.

— Я же заработать хотела, — чуть не плача, пробормотала Марина. — Денег заработать, чтобы вернуться обратно.

— Дорогая моя, — усмехнулась Катя, вновь втягивая дым, — запомни: отсюда никто по доброй воле не уезжает. Всех или выгоняют насильно, или просто не впускают в страну. Понимаешь? Ты будешь работать день и ночь, ишачить за прокорм на жаре и под дождем. И так до того прекрасного дня, когда тебя выпрут отсюда. Дадут собрать свои трусы и банку с хумусом — и все, тю-тю, да здравствует бывшая родина! Ты тут никто, запомни это. И звать тебя никак. А я законная гражданка. У меня паспорт есть. И мне достаточно пожаловаться на тебя в иммиграционную службу, просто намекнуть анонимно, что ты тут проживаешь нелегально, — и все, прощай Израиль! — Марина не могла поверить своим ушам. Катя, единственная родная душа в этой чужой стране, угрожала ей так низко, так подло! И так жестоко! — Кроме того, я же не предлагаю ничего ужасного. Все по-честному. Пока живешь — платишь.

— Где-то я это уже слышала, — пробормотала Марина. Но Катя и ухом не повела:

— Так будет по справедливости.

— Да, ты права, — сказала Марина после долгого раздумья. — Я буду платить тебе за комнату.

Катя, довольно ухмыльнувшись, пошла спать. А Марина еще долго сидела, уставившись в потухшие окурки невидящим взглядом и не в состоянии понять: зачем она здесь оказалась и как теперь выбираться из этого бесконечного ужаса?

— Ух ты! — Моше даже присвистнул, войдя в чистенькую квартирку. На правах представителя арендодателя он регулярно заявлялся, чтобы проверить благополучие недвижимости. — Ну ты даешь!

— Нравится? — Марина даже зарделась от удовольствия. Ей было приятно, что ее труды и скромные возможности были оценены по достоинству.

— Не то слово! — В словах Моше звучало неподдельное восхищение. Он снова бросил на Марину хищный плотоядный взгляд, от которого ей стало немного страшно. — А ты молодец! — похвалил он. — Убралась тут, украсила все. Шикарно!

Марине хоть и было приятно, но вместе с тем она чувствовала себя немного неуютно под его настойчивым взглядом.

— Слушай, а приходи ко мне, а?

— В смысле?

— Ну, убираться. А то мне давно уборщица нужна.

От слова «уборщица» Марина поморщилась. Она никак не могла свыкнуться со своим новым статусом. Но ответила:

— Хорошо. — И, подумав, добавила: — Спасибо.

На следующий день она впервые перешагнула порог старого скособоченного дома, в котором жил Моше, и от увиденного в глазах ее помутилось. Это была запущенная холостяцкая квартира, давно не мытая и не ремонтированная. Стены в ванной и туалете, старомодно разделенных, покрылись черной порослью плесени, плитка на полу в некоторых местах была разбита, а в других ходила ходуном, будто танцевала. На кухне в старой, треснувшей раковине стояла гора немытой посуды, повсюду шныряли толстые лоснящиеся тараканы, которые чувствовали себя здесь вольготно и сытно.

В доме было три комнаты, и все они были обставлены небрежно и скудно. Кровать, шкаф, кондиционер — вот и все убранство. Только в гостиной, где всегда было темно от наполовину закрывавших окно тяжелых жалюзи, стояли дряхлый диван, покрытый синей тряпкой, огромный резной, изрядно поживший стол и несколько полок с книгами. Марина, конечно, не смогла разобрать точно, но ее скудного знания английского и общей эрудиции хватило, чтобы понять, что это книги по юриспруденции. Видно было, что Моше это убранство совершенно не смущало. У него были явно заниженные стандарты красоты и комфорта.

— Много воды не трать, — сказал Моше. — У нас вода в дефиците.

— Хорошо.

— Электричество тоже лишний раз не включай. У нас электричество дорогое.

— Понятно.

— Ешь в холодильнике, что найдешь.

— Спасибо.

— Вот тебе ключ, — сказал он. — Будешь приходить по утрам, раз в неделю. Идет?

— Да, конечно.

Он оставил на тумбочке возле входной двери деньги и вышел. А Марина принялась за работу.

За несколько часов она вымыла окна, отдраила унитаз, убрала посуду, перестелила постель. Открыла холодильник, как и велел Моше, но кроме початой бутылки вина, пары кусочков сыра и упаковки питьевых йогуртов ничего не обнаружила. Она наскоро протерла холодильник и принялась за мытье полов. Вдруг она услышала, как замок входной двери щелкнул. Марина машинально взглянула на часы. Да, ей скоро пора заканчивать, и Моше вернулся вовремя.

Внезапно она почувствовала на себе его тяжелый взгляд. Она обернулась, но он отвел глаза. Под этим взглядом ей опять стало неуютно, даже немного страшно. Слава богу, оставалось доработать каких-то полчаса.

Он подошел к ней сзади. От неожиданности Марина вскрикнула.

— Ой!

«Господи, зачем я согласилась прийти сюда?! Остаться с ним наедине!» — промелькнуло у нее в голове. Но не успела она додумать эту мысль, как Моше приблизился к ней, продолжая улыбаться. Марина замерла в нелепой позе с тряпкой в руках. Он приобнял ее, и хрипло произнес:

— Ты знаешь, как ты мне нравишься?

— Мне надо работать… — пролепетала она.

— Зачем? Не надо тебе работать, потом… Все потом…

Он прижимался к ней все настойчивее. Вот он уже обхватил руками ее талию, уткнулся носом в шею…

— Нет, нет. — Она тщетно пыталась оттолкнуть его, но он, распалившись, был упрям.

Он навалился на нее, сжал в объятиях. Она пыталась увернуться, вырваться из его рук, но он был сильнее. Не выпуская ее, он дотащил до кровати, где она только что поменяла белье, и бросил на нее. Сам, уже полураздетый, водрузился сверху.

— Отстань, скотина! — заорала она и со всей силы врезала ему по морде.

Удар, казалось, немного удивил его, но еще больше разозлил.

— Ах ты, маленькая шлюшка!

И он, крепко прижав ее, задрал юбку.

Несколько быстрых толчков — и все было кончено. Он повалился на нее, тяжело дыша и вытирая с лица пот. Она лежала, не шевелясь, чувствуя себя отвратительно грязной и дешевой.

Через некоторое время Моше поднялся и отправился в душ. Она слышала, как лилась вода из-под крана, только что с трудом отчищенного от грязи и налета, как он долго пыхтел, плевал и сморкался, как вытирался чистым полотенцем, которые она, между прочим, успела перестирать, высушить и сложить в шкафчик аккуратной стопочкой… Ей стало невыносимо жалко себя, свой труд, свои робкие надежды на будущее. Зачем, если все это можно так просто сломать? Но защитить себя у нее не было сил.

Моше вышел из душа и лег рядом с ней на кровать. Одной рукой даже попытался приобнять заледеневшую Марину.

— Ну, прости, — сказал он. — Просто у меня очень давно не было женщины, а ты мне нравишься. Ты такая красивая! И глаза у тебя очень честные и добрые.

Марина по-прежнему лежала, застыв от ужаса и позора. Она не знала, что делать дальше. Идти в полицию? Это, конечно, очень умно, учитывая, что ее туристическая виза просрочена, а права на работу вообще нет. И Моше, гад, это прекрасно знает. Двинуть его по морде? Так она уже это пробовала, а получилось только хуже.

— Ну, не обижайся, — Моше погладил ее по руке почти любовно. — Я не маньяк какой-нибудь и не насильник. Я не такой уж плохой, как тебе кажется.

По-прежнему не произнося ни слова, Марина встала и отправилась в ванную. После того что он сделал, она имела право не экономить его чертову воду. Она разделась и залезла под душ. Еле теплая, почти холодная вода окатила ее с головы до ног. Господи, почему здесь так холодно? Почему на улице двадцать градусов тепла, а в домах такой отвратительный, промозглый холод? Почему воду нужно греть, иначе она моментально остывает и становится ледяной? Почему от каменных полов веет такой могильной сыростью? Почему стены, которые не прогревает тусклое зимнее солнце, покрываются жирной плесенью, как ни оттирай? Господи, почему она вообще здесь? Зачем? Для чего?

Ее горячие слезы больно обжигали, в отличие от еле теплых струй воды. «Ни с одной израильской женщиной он бы не сделал того, что сделал со мной», — думала она. Марина испытывала жгучее чувство обиды и унижения. Ее тело использовали, совершенно равнодушно и безнаказанно. Она одна, абсолютно беззащитна перед такими негодяями, как этот Моше, который, она была уверена, пользует всех несчастных нелегалок, которые покорно терпят его домогательства. Ее трясло от пережитого, и она хотела как можно быстрее сбежать из этого дома.

Марина вытерлась чистым полотенцем, надела свою рабочую одежду и вышла. Моше к тому времени вылез из кровати и расхаживал по комнате с телефонной трубкой в руках, о чем-то оживленно беседуя на своем непонятном, гортанном, грубом языке. Он даже не потрудился одеться: так и ходил в трусах и майке, совершенно по-домашнему, не смущаясь присутствия посторонней женщины.

Наконец он обратил на нее внимание, сделал какой-то нелепый жест, который обозначал то ли прости, то ли подожди. Пока он расхаживал в неглиже, Марина успела его разглядеть: невысокий, с пузом, крепким, как футбольный мяч, с короткими волосатыми ногами и волосатой же грудью. На вид около пятидесяти. Большой нос заворачивается крючком, мясистые брыли свисают над подбородком, маленькие глаза смотрят нагло и самоуверенно. Типичный еврей, нахальный, самодовольный и беспринципный! Естественно, ничего, кроме содрогания, он не вызывал.

Еще через пару минут Моше закончил свой разговор и обратился к ней в самой обыденной манере:

— Ну, теперь можно и перекусить? Ты как считаешь? Я сейчас сварю кофе.

— Не надо! — громко и жестко ответила Марина. — Мне от вас ничего не надо. Возмущению ее не было предела: у него еще хватает наглости предлагать ей кофе! Она взяла сумку и забрала деньги, лежавшие на тумбочке. — И кофе твой помойный тоже не нужен! — Она с силой толкнула ногой ведро с водой, которой мыла пол, да не закончила. Грязная пенная вода разлилась по полу, уничтожив следы недавней уборки.

— Хуцпа! — с жаром крикнула Марина напоследок и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

Едва зародившаяся в ее сердце симпатия к новому месту обитания теперь была снова похоронена под толстым слоем унижения, оскорбления и стыда.

Вероника поднялась с кровати и сразу же направилась к зеркалу. В целом собственное отражение ее порадовало, правда, вокруг глаз появилось несколько новых морщинок, да и мягкое веснушчатое личико после бурной ночи выглядело не так свежо, как обычно… Зато фигура по-прежнему оставалась тонкой и ладной, а мелкие недостатки можно и тональным кремом замазать. Все-таки, с удовлетворением отметила Вероника, она еще молода, привлекательна и энергична. И весь мир по-прежнему принадлежит ей.

Накануне ее посетил Эдуард. Этот симпатичный юноша со взглядом агнца, ведомого на заклание, копной черных волос, что вечно лезли ему в глаза, и длинным нескладным телом, с которым он не знал как управляться, Веронике совсем не нравился. Справедливости ради стоит отметить, из всех ее ухажеров он был самым симпатичным, самым правильным и приличным… И он был влюблен в нее искренне. Ее трогали его неловкость, его неумелость, его стыдливость. С каким трепетом впервые взял он ее за руку! Как будто прикоснулся к чему-то священному и жутко дорогому. Вероника была польщена таким трепетным к себе отношением. Подумаешь, за руку взял! А для него это — целое событие, потрясение.

«Слишком хороший мальчик, — размышляла Вероника. — Несмотря на свои двадцать шесть лет. Его бы испортить, и цены бы ему не было». Но как раз воспитанием подрастающего поколения она заниматься не собиралась, понимая, что ее век короток и времени на окучивание грядок и ожидание урожая у нее нет.

Поэтому она аккуратно, чтобы не обидеть, пыталась держать поклонника на расстоянии. Правда, получалось плохо — то ли Эдуард оказался абсолютно непробиваемым, то ли она объясняла недостаточно доходчиво… После трепетных объятий начались более настойчивые поцелуи, а после поцелуев как-то само собой получилось, что они оказались в постели. И по всей видимости, уроки любви, преподанные Вероникой, Эдуарду очень понравились, и он явно был настроен на продолжение знакомства.

— Вероника, ты лучшая женщина в моей жизни! — сказал он, потягиваясь в ее кровати.

«Можно подумать, у тебя их было много», — с долей злости подумала Вероника, но, повернувшись к Эдуарду, ласково улыбнулась:

— А ты лучший мужчина, мой милый. — И погладила его по подбородку, как кота. Тот от умиления чуть не замурлыкал.

— Вероника, я хочу познакомить тебя со своей семьей, — сказал он, когда она перестала щекотать его.

«Вот только этого мне не хватало», — подумала она. Ну зачем ей этот хороший мальчик? Ей нужен взрослый мужчина, желательно намного старше, можно с толстым пузом, зато с набитым кошельком, чтобы обеспечивал красивыми тряпками, оплачивал жилье, развлечения, походы к косметологу… А еще лучше — чтобы женился. Она бы быстренько родила ему ребеночка, чтобы окончательно застолбить статус жены и матери, а дальше уже как пойдет. В идеале надо, чтобы он ее квартирой обеспечил. Прокормиться-то она прокормится, а вот на квартиру накопить — это нереально! А вот если бы он женился, оформил гражданство, купил квартиру… Тогда Вероника считала бы, что с умом распорядилась своей внешностью. А это… Ну что можно взять с этого ласкового мальчика, который смотрит на нее коровьими глазами, вздыхает в ее присутствии и совершенно ничем не может удивить в постели?

— Нет, дорогой. Я очень занята, — ответила она, чтобы избежать лишних объяснений.

Эдуард тут же сник.

— У тебя кто-то есть? — В его голосе послышалась дрожь, как будто он собрался расплакаться.

— Нет, ну что ты! — успокоила она его. — Я просто очень устаю на работе.

— А в пятницу? В пятницу вечером ты ведь свободна?

«А в пятницу вечером, мой милый, я развлекаю Эли или его дружков», — подумала она с каким-то злобным мазохизмом. Но вслух сказала:

— В пятницу я поздно возвращаюсь с работы. А в субботу отсыпаюсь.

— Я буду тебя ждать, — твердо пообещал Эдуард. — Когда захочешь. Я хочу, чтобы все мои родственники познакомились с тобой и увидели, какая ты замечательная.

«Да уж», — подумала Вероника и нежно улыбнулась.

Через несколько дней в салоне Тамары раздался звонок. Она, как хозяйка и единственная владеющая ивритом, подняла трубку. По ее отрывистым ответам, по недовольной физиономии и общей нервозности девушки поняли, что Тамара чем-то обеспокоена.

— Идиот! Маньяк! — крикнула она в трубку и зло бросила ее на стол.

— Что случилось? — робко поинтересовалась Вероника.

— Да идиот какой-то. Спрашивает, не оказываем ли мы тут интимные услуги! — От возмущения лицо Тамары покраснело, и даже крашеный клок волос оскорбленно задрался вверх. — Нет, это ж надо! У нас тут, вообще-то, салон красоты, а не массажный салон!

Девушки вместе с клиентками дружно поддержали Тамару, которая еще долго не могла прийти в себя от такого оскорбления и до конца дня вспоминала эту досадную историю.

На следующий день на пороге салона красоты появился старенький серенький мужчина. Веронике он показался смутно знакомым. Где-то она точно его видела, но где — никак не могла припомнить. Ничего примечательного, кроме усов, в его внешности не было. Он, вежливо улыбаясь, поздоровался с девушками и знаком попросил Тамару выйти на улицу. Она последовала за ним.

Сквозь стеклянную дверь девушки видели, как громадная Тамара, одетая, как всегда, во все черное, с боевым раскрасом и кровавым вихром на лысеющей голове, возвышалась над субтильным клиентом, который что-то говорил ей торопливо, энергично размахивая руками и косясь на притихших девушек. Сначала возникло ощущение, что Тамара раздавит его одним лишь взмахом своей исполинской руки, но спустя несколько мгновений ее взгляд смягчился и с лица сошло выражение тигрицы, готовой нанести смертельный удар. В целом появилось ощущение, что она сменила гнев на милость. Обратно в салон они вошли вместе, улыбаясь.

— Девочки, — объявила Тамара, — тут новый клиент пришел, очень щедрый. — Она лукаво подмигнула. — Просит сделать ему эпиляцию.

Девушки переглянулись.

— А где? — спросила Вероника.

— Где скажет, — ответила Тамара многозначительно. Девушки молчали. — Ну что вы, девочки, смелее! — подбодрила их Тамара. — Новый клиент, платит хорошо. Надо обслужить как следует. Кто хочет?

Ни Вероника, ни Лена, ни Наташа не выразили такого желания. Тогда Тамара начала терять терпение:

— Вероника, я закончу педикюр вместо тебя. А ты поднимись наверх с мужчиной. Сделай ему эпиляцию или что он там хочет. — Вероника с недоумением взглянула на нее. — Ну, я знаю, у тебя получится, — улыбнулась Тамара. И шепнула на ухо, чтобы другие не слышали: — Ты же умеешь сделать мужчине приятное.

Вероника молча встала, а Тамара заняла ее место у ног клиентки, которая ожидала завершения своего педикюра.

Вероника повела нового клиента наверх, в маленькую комнатку, которая служила в основном подсобным помещением. Но здесь были кровать, стул, прикрепленная к стене лампа и все необходимое для проведения разнообразных косметических процедур.

Не переставая улыбаться, старикан разделся до трусов и запрыгнул на кровать, ожидая от Вероники дальнейших действий. И только теперь она вспомнила, где видела его. Вместе с другими стариками он целыми днями просиживал в киоске напротив. Эти бодрые пенсионеры, которые нещадно тратили наследство своих детей, часами сидели за столиками, пили пиво и о чем-то громко спорили на своем гортанном языке. И каждый раз, когда ей приходилось проходить мимо, они громко и похотливо цокали ей вслед.

— Ма ата роце? Что вы хотите? — спросила она, старательно подбирая слова на иврите.

— Я хочу, чтобы было хорошо. Ани роце тов, — ответил он, улыбаясь.

Даже ее скромных познаний было достаточно, чтобы понять, чего он хочет.

Но сдаваться без боя Веронике не хотелось, и она вытащила банку с горячим воском для эпиляции.

— Это?

— Ло, ло. Нет-нет! — запротестовал старичок, испуганно замахав руками. — Массаж! Ани роце массаж! — И он, не оставляя места для сомнений, схватил ее за руку и провел по своему морщинистому и безволосому телу. — Массаж! — повторил он еще раз.

И Вероника, понимая, что ей не отвертеться от массажа, заявила довольно нагло:

— Кесеф! Деньги. — И протянула руку.

Старичок вскочил с кровати, дотянулся до своих штанов и достал пачку денег.

— Кама? Сколько?

Вероника на секунду задумалась. За такую работу она, конечно, сдерет с него прилично.

— Элеф! Тысяча.

— Ло, за арбэ. Нет, это много! — запротестовал клиент. — Двести тебе и двести хозяйке.

— Беседер, — кивнула Вероника и забрала деньги.

Старикан аж расцвел от того, что взаимопонимание наконец достигнуто, и прыгнул обратно на койку.

Через полчаса новый клиент, довольный и улыбающийся, покинул салон красоты. Тамара тоже была очень довольна и тоже улыбалась. Девушки смущенно оглядывали Веронику, которая как ни в чем не бывало вернулась к своим педикюрам. И только на душе ее было мерзко и тоскливо. Не для того была она рождена, не для того даны ей рыжие кудри и прекрасная стройная фигура, чтобы тратить свою жизнь на отвратительных похотливых стариков!

Больше всего на свете Раиса мечтала об отдыхе. Она устала. За сорок с лишним лет ежедневного тяжелого труда она накопила болезни, раздражительность, недовольство, обиды, разочарования… И теперь, приближаясь к шестидесятилетнему рубежу, она страстно хотела отдохнуть. Раиса уже давно все решила: в старости вернется в свою родную деревню, из которой девчонкой уехала когда-то в город, поселится в домике-развалюхе, что остался от бабушки, и заживет в свое удовольствие. Главное, в одиночестве. Муж, этот бездельник и алкоголик, который в редкие моменты отрывался от своего проклятого компьютера ради того, чтобы подзаработать хотя бы несколько жалких копеек, осточертел до невозможности. Что он там на своем компьютере делал, Раиса не знала и знать не желала. За годы совместной жизни он надоел до омерзения, настолько, что видеть его вечно мятую физиономию, вдыхать запах его гнилого тощего тела, делить с ним постель, квартиру и жизнь стало совершенно невмоготу.

Раиса страстно мечтала о том дне, когда обретет свободу, поселится в заброшенном бабкином доме, разведет огород, обрежет яблоневые деревья, которые, помнится, росли в саду во множестве, и заживет наконец. Заживет без ежедневной унизительной погони за заработком, без необходимости улыбаться людям, которые тебе отвратительны, без постоянного страха остаться на мели… Чем больше накапливалась ее усталость, тем злее, раздражительнее и нетерпимее она становилась.

«Богатые люди больше не чувствуют себя в безопасности, — читала она в рассылке на телефоне. — Многие богачи раздумывают над тем, чтобы начать колонизацию Луны или даже Марса. Жизнь на Земле становится все более невыносимой. Глобальное потепление, химические продукты, напичканные канцерогенами, плотность населения и смертельные вирусы — все это не оставляет нашей планете ни единого шанса на выживание».

Раиса бы тоже с удовольствием улетела куда угодно — да хоть на Марс, с билетом в один конец! Но, к несчастью, мир грез был слишком прекрасен, а реальность — сурова и жестока, и поэтому мечтала она о более приземленных вещах.

Ей все чаще снилась родная деревня с низкими, вросшими в землю домиками, с горячей белой печкой, с деревянными полами, с маленьким крыльцом, сидя на котором в хороший день можно любоваться лесом, закатным солнцем, речкой… Ей вспоминались запахи детства — смесь клевера, полыни и луговых трав. Она все чаще думала о том, что главную ошибку совершила, уехав из своей деревни в семнадцать лет. Тогда ей казалось, что в городе ее ждут достаток, перспективные женихи, устроенная жизнь с водопроводом и канализацией, с центральным отоплением, общественным транспортом и электричеством, кинотеатры и «кафе-мороженое»… В театры и музеи Раиса не ходила по принципиальным соображениям, считая их буржуйскими, а вот мороженое любила. И яблоки, кстати, тоже любила. Намного сильнее, чем всякие там дыни и мандарины.

Но она не знала, бедная Раиса, что за все это придется платить. Что она видела в том городе, кроме грязных простыней и замызганных туалетов? Что она знала, кроме запойного мужа, ненасытных дочек, опустившихся хамов-соседей и психов в своей больнице? Даже в Израиле ее жизнь мало изменилась — тот же муж, который в перерывах между запоями, с мрачным видом уткнувшись в свой компьютер, отрывисто бросал ей: «Налей пива!» или «Постирай штаны». Те же бомжи-алкоголики, этот биомусор, которые по вечерам распивали водку прямо в городском парке, где по утрам гуляли старушки со своими сиделками, дети с няньками и растолстевшие на хлебных крошках голуби.

Раиса мечтала уехать, но для этого нужны были деньги. Как же это подло, что все в жизни упирается в деньги! Насколько бы легче было жить без них… Но это лишь мечты. А пока Раиса, будучи человеком практичным, принялась за осуществление своего плана.

Собственно, делать это она начала с первого дня после приезда в Израиль — Раиса копила деньги. Единственным способом накопить была строгая экономия. Семь долгих лет, с перерывами на депортацию, Раиса копила и экономила. Она отказывала себе буквально во всем. Только куриные крылья и суповые кости. Только головы карпа и хрящи лосося. Только самые дешевые овощи, порой испорченные, которые в пятницу перед закрытием рынка отдавали почти даром. Яйца — по праздникам. Сыр — по акции. Сигареты — самые дешевые. Сладости и шоколад — в исключительных случаях.

Пользуясь служебным положением, Раиса, конечно, иногда подворовывала в магазине то колбасу, то шпроты, то сметану, но делала это осторожно, чтобы не навлечь на себя подозрения или гнев начальства. Оно, начальство, может, и видело, но молчало, потому что Раиса тоже немало знала про его грехи — и про товар сомнительного качества, и про обсчет-обвес покупателей…

Хотя какое все это имеет отношение к Раисе? Ей-то какое дело до здоровья и материального благополучия клиентов? У нее одна задача — накопить. И Раиса упорно, неустанно копит — по копейке, по крупинке, по капельке… Во всем себе отказывает, всего себя лишает. Но копит и экономит. Копит и экономит.

К концу седьмого года жизни в стране она накопила приличную сумму. По ее прикидкам, суммы этой хватило бы на ремонт старого бабкиного домика, но Раисе этого было мало. Ей хотелось обеспечить свое безбедное житье до конца дней, а для этого нужно было накопить еще столько же. И Раиса решила, что будет сберегать денежки до тех пор, пока руки не отвалятся от работы, а ноги не перестанут ее таскать.

То есть всегда.

Она хранила свое богатство под матрасом — лучшего места найти не удалось. В те моменты, когда мужа не было дома, она заглядывала в свой тайник, доставала стопку денег и пересчитывала. Ей доставляло удовольствие трогать их, нюхать, мять… Деньги были и новенькие, свеженькие, хрустящие, и старые, мятые, замусоленные, но Раиса любила их нежно, не разбирая, где красивые купюры, а где не очень. Деньги! Они могут подарить столько свободы! Столько счастливых минут! Но почему-то их всегда мало, и они так быстро кончаются.

Нет, решила Раиса. Ее деньги будут храниться вечно под этим старым матрасом со следами разлитого кофе, мочи и еще бог знает чего. Она никому не позволит распоряжаться ее деньгами, никому никогда не отдаст их. Потому что это ее труд, ее пот, ее слезы. Это ее жизнь.

Дверь открыла потрясающей красоты женщина. Она была немолода — лет пятидесяти с небольшим, хотя, учитывая количество макияжа и, без сомнения, пластические операции, ей могло быть все семьдесят. Одета она была по последней моде: небесно-голубой костюм из стеганой ткани плотно облегал статную фигуру. Марина невольно бросила взгляд на крупные серебряные пуговицы — бог мой, это же «Шанель»! Нет, она, конечно, видела такие модели женских брючных костюмов — в журналах там или в модных подборках на Ютьюбе. Но чтобы вот так, наряд от легендарного бренда, да в повседневной жизни — никогда.

Впрочем, хозяйка, по всей видимости, ничего удивительного не замечала. Для нее это была обычная одежда. На ногах ее сияли остроносые туфли с серебряными, в тон пуговицам, пряжками, и Марина уже не сомневалась, что они тоже были фирменными и дорогущими.

«Интересно, как она по этим колдобинам на своих каблучищах ходит?» — не без злорадства подумала Марина, но тут же сообразила, что она не ходит, а ездит на дорогой машине.

На левом запястье хозяйки красовались часы с бриллиантами от «Шопар», на правом — массивный золотой браслет. Эта женщина была воплощением буржуазного лоска, сытости и довольства. При этом маленькие глазки на искусно загримированном тональными средствами лице глядели испытующе и недобро.

— Людмила, — сказала хозяйка, протягивая Марине холеную руку. — Проходите.

Дом, в котором Марине предстояло работать, был громадным. Здесь только салон в три раза превышал ее крохотную комнатку. Из салона был выход на кухню, тоже огромную, отделанную деревом и мрамором, оснащенную дорогой техникой.

Хозяйка внимательно рассматривала Марину холодным, острым взглядом. Глаза у нее были яркие, темно-карие, они блестели, будто женщина пребывала в перманентной лихорадке. Несмотря на чопорность и жесткость, она нервозно теребила серебряную пуговицу на жакете.

— Пойдемте, покажу вам дом, — предложила Людмила.

Марина, кивнув, пошла за ней.

— Обувь снимайте, — строго сказала хозяйка. — Я в курсе, в Израиле это не принято, но я, знаете ли, привыкла к своим порядкам.

— Да, конечно, — пробормотала Марина и, быстро разувшись, робко последовала за Людмилой.

— Здесь у нас спальни, — объясняла она, когда женщины поднялись по витой мраморной лестнице.

Второй этаж был таким же громадным, как и первый, с одной только разницей, что здесь помимо комнат имелись две такие же великолепные ванные.

— Здесь моя спальня, — продолжала экскурсию Людмила. — А рядом — гардеробная и кабинет.

И действительно, к роскошной спальне с мебелью, выполненной в классическом стиле из темного, почти черного полированного дерева, примыкали две комнатки поменьше. В одной разместился шкаф, очень удобно устроенный, в котором было место и для вечерних платьев, и для нижнего белья, и для обуви, а в другой стоял письменный стол, тоже тяжелый, антикварный, с резными ножками, — кресло и компьютер. На стене висели стеллажи с подшитыми в папки документами. Эта современная деталь выбивалась их общего древесно-мраморного ансамбля и резко бросалась в глаза.

— Здесь я работаю, — прокомментировала хозяйка, хотя в этом не было особой необходимости.

— А там? — спросила Марина, кивнув в сторону той части этажа, где была расположена вторая спальня.

Хозяйка изменилась в лице, нервно сглотнула и, взяв себя в руки, сказала:

— А там… Там пока вам нечего делать.

Марина, заметив неожиданную реакцию, решила не задавать вопросов. Вместе они спустились на первый этаж.

— Вы будете приходить сюда два раза в неделю. Делать закупки продуктов и бытовой химии. Еще стирка, глажка, смена постельного белья, уборка шкафов и кухонных ящиков — все это, безусловно, входит в ваши обязанности. В общем, все, что потребуется. Вас это устраивает?

— Да, — пролепетала Марина.

— Прекрасно. Переодеться можно там, — она указала на маленькую комнату, поблизости от гостевого туалета. — Это наш миклат.

— Что?

— Бомбоубежище. На случай войны.

— Понятно.

— Вы недавно в Израиле? — Она продолжала глядеть тяжелым, немигающим взглядом.

— Да, еще не освоилась, — стыдливо призналась Марина.

Людмила вновь просканировала ее взглядом с ног до головы, потом, видимо, приняв решение, велела:

— Ну, идите, приводите себя в рабочее состояние. Одежда для вас приготовлена.

В миклате, то есть в бомбоубежище, которое представляло собой каменную коробку с тяжелой, герметично закрывающей дверью и таким же тяжелым окном, и было, по-видимому, единственным помещением в доме, которое хозяйка не смогла изменить по своему вкусу, лежала аккуратно сложенная одежда: брюки и рубашка темно-коричневого цвета. «Сюда бы только передник и чепчик, и чисто прислуга из мексиканского сериала», — с обидой подумала Марина, но послушно переоделась.

Когда она предстала перед хозяйкой в новом наряде, та небрежно скользнула по ней взглядом, но, кажется, осталась довольна.

— В моем доме весь персонал носит специальную одежду. У вас будет два комплекта. Я бы попросила вас держать их в чистоте и стирать регулярно.

— Хорошо, — и Марина, не удержавшись, спросила:

— И много тут у вас персонала?

Людмила вздрогнула.

— Пока только три человека. Дальше посмотрим. Учтите, ваша предшественница была выгнана за воровство. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Да я никогда…

— Приступайте к работе.

Марина послушно кивнула.

Людмила пристально следила за ней. Указывала на пыль за диваном, делала колкие замечания, не сводила с нее глаз. Наконец ей это надоело, и она, взяв в руки шикарную сумку, ушла, пообещав вернуться через два часа. Только тогда Марина смогла вздохнуть свободно и приняться за работу без опасения нарваться на недовольное замечание хозяйки. Она воткнула наушники и под бодрое пение знаменитой певицы занялась уборкой.

Дом был новым и достаточно чистым. Впервые Марине даже понравилась ее работа. Мыть блестящий пол, на котором замысловато переплетаются красноватые прожилки натурального мрамора, прикасаться к отполированной до блеска мебели, к шершавому велюру и мягким кожаным креслам, смахивать пыль с хрустальных люстр, оттирать до скрипа новый модный кафель в ванных и белоснежные, девственные в своей чистоте, унитазы — в этом было какое-то наслаждение. Как будто через прикосновение Марина чувствовала причастность к этому великолепию.

Когда же она зашла, чтобы навести порядок в спальне хозяйки, то не могла отказать себе в удовольствии заглянуть в ее шкаф — открыла дверцу и тут же закрыла: в глазах защипало от роскоши и блеска. Оправившись от изумления, она снова осторожно отворила дверцу шкафа. Там висела одежда, увидеть которую она и не мечтала. Лучшие бренды мира: «Шанель», «Диор», «Гуччи»… Платья, деловые костюмы, жакеты и юбки, кожаные пояса и шелковые платки. Мягкие твидовые ткани, тонкая бахрома на рукавах, аккуратные неброские жемчужины, пришитые вокруг воротников, блестящие пуговицы со знакомыми любой моднице лейблами. Марина не удержалась, дотронулась до этой красоты и почувствовала, как руки ее непроизвольно затрепетали, вспомнив прикосновение к ткани! Кончики пальцев счастливо скользнули по шершавой поверхности джерси, и по телу прошел легкий озноб, тот, какой она всегда испытывала, начиная новую работу — платье ли, костюм или пальто. Опытным взглядом она оценила тонкую работу, тщательно подогнанные детали, идеальный крой.

Совершенно погрузившись в это забытое, былое ощущение, она не заметила, как в проеме двери появился молодой мужчина. Пока она изучала наряды, трогала их и наслаждалась прикосновением, он терпеливо стоял позади и разглядывал ее. Наконец она что-то почувствовала, инстинктивно обернулась и увидела его. Он глядел на нее тяжелым, немигающим взглядом, очень напоминающим взгляд Людмилы. От неожиданности Марина испуганно вскрикнула: мужчины, появляющиеся ниоткуда и наблюдающие за ней, вызывали ощущение паники.

Но этот молодой человек — болезненного вида, худой, с кожей желтоватого оттенка — не был похож на сексуального маньяка. Скорее наоборот, он вызывал жалость. Марина не знала, что делать. Защищаться, звать на помощь, кричать? Наконец он, видимо, догадался о ее сомнениях и сказал глухим, неживым голосом:

— Меня зовут Марк. Я здесь живу.

— Извините, — пролепетала Марина. — Мне Людмила ничего про вас не сказала. То есть она не предупредила меня… Я не знала, что вы здесь…

— А я не знал, что вы здесь, — ответил Марк так же глухо.

Она поспешно закрыла дверцу шкафа. Он заметил ее смущение и улыбнулся:

— Вам нравятся мамашины наряды?

— Очень, — ответила Марина тихо, опустив от стыда голову.

— Да. Они стоят целое состояние. Вы знаете, что для нее самое страшное?

— Что?

— Надеть костюм из прошлогодней коллекции. Этого она просто не может себе позволить.

— А-а… — протянула Марина, — понятно.

Они оба помолчали, застыв в неловкости.

— Я не буду вам мешать. Я уже почти заканчиваю, — наконец произнесла Марина.

— А вы мне и не мешаете, — проговорил Марк и, тяжело ступая, прошел в комнату, где опустился прямо на мамашину кровать. Что-то в его походке, в его согнутой спине, в потухшем взгляде насторожило Марину. Что-то неестественное было в его поведении. А ведь на вид ему лет двадцать пять — тридцать, не больше.

— Пока мама не вернулась, я здесь посижу, — ответил Марк, словно прочитав ее мысли. — Вы не против?

— Нет, конечно.

Они помолчали. Марина вернулась было к своим обязанностям, когда услышала:

— Тебя как звать-то?

— Марина.

— Красивое имя. И ты у нас тут убираешься?

— Ну да… Я, вообще-то, портниха, но так сложились обстоятельства, что я вынуждена была уехать…. — затараторила Марина, но Марк нетерпеливо фыркнул, и она поняла, что ее героическая биография совершенно его не интересует.

— Можно я с тобой поговорю, а? А то мама мне ни с кем не дает видеться. Говорит — вредно. Она мне и выходить из комнаты вообще-то запрещает. Говорит: тут инфекция. Но я уже не могу там сидеть, замучился.

Марина молчала. Она не знала, что сказать. Но Марку, по-видимому, это было не нужно. Он продолжал говорить:

— А знаешь, у меня рак. Мама говорит: «Ничего, мы сильные. Что, мы какой-то там рак не победим?» А я не верю.

Марина оцепенела. Господи, так вот отчего эта желтизна, эта болезненная худоба. Молодой какой, и уже рак!

А Марк замолчал и углубился в свои размышления. Немного постояв как истукан, она подошла и присела рядом с молодым человеком. Он поднял на нее глаза, полные такой отчаянной грусти, что она невольно протянула к нему руку. Марк улыбнулся:

— А ты хорошая. Искренняя. Ты ж меня первый раз видишь, а уже жалеешь. Мама меня не жалеет. Она меня заставляет бороться. — Марине нечего было сказать, и она просто погладила шершавую горячую руку. — Мама считает, что болезнь — это удел слабаков и нищих. Понимаешь, она мне простить не может, что я заболел! Я как бы не оправдал ее ожиданий.

— Господи, ну что вы такое говорите!

— Я знаю, что я говорю. У меня там, в моей комнате, много времени на размышления. Я ведь никуда не хожу, только в больницу, на процедуры. И никого не вижу, только медсестру, которая приходит каждый день. Хорошая женщина. Но она матери дико боится, в глаза ей даже не смотрит. Она только приходит, спросит, как я себя чувствую, укол сделает и уходит. Со мной не говорит. И Люба еще. Она еду готовит. Редкая гадость, — и он попытался улыбнуться. — Все только на пару и исключительно полезное. Блевать от этого хочется.

Марина сочувственно тоже криво усмехнулась.

Она сидела рядом с молодым человеком и не понимала, что ей делать дальше. А если вернется хозяйка? Вдруг она разозлится и выгонит ее?

— А у меня там, в комнате, много времени, — повторил Марк. — Лежу и думаю, думаю. Раньше читал. Сейчас перестал. Сначала решил, что просто надоело, а потом трудно стало. Книгу держать в руках трудно. Мать планшет притащила. От него в глазах рябит. У меня что-то зрение садиться стало.

Марина лихорадочно размышляла, что ей делать в такой двусмысленной ситуации: извиниться, оставить этого несчастного молодого человека и вернуться к своим тряпкам? Или дать ему выговориться, выслушать его? А если придет хозяйка? Как она на это отреагирует?

— Я ж, когда узнал, не поверил. Думал, ну какой рак?! Мне двадцать восемь, у меня вся жизнь впереди. Я же в Америке отучился, только вернулся, карьеру строить собирался. В общем, все хорошо было. А мама — она как-то сразу поверила. Сразу поняла, что это правда. Что это не шутки, а самая настоящая правда. Она как будто всю жизнь ждала, что со мной какая-нибудь такая гадость приключится. Как будто подвоха от меня ожидала. И сразу взялась за дело: врачи, консилиумы, лучшие клиники… Я ж отказывался сначала лечиться. Не то чтобы совсем отказывался… Но говорил: «Мама, давай попробуем в Москве. Мне здесь легче будет. Все-таки родная страна, и все такое». Но она же меня не слушала. Сразу же сказала: «Едем за границу. В Израиль». Мама у меня крутая, ты заметила? — вдруг без перехода спросил он.

— Еще бы!

— Да, мама у меня пробивная. Все сама, всегда сама. Она у нас бизнесвумен. У нее сеть магазинов косметики по всей стране. А я ее единственный сын. Вот такая незадача. — Он с сарказмом усмехнулся. — Наследник миллионного состояния, хороший мальчик, отличник — и такое ничтожество! Да еще и больной.

— Ну что вы…

— Я правду говорю. Я ж там у себя лежу, думаю. Много чего передумал за последние два месяца. И мне кажется, что она во мне разочаровалась. Ну, сама посуди: у меня никогда ни в чем отказа не было. Игрушки, гувернантки, шмотки какие-то заграничные… Сколько хочешь, чего хочешь! Только захоти — вот оно, уже ждет. Английский с трех лет с преподавателем, водитель возит три раза в неделю в бассейн и на карате, частная школа. Естественно, в Лондоне. И вот сейчас всем ее надеждам и ожиданиям придет конец? Нет, она на это не согласна! Она меня вытащит, поверь мне.

— Верю.

— Она действительно все может. Вот абсолютно все.

— А у вас кроме мамы еще кто-нибудь есть? — робко спросила Марина.

Он опять взглянул на нее своими печальными глазами, усмехнулся:

— Есть, конечно. Папа, например.

— А где он?

— Понятия не имею. Мама с ним давно не общается. Развелись, когда мне года два было. С тех пор его видел раза три, не больше. Но он где-то есть.

— Ясно.

Они снова помолчали. И Марина, решив, что Марк достаточно высказался, поднялась с хозяйской кровати.

— Ну, мне нужно работать.

— Ага, иди, — разрешил он. — И я тоже пойду. А то мама вернется, еще скандал устроит. — Он тяжело поднялся и поковылял в свою комнату. — Кстати, спасибо, что выслушала. И будь бдительна — мама очень подозрительная.

Марк скрылся внутри и с грохотом хлопнул дверью.

Марина кивнула. «Господи, зачем я сюда попала?! — думала она. — В этот ужасный огромный дом, к этой ужасной Людмиле, к этому бедному мальчику! Как же хочется домой…» И ей стало невыразимо грустно. Жалко несчастного Марка, жалко несчастную себя. Даже суровую Людмилу было жалко. Несмотря на все свои «шанели» и бриллианты, она была матерью, у которой умирал сын. Хотя, возможно, у таких, как она, нет сердца, и поэтому жалеть ее нет смысла.

Дверь открылась, и хозяйка вернулась домой. Марина к этому моменту успела вымыть кухню и ванные, пропылесосить ковер в салоне и надраить полы во всем доме. Она как раз заканчивала вытирать зеркала. Людмила внимательным хозяйским взглядом окинула достижения уборщицы. Провела пальцем по деревянной мебели, заглянула в щели между шкафами, даже сунула нос в пахнущий мыльной пеной унитаз.

— Вон там разводы на полу, — махнула она рукой.

— Где? — испугалась Марина.

— Вот там, посмотрите с этого ракурса.

И действительно, если глядеть с определенного ракурса и под специальным освещением, то можно было рассмотреть неровные разводы на только что вымытом полу.

— Сейчас сделаю.

— Конечно, сделаете, — усмехнулась Людмила.

Когда наконец все было готово и хозяйка, казалось бы, осталась довольна, Марина отправилась переодеваться.

— Вещи заберите с собой, — напутствовала ее Людмила. — Постирайте и принесите обратно в следующий раз. И не забудьте взять сменную обувь. И средства личной гигиены тоже. Дезодорант, например.

— Да, конечно, — отвечала Марина, натягивая штаны и старую майку.

Когда она вышла из миклата в роскошную кухню, Людмила ждала ее.

— Вы плохо выполнили свою работу, — сказала она ледяным тоном, от которого Марина похолодела.

— Да? — выдавила она из себя.

— Да. Посмотрите, что осталось в раковине.

Марина, не дыша, заглянула в кухонную раковину. На дне ее одиноко лежал листик петрушки.

— Я сейчас уберу, — пробормотала она. — Не заметила, видно.

— Конечно, уберете, — согласилась Людмила. — И еще, милочка, — сказала она строго, — сумку покажите.

— Что?

— Сумку покажите. А то были уже прецеденты.

Марина покорно протянула ей сумку. Людмила умело, как опытный сыщик, вывалила содержимое на пол, потрясла. Изучила кошелек, внутренние и внешние карманы, несколько раз для верности подергала замок, после чего вернула сумку Марине.

— Забирайте.

Марина, обескураженная, опустилась на колени и принялась собирать все, что вывалила на пол хозяйка. Когда же она подняла голову, увидела прямо у себя перед носом пачку новеньких банкнот.

— Это вам за неделю вперед, — сообщила Людмила. — За хорошую работу.

— Спасибо. — Марина спрятала деньги в кошелек и поспешила уйти из этого проклятого дома.

Потом она сидела на остановке и ждала автобус. Марина плохо ориентировалась в городе и с трудом представляла себе, где находится, но знала нужный ей номер автобуса.

Стояла душная жара, хамсин, насколько она помнила из первых уроков информации по выживанию, которые получила от Кати. Хамсин — это пустынный ветер, который накрывает тяжелым неподвижным маревом, зависает в знойном тугом воздухе. Песок проникает повсюду, зыбким слоем ложится на любую поверхность, заползает в рот, щиплет глаза, щекочет шею. В такие дни, а их всего пятьдесят в году, стоит невыносимая засуха, и низкое, молочного цвета небо, на котором не видно ни солнца, ни облаков, давит своей тяжестью и грозит вот-вот разверзнуть свои недра. Но спасительный дождь все не идет, а чугунный хамсин сжимает своей исполинской силой, словно пытаясь раздавить все живое.

«Господи, еще ведь только май. А что здесь будет в августе?» — с тоской думала Марина. Изнуряющая жара изматывала, голова нестерпимо гудела, шею сковало, словно тисками, каждое движение отдавало гулкой болью.

Напротив автобусной остановки, где она сидела в полном одиночестве, стояли жилые дома — аккуратные, ухоженные, окруженные цветами, которые росли везде: на клумбах, на кустах и даже распускались на деревьях. Одно из окон открылось, и оттуда высунулась женская рука. Женщина мыла окно. Марина наметанным взглядом углядела, что мыла она его не очень тщательно — так, побрызгала пару раз хомером, протерла бумажной салфеткой туда-сюда…

«Людмила бы за такую работу тут же уволила», — горько усмехнулась она про себя. Но почему-то именно вид этой женщины, небрежно моющей окно, может быть чужое, вызывал у нее чувство такого щемящего одиночества, такую жуткую тоску, такую страшную грусть, что горло ее сжалось, слезы сами подступили к глазам и полились жарким и липким ручьем. «Когда же это кончится? Будет ли у меня когда-нибудь свой дом или теперь до конца жизни придется скитаться по съемным углам? — причитала она, ведя разговор сама с собой. — Почему это все случилось со мной?»

От слез становилось еще жарче, еще душнее, но она не могла остановить их и плакала так горько, что, казалось, выплачет все глаза, всю душу. А боль не проходила, она лишь усиливалась, острее жалила сердце, сильнее сдавливала грудь. И Марине казалось, что несчастьям ее не будет конца.

Через несколько недель настойчивых уговоров Эдуарда Вероника все же согласилась отправиться в гости. Субботним днем он заехал за ней на своем стареньком такси и, по-джентльменски открыв дверцу, повез знакомиться с родителями.

Вероника волновалась. Все-таки при всех внешних несоответствиях Эдуарда образу богатого покровителя у него было израильское гражданство, своя жилплощадь, правда, вместе с родственниками, какая-никакая развалюха машина… А вдруг он вырастет до управляющего? Кто там у них, у таксистов, главный? Хотя, глядя в его печальные глаза, в это верилось с трудом. Как бы то ни было, к встрече с родственниками Вероника подготовилась: надела свое единственное максимально скромное платье. Никаких мини-юбок, обтягивающих бедра, и глубоких декольте! Все прилично и аккуратно.

— Мама и папа у меня очень хорошие, — рассказывал Эдуард по дороге. — Они немолодые уже и не очень здоровые. Но все равно очень-очень хорошие.

Вероника слушала вполуха. Гораздо больше ее волновало, сколько комнат у них в квартире, какая зарплата у папы, планируют ли они помочь единственному сыну с покупкой собственного жилья… В общем, вопросы чисто материальные.

— Да, я забыл тебе сказать, — сообщил Эдуард несколько смущенно. — У меня есть старший брат.

«Вот те раз!» — удивилась Вероника. Это обстоятельство меняет дело. Правда, она еще не решила, в какую сторону.

— Он немного болеет.

— Серьезно?

— Да так, ничего особенно.

— Насморк, что ли?

— Ну, что-то типа того.

Когда они приехали, их встретили родители Эдика — пожилая мама, унылая, уставшая, с потухшим взглядом, и очень разговорчивый папа, подтянутый, крепкий, моложавый. Эта парочка сразу же показалась Веронике подозрительной: слишком разительным был между ними контраст.

Их уже ждал накрытый стол. Родители явно старались: салаты, колбасы, несколько видов рыбы, грибной суп на первое, запеченная индейка на второе. Они, наверное, долго ждали того момента, пока Эдуард приведет в дом невесту для знакомства, и теперь, когда это случилось, были счастливы. Или хотя бы делали вид.

Обед протекал на удивление тоскливо.

— Вероника, где вы работаете? — спросил разговорчивый папа, сверкнув блестящими глазами и золотым зубом во рту.

— Я мастер-ногтевик, — гордо ответила Вероника.

— Вероника работает в салоне красоты, — перевел Эдуард на доступный маме с папой язык.

— Хорошая профессия, — согласился папа.

— А образование у вас есть? — робко поинтересовалась мама.

— Конечно! — ответила Вероника, отрезая кусок сочной индейки. — Высшее. Педагогическое.

— Прекрасно! — всплеснул руками папа. — Только в Израиле оно абсолютно вам не пригодится. Это хорошо, что вы освоили профессию, которая всегда у вас в руках. Когда руки растут откуда надо, никогда не пропадешь! — И он хитро подмигнул ей.

От этого подмигивания Веронике захотелось выблевать еще непрожеванную индейку. Если бы знал этот папа со своей фальшивой улыбкой и золотым зубом, сколько раз ей вот так подмигивали мужчины! Как ей надоели эти подмигивания, пошлые шуточки, глупые банальности, которыми они пытаются поразить ее, произвести впечатление и показаться теми, кем являются только в своих тошнотворных эротических фантазиях! Но Вероника, конечно, вежливо улыбнулась.

— Верочка, вы позволите так вас называть, — начала свой несмелый спич мама, отчего Веронику передернуло. Никому и никогда не позволяла она называть себя Верочкой! А тем более этой вялой, морщинистой, неинтересной женщине, которая не вызывала ничего, кроме жалости и презрения. — Верочка, мы с папой, то есть с Арнольдом, очень рады, что вы с Эдуардом… ну… то есть… что у вас близкие и теплые отношения… — К концу своей речи мама совсем сникла, запуталась и опустила голову.

— В общем, за здоровье молодых! — воскликнул Арнольд, поднимая вверх бокал с вином. И все присутствующие дружно чокнулись.

Веронику тошнило от этой деланой веселости, от этой лживой добропорядочности, от этого фальшивого благополучия. Все, что она видела вокруг себя, выдавало пошлость, бедность и жалкие попытки залатать это убожество, как дырки на старых носках. Вскоре выяснилось, что папа Эдуарда трудится охранником в торговом центре, а мама — там же продавщицей. Что квартира эта — съемная и скудных заработков хватает лишь на оплату текущих расходов, да и то, слава богу, Эдуард вносит свой вклад в благополучие семьи. Что никаких перспектив не намечается, и они очень счастливы, что их сынок привел в дом такую добрую, порядочную девушку, которая не гонится за миллионами, а трудится на сложной, но достойной работе, приносящей скромный, но стабильный, доход. И все вместе, взявшись за руки, они вступят в прекрасное далеко, от которого уже сейчас веет пылью и тоской.

Наконец трапеза завершилась, и дамы отправились на кухню, пока мужчины вышли на балкон покурить. В доме, естественно, курить строго запрещалось, потому что болезненная мама не переносила табачный дым и вообще считала эту привычку гадостной и вредной.

Вероника вяло и без всякого энтузиазма вызвалась ей помочь, хотя с гораздо большим удовольствием она бы затянулась сигаретой, вдохнула дым вместе с вечерним ветром, которому в отличие от нее удалось вырваться из этого душного, затхлого семейного уюта.

Вместо этого она таскала тарелки, мыла посуду, складывала остатки трапезы в пластиковые контейнеры. Все эти хозяйские хлопоты не только не доставляли ей радости, а, наоборот, вызывали раздражение. В ее светлом будущем посуду за нее будут мыть приходящие уборщицы, а еще лучше она вообще будет заказывать еду на дом. Никакой уборки, никакой готовки, сплошное удовольствие! Только деньги плати — и получай все готовое. А уж прятать в холодильник недоеденные салаты — это просто моветон. Фу, какая пошлость!

Робкая мама Эдуарда пыталась завести с ней разговор, но Вероника отвечала односложно, не сообщая никакой новой информации. Да, работаю. Да, снимаю квартиру. Да, трудно, но я справляюсь. От этой мещанской бытовухи, от этой мамы со скорбным видом, от этого молодящегося папы с золотым зубом, который поглядывал на нее с нескрываемым интересом, ее воротило. Хотелось сбежать сейчас же, не дожидаясь конца этого ужина. Но Вероника терпела.

Когда дошло дело до десерта, который состоял из домашнего торта с кремом, очень жирного, липкого и калорийного, ей потребовалось немедленно выйти в туалет. Но в тот момент, когда Вероника попыталась встать, она вдруг почувствовала, что за спиной ее кто-то стоит. Она резко обернулась и чуть не вскрикнула от неожиданности. Рядом с Вероникой, нелепо к ней прижимаясь, стоял человек неопределенного возраста с искривленными конечностями, перекошенным лицом и языком, вывалившимся наружу. Изо рта его текла слюна. Он размахивал скрюченными руками и неразборчиво бормотал, явно пытаясь что-то объяснить.

— Это мой брат, — смущенно вымолвил Эдуард. — Алик. Я же говорил, он немного нездоров.

Алик был очень сильно нездоров. Его болезнь была следствием родовой травмы, от которой он так не оправился. У него было искривлен позвоночник, он заметно хромал, почти не слышал и с трудом произносил отдельные слова, которые превращались в какие-то клокочущие звуки у него во рту, наполовину заполненном огромным языком. Периодически Алик страдал от жестоких болей и судорог и тогда ревел, как зверь, повергая окружающих в ужас и заставляя их страдать от бессилия. Способов лечения несчастного Алика практически не существовало, и забота о нем, которая включала бесчисленные сеансы физиотерапии, прогулки на свежем воздухе, лечебную физкультуру и прочую дребедень, ложилась на любящих родственников. Всего этого Вероника не знала, но увиденного было достаточно, чтобы испытать неподдельную панику.

Алик тем временем что-то пытался втолковать девушке, прижимаясь к ней и нагибаясь к ее лицу своим искривленным телом.

— Он просит, чтобы ты положила ему кусок торта, — перевел Эдуард.

— А… — простонала Вероника.

Она физически почувствовала, как взгляды всех членов семьи обращены к ней. Ей вдруг стало ясно, что Алик — это изощренный тест на соответствие духу семьи, который ей предстоит пройти. И ее судьба теперь полностью зависит от того, сможет ли она наладить отношения с несчастным Аликом.

Вероника аккуратно поддела кусок торта лопаткой и положила его на тарелку. Потом, стараясь скрыть отвращение, передала ее Алику. Тарелка заплясала в его трясущихся руках, запрыгала, взмыла ввысь, свалилась на Вероникино платье, размазав по нему торт, а затем, совершив еще один кульбит, ударилась об пол и раскололась на части. Повисла неловкая тишина.

Вероника с ужасом глядела на свое единственное приличное платье, отряхивала остатки крема с пальцев, с лица, с шеи. Несчастный Алик, промычав что-то, обиженно удалился. На лицах Эдуарда и его родителей застыл ужас.

Первой опомнилась мама жениха.

— Я сейчас принесу влажные салфетки! — захлопотала она.

Через несколько мгновений все семейство было озабочено оттиранием платья, утешением удрученного Алика, успокаиванием ошарашенной Вероники и приведением в опрятный вид испачканного пола.

Вероника, глядя на свое испорченное платье, не смогла сдержать слез и громко зарыдала. Видя всеобщую суматоху, истошно завопил несчастный Алик. Мама жениха пустила горькую слезу из своих печальных глаз. Только папа Арнольд сохранял свой фальшивый оптимизм и отчаянно пытался шутить.

Возвращались домой в полном молчании. Эдуард скорбно поглядывал в сторону Вероники, которая пребывала в самом мрачном расположении духа. Ее прежние подозрения лишь подтвердились: Эдик никак не подходил на роль жениха, даже потенциального. И эта мама, которая находится в вечном трауре, и этот папаша, который пытается веселить публику и молодиться, и этот несчастный Алик, и сам Эдик — все это было настолько чуждо, неинтересно и противно Веронике, что одна мысль вновь оказаться в их обществе навевала скуку. Нет, нет и нет, решила она для себя. В конце концов, она достойна большего, гораздо большего, чем это убожество с глазами, полными вселенской грусти.

Подъехав к дому, Эдуард замер в ожидании приглашения войти. Но Вероника была тверда.

— Знаешь, Эдик, — сказала она, — ты больше ко мне не приезжай.

— Я знал, — печально потупив глаза, сказал он. Его великолепную шевелюру взъерошило внезапно налетевшим с моря ветром. — Я знал, что этим все закончится.

— Ты не виноват, — поспешила успокоить его Вероника. — Просто… Мы не подходим друг другу.

Эдик схватился за голову в полном отчаянии. Казалось, еще немного — и он разразится слезами. Чтобы не допускать такого развития событий, Вероника быстро вышла из машины и побежала домой через небольшой сквер, огибая растянувшихся на скамейках и прямо на траве местных бомжей и алкоголиков, которые сменили мамаш с младенцами и сиделок со стариками. Безногий инвалид на коляске подкатил к Веронике:

— Девушка, у тебя нету денежек?

— Отвали, — не останавливаясь, ответила Вероника.

— Понял, — сказал он и обиженно откатил.

Печальный Эдик долго сидел в своей старенькой машине, угрюмо глядя на темнеющий город.

Телефон звонил настойчиво и упрямо. Знакомая музыка тренькала долго-долго, пока Марина наконец не обратила внимание. Ей вообще в последнее время звонили редко — даже до обидного редко. Иногда соседки звонили, если что-то срочное, изредка кто-то из клиентов… С сыном Марина говорила только из дома и только по скайпу — экономила. Поэтому она удивилась и даже немного испугалась, когда услышала телефонный звонок.

— Марина, это Моше, — услышала она голос в трубке.

«Только этого мне не хватало», — выругалась она про себя. После того случая в его доме они не виделись. Марина старалась не вспоминать об этом дне, хотя долго еще после случившегося чувствовала себя грязной и униженной. Но, в конце концов, она взрослая женщина, и ей не пристало долго размусоливать свои обиды! Да и положение у нее не то, чтобы позволить себе обижаться. Поэтому она усилием воли просто вытолкнула неприятные воспоминания из своей памяти, заставила себя не думать об этом и жить так, как будто ничего не произошло.

И вот теперь опять он, как гулкое эхо давней боли.

— Марина, не бросай трубку, пожалуйста, — попросил Моше. Она и не собиралась бросать — просто не знала, зачем он звонит. Может, что-то связанное с квартирой? В конце концов, он — единственное связующее звено с хозяином ее временного жилища, а с ним не нужно ссориться. Неизвестно еще, что он ему на своей тарабарщине про нее наговорит. Поэтому Марина постаралась ответить предельно вежливо, но подчеркнуто по-деловому.

— Я вас слушаю, Моше.

Ей показалось, что ее собеседник вздохнул с облегчением. По крайней мере, его голос стал мягче и акцент стал менее заметен.

— Марина, я бы хотел пригласить тебя прогуляться. На море.

Море! Она ведь еще ни разу не была на море с тех самых первых дней после приезда, когда Катя отвезла ее на пляж. Каждый день работа, с утра до ночи одна работа! А она так хочет побывать на море. И оно так близко…

— У нас сезон начинается рано, — продолжал Моше, — уже можно купаться.

Купаться! А ведь ей ни разу после ссоры с Катей не удалось не то чтобы искупаться, а хотя бы расслабиться. Тогда почему не сейчас? Если уж он приглашает…

Моше, видимо почувствовав ее сомнения, сказал:

— Я знаю, ты все еще сердишься на меня. Но этого больше не повторится, я тебе обещаю.

Марина еще немного подумала.

— Хорошо, — сказала она наконец, и ей показалось, что на его лице заиграла улыбка.

— Тогда я заеду? — спросил он.

— Да. Вечером, после работы. Часов в семь.

— Нет, в семь поздно. — Моше тут же перешел на деловой тон как хозяин положения. — Лучше в субботу. Часов в десять утра я за тобой заеду.

— Ну ладно. В субботу так в субботу, — согласилась Марина.

В субботу в десять утра он действительно появился на пороге ее комнаты. Она хоть и мечтала отоспаться в свой единственный выходной, но встала пораньше, чтобы собраться к выходу. Он тоже подготовился: побрился и постригся, оделся в белую рубашку с коротким рукавом и джинсовые шорты. Даже, кажется, надушился одеколоном. В таком виде Моше уже не выглядел так отталкивающе, как прежде. Хотя Марина и не очень-то хорошо помнила его внешность, ведь с тех пор как они виделись в последний раз, прошло больше трех месяцев. Кажется, живот его стал еще больше, чем раньше, а кривые желтые зубы все так же торчали изо рта, когда он улыбался. Впрочем, какая разница?

Моше, по всей видимости, был очень доволен, что Марина согласилась на свидание. Он без умолку болтал, заглядывал Марине в глаза, ища одобрения и, естественно, не находя его. Марина держалась с ним предельно сурово.

До пляжа было рукой подать, минут десять пешком, но Моше вознамерился прокатить ее на машине, поэтому они четверть часа крутились по узким улицам, потом еще столько же искали место для парковки, потому что, несмотря на утро выходного дня, свободных парковочных мест почти не осталось, потом тащились под солнцем, которое уже начинало нешуточно припекать, до пляжа.

Наконец, вспотевшие и несколько раздраженные, они плюхнулись в шезлонги, которые были заботливо расставлены то ли пляжной администрацией, то ли хрен знает кем. Люди вокруг вовсю наслаждались первыми днями купального сезона. Вода еще не слишком прогрелась, но песок уже был горячим, воздух — жарким, а настроение по-летнему радостным.

Марина с наслаждением закрыла глаза. Слабый ветерок играл с ее волосами, приподнимал юбку, щекотал грудь, воздух обволакивал и согревал. Наконец-то можно расслабиться, никуда не бежать, ни о чем не думать! Ей даже раздеваться не хотелось — всю жизнь бы так лежала под зонтиком на удобном шезлонге, вдыхала аромат моря, слушала шелест волн, перебирала пальцами шершавый песок… Даже крики копошащихся рядом чужих детей, запах сигарет и клекот странного языка, который до сих пор вызывал у нее оторопь, не смущали и не выводили из состояния нирваны. Да что там такие мелочи! Даже присутствие Моше не пугало ее и не вызывало обиды. Пусть сидит, жалко, что ли. Ей абсолютно все равно, где он и чем занимается.

Увы, именно это совершенно не устраивало Моше. Через несколько минут он начал ее теребить:

— Марина, у тебя крем от загара есть?

— Чего? Какой крем? — Она с трудом разлепила глаза.

— Ну, крем. Чтобы не сгореть на солнце.

— А, нет. Не взяла.

— Черт, — расстроился Моше, — у меня тоже нет.

Слава богу, замолчал. Как выяснилось, ненадолго.

— Марин, а у тебя сигарета есть?

— Что? — Она опять с трудом разлепляет глаза. — Я не курю.

— Черт, — Моше был совсем безутешен, — а я свои дома оставил.

Марина опять погрузилась в дрему. Хоть бы он заткнулся! Но тут послышался новый голос и нервный смешок Моше. Пришлось снова открывать глаза. Склонившись над ней, стоял чернокожий мужчина и что-то энергично обсуждал с Моше. От неожиданности Марина вздрогнула. Чернокожий, сверкая белоснежными белками глаз, что-то требовал, а Моше, нервно хихикая, возражал.

— Что ему нужно? — спросила Марина.

— Да, глупости. Говорит, за шезлонги платить надо.

И Моше снова хихикнул, потер свой толстый живот и сделал примирительный жест: мол, братан, ты ж понимаешь, пришел с дамой, не крути мозги. Но парнишка и не думал отставать. Он стоял на месте, периодически почесывая в паху и со скукой поглядывая по сторонам. В руках у него была стопка билетиков, и он терпеливо ждал оплаты.

— Нет, ну это беспредел какой-то! — Моше перестал хихикать и начал закипать, как чайник. — За что платить? За дырявые стулья? И этот поганый зонтик? — Парень никак не реагировал на его возмущение, молча стоял и ждал. — Нет, ну я буду жаловаться! Это грабеж! Это издевательство! Я плачу налоги! — Моше уже кричал. На них стали оборачиваться люди. — За что платить? Я отказываюсь за это платить!

Чернокожий, почесываясь и позевывая белозубым ртом, не реагировал на это выступление и ждал оплаты

— Не страна, а кучка вымогателей! Нет, ты слышишь? — Он обратился к Марине. — Ты слышишь, что делается? Вымогательство среди бела дня!

Марине стало стыдно перед этим скучающим парнем, перед людьми вокруг, которые с интересом наблюдали за сценой… Не выдержав этого позора, она спросила:

— Сколько надо заплатить?

— Да ты что! Да никогда в жизни! Это принципиальная позиция! — заорал Моше.

Марина собрала всю волю, чтобы не плюнуть ему в морду, и, обращаясь к парню, спросила:

— Кама лешалем? Сколько заплатить?

— Хамишим, — ответил он, по-прежнему безучастно.

— Прекрати! Это безобразие! Грабеж! — пыхтел Моше.

Марина открыла сумку и достала пятьдесят шекелей. Хорошо, догадалась кошелек с собой взять. Парень выдал ей стопочку билетиков и пошел дальше. Концерт окончился, и публика вернулась к своим делам.

Марина вновь попыталась погрузиться в дрему, но блаженство, которое она испытывала еще несколько минут назад, испарилось начисто. Теперь ее раздражало и горячее солнце, которое било прямо в глаза и от которого не защищал хилый зонтик, и вопли чужих детей — ну почему они всегда орут? — и песок, который прилип к ее потному телу, и запах жареной рыбы из пляжного ресторана, который она терпеть не могла… И Моше, который никак не унимался и ворчал себе под нос, тыкая пальцем в телефон.

Марине вдруг стало нестерпимо противно, как в тот раз, в его квартире. Противно, тошно, стыдно… Резким движением она встала с шезлонга, который больше не казался ей удобным, оттолкнула зонтик и грубо сказала:

— Я ухожу!

Моше тоже подскочил и засуетился:

— Почему? Мы же даже кофе не попили.

Опять он с этим кофе!

— Не хочу я пить твой сраный кофе. И тебя видеть не хочу. Я ухожу!

— Но я же ничего не сделал! — В голосе Моше зазвучало отчаяние. — Я же пальцем тебя не тронул!

Нет, еще одного концерта она точно не выдержит! Не отвечая, Марина пошла прочь с пляжа, утопая в горячем песке, проклиная все на свете и чувствуя, что испорчен единственный выходной день.

— Вообще-то, среди людей моего круга не принято общаться с такими, как ты! — крикнул он ей вслед.

— Ну и пошел к черту! — крикнула она, не оборачиваясь.

Вероника чувствовала, как что-то в ее жизни вдруг надломилось и понеслось в совершенно противоположном направлении от того, какое она себе запланировала.

Старикан, ее первый клиент, рассказал своим товарищам по киоску о ее невероятных умениях, и те встали в очередь на массаж. Теперь помимо прочих своих обязанностей в салоне она обслуживала двоих, а то и троих пенсионеров в день. Деньги они платили хорошие плюс оставляли щедрые чаевые. Вероника превращалась в обеспеченную женщину, а на душе была тоска. Такая ноющая тоска, что ей хотелось выть. Разве для этого нужна была ее красота? Разве этого хотело ее молодое стройное тело? Делать эротические массажи гадким старикам, которые щупали ее груди и хлопали по заднице? Слава богу, хоть только это! Она все-таки еще достаточно ценила себя, чтобы не ложиться с ними в постель. Хотя, с грустью думала Вероника, и это не за горами. Предложи ей кто-то из них вдвое большую сумму, разве она откажется? Подумает, конечно… Но в глубине души она знала, что согласится.

Нет, Вероника не собиралась становиться проституткой. То есть она хотела, конечно, продать свое тело подороже и получить полагающиеся дивиденды: богатого спонсора, большой дом, красивую жизнь… Все, о чем она читала в бесчисленных женских журналах. Но то, что она получила теперь, нельзя было назвать иначе как падением в пропасть. Обслуживать наглых, отвратительных стариков — что может быть гаже и унизительнее? На людях Вероника продолжала демонстрировать бодрое настроение и наигранную веселость, хотя на душе было мерзко и уныло. Не об этом она мечтала, нет, не об этом! И совсем не этого она достойна.

Первым перемену заметил Эли. Как-то раз, лежа в ее постели, он озабоченно спросил:

— У тебя все в порядке? Ты выглядишь не очень хорошо. Ты не заболела?

Вероника взглянула на себя в свое огромное зеркало, которое так любила, и оно всегда отвечало ей взаимностью, но сейчас безжалостно показывало уставшую женщину с мелкими морщинками под глазами и нездоровым цветом лица. Она же все еще молода! Но уже так устала…

— Ничего страшного, — ответила она. — Это так, женское.

— Ты знаешь, я хотел тебе сказать…

Вероника приподнялась на локте и внимательно посмотрела на него:

— Да?

— Мне Тамара рассказала про твою новую работу.

— И что? — Она внутренне напряглась.

— Нет, ничего. Я не против. Но ты только не увлекайся.

— Ты ревнуешь? — попыталась она спросить кокетливо.

— Нет, не в том дело. — Деловой тон Эли был просто убийственным. — Просто это… Опасно.

— Почему?

— Потому что тебя могут арестовать.

Вероника замолчала и снова легла на подушку.

— Ты, если хочешь этим заниматься, лучше приводи их домой.

— Сюда? — Она не поверила своим ушам.

— Ну да. Я же не против, ты не думай! У нас с тобой любовь, а это работа. Я все понимаю.

«Господи! — думала Вероника. — Он подкладывает меня под чужих мужиков, потому что это любовь! Как же мерзко!»

— А как ты потом ляжешь в эту постель?

— Так ты поменяешь тут все. Чтоб чисто было.

«Чтоб чисто было, — подумала она. — А как же мне-то отмыться?»

Но Эли уже не слушал. Да и что она могла ему объяснить на своем скудном французском и еще более жалком иврите? Что ей противно и унизительно продавать свое тело — вот так, за копейки? Что она, с ее очаровательными веснушками и тонкой талией, создана не для этого жалкого попугая, а для птиц гораздо более высокого полета? Только где они, эти орлы? Где их носит? Почему они пролетают мимо, не замечая ее? Она могла бы сказать ему многое, но промолчала, а он так же молча собрался и вышел. И только скомканные простыни на кровати напоминали о его недавнем присутствии.

Раиса лежала в постели и думала. В последнее время ей часто приходилось думать — чаще, чем она привыкла. И сам этот факт вгонял ее в отчаяние. Мысли были невеселыми и тревожными.

Деньги, деньги… Если бы у нее были деньги, не терпела бы она этих унижений, не считала каждую копейку, пытаясь сэкономить, не потела, как самовар, в летнюю жару и не дрожала от озноба в зимний стылый холод. Не ходила бы в обносках, не курила бы вонючие самокрутки, которые она покупает у арабов, бродячих торговцев, продающих всякую дребедень от сомнительного качества трусов до батареек и фонариков. Да разве лежала бы она вот так ночью без сна, в панике размышляя, что ей нечем оплатить счет за квартиру в будущем месяце, потому что на работе опять задерживают зарплату? Оно и понятно. Она же работает незаконно, налоги не платит, положенных льгот и привилегий не имеет. Ей могут вообще не заплатить, и она не пикнет, конечно. Да и кто в ее положении попытается возмущаться? Смешно. В любой момент ей могут заявить: не нравится — вали обратно. Вот что значит жить вне закона: трястись перед каждой проверкой в магазине, прятаться в подсобке, надеясь, что пронесет, не заметят, уйдут, дрожать при виде полицейского на улице… Хотя по своему опыту она знает, что настоящие инспекторы по делам нелегалов не ходят в форме. Они выглядят как обычные люди, некоторые даже говорят по-русски. Наметанным взглядом они выделяют нелегалов из толпы, и тут уж государственная машина неумолима: задержание, арест, депортация. Можно, конечно, возмущаться, подать апелляцию, нанять адвоката, но для этого опять же нужны деньги. Деньги, деньги… Сколько свободы они несут, сколько возможностей вздохнуть полной грудью, почувствовать себя человеком! Деньги, деньги… Да где ж их взять?..

Раисе не спалось. Она взяла в руки телефон, открыв рассылку «Стань богатым» про энергетические порталы, через которые Вселенная посылает деньги, и стала читать. Суть там вот в чем: есть такая наука, нумерология, и каждое число имеет свое значение. Восьмого числа каждого месяца открывается портал, вход во Вселенную, через который проходит энергия денег. А в китайской системе цифра «восемь» — это символ богатства. Так вот, восьмого числа каждого месяца очень важно настроиться на энергию денег, чтобы она передалась магическим путем при помощи импульса приобретения богатства всему роду. Чтобы это произошло, нужно действовать правильно.

Завтра как раз восьмое августа, то есть восьмое ноль восьмое, а это значит, что энергия денег, передающаяся через портал, увеличивается восьмикратно. Поэтому очень важно в такую судьбоносную дату совершить действие, связанное с деньгами. В день открытия портала необходимо сделать какую-нибудь инвестицию или начать бизнес. Нужно запустить деньгами новый процесс приумножения денежной энергии во Вселенной. А с помощью денежной энергии любой бизнес или вложение приведут к успеху и процветанию.

Но чтобы это произошло, ко дню открытия портала нужно тщательно подготовиться. «Оказаться в окружении успешных, богатых людей в дорогой одежде с хорошим настроением, которые находятся в дорогом интерьере».

Оглядев свою замызганную комнатку, Раиса вдруг с ужасом осознала, что задумка может не сложиться из-за такой непрезентабельной обстановки. Она занервничала, но продолжала читать дальше. Оказывается, чтобы все сбылось, надо еще, чтобы в месте, где будет проводиться ритуал по открытию портала, находился человек с суммой цифр, равной единице, — это символ начала всего нового и процветания всего старого. Единственный человек, рядом с которым придется проводить магическое действо, — ее муж, который дрыхнет тут же в грязных трусах и без копья денег.

Схватившись за калькулятор, Раиса принялась судорожно складывать числа, составляющие дату его рождения, и, о счастье, вышла цифра «один»! Раиса была готова расцеловать его, но в это время раздался громкий неприличный звук, свидетельствующий о работе кишечника, и желание тут же пропало.

«Энергия денег всегда усиливается рядом с водой, поэтому нужно заранее поставить источник воды, через который пройдет заряд». Раиса вскочила и отправилась на поиски подходящей емкости, гремя тарелками и переворачивая кастрюли. Наконец она нашла какую-то подходящую банку, выкинула из нее остатки замшелой крупы и налила воду. «Лучше использовать природные источники воды. Такие, как озеро, река, а лучше море».

«Так, — подумала Раиса, выливая воду из-под крана, — завтра с утра пойду наберу морскую воду!»

«В 22 часа и 22 минуты нужно загадать одно материальное желание, и вся энергетика этого дня сосредоточится на нём. Это момент, который ждали тысячелетия! В этот день лучше всего начинать новые дела, это растущая фаза Луны». Раиса выглянула в окно, но, как назло, Луна висела целая, круглая, давным-давно выросшая. Снова волнение охватило ее.

«Помни, энергия денег — это энергия движения. И как любая энергия, она не терпит застоя. Энергия должна циркулировать. Чем больше отдаешь — тем больше получаешь». Так, этот пункт можно смело пропускать, потому что в ее, Раисином, случае он не работает.

«Один раз запустив энергию денег в свою жизнь, ты запускаешь денежный поток для всего своего рода. Стань богатым!!! Забудь о безденежье! Ты — проводник денег и счастья для всех своих потомков. И знай: обратного пути нет. Однажды открыв энергетический портал Вселенной, ты уже никогда не сможешь его закрыть. А теперь в течение 22 минут отправь это сообщение 22 контактам и стань богатым!»

Раиса почувствовала, как ее тело покрывает испарина. Она прямо ощутила, как разверзается небо и открывается портал Вселенной! Ей почудилось, что волшебный свет направлен прямо на нее и энергия денег начинает просачиваться сквозь него.

Чтобы не спугнуть удачу и не нарушить торжественность момента, Раиса мигом отослала двадцать два сообщения своим немногочисленным знакомым, после чего отложила телефон в сторону и подставила свое тощее тело под магические лучи.

Ночь, горячая, влажная, опускается на провинциальный приморский город. Она не приносит отдохновения от дневного зноя, а лишь на несколько часов дает передышку. В старой квартире в доме на сваях, на четвертом этаже, под раскаленной крышей, ютятся три женщины и Раисин муж. В своей спальне с зеленым абажуром и вазочкой на мраморном столике спит Марина. Она так устает за день, что ночь становится единственным временем, когда она может забыться, провалиться в неизвестность и отдохнуть.

В соседней комнате — неубранной, пахнущей духами и чужими телами, — нервным, поверхностным сном спит Вероника. Она обнажена, ее прекрасное тело покрыто испариной. Она то и дело меняет позу, вскидывает руки, будто спорит с кем-то, иногда бормочет что-то невнятное. Она скорее дремлет, чем спит, и дрема эта рваная, тревожная, сердитая.

А в третьей комнате, убаюканная какофонией, состоящей из взволнованного ожидания чуда, недовольного треньканья телефона и пьяного храпа мужа, засыпает Раиса. И ей снятся деньги: много денег, они растут на деревьях, падают на нее дождем и делают ее счастливой.

За несколько месяцев, проведенных в Израиле, Марина стала востребованной уборщицей. «Звезда половых тряпок» — так, грустно улыбаясь, называла она себя. Слава о ее невероятном трудолюбии, ответственности и порядочности, об аккуратности, пунктуальности и честности разлетелась по всем городам центра страны, преувеличивая и приукрашая ее способности.

Теперь недостатка в работе она не испытывала. Более того, ей приходилось отказывать клиентам, а некоторых, особо надоевших, отправить в дальнее плавание. Не было больше ночных уборок в пустых офисах и жутком заведении для душевнобольных, мытья подъездов, парикмахерских и общественных туалетов. Теперь она была сама себе хозяйкой, и это, в определенном смысле, означало карьерный рост.

Она стала «интерьерным психологом» — могла, например, безошибочно определить, что в квартире проживают выходцы из Германии и Прибалтики, по опрятной мебели, аккуратно расставленным безделушкам на полочках, почти больничной чистоте. Марине тут и делать-то особо было нечего: тряпкой проведешь по полу, занавески постираешь раз в квартал, заглянешь в самые потаенные углы, куда даже придирчивая хозяйская рука не добирается, — вот и вся уборка. После нее остается ощущение уже не больницы, а операционной.

Или вот взять, к примеру, кавказский интерьер. Там обязательно богато, много блесток, золота, грубых форм, крикливых украшений, несуразной лепнины. Если заходишь, а там висит кинжал на стене — точно, попала к джигитам. В таких домах роскошь выставлена напоказ, бьет в глаза каждому входящему. А заглянешь чуть глубже — и обнаруживается разруха: старая дешевая мебель, засаленные шторы, годами не крашенные стены, разбитая сантехника. Там, кстати, работы было побольше, в основном из-за пыли, которая скапливалась в коврах, диванах, подушках и прочих красивостях. А еще приходилось отмывать кухню от бурных застолий: жирные пятна от масла и бараньего курдюка, липкие куски теста, ошметки душистых трав… Но что хорошо — из этих домов невозможно было выйти голодной. Там всегда что-нибудь предложат, чем-то угостят, а то и вовсе посадят за стол вместе с членами семьи.

Но смешнее всего было, когда однажды пришлось ей оказаться в квартире, где жили евреи из Бразилии. В жизни бы не подумала, что такие существуют! Как их только туда занесло, в Южную Америку? В такой дом заходишь — и окунаешься в бразильский колорит: разноцветные стены с картинами народных умельцев, мебель с бахромой, расшитые бисером подушки, деревянные и кожаные побрякушки… Сюда бы еще распятие с каким-нибудь святым, скучающую донью и развратного дона, чтоб к прислуге приставал, — и чисто сериал.

Марину это смешение культур забавляло. В конце концов, это было даже интересно: что она видела, кроме типовых советских хрущевок с коврами на стенах да деревенских дач с уборной на улице? Да и люди в большинстве своем попадались хорошие, отзывчивые, уважительные.

Впрочем, она не обольщалась — прекрасно понимала, что в любой момент ее могут выгнать, обмануть, а то и вовсе арестовать. Но Марина старалась не думать об этом. Ведь невозможно все время находиться в состоянии стресса и паники! Это рано или поздно надоедает. Да и просто трудно. Поэтому Марина старалась не думать о плохом и потихоньку училась чувствовать вкус к жизни.

Однажды, проходя по улице, она увидела выброшенную кем-то швейную машинку — старую, прямо-таки допотопную. На такой она когда-то училась в школе шить фартуки. Но Марина не могла пройти мимо этого ветхого сокровища. Подошла, разглядела. Господи, «Чайка»! Привет из девяностых. С каким трудом тогда она доставала эту машинку через знакомых, знакомых знакомых, а то и вовсе незнакомых людей… С японским электродвигателем, с самым современным дизайном Подольского механического завода, упакованная в дерматиновый чехол — по тем временам предел мечтаний любой начинающей швеи. Не «Зингер», конечно, и не «Ягуар», но все-таки добротная машинка, которая, правда, регулярно выходила из строя. Но для этого существовала целая сеть сотрудничества: наладчики швейного оборудования, точильщики ножниц, добытчики тканей и прочие полезные на производстве люди. Да, когда-то она знала толк в своем деле!

Марина осторожно подошла к машинке. Вид у нее был непрезентабельный: кое-где проржавевшая, со стертыми цифрами, она производила впечатление сильно пожившей и много повидавшей на своем веку старой боевой подруги. Но она была еще живая!

Марина дотронулась до нее рукой и как будто почувствовала, как ожили старые механизмы, как закряхтели давно остановившиеся колесики, как она, эта выгнанная из дома развалина, задышала, затрепетала, воскресла. «Тьфу ты, — подумала Марина, — кажется, я совсем с ума сошла».

Она собралась было уходить, но ее тянуло назад, к этой развалюхе, которой грозила гибель в лапах араба-старьевщика, который с криками «Альтезахен! Альтезахен!!» погрузит ее в свой грязный автомобиль и сдаст на металлолом. Разве могла она допустить такое надругательство? И Марина, проклиная саму себя, взвалила машинку на спину и потащила домой.

Она сама не заметила, как за последнее время сильно раздобрела. То ли от стресса, то ли от новых продуктов, климата и образа жизни, Марина набрала вес. Прежде стройная и миниатюрная, теперь она неожиданно обзавелась округлыми боками, пухлыми щечками и мягкими, как подушки, набитые пухом, руками.

Все эти месяцы, проведенные в Израиле, Марина старалась не глядеться в зеркало. Ей было страшно увидеть свое отражение. Всегда, еще с детства, она опасалась заглянуть правде в глаза, пыталась уходить от досадных и неприятных открытий… Правда часто была настолько страшна и мучительна, что гораздо легче не знать ее.

Создавшееся положение удручало Марину. Она отчаянно пыталась бороться с лишним весом, но борьба эта заканчивалась капитуляцией. Марина перестала осуждать израильских женщин, которые не вылезали из лосин и удобных трикотажных маек. При такой жаре и физической работе, как у нее, это был самый практичный выход. Но Марине хотелось красоты! Она тосковала по приталенным платьям, обтягивающим юбкам и красивым шелковым рубашкам. Ей хотелось надеть туфли на каблуках с тонким ремешком вокруг щиколотки, хотелось снова почувствовать себя красивой и модной… И теперь, когда у нее появилась швейная машинка, жизнь заиграла новыми красками.

По вечерам, возвращаясь домой, она садилась за мраморный столик, который стал ее творческой мастерской и пошивочным цехом одновременно. До глубокой ночи было слышно мерное кряхтение старой машинки, ее неторопливое ворчание, когда игла входила в ткань. Первым делом она сшила шторы. Пришлось раскошелиться на дорогой тюль, но Марине не было жалко денег. Она знала, что наличие занавесок на окнах необходимо для ее внутреннего душевного комфорта.

Как только новые шторы были водружены на карниз и прикрыли окно, вид из которого очень удачно открывался на трассу с вечно снующими автомобилями и облезлые старые дома, маленькая комната преобразилась и стала похожа на уютную раковину, теплую, безопасную, из которой не хотелось выползать. Все-таки декорации и антураж творят чудеса!

Затем Марина принялась за себя. Стараясь скрыть свое располневшее тело, она экспериментировала с фактурами и формами, пытаясь придумать новый стиль: пришивала к платьям крупные аксессуары: цветы, накладные карманы и галстуки; придумывала юбки с запахом, которые маскировали живот и бедра; сочиняла новые ансамбли, задачей которых было компенсировать отсутствие талии…

Она отправилась в парикмахерскую и сделала модную стрижку. Купила помаду и тушь для ресниц. Подумывала о том, чтобы вколоть себе в лоб ботокс и филлеры в губы…

И вдруг почувствовала себя человеком.

— Это кто тут у нас уборщица? — послышался насмешливый голос. От неожиданности Марина вздрогнула. Сзади стояла Людмила, одетая, как и полагается, в самые дорогие бренды, и с интересом рассматривала новые Маринины наряды. Первым порывом было ответить с вызовом: «Ты!» — но Марина вовремя сдержалась:

— Вам нравится? — спросила она.

Людмила подошла ближе, пощупала ткань, проверила швы.

— Неплохая работа, — наконец сделала она свое экспертное заключение. — Какая фирма?

— Это я сама… — пробормотала Марина, будто бы извиняясь.

— Да ладно! — Людмила даже присвистнула. — Сама?

— Да. На машинке.

Людмила еще раз осмотрела платье, пристальнее.

— Ну ты молодец, — одобрила она. — Руки откуда надо растут!

Не то чтобы эта похвала была жизненно необходима, но все же приятна. И в этот день работалось Марине легко и спокойно. Она уже привыкла к Людмиле, к ее грубоватой манере общения, к ее вечному недовольству, несмотря на то, что Марина приходила дважды в неделю и доводила огромный дом до блеска.

Людмила никогда не скрывала своих мыслей и суждений и высказывала их прямо, жестко, тоном, не терпящим возражений или оправданий. Правда, и платила она тоже хорошо. Всегда давала сверху. Иногда дарила подарки: флакон духов, пачку дорогого китайского чая, коробку конфет. Однажды подарила золотые сережки просто потому, что они ей надоели. Марина, конечно, подаркам была рада. Благодарила искренне и долго, а потом раздавала соседкам: конфеты и духи — Веронике, чай и сережки — Раисе. Сама, гордая, отказывалась донашивать, допивать и доедать за чужими людьми.

Но в целом отношения Марины с хозяйкой сложились ровные, рабочие. Людмила больше не донимала ее подозрениями, и Марина спокойно выполняла свои обязанности. Кроме того, она познакомилась с Любой, поварихой. Люба приходила каждый день, чтобы приготовить обед для Людмилы и ее сына. Правда, Марк ел мало и неохотно, и большую часть блюд приходилось отправлять в мусор. Еще Марина сдружилась с Машей, медсестрой. Она тоже приходила каждый день, чтобы проведать больного. Обе женщины были приветливыми, симпатичными и страшно пугливыми. Они панически боялись Людмилы, колючего взгляда ее маленьких глазок, ее насмешливого тона. Только Марина ее не боялась. Жалела.

Но Марка она жалела сильнее. Да и он проникся к ней большим доверием, чем к остальным. Может быть, чувствовал, что ей искренне жаль его.

— А, ты пришла! — Он всегда встречал ее этим приветствием.

Стояло знойное и влажное лето. От жары не спасали ни толстые каменные стены, ни мраморные полы, ни холодные компрессы, которые ставила медсестра Маша. Марк почти не вставал, и от долгого лежания конечности его затекали, возникали пролежни, которые тоже нужно было обрабатывать и лечить. В комнате его было невыносимо душно. Кондиционер здесь никогда не включался, а комната никогда не проветривалась.

Марк лежал в своей кровати вялый, потухший, безразличный ко всему. От жары и духоты находиться в комнате было сущей пыткой, но Марк, казалось, этого не чувствовал. Желтый, покрытый испариной, он смотрел в потолок безучастным взглядом угасающих глаз, которые глубокими зияющими ранами застыли на безволосом круглом лице. Марина заметила, что легкая простынка была отвернута, и обнажилось его тело, неподвижное, почти безжизненное. Жалкое.

Он сильно похудел. Это случилось как-то внезапно, словно из него, как из шарика, выпустили воздух. Марина видела впалый живот, иссушенные ягодицы, сквозь кожу которых проступали острые кости, вялый, обмякший мужской орган, покрытый негустой порослью… Марк перехватил ее взгляд, смутился и поспешно прикрылся. Марине тоже стало стыдно, и она отвернулась.

Делать уборку в его комнате было бессмысленно: там и так царила практически стерильная чистота. Марина лишь вытирала пыль на прикроватном столике, заставленном пузырьками с лекарствами, да мыла пол. Марк молча наблюдал за ее манипуляциями. Он почти все время проводил в постели. Большую часть дня просто лежал, глядя в потолок. И только приход Марины несколько оживлял его тоскливые будни.

— Ты знаешь, я боюсь спать, — сказал он как-то.

— Почему? — Марина застыла с тряпкой в руках, обернулась к нему.

— Знаешь такое ощущение, когда боишься заснуть и не проснуться больше? Когда думаешь, что завтра может не наступить? Это очень страшно.

— Зачем ты думаешь о таком?! — Марина попыталась успокоить его. — Ты лечишься. Сейчас медицина знаешь какая! Сейчас все лечат.

Марк лишь усмехнулся.

— То же самое мне говорит мама. Сейчас, говорит, все лечат. И каждый день новые лекарства придумывают.

— Ну, вот видишь! — Марина даже обрадовалась тому, что можно обратиться к такому важному авторитету, как мама. — Если мама говорит, значит, так оно и есть.

Марина понимала, насколько глупо звучат ее слова. Она сама себе не верила. В глазах Марка стояла такая невыразимая тоска, что сердце сжималось.

— Ты не переживай, — твердила она как попугай. — Сейчас все лечат. Вот у меня есть знакомая, так ей рак яичников на четвертой стадии вылечили! И ничего, живет как миленькая. Даже на работу вышла.

«Господи, что я мелю? — думала она. — Какая знакомая, какая работа?» Но все равно бодро продолжала:

— А я слышала, что теперь в Америке операции делают. Вот, например, надо удалить опухоль где-то там, во внутренних органах. Так они все внутренности вытаскивают, аккуратно вырезают ненужное, а потом возвращают. Чудеса!

«Какая чушь!» — Марина сама восхищалась своей способностью так самозабвенно врать.

Но Марк слушал внимательно, благодарно кивал, пока она, размахивая своими тряпками, по сотому разу вытирала невидимую пыль со шкафа с одеждой, поднимала бутылочки с лекарствами, протирала их, аккуратно ставила обратно. Рассказывая ему фантастические истории борьбы с неизлечимой болезнью, она поражалась своему буйному воображению.

— Я так хочу жить, — часто повторял он. — Я ж и не жил еще.

— Конечно, поживешь! — убеждала его Марина. — У тебя же все впереди!

— Ты знаешь, я семью хочу, — сообщал он ей доверительно. — Хочу жену хорошую, чтобы с мамой ладила. Хочу детей. Двоих — сына и дочь.

— Да будет, все будет! — твердо обещала Марина. — Ты, главное, не расслабляйся и не впадай в уныние. Все будет.

И он слушал так, как будто она одна знала правду.

Даже Людмила заметила, что Марина положительно влияет на больного.

— Может, вы будете к нам почаще заходить? Чтобы посидеть с Марком. Он так вас ждет!

— Да я не знаю… — ответила Марина в своей обычной застенчивой манере.

— Я заплачу.

— Да не в этом дело… Я просто не знаю, что ему говорить.

Лицо Людмилы погрустнело:

— Говорите что-нибудь. Не важно, что. Ему так легче.

И Марина стала приходить чаще. Сидела с Марком, читала ему книги, рассказывала истории из жизни.

Возвращаясь домой, она вспоминала его потухший взгляд, его слабые руки… Было мучительно жаль его, и хотелось сделать что-нибудь, что хоть ненадолго доставит ему радость.

По дороге с работы Марина зашла в магазин и накупила продуктов — масла, молока, сахара, муки… Решила испечь пирог с яблоками для Марка.

Дома, поужинав и немного отдохнув, она взялась за работу. Как давно ее руки не касались продуктов! Оказалось, она отвыкла от самого обычного: от теплого молока, которым она заливала опару, от запаха бродивших дрожжей, от рыхлого теста, в котором образуются дырочки, когда оно поднимается… Все эти простые вещи стали для нее далекими и забытыми.

Она вспоминала, как дома по выходным варила варенье, пекла пироги с капустой и яйцами, готовила сложные торты. Как из ее кухни всегда доносился запах еды: жареного лука, тушеного мяса, свежеиспеченной сдобы.

Разрезая яблоки для начинки, она вспомнила, как дома собирала плоды со своей яблони. Они были маленькими, эти яблочки, их еще называли райскими. Крошечные, размером с вишню, кисловатые, они годились только на варенье и соленья, но Марина приспособилась использовать их и как начинку для пирогов. Возни, конечно, с ними было много, зато как вкусно! Отрываешь хвостик, разрезаешь пополам, вынимаешь серединку, а оттуда иногда, бывает, лезет недовольный червяк. Дом уже вскрыт, уютная жизнь разрушена, солнечный свет жалит маленькое тельце, и привычное существование летит в тартарары, то есть в мусорное ведро.

В израильских яблоках червяков не было. По крайней мере, Марине они ни разу не попались. Это, конечно, хорошо, с одной стороны, а с другой — как-то печально. Как-то безжизненно и стерильно.

Марина испекла пирог, который получился вполне удачным, и на следующий день понесла его в подарок Марку.

Марк очень обрадовался. В потухших глазах на секунду вспыхнул свет. Он с трудом вылез из своей кровати, сел за стол, который в лучшие времена служил письменным, а теперь был завален всякими ненужными вещами: разбросанными книгами и старыми журналами о здоровом образе жизни, которым не суждено быть прочитанными. Зачем-то здесь лежал еще и учебник по статистике, который остался, видно, с тех времен, когда Марк планировал продолжать образование.

Марина наспех убрала все ненужное со стола, принесла из кухни тарелку и разрезала пирог на части. Он был еще теплым, она нарочно везла его в автобусе закутанным в полотенце. Запах сдобы наполнил душную комнату, и на миг эта чопорная, роскошная спальня из дорогого дерева сделалась маленькой и уютной.

— Как пахнет! — улыбнулся Марк. И в этой вымученной улыбке было столько искренности, что у Марины сжалось сердце. — Сто лет не ел пирогов!

Она наколола кусок пирога на вилку и протянула ему. Он попытался взять вилку из ее рук, но, как видно, все силы ушли на передвижение от кровати к столу. Улыбка тут же сошла с его лица.

— Хочешь, я покормлю тебя? — предложила Марина. Марк в ответ снова улыбнулся.

И она кормила его, словно ребенка: отламывала маленькие кусочки от пирога и отправляла ему в рот, одновременно вытирая салфеткой крошки. Поначалу Марку было неловко, но когда он проглотил несколько кусочков, смущение прошло, и ему даже понравилось это младенческое кормление.

— Вкусно, — нахваливал он. — Как в детстве.

Наконец он поел. Да что там поел, поклевал только… Большая часть пирога так и осталась на столе.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты знаешь, я уже забыл вкус продуктов. Вот я помню, что редиска должна быть острой, а помидор — сладким. А еще я помню, что клубника должна пахнуть. И дыня тоже. Я, кстати, больше запах дыни люблю, чем вкус. Любил то есть. — Марина молча убирала со стола. — Я вообще раньше покушать любил, — рассуждал Марк. — И шашлыки там разные, и рыбу на углях. А знаешь, что мне иногда хочется?

— Что?

— Только не смейся. Обещаешь?

— Обещаю.

— Честно?

— Ну, честно, честно.

— Я хочу кваса.

— Кваса?

— Ну ты же обещала, что не будешь смеяться!

— А я и не смеюсь. Просто квас… Ну, как-то не вяжется квас со всем этим… — она обвела глазами комнату.

— А я квас люблю, — задумчиво произнес Марк. — Он мне даже снится иногда. Как будто я иду по улице и покупаю бутылку кваса. Я, кстати, пива никогда не любил, всегда больше квас. Ну вот, иду я, жарко, пить хочется, я покупаю бутылку кваса и выпиваю залпом. А потом хочется рыгнуть, но стыдно.

И он засмеялся каким-то жутким истерическим смехом. Потом поперхнулся, закашлялся, из глаз брызнули слезы — сначала просто как реакция на острый кашель, но вскоре они превратились в настоящие, тяжелые слезы. Слезы отчаяния.

— Ну что ты? — спохватилась Марина. Меньше всего ей хотелось думать, что ее дурацкая затея с пирогом привела к истерике. — Ну что ты, перестань!

Она с усилием подняла трясущегося от рыданий Марка со стула и с трудом дотащила до кровати. Уложила, укрыла легкой простыней из бамбуковой ткани. Такая простыня, как объясняла Людмила, из экологически чистых материалов прекрасно впитывала пот и неприятные запахи. Укрыв Марка, она села рядом с ним. Он перестал плакать, но слезы застыли на его щеках.

— Ну, что ты как маленький, — сказала она, утешая его. — У тебя все будет хорошо, вот увидишь! Обещаю.

Она сидела рядом с ним и все обещала, обещала ему жизнь, о которой он мечтал. Она обещала, что он станет здоровым. Что станет тем, кого хотела видеть его мама: мужественным, волевым человеком, способным самостоятельно принимать решения и нести ответственность за свою жизнь, за жизнь своей семьи. Потом, когда мама станет старенькой и немощной (хотя шансов на это было еще меньше, чем на то, что Марк станет здоровым и сильным), он возьмет под свою опеку и ее. И он слушал и верил, а она врала и врала…

Вечером Марина позвонила своим. Павлик выглядел еще более хмурым, чем обычно, в глаза не смотрел, разговаривать отказывался. Марина чувствовала, что он страдает. Она понимала, что ребенок растет одиноким и заброшенным, и знала, что время, которое они провели порознь, никогда не восполнится. Да и когда они смогут быть вместе? Разве она могла знать?! Через год? Через два? Может, ее выпихнут отсюда еще раньше, кто знает? Ее целью было накопить достаточно денег, чтобы купить небольшую квартирку рядом со свекровью и попытаться начать все заново. Но деньги, которые она зарабатывала с таким трудом, таяли мгновенно. Она пыталась откладывать, экономить, но после оплаты квартиры, проезда, покупки еды и кое-каких необходимых вещей, после того как она отправляла ежемесячно деньги и посылки для сына, оставались сущие копейки.

Как и во всем остальном, первопроходцы-нелегалы отработали надежные схемы пересылок. В первых числах месяца приезжал проверенный человек по имени Вася. Он забирал приготовленные коробки и одному ему известным способом переправлял их в Украину. Брал по-божески, раза в три дешевле, чем официальная почта. Зато без расписки. Иногда посылки терялись, и тогда Вася пожимал плечами: ну, звиняй, не срослось. Но в целом работал Вася на совесть, клиентки его ценили.

Нет, она, конечно, бережно копила деньги, но для покупки квартиры этого было мало. А возвращаться так, без сбережений, без какого-либо результата, который она могла бы предъявить и свекрови, и сыну, и прежде всего себе, — это значит расписаться в собственном ничтожестве. Это значит признаться, что время, которое она провела на берегу моря, пока ее Павлик рос с чужой женщиной, потеряно зря. Это было невыносимо. Марина не могла себе такого позволить. Она твердо решила, что возвращаться нужно через парадную дверь, а не через черный ход. Даже если ради этого потребуются годы каторжного труда.

Но вслух она говорила совсем иное.

— Сынок, ну не сердись на меня! — почти умоляла она его. — Ну, посмотри! Я скоро приеду. Мы снова будем вместе. Я тебе куплю игрушки. Что ты хочешь, а? — Но он упорно молчал. — Я приеду, очень скоро. И все будет у нас хорошо.

Марина удивлялась, как виртуозно она научилась врать. Умирающему Марку, его несчастной матери, разодетой по последней моде, своему печальному сыну… Даже Розе она умудрилась соврать. Недавно Роза, по своей неизбывной привычке следуя за ней по пятам на просторах своей пятидесятиметровой квартиры, задала безобидный вопрос:

— Мариночка, а ты каким хомером духовки обычно моешь?

Марина представила себе, как придется отмывать Розину духовку, покрытую застарелым наростом из пригоревшего жира, с кусками отваливающегося от старости тонкой черной эмали, которой был покрыт шкаф изнутри, и без тени смущения соврала:

— Я, Розочка, духовки не мою.

— Как? Совсем? — изумилась Роза.

— Совсем. Обычно хозяева сами моют, — ответила она, ничуть не смущаясь.

— А-а-а, я и не знала, — протянула удивленная Роза.

— Да, это так. Я, вообще-то, и холодильники обычно не мою, — продолжала Марина, почувствовав вкус к вранью. — Но только ради вас, Роза…

— Ах, вот как… — совсем сникла Роза.

— Да, Розочка, вот так, — сказала Марина, впервые испытав чувство превосходства над глупой, наивной, растерянной Розой.

Она всем вокруг врет. А себе?

— Ну, сынок. Посмотри на меня. Расскажи мне, как у тебя дела?

Но Павлик молчал.

Тут нарисовалась свекровь.

— Ты за новостями следишь? — спросила она строго.

— Нет, если честно. А что?

— Да тут по телевизору передавали — у вас там взорвали что-то, вроде на вашей улице. Ну, где вы раньше жили. Опять бандиты беспредельничают!

У Марины на секунду похолодело в груди, но быстро отпустило. Какая ей теперь разница?

— А мне какое дело? — ответила она, стараясь сохранять хладнокровие.

— Ну, нет так нет, — ответила свекровь, которая никогда не отличалась разговорчивостью.

Беседа закончилась. С тяжелым сердцем Марина выключила видеосвязь. С сыном поговорить не удалось — уже в который раз. Он упрямо молчит, даже не смотрит в ее сторону. И это ее маленький любимый мальчик, жизнерадостный, с серыми глазами и золотым пушком на щеках! А сказанное свекровью уже ничего не изменит в ее жизни.

Любопытства ради она полезла в интернет, зашла на сайт родного города и принялась читать.

Да, действительно, в одном из районов сработало взрывное устройство. Трое погибших, множество раненых… И фотографии. Некоторые лица показались ей знакомыми. Она пыталась вычеркнуть из памяти этих людей, эти дома, эти улицы, и вот они снова всплыли. Люди, которых она обшивала, с которыми водила сына в детский сад и школу, встречалась в супермаркете и на рынке, пересекалась на свадьбах и поминках… Все они продолжали жить в мире, из которого она бежала.

Хотя живы уже не все.

Одна фотография привлекла ее внимание. Белокурая женщина с изможденным лицом, перекошенным от боли, смотрела прямо в объектив, в глазах ее стоял бесконечный ужас. Подпись под фотографией гласила: «Десятки мирных жителей пострадали от непрекращающейся войны между преступными группировками». Две перемотанные окровавленными бинтами культяпки подняты вверх, будто в молитве, на искривленных страданием губах застыл крик. Марина не поверила своим глазам. Это была она! Ее вышивальщица. Ее мучительница. Ее спасительница.

— Это че за хрень? — заорала Раиса, когда вернулась домой с работы, груженная колбасой, икрой, бутылкой водки и на всякий случай прихваченными шоколадными конфетами.

На ее кровати, развалившись в самом непотребном виде, лежала толстая туша. На туше были вылинявшие трусы и старый лифчик. Остальные предметы туалета туша сбросила на пол, потому что включенный на полную мощность кондиционер не мог охладить складки ее гигантского тела.

Тушей оказалась собственная Раисина дочь Оксана, неизвестно откуда здесь взявшаяся.

Раиса подскочила к дочери.

— Ты че здесь делаешь? — заорала она прямо в ухо.

— О, маман пожаловала! — произнесла спросонья Оксана, приподнимаясь на кровати. — А я это… так, без предупреждения… Сюрприз!

Раиса аж позеленела от негодования.

— Вставай, дура! — взвизгнула она, пытаясь стащить тушу со своей кровати.

— Да ладно, ладно, — обиженно пробормотала Оксана, — я щас сама слезу. Тоже мне мать называется!

Поднявшаяся во весь рост Оксана в вертикальном положении оказалась еще огромней, чем в горизонтальном. Она буквально заполнила собой половину комнаты.

— Ты как сюда попала? — Раиса была в бешенстве.

— Так дверь же открыта…

«Епть, вот сколько раз говорила себе замок поменять!» — выругалась про себя Раиса.

— Ну че ты злишься, маман? — Оксана продолжала обиженно скулить. — Я ж к тебе в гости приехала. Ты б встретила дочь родную. — Тут в глазах ее появился блеск: она запеленговала пакет с продуктами. — Во, щас и перекусим! — обрадовалась она, направляясь к еде.

Не успела Раиса и глазом моргнуть, как Оксана уже разворачивала колбасу, вскрывала банку с икрой и одновременно шарила в холодильнике.

— А че, хлеба нету? — спросила она, жуя.

Злая, раздраженная, голодная Раиса отыскала где-то в продуктовых залежах буханку хлеба и бросила ее дочери.

— На, жри!

— А че так грубо-то? — Оксана жадно набросилась на еду, попутно распаковывая бутылку водки. — Я ж все-таки в гости приехала. Вот, отметим давай!

Раиса была в бешенстве. Мало того что она кормит этих дармоедов, родственничков своих, отказывая себе во всем, экономя каждую копейку, так они еще и припираются на все готовое!

«Господи, когда же она уже нажрется?» — думала она, глядя на Оксану, которая, не скрывая свой хороший аппетит, поглощала продукты, с такими сложностями и предосторожностями вынесенные из магазина.

— А ты раскоровела еще больше, — заметила Раиса, глядя на дочь ненавидящим взглядом.

— Да че ты, мам, — отмахнулась Оксана, ничуть не смущаясь. — У меня жизнь нервная. Работа тяжелая.

— Это где ж ты так устаешь? — спросила Раиса, усмехнувшись, и присела рядом за стол.

— Так везде, — ответила Оксана. — Я ж все время на подработках. То подъезды мою, то на кассе стою, то листовки раздаю. Кручусь… — И она печально вздохнула. — Это вы тут вон, как я посмотрю, икру жрете.

— Ты на мою икру не претендуй! — разозлилась Раиса. — Не ты ее заработала, не ты ее жрать будешь!

— Ну ты, маманя, даешь. — Теперь Оксана вроде бы обиделась по-настоящему. — Я ж к тебе в гости приехала. Не для того, чтобы объедать, а просто так, соскучилась. И вот такая встреча!

Оксана бросила недоеденный кусок колбасы и ретировалась в дальний угол комнаты, демонстративно отвернувшись от матери.

Раисе стало немного стыдно. Все-таки она мать, а не кукушка. Да и дочь не видела уже года два как минимум. Если не три.

— Ладно, не скули, — сказала она примирительно. — Вечером отец придет, отметим.

И действительно — вернувшись домой вечером, Раисин муж был очень удивлен. Рассчитывая сразу уткнуться в компьютер и заняться только ему известными делами, он увидел накрытый стол, на котором стояли бутылка водки, жареная картошка с луком, колбаса и квашеная капуста. Он присвистнул:

— Это в честь чего праздник такой?

— Сюрприз! — взвизгнула Оксана, наваливаясь на папашу. — Это я приехала!

— Очень рад, — пробормотал он.

Наконец семейство расселось, наелось и напилось. Подобревшая от водки Раиса уже не так злобно смотрела на дочь. Папаша, слегка пьяный, мечтал побыстрее слинять к своему компьютеру. И только Оксана была бодра и весела как никогда. Она болтала без умолку, рассказывая последние новости о родственниках, знакомых и соседях, да так красочно, что родители заинтересованно слушали.

Когда вторая бутылка подходила к концу, Раиса спросила:

— А ты че здесь делать будешь?

— Так я, маманя, денег заработать приехала. У вас тут, говорят, хорошо платят.

— Это правильно, — согласился Раисин муж. — А жить ты где будешь?

— Так у вас же.

Раиса с мужем переглянулись.

— У нас негде, — сказала она. — Сама видишь, комната маленькая.

— Да, — поддакнул Раисин муж, — у нас тесно.

— Так я на раскладушке, — не сдавалась Оксана.

Раиса представила себе, как Оксана раздавит бедную раскладушку, поэтому поспешно ответила:

— Не, так тоже не получится.

В этот момент в дверь тактично постучали.

— Кого там несет? — проворчала Раиса, вставая из-за стола. На пороге стоял Стасик.

— Я слышу, у вас тут весело, — сообщил он. — Дай, думаю, зайду по-соседски.

Стасик, как уже было сказано, обладал необыкновенным чутьем на «веселье». При появлении его глаза Оксаны заблестели, она вся как-то затрепетала, заволновалась и напрочь забыла о том, что давно уже состоит в браке. Воспоминания об этой досадной неприятности полностью вылетели из ее головы, когда она увидела Стасика. Оксана даже посвежела и помолодела. Щеки ее покрылись румянцем, грудь приподнялась, и вся она приободрилась и приосанилась. Она подсела поближе к Стасику и, загадочно улыбаясь, подсовывала ему колбаску, подливала в стакан водочки, о чем-то трещала без остановки… Вскоре Стасик порозовел, повеселел и тоже взглянул на Оксану задорным взглядом.

— Маман, мы пойдем погуляем, — сообщила Оксана, когда Стасик уже еле стоял на ногах от выпитого и съеденного.

Оксана подхватила под мышки своего ухажера и выволокла его на улицу. Раиса с мужем растерянно переглянулись.

— По крайней мере, сегодня она не будет спать на раскладушке, — мрачно сказала Раиса. И муж ее, наконец взяв в руки компьютер, согласно промычал.

Марина как раз домывала пол в квартире Розы, когда телефон затарахтел. «Кто это там еще?» — подумала она недовольно. На экране высветился номер телефона Моше.

— О боже, только не это! — Марина даже вздрогнула от того, что сказала это вслух.

— Что там, Мариночка? — Роза тут же вошла в комнату, с любопытством взирая на Марину.

— Да так, ничего интересного.

— Неужели у тебя появился тайный поклонник? — кокетливо улыбнулась Роза. Она страсть как любила романтические истории. Но тут, на свою беду, в комнату зашла Мася. Бесцеремонно прогулявшись по только что вымытому полу, она хотела было взобраться на диван, но свалилась под тяжестью собственного тела.

— Мася, девочка моя! — в ужасе вскричала Роза. — Ты не ушиблась? — И одним мощным прыжком, которого никак нельзя было ожидать от дамы ее возраста и комплекции, Роза достигла Маси и сграбастала ее. — Масенька, доченька! Я же не переживу, если с тобой что-то случится!

Слава богу, Роза была полностью поглощена спасением Маси, поэтому Марина могла без лишних вопросов выключить телефон и закончить уборку.

Через полчаса пришло сообщение:

«Марина, прости меня. Я знаю, что вел себя глупо и нагло. Но я хочу доказать тебе, что я не такой!»

Марина решила не реагировать на эти признания. Вскоре пришло новое сообщение:

«Марина, умоляю тебя, дай мне шанс».

Марина по-прежнему игнорировала его.

«Марина, обещаю, в этот раз все будет по-другому. Я хочу показать тебе ночной Тель-Авив. Тебе понравится, точно».

Марина как раз закончила уборку, распрощалась с Розой и Масей и шла к автобусной остановке. Ночной Тель-Авив… А ведь она ни разу не была в ночном Тель-Авиве, если не считать день приезда, когда Катя отвезла ее на ужин в рыбный ресторан в Яффо.

Ей бы очень хотелось увидеть этот город, о котором она столько слышала. Он, конечно, не такой знаменитый, как Иерусалим, где она, кстати, тоже еще не бывала. Но она не была особо верующей, религиозные символы и места паломничества не представляли для нее особенной ценности. А о Тель-Авиве она слышала только самые восторженные отзывы. Хотелось бы взглянуть на него. Но ехать туда с Моше? От одной этой мысли ее передергивала брезгливая дрожь.

«Я буду ждать тебя сегодня в семь около твоего дома».

Марина решила не отвечать на сообщения ухажера. Он был ей неприятен. И это не считая той маленькой детали, что он ее изнасиловал! Нет, она себя не на помойке нашла.

Вернувшись домой, она приняла душ, смыв пыль, грязь и пот, переоделась и поужинала, но около семи занервничала. Поглядывала в окно, проверяя, не появился ли внизу, у ее дома, автомобиль. Конечно, она была уверена, что его там не будет. Все-таки этот Моше никакого доверия не внушал. Но в глубине души мелькала надежда: а вдруг? Все-таки приятно, когда за тобой так ухаживают — грубо, нагло, но настойчиво.

В 19.03 она увидела, как автомобиль Моше подъехал к подъезду. Места для стоянки, как всегда, не было, поэтому ему пришлось остановиться рядом с припаркованными автомобилями и сидеть в машине, ожидая, пока она выйдет. Марина решила не сдаваться. Ей стало любопытно, надолго ли хватит его упорства.

Еще через пятнадцать минут Моше продолжать ждать ее.

И еще через пятнадцать минут он продолжал ждать ее.

А еще через четверть часа Марина не выдержала, наскоро оделась и вышла.

Едва завидев ее, навстречу ринулся нищий попрошайка на инвалидной коляске.

— Девушка, дай денежку, — произнес он свою дежурную фразу.

Марина, мельком взглянув на Моше, который, улыбаясь, ждал ее, громко ответила:

— Пошел в жопу! — После чего, оставив ошарашенного калеку, шагнула вперед.

Моше выглядел на удивление прилично, что Марина не могла не отметить. Сегодня на нем были хорошие брюки и выглаженная рубашка. Она пока сама еще не определилась, какие чувства вызвала у нее эта новость: удовольствие или раздражение.

— Я знал, что ты придешь, — эти слова прозвучали несколько самонадеянно, потому что, как рассуждала Марина, Моше прежде всего должен был просить прощения. Цветов, кстати, он не принес, что еще раз подтвердило сложившуюся репутацию жмота, скупердяя и нахала.

— Ты прекрасно выглядишь! — ничего умнее он, естественно, придумать не мог.

— Спасибо.

— Я отвезу тебя в такое место, что ты просто с ума сойдешь!

— Вот только не это, пожалуйста.

— Увидишь, тебе понравится!

Марина лишь фыркнула и ничего не ответила.

И они поехали. Стало темнеть. Марина уже не удивлялась, как быстро здесь наступает ночь. Жар от солнца, только недавно обжигавший беспощадно, вдруг начинает спадать, как парус, в который перестает дуть ветер, и сменяется вечерним теплом. Да и само солнце, которое скрывалось где-то высоко в небе, вдруг спускается ниже к земле, становится все больше и больше, все ближе и ближе, пока не превращается в громадный раскаленный красный шар, до которого, кажется, можно достать рукой. Но вскоре, не пройдет и четверти часа, этот шар исчезнет, скроется в дымке, утонет в морской пучине, и наступит ночь.

Первым делом Моше отвез Марину в Яффо. Это старинный город, заселенный арабами и евреями, объяснял Моше. На главной площади стоит минарет, а вокруг — бесчисленное множество лавочек, забегаловок, развалов с сувенирами для туристов. И днем, и ночью здесь всегда много народу.

При свете дня люди толкутся на блошином рынке, расположенном рядом, всего в нескольких минутах ходьбы. На развалах, расположившихся прямо на тротуаре, можно отыскать все что угодно: старые граммофонные пластинки, очки в серебряной оправе, треснувшие чашки, вполне приличные, хоть и побитые молью, ковры. Здесь же были лавки старьевщиков и антикварные магазины, где ценители покупали комоды, кресла-качалки, стилизованные под старину шкафчики и столики.

Вечером здесь начиналась другая жизнь. Двери лавок запирались, открывались рестораны и ночные клубы, а еще — замаскированные под приличные места притоны. Да и публика менялась. Вместо скучающих туристов появлялись местные жители, которые курили наргилу с гашишем, развалившись на толстых мягких пуфах, пили горячий крепкий кофе, иногда затевали драки, которые нередко заканчивались стрельбой и убийствами.

Марина и Моше стояли на скале. Перед ними плескалось черное море, в котором отражались огни города. Теплый ветер обдувал, теребил волосы, заползал под одежду.

— Красиво! — восхитилась Марина. И действительно, трудно было остаться равнодушным, глядя на эту завораживающую чистую красоту.

— Поехали дальше, — сказал Моше.

Они вернулись к машине и, проехав недолго по побережью, свернули и оказались в хитросплетении кривых петляющих улиц, которые пересекались, сливаясь, потом снова разъединялись.

Когда они добрались наконец до центра города, до великолепного бульвара Ротшильд, Марина вдруг окунулась в другой мир. Это был уже не арабский район с домами в восточном стиле с высокими окнами и узкими балконами, с тесными улицами и опасными закоулками. Теперь это был современный большой город с просторными улицами, несущимися на огромной скорости автомобилями, бульварами, засаженными вековыми деревьями, широкими, чистыми тротуарами. И конечно, с магазинчиками, кондитерскими, ресторанами.

Марина увидела совсем другие лица — молодые, красивые, здоровые, счастливые. Она увидела нарядных женщин и мужчин, одетых в хорошо сшитые брюки и шелковые рубашки. «У них-то не вываливается зад из джинсов! Оказывается, в Израиле умеют неплохо одеваться», — подумала она.

Глаза разбегались от витрин с баночками, тарелочками, маленькими упаковками с чем-то съедобным, а может, и не очень, с пакетиками каких-то трав, с фруктами, которые были выставлены прямо на прилавках, с манекенами в самых стильных платьях, с шарфиками и шляпами.

Марина и Моше гуляли по улицам, и она жадно разглядывала людей, которые шли с колясками, катались на самокатах и других необычных средствах передвижения, которых Марина никогда не встречала.

Везде были дети. Их было так много, что рябило в глазах. Несмотря на поздний час, они были полны сил, бегали, кричали и веселились. И Марину это почему-то ничуть не смущало, не сердило, не раздражало. Это было царство детей. Для них были оборудованы детские площадки с навесами от солнца и мягким настилом на земле, для них — маленькие удобные скамеечки, фонтанчики с чистой водой, мягкая трава… Больно кольнуло сердце. Она вспомнила о своем Павлике, живущем в тесноте и бедности в холодной и серой деревне с давно проржавевшей горкой во дворе и скрипучими качелями.

— А это что? — Она вдруг увидела две большие миски с водой, стоящие на тротуаре.

— Это для собак, — пожал плечами Моше. — В Тель-Авиве просто рай для собак, здесь их очень любят. И хозяева магазинов и кафе выносят им воды попить. Это вроде как хороший тон.

А потом они снова сели в машину и поехали дальше, на север.

— Здесь живут самые богатые люди, — объяснил Моше.

И снова они оказались в другом мире. Это был спальный район, но какой! Огромные многоэтажки из белого мрамора с большими балконами, широкими окнами, с великолепными холлами, залитыми светом хрустальных люстр, с живыми цветами, настоящими картинами и непременным консьержем. Это был богатый Израиль, который она не видела. Да и много ли можно было увидеть через дырку в сортире, где Марина и ее подружки проводили свою жизнь? Даже роскошный дом Людмилы меркнул перед этим великолепием.

У Марины захватило дух от этого великолепия. И вместе с тем она почувствовала легкий укол зависти. Никогда, никогда ей не жить в этом городе! Никогда не спешить по его бульварам в соседнюю булочную или в овощную лавку, никогда не стать частью этой красоты… И она почувствовала себя ничтожной, маленькой и одинокой.

— А чем это так пахнет? — спросила она, почувствовав, как в неподвижном воздухе вдруг запахло чем-то сладким.

— Это жасмин, — ответил Моше, — пойдем, я покажу тебе что-то.

И он взял ее за руку и повел в небольшой уютный скверик, где стояли скамейки и детские горки, а в центре был маленький прудик.

— Ой, рыбки! — Марина совсем как девчонка всплеснула руками.

Моше тем временем подошел к живой изгороди, высаженной вдоль скверика, и сорвал веточку.

— Понюхай.

Она вдохнула запах, но не смогла узнать его.

— Что это?

— Это розмарин.

Он снова сорвал веточку, на этот раз с другого куста.

— А это тимьян.

И Моше водил ее от дерева к дереву, от кустика к кустику: этот красавец с алыми цветами — гибискус; а это дерево с мелкими белыми цветочками, которые сладко пахнут, — плюмерия; а это цветет фиолетовым ковром лаванда; а здесь наливается дикий виноград, да-да, прямо в парке посреди города; а это лимон, возьми листок и понюхай, чувствуешь? Сейчас не сезон, плоды будут зимой, а летом он отдыхает. Хотя вот наверху, кажется еще осталась парочка… А здесь, видишь, мелкие красные бутоны? Это гранат. Он созревает осенью, к Новому году. Да, у нас Новый год празднуется осенью. А это инжир, он уже почти поспел, а здесь фиговые пальмы. Вон, видишь, наверху веточки с желтыми плодами? Это они пока нежно-желтые, а потом, когда созреют и высохнут на солнце, станут мясистыми, толстыми, коричневыми, мягкими, как сливочное масло. А здесь оливковые деревья — наша гордость! Знаешь, сколько с оливами связано историй? И оливковая ветвь, которая стала провозвестником окончания Великого потопа, и оливковое масло, которое горело семь дней во время восстания Маккавеев против греков… Как, ты этого не знала? И кстати, наше израильское оливковое масло самое лучшее! Пусть разные испанцы и греки голову не морочат. Лучшее оливковое масло у нас, и точка. А вообще, самое красивое цветение у нас зимой. Да-да, зимой. Когда цветут цикламены и дикие орхидеи, когда поля покрываются красными маками, расцветают анемоны, фиалки, миндальные деревья, мимозы и огненные акации. А на севере, на Хермоне, выпадает снег и можно кататься на лыжах. А на юге, в Эйлате, можно плавать в чистейшей воде среди кораллов и рыбок, которые, прикормленные туристами, собираются стайками, ожидая, что им кинут крошки хлеба. А весной цветут баухинии и жакаранды, и как они пахнут! А пустыни! Ты знаешь, какие у нас пустыни с горными козлами, с живыми источниками и лунными пейзажами? А реки! А долины, где растут дикие травы! Ты же ничего, ничего не видела! Ты и такие, как ты, живете здесь, ходите по этим улицам, дышите этим воздухом и ничего-ничего не видите!

Марина слушала с изумлением. Ведь она действительно, действительно ничего вокруг себя не видела — ни цветущих деревьев, ни источающих тонкий аромат кустарников, ни неба, ни земли… Ни юрких ящериц, которые в теплые дни грелись на солнышке, а когда зной становился невыносимым, прятались среди камней; ни ночного треска тысяч цикад, который сливался в единый оглушающий гул; ни вездесущих кошек, худых, остромордых, с видом гордым и воинственным. Она жила в своем коконе, намертво закутанная, и боялась высунуться наружу, к свету, к жизни. Но неожиданно другая мысль пришла ей в голову:

— Ведь это не мы ничего не видим! Это вы нас не видите. Это вы ходите с нами по одним улицам, дышите с нами одним воздухом и не видите нас. Не видите наших страданий, не видите наших унижений. Наших попыток выжить, ухватить частицу этого солнца, каплю этого неба. Ведь мы невидимые люди. Нас как будто не существует. Но мы есть, мы есть, и мы здесь!

Сама испугавшись своей страстной речи, Марина замолчала так же внезапно, как и начала говорить.

— Да, возможно, ты права, — задумчиво произнес Моше.

Они поужинали в рыбном ресторане в яффском порту. У их ног плескалось море, теперь уже серое от обилия света и не такое маняще-волшебное, как раньше. Рядом мирно колыхались выгоревшие на солнце рыбацкие лодки с облупившейся краской. На них небрежными комьями валялись старые спутанные сети.

Скоро они привыкли к запаху моря и рыбы. Креветки в кляре были сочными и мягкими, томатный соус — острым и пряным, а вино — терпким и ароматным.

В разгар ужина к ним подошла немолодая женщина с корзиной роз, каждый цветок был аккуратно упакован в целлофан. Она кивнула в сторону Марины, потом знаком указала на цветы. По ее своеобразному способу коммуникации стало ясно, что женщина немая.

Марина несколько смутилась и занервничала. Она заранее испытывала стыд за Моше, который сейчас, она была уверена, начнет хамить и жадничать, отказывая этой женщине в ее скудном заработке. Моше на секунду затих. Его напряженный, недовольный взгляд переходил с одной женщины на другую. Наконец он принял решение. То ли вино дало о себе знать, то ли он решил проявить благородство и не портить настроение, но Моше вытянул из кармана купюру в двадцать шекелей и протянул немой. Та, обрадовавшись, подставила Марине корзину, чтобы она смогла выбрать розу. Марина вытянула самую красную и свежую, хотя в полутьме было не разобрать. Моше был явно доволен собой, а Марина облегченно вздохнула.

Они закончили вечер на узкой Марининой кровати, которая от неожиданности закряхтела и застонала, но достойно выдержала страсть двух разгоряченных тел.

Потом они лежали в постели и слушали, как за окном визжат автомобильные тормоза. Марина украдкой поглядывала на Моше. С толстым волосатым пузом, землистым цветом лица, изборожденного глубокими морщинами, с неровными желтыми зубами, он совершенно не был похож на идеального мужчину! Но вместе с тем она уже не испытывала к нему отвращения, как раньше. Сможет ли она когда-нибудь простить ему его грубость, хамство, невежество? Сможет ли забыть то, как начиналось их знакомство? Нет, поверить в это было невозможно.

— Моше, — сказала она. — Я давно хотела тебя кое о чем спросить.

— Спрашивай, — промычал Моше, не открывая глаз.

— А хозяин этот, Йоси. Он почему такой страшный?

— В смысле?

— Ну, в шрамах весь. В аварию попал?

Моше приоткрыл один глаз и усмехнулся.

— Ну, можно сказать и так. В аварию. В танке горел.

— Что? В каком танке?

— В обыкновенном. В танке «Меркава». Во время Второй ливанской.

— Он был на войне?

— На войне, где ж еще?

Не то чтобы Марина знала о Первой ливанской войне, но о Второй она точно не слышала.

— А что это за война такая?

Моше открыл оба глаза и даже приподнялся на локте.

— Ты что, правда ничего не знаешь?

— Ничего.

Он поглядел на нее как-то странно и ответил тоном диктора Центрального телевидения:

— В две тысячи шестом году отрядом Хизбаллы были похищены и убиты два израильских военнослужащих, еще трое были убиты при нападении. В ответ на это израильская армия начала масштабную операцию, которая впоследствии получила неофициальное название Второй ливанской войны.

— И что там делал Йоси? — Марина задала идиотский вопрос.

— Как что? — удивился Моше. — Как все — воевал!

— В танке?

— В танке.

— И что было дальше?

— Да ничего особенного. Танк подорвался на мине. Их было трое. Двое сгорели заживо, но Йоси повезло, он выжил. Его вытащили полуживого, потом долго лечили. Он стойкий оказался, настоящий боец.

От всей этой информации голова пошла кругом. Марина впервые осознала, что находится в воюющей стране. Но где они, эти танки? Где вооруженные люди, которые ходят по домам и вымогают деньги? Где, в конце концов, раненые и убитые? Где сироты, инвалиды? Почему она этого всего не видит?

Моше как будто прочитал ее мысли:

— Ты не видишь не потому, что этого нет. А потому, что это часть нашей жизни. У меня был друг, который погиб в Газе. Ты знаешь, что такое Газа? — Марина помотала головой. — Я тебе как-нибудь расскажу, — пообещал Моше. — Так вот, у него, у моего погибшего друга, остались жена и трое детей. И я каждый год, в день его гибели, навещаю их. Приношу детям подарки, помогаю жене. Недавно ремонт в детской оплатил, иногда просто деньги даю. Вот скоро старший призывается, так я ему тысячу шекелей дал, чтобы купил все, что им там сейчас нужно. Чтобы не чувствовал себя хуже остальных.

Марина слушала и не верила. Ведь этого она тоже раньше не видела, не думала об этом! Это был другой мир, где шла скрытая от глаз война, где сироты отправлялись в армию, где чудом не сгоревший в танке солдат сдает квартиры внаем приезжим. Это была другая, запредельная жизнь, которая вдруг открылась ей. Та жизнь, которую она, озабоченная своими проблемами, не замечала.

Марина встала и, не одеваясь, подошла к окну, отодвинула свои роскошные шторы. Автомобили сновали без устали, горели фонари, скрывая мерцание звезд, черные тяжелые тени деревьев падали на тротуар.

Марина вспомнила историю, которая случилась много лет назад. Когда же это было? Господи, больше двадцати лет прошло! И она была совсем молоденькой, глупенькой и капризной, но при этом страшной модницей. Уже тогда любила наряжаться, крутиться перед зеркалом, уже тогда шила сама и, оттого что денег никогда не было, бесконечно перешивала старые вещи. Но однажды она увидела потрясающей красоты сережки. И вроде ничего в них особенного не было — ну, серебряные, ну, круглые, с небольшим золоченым орнаментом посредине, но ей они запали в душу. Вот чувствовала, что просто необходимы они ей до смерти и жить без них она не может. Денег не было, знакомств не было, мозгов тоже немного, зато желаний, казалось, на всю жизнь хватит.

Однажды, прогуливаясь с Сергеем, она загляделась на эти серьги в витрине магазина. Он перехватил ее взгляд и спросил:

— Нравится?

— Очень, — смущенно ответила Марина и покраснела. Она всегда по-дурацки краснела.

Он ничего не сказал. Сделал вид, что не слышал ее. Она почти забыла об этом разговоре. Да и зачем мечтать о том, что невозможно получить? А потом Сергей и вовсе исчез. Она страшно волновалась: бросил ее? Разлюбил? Забыл? А если с ним что-то случилось? Но через неделю он появился — уставший, заросший, исхудавший.

— Ты где пропадал? — кинулась она к нему на шею.

— Работал, — ответил он лаконично. Он вообще не любил разговаривать, был молчуном.

— Я так беспокоилась, переживала!

Он, не отвечая, достал маленькую коробочку. Она сразу поняла.

— Носи, — сказал он, гордый собой, вручая ей подарок. — На счастье.

И она носила их. Не снимала до тех самых пор, пока однажды к ней в дом не постучали и не сказали, что в нескольких километрах от города нашли его истерзанное тело. И она шла эти километры пешком, иногда бежала, иногда падала без сил, а когда увидела его, то долго не могла поверить, не могла смириться с тем, что это изуродованное тело принадлежало ее мужу, ее Сергею. Она положила эти серьги ему в гроб.

Марина сама не заметила, как заплакала. Как втянула голову в плечи, как вновь почувствовала себя маленькой, беззащитной и одинокой. Моше подошел сзади. Она вздрогнула, непроизвольно сжалась, как перед нападением, но он мягко опустил руки на ее плечи.

— Ну, ты что? Не плачь! Ты из-за Йоси, что ли? Так у него все хорошо. Не плачь.

Как объяснить ему, грубому и глупому человеку, что никакой Йоси ее вообще не интересует. И он, с его волосатым животом, ей тоже не нужен. Как объяснить, что плачет она по своей жизни, которая ушла навсегда? По своей семье, которой больше нет, по своему дому, который уничтожен, по своему Павлику… Увидит ли она его еще?

Моше бережно повернул ее лицом к себе и крепко прижал. И она уткнулась в это чужое тело, вдохнула его запах, почувствовала его кожу. Его руки сжимали ее крепко, по-мужски. Она размякла, прижалась к нему и плакала, плакала, плакала… Если бы водители проезжавших автомобилей на миг притормозили и взглянули наверх, то увидели бы странную немолодую обнаженную пару, стоявшую у окна в объятиях друг у друга. И бутылку из-под шампанского, в которой стояла роскошная красная роза.

Утром Марина проснулась от криков. Она вышла в коридор и увидела уморительную сцену: тощая и злая Раиса гоняла ремнем по крохотной комнате свою стодвадцатикилограммовую дочку Оксану. Та пищала и визжала, точно свинка.

— Ах ты, сучка! — орала Раиса. — Ах ты, коза недорезанная!

— Ну, мам, ну че я сделала-то? — подвывала Оксана, увертываясь от материнского ремня.

— Ты еще и спрашиваешь, что ты сделала? Ах ты, корова толстая! Ты еще спрашиваешь?

— Рая, а че она сделала-то? — вмешался в процесс Раисин муж.

— Деньги у меня украла, сучка!

— Ма, ну какие деньги-то? — подпрыгивая, взвизгнула Оксана.

— А кто двести пятьдесят шекелей на электричество потратил? Ей, видите ли, жарко! У нее жир тает!

— Ну так жарко же! — оправдывалась Оксана.

— А кто на сто шекелей с домом наговорил?

— Я сама заплатила!

— А мне похрен, что ты там заплатила! Сидишь тут на моей шее, жрешь, срешь!

— Ты меня куском хлеба попрекаешь? — попыталась перейти в контратаку Оксана. — Да подавись ты своей красной рыбой, видеть ее уже не могу!

— Это ты подавись, сука! Катись в свою деревню и жри там жареную селедку! Может, еще денег моих захотела?

— Каких денег, ма?

— Да, каких денег, Рая?

— А вот таких! Моих! Хрен я вам чего дам! Все вы моей смерти хотите! Только этого и добиваетесь, чтоб свести меня в могилу! Все вы тут за мой счет живете, жируете! Вон аж у тебя жир трескается!

— Да ладно, Рай. Ну чего ты завелась? — миролюбиво сказал Раисин муж. — Ну, чего ты? Что мы, родную дочь не прокормим?

— Вот и корми ее, если она твоя дочь!

— Что значит «если»? — Миролюбивый тон Раисиного мужа тут же исчез. Повисла тяжелая тишина.

Раиса осеклась, поняла, что сморозила лишнее. Запал потух так же внезапно, как и загорелся.

— Ничего не значит, — проворчала она, — достали вы меня просто.

И она, выпустив из руки ремень, тяжело уселась на кровать.

Марина и Вероника, которая тоже вышла из своей комнаты, чтобы понаблюдать за сценой, переглянулись и хихикнули. Уж слишком смешно было видеть тощую облезлую Раису, охаживающую ремнем громадную сорокалетнюю Оксану.

— Все, концерт окончен! — злобно выкрикнула Раиса, и ее муж хлопнул дверью перед носом у соседок.

Те снова переглянулись и прыснули от смеха.

— Раиса в своем репертуаре, — сказала Марина, отсмеявшись. Вдруг она пригляделась к Веронике, и то, что увидела, ей не понравилось.

— Ты нормально себя чувствуешь? — спросила она.

— Нормально. А что? — заволновалась та.

— Да так, ничего. Только не обижайся, но выглядишь ты не очень.

— Правда? — Вероника, конечно, обиделась. — Что, совсем плохо?

— Нет, не совсем, — успокоила ее Марина. — Но неважно что-то.

Вероника вернулась в свою комнату и уселась перед зеркалом. С убийственной жестокостью оно отразило померкшие веснушки, бывшие в прошлом очаровательными, синие мешки под глазами вместо небольших припухлостей, а главное — угасший некогда шаловливый взгляд. От злости Вероника готова была его разбить, но вовремя остановилась.

Справедливости ради надо сказать, что Вероника действительно чувствовала себя не очень. И даже толком не могла бы объяснить, в чем это «не очень» заключалось. Она беспечно относилась к своему здоровью — наверное, потому, что оно никогда не доставляло ей неприятностей, но сейчас чувствовала, что некий внутренний механизм нарушен. Она похудела, осунулась, впервые в жизни ощутила, что такое бессонница. Вероника с тревогой следила за ходом лунных часов, и когда в положенный день они дали сбой, поняла, что страшные опасения подтвердились. Впервые за ее недолгую, но насыщенную жизнь случилось то, что она смутно предполагала и к чему никогда не относилась с должной серьезностью.

И это «что-то» требовало незамедлительных действий.

Обратиться ей было не к кому. Поэтому Вероника не придумала ничего лучшего и рассказала о своем несчастье Тамаре. Та полоснула ее взглядом черных глаз, в которых, помимо прочего, читались удовлетворение и злорадство.

— У тебя какой срок? — спросила она.

— Не знаю. Недель восемь, наверное, — неуверенно ответила Вероника.

Тамара надолго замолчала и наконец после продолжительных раздумий сказала:

— Я выясню, что делать. Жди моих распоряжений.

И Вероника покорно ждала.

Через несколько дней Тамара отвела ее в сторону и сказала так, чтобы другие девушки не слышали:

— Это будет стоить тебе две тысячи. Полторы за операцию, пятьсот мне — за посредничество.

— Хорошо, — согласилась Вероника, опустив пушистые ресницы так, что они почти коснулись веснушчатых щечек.

Тамара была женщиной многоопытной. Нельзя сказать, что она лично сталкивалась с подобной ситуацией. Особенно после того, как она выперла из дома своего последнего мужа, эта проблема перестала быть для нее актуальной. Но, вращаясь в женском коллективе, она невольно становилась свидетельницей таких драм и трагедий, таких замысловатых любовных историй, что банальный залет не мог ее удивить. Поэтому она без лишних слов и эмоций враз организовала все необходимое.

— Завтра в шесть утра я за тобой заеду, — сообщила она Веронике. — Возьми с собой деньги, сменную одежду. И ничего не бойся.

Вероника и не боялась. Юный возраст и интеллектуальная невинность были лучшими защитниками от излишней тревожности и выматывающей мнительности. Поэтому на следующее утро ровно в шесть она села в машину к Тамаре и отправилась навстречу неизбежному. Без всяких сантиментов и ненужных сердечных мук.

В подпольном гинекологическом кабинете их встретила улыбчивая медсестра. Она предложила выпить кофе, поинтересовалась общим состоянием здоровья, ловко пересчитала деньги и предложила подождать. Вскоре появился доктор — тоже улыбчивый, молодой, симпатичный. «Эх, встретить бы его в других обстоятельствах», — с тоской подумала Вероника. Он мельком просмотрел записи, сделанные секретаршей-медсестрой, улыбнулся Веронике и предложил пройти в кабинет. Там уложил ее на кушетку и наскоро сделал УЗИ.

— У вас двойня! — радостно сообщил он Тамаре, стоявшей рядом. Затем кивнул ей, чтобы перевела Веронике. — Вы уверены в своем решении?

Вероника, в первый и единственный раз взглянув на белые пятна на экране с пульсирующими черными точками внутри — маленькими сердцами, — согласно кивнула. «Интересно, чьи они? — подумала она. — Хотя какая разница, это всего лишь сгусток клеток. И можно ли это считать убий…» Но не успела додумать мысль, как медсестра воткнула ей в вену иглу, и Вероника погрузилась в наркотический сон.

В пятницу вечером, когда заканчивалась рабочая неделя и начинался Шаббат, Марина могла себе позволить отдохнуть и поплакать. В будние дни времени на тоску не хватало.

Сидя в своей комнатушке и предаваясь невеселым мыслям, Марина вздрогнула, услышав стук в дверь. «В такое время? — удивилась она. — Наверное, кто-то из соседок».

На пороге стоял Моше, нагруженный пакетами.

— Ну, наконец-то! — недовольно заявил он, вваливаясь в комнату. — Сколько ждать можно!

Марина смотрела на него, остолбенев от неожиданности.

— Вообще-то, тебя никто не приглашал! — огрызнулась она.

— Я думал, что могу приходить к тебе без приглашения, — ответил Моше, ничуть не смущаясь. — Кстати, что это за хрень? — Он отшвырнул ногой тряпку, которой Марина заткнула щель между дверью и полом.

— Это я от Раисиных запахов прячусь, — объяснила она. — Она запахи не чувствует, это у нее после болезни. А у меня от ее готовки голова болит. Кстати, а что ты здесь делаешь?

Тем временем Моше бесцеремонно расположился со своими пакетами на мраморном столике и энергично выгребал их содержимое.

— Мясо, мука, лук. Яйца вот купил на всякий случай. Я же не знаю, яйца там нужны или нет.

— Господи, какие яйца? Для чего? — устало спросила Марина, переводя взгляд с Моше на продукты, которыми он заставил и без того крохотное пространство ее так называемой кухни.

— Пельмени будем готовить! — заявил он торжественно, явно довольный собой.

— Что? — Марина нервно хихикнула. — Пельмени?

— Ну да. Ты что, не любишь? А я страшно люблю пельмени. И сто лет их уже не ел.

— Ты знаешь, который час? Уже почти десять.

— И что? Завтра же не вставать на работу. Можно спать сколько захочется.

— Ты что, идиот?! — закричала Марина.

И тут же заметила, как Моше буквально на глазах изменился в лице. Взгляд его посуровел, желваки напряглись.

— Не смей никогда мне так говорить, — процедил он сквозь зубы. — Иначе я за себя не ручаюсь.

— Да я вообще с тобой никак не собираюсь говорить! — заявила Марина. — Проваливай отсюда!

Моше посмотрел на нее обиженно.

— Тогда я сам буду лепить, — ответил он. — А ты сиди и смотри телевизор.

Марина задохнулась от гнева. «Что он себе позволяет в моем же доме? Тем более у меня нет телевизора!»

И она уже хотела было велеть ему убраться, как он остановил ее властным движением.

— Нет, — он покачал головой, — я не уйду.

Похоже, он был настроен решительно. Она хотела было сказать что-то едкое и обидное, но ничего не пришло в голову.

— У меня нет телевизора, — пробурчала она. — И, кстати, там замок на двери надо сменить. Уже год как сломан…

— Сменим, — ответил Моше, не глядя.

Марина, фыркнув, уселась на диван и включила планшет. С одной стороны, она не могла сказать, что этот человек ей совершенно чужой. Как-то незаметно для нее они стали любовниками. Честно говоря, ей было приятно, что она все еще пользуется успехом у мужчин… Но если посмотреть на ситуацию под другим углом, то Моше ей совершенно не нравился. Ну вот совсем, ни капельки! И раз за разом она с удивлением обнаруживала себя в одной постели с ним, недоумевая: это действительно происходит с ней? Да, в последнее время Марина стала терять нить логики собственных поступков.

Моше тем временем активно шуровал на обеденном столе. А так как разделяло их не более двух метров, Марина прекрасно видела, что он все, абсолютно все делает неправильно. Он неправильно замешивал тесто, рецепт которого нашел в интернете. Разве можно доверять интернету? Что они там, в этом интернете, знают?! Да любой дурак может написать всякую чушь!

Марина пыталась сосредоточиться на чтении последних новостей, но там не нашлось ничего достойного внимания. Зато на столе происходили интересные события, на которые Марина краем глаза поглядывала. Моше с трудом справился с очисткой лука и теперь крошил его в фарш. Неумело замешенное тесто лежало на столе, страшненькое, липкое. Время близилось к одиннадцати часам ночи, и если так дело пойдет, то они и к утру не справятся.

Марина нехотя поднялась с дивана и тут же почувствовала, насколько устала. В течение недели она старалась не обращать внимания на бесчисленные намеки и прямые угрозы, которые подавал ей организм: как ломит спину, ноет шея, гудят ноги, руки норовят оторваться, и поясницу сводит от боли… Икры ног ее стали жилистыми, крепкими, привыкли к долгим переходам по узким грязным улицам, где вечно валяются чьи-то отходы жизнедеятельности.

Но ближе к выходным она испытывала такую непреодолимую слабость, такое расслабление всех органов и чувств, что ей хотелось только лежать, глядя в одну точку, и ничего, совершенно ничего не делать. И вот теперь на ночь глядя, в свой практически единственный законный выходной, ей придется лепить пельмени с этим малознакомым наглым персонажем. За что это, господи?

Она вяло попыталась навести порядок в том жутком бардаке, который устроил Моше на ее подобии кухни, но ничего не вышло. Усталость и рассеянность давали о себе знать. Неправильно замешенное тесто разваливалось на части, липло к рукам. Фарш тоже оставлял желать лучшего.

Немного повозившись с продуктами, Марина вернулась на свой диван:

— Не могу. Сил нет.

Моше подсел к ней. Как всегда, его посетило позднее раскаяние за собственную грубость. Они посидели в молчании некоторое время, потом он достал мобильный телефон и начал энергично тыкать в него пальцами.

— Через полчаса привезут пиццу.

— Не хочу я никакую пиццу, — устало ответила Марина. — Я на диете.

Он неловко притянул ее к себе… И так они просидели какое-то время, прижавшись друг другу, в полном молчании.

Однако пицца, несмотря на поздний час, пришлась очень кстати. Горячая и ароматная, она раздразнила аппетит и, несмотря на угрызения совести, была немедленно съедена, после чего Марина тут же заснула.

Часов в десять утра она проснулась и обнаружила, что Моше никуда не уходил. Он, правда, разделся и даже аккуратно, насколько это было ему доступно, сложил вещи в шкаф. Более того, он не дотронулся до нее, хотя это было совершенно нехарактерное для него поведение. И, самое поразительное, — он не храпел! Марина в глубине души зауважала его за такое невиданное благородство.

Пока Моше спал, Марина умылась, переоделась и прибралась в комнате. На столе покоились печальные останки вчерашних несостоявшихся пельменей. «Хорошо хоть, мясо успела в холодильник убрать», — подумала Марина. Она собрала так называемое тесто и выбросила его в мусорное ведро. Замесила новое, настоящее, как мама учила. Довела до ума фарш и вскоре уже раскатывала тесто и лепила пельмени.

Марина любила кухню. Любила стряпать пироги, любила запах жареного мяса, любила принимать гостей… Она вообще была создана для домашнего очага: спокойная, неторопливая, обстоятельная. Ей некуда было спешить, и она никуда не опаздывала.

Дома в прежние времена после длинного рабочего дня она готовила ужин на вечер и обед на завтра. Даже по утрам она кормила своих мужчин домашними блинами с мясом, творожными запеканками и молочными кашами. Готовка, да и вообще хозяйство доставляли ей удовольствие. И она очень расстраивалась, если Павлик отказывался есть. Он не страдал отсутствием аппетита и рос здоровым и подвижным ребенком, но иногда ему, избалованному вниманием, надоедали мамины тефтели и отбивные, и он, брезгливо сморщив личико, отодвигал с аккуратно накрытого стола тарелку и протягивал:

— Не хочу…

Марина ужасно переживала. Конечно, умом она понимала, что мальчику, выросшему на свежем воздухе в небольшом городке, почти что в деревне, истощение не грозит. Но тревога и даже некоторая обида все равно появлялись в ее сердце. Марина воспринимала отказ от еды как личное оскорбление. Наверное, сказывалось ее собственное детство.

Она рано осталась без отца, и мать, женщина добрая, но несколько нерешительная и непутевая, работала техничкой в местной школе. Марина ее страшно стеснялась. У всех родители были «приличные» — врачи, учителя или хотя бы слесари и инженеры, а у нее — уборщица. Ей было жалко мать, которая вообще была какая-то убогая, будто судьбой обиженная: муж умер, образования нет, надежды тоже никакой. Хотя она никогда не жаловалась, держала себя с достоинством.

Жили они скромно, даже бедно, но в доме всегда было чисто, небогатый ассортимент продуктов никогда не оставлял их голодными, а о большем и мечтать было неудобно. Она помнит мать уже старой. Хотя сколько ей было тогда лет? Господи, да не больше сорока! Марина в этом возрасте только-только сама стала матерью, а та была уже старухой. Седая, морщинистая, усохшая, навсегда потерявшая вкус к жизни…

Марина помнила, как по вечерам, когда уже темнело, она тайком пробиралась в школу, чтобы помочь ей. Она брала в руки тяжелую швабру, притаскивала ведро с водой, растворяла хозяйственное мыло, окунала грязную разорванную тряпку и начинала мыть. Будучи человеком основательным, она и здесь выполняла свою работу тщательно, с преувеличенной старательностью. Намывала пол, который завтра же в восемь утра будет запачкан детскими ботинками, драила стены, которые тут же покроются пятнами чернил и грязи. Мама лишь стояла рядом и тяжко вздыхала, иногда поднося свежую воду или меняя тряпки.

Девочке-подростку было невыносимо представить, что кто-то из одноклассников застанет ее за этим позорным занятием, но и мать было жалко. Она не могла спокойно смотреть на ее негнущуюся натруженную спину, на ее разбухшие от воды красные руки, на ее печальный взгляд. Как будто радость в ее душе давно выгорела, остались только черные угольки, которые тлели, поддерживая жалкое подобие жизни.

А по воскресеньям они с мамой торговали цветами возле кладбища. Мамины цветы были живыми, свежими, из собственного сада. Это она любила и умела — выращивать цветы. Казалось, у нее росло все, хоть палку воткнешь — и она расцветет пышным цветом. Мама любила копаться в земле, пропалывать сорняки, убирать отмершие листья, удобрять навозом, отчего по всему участку и даже дома вечно стоял специфический запах. Но ни Марина, ни мама не обращали внимания — привыкли. Зато цветы росли роскошные, и хотя бы в этом мать была первой из первых.

Марина еще маленькой приходила с матерью в воскресенье с утра к воротам кладбища с большим ведром, в котором в воде стояли цветы: розы, пионы, лилии, гвоздики, астры, георгины. Букеты подешевле — из гвоздик, подороже — из роз и лилий. Другие торговки, злобно щурясь, пытались мать прогнать — кому нужна конкуренция, тем более заранее проигранная? Их-то продукция и близко с материной не сравнится: бутоны пустые, вялые, листья пожухлые, лепестки осыпающиеся… Лежалый товар! Не то что у них — цветочек к цветочку. И скандалы случались, и до драк даже доходило. Но тут Марина, обычно робкая, трусливая, становилась отчаянной и злой. Она бросалась на торговок со звериным гневом, разгоняя их, распугивая своей яростью. И они, странное дело, отступали. Хотя что могла сделать этим бабам маленькая обозленная девочка?

К концу лета начиналась хлопотная пора — заготовка веников для бани. Пахучие дубовые, колючие хвойные, пестрые липовые, кудрявые березовые… Мать водила ее в лес, показывала, как правильно срезать ветки, чтобы не поранить дерево, как связывать их, чтобы не сломать стебелек, как сушить собранные веники, чтобы не потеряли аромат и полезные свойства. В конце осени, когда отцветали последние цветы в саду, Марина с матерью шли к городской бане продавать свои веники. Вот как это странно в ее жизни получалось — все детство провела между кладбищем и баней. С перерывами на мытье полов в городской школе.

Что же это получается, теперь она повторяет судьбу своей несчастной матери? Больной, разбитой, которая ребенком пережила войну, с четырнадцати лет работала на заводе, а потом помогала по дому своей матери… И как все-таки судьба забавно поворачивается! Только у Марины нет никого, на кого можно положиться, ни одной живой души, которая могла бы протянуть ей руку помощи, стать опорой. Ей придется выпутываться из этой передряги в одиночку, своими силами. Хотя есть ли они?

Может быть, из-за воспоминаний о собственном детстве она так переживала, когда Павлик отказывался есть? Марина видела в этом не просто каприз избалованного ребенка, но признание ее собственного неуспеха как матери, хозяйки, женщины. И поэтому с особенной радостью кормила она мальчишек — друзей сына. Больше других ей нравился соседский паренек Никита. Крупный, краснощекий, он уже лет в семь разговаривал смешным мужским басом да и вел себя как маленький мужичок. У него были сильно пьющие родители и два младших брата. Никита отличался хозяйственностью, добродушием и невероятной жизненной цепкостью, которая начисто отсутствовала и в ее матери, и в ее тонком, ранимом сыне. Пока Павлик кривился при виде домашних котлет, Никита деловито и неторопливо подчищал свою тарелку. Господи, как давно это было! Да и было ли? Сейчас из этой жаркой чужой страны ее прошлая жизнь кажется туманной иллюзией. Была ли она? Кто знает? Кто помнит?

К тому моменту, когда Моше наконец проснулся, она почти закончила работу.

— А ты хорошо готовишь, — похвалил он ее спустя четверть часа, когда, умытый и одетый во вчерашнюю рубашку, правда без штанов, сидел за столом и уплетал свою порцию. — Почти как моя бывшая жена. — Марина насупилась. — Ты что, обиделась, что ли? — спросил Моше, жуя. Ему даже в голову не могло прийти, что сравнение с бывшей женой может быть обидно. — Да ладно тебе! На то она и бывшая, что ни на черта не годилась. А готовила хорошо, это да.

— Господи, мне-то какая разница, — повела плечами Марина. Действительно, какое ей дело до бывшей жены этого грубияна и нахала, который сидит в трусах в ее комнате и ест пельмени, которые она собственноручно приготовила?

— Она, когда ушла от меня, все забрала. Вот абсолютно все.

— Значит, заслужил.

— Да дурак был, вот и все. Любил очень.

«О господи, зачем мне эти подробности?!» — думала Марина.

— Так она еще долги свои на меня повесила. Сто пятьдесят тысяч! Но я долгов не боюсь. У нас в Израиле знаешь как: чем больше у человека долгов, тем он считается богаче. Банки его уважают. Считают, что если долги, значит, есть что отдавать. Тут все в кредит живут.

— А у нас в Украине считается, что чем у человека больше денег, тем он богаче.

— Это потому, что у вас банковская система не развита, — важно проговорил Моше. — Но ты не переживай, я уже почти все выплатил. Осталось тысяч тридцать-сорок. Ерунда.

— Как будто я переживаю! — фыркнула Марина.

— У меня, кстати, четверо детей, — сообщил он.

— Поздравляю.

— Это я так, к сведению. Старший в армии. Потом две девочки-близняшки. Им по пятнадцать. И самому младшему пять.

Эту склонность к неуемному размножению ей никогда не понять, подумала про себя Марина.

— И ты бросил четверых детей?

— Почему бросил? — Моше даже немного обиделся. — Я же с женой развелся, а не с детьми. И вообще, это она меня бросила.

«Хорошо, хоть не подлец», — подумала Марина. А вслух сказала:

— Ладно, собирай свои вещички и проваливай. У меня единственный выходной, и я не собираюсь его тратить на тебя.

Моше посмотрел на нее с нескрываемым изумлением. Ему-то казалось, что они только-только начали налаживать контакт, а тут «проваливай». Но пельмени доел, штаны надел и вскоре собрался уходить.

— Спасибо, — сказал он на прощание. — А ты действительно хорошо готовишь. Но характер у тебя — не дай бог!

Но Марина, не дослушав, захлопнула дверь прямо перед носом своего ухажера. А затем снова заткнула щель тряпкой — Раиса как раз начинала стряпать обед.

После всего произошедшего Вероника решила быть осмотрительней. В следующий раз, когда усатый старикан, ставший теперь ее постоянным клиентом, пришел на массаж, Вероника сунула ему в руку бумажку со своим телефонным номером.

— Зе шели. Это мое, — она сказала. — Тидабер ити. Поговори со мной.

Старикан довольно закивал головой и проворно запрыгнул на кушетку.

С тех пор он и его товарищи стали приходить к Веронике домой. Соседки поморщились, конечно, но промолчали. В конце концов, каждый зарабатывает деньги как может! И чем ее способ грязнее, чем их?

Теперь Вероника могла себе позволить не ишачить на полную смену в салоне, а перейти на полставки. С утра она обслуживала клиенток, выслушивала их исповеди, притворно умилялась их детям, восхищалась их новыми нарядами, долго и мучительно выбирала цвет лака для ногтей…

А по вечерам начиналась настоящая жизнь. Она вела специальную запись, строго следя за тем, чтобы клиенты не встречались друг с другом, хотя и прекрасно осознавала, что эти бодрые старички, которые приходят к ней за усладой для своих обвисших вялых причиндалов, не только знакомы между собой, но и делятся своими впечатлениями от ее услуг, а потом передают друг другу ее номер телефона. И все же она старалась сделать так, чтобы они не видели друг друга в ее спальне.

«Ведь ничего противозаконного я не делаю, — утешала она себя. — Ну, за исключением того, что налоги не плачу. Это всего лишь массаж», — продумывала она оправдание на случай, если среди ее клиентов окажется подставной полицейский. Но, к счастью, до сих пор ее трудовая деятельность обходилась без эксцессов и минимальных конфликтов.

Несколько дней назад ей позвонил старикан и назначил очередь для своего очень близкого друга.

— Хавер тов. Хороший друг, — объяснил он.

Правда, все клиенты были его хорошими друзьями, но этот каким-то особенным. Когда они вдвоем заявились на процедуру, Вероника ахнула. Во-первых, их было не двое, а трое, потому что клиента сопровождал смуглый парень — помощник, а по сути, сиделка. Во-вторых, клиент передвигался в инвалидном кресле, практически обездвиженный. В отличие от Алика, который так поразил бедную Веронику, этот человек, несмотря на немощность, сохранил ясный взгляд и приветливую улыбку. И тем страшнее был вид искореженного, перекрученного в мучительной судороге тела, которое венчала большая лысая голова с открытым, умным лицом.

— Я не могу, — сказала Вероника, стараясь придать своему голосу твердость. — Я не буду.

Давешний старикан, по всей видимости, был готов к такому ответу — порылся в сумке, которая висела за спиной инвалида, достал пачку денег.

— Элеф, — сказал он.

Тысяча шекелей за полчаса работы! Неплохо… Столько она заломила при первой встрече, но никто никогда всерьез не предлагал ей таких денег.

Старикан выжидающе смотрел на нее, поигрывая пачкой купюр. Клиент внимательно изучал ее кабинет. Даже смуглый санитар-сиделка уставился на нее с любопытством. Не выдержав этого тройного удара, Вероника выхватила деньги из рук старикана.

— Хорошо, — вздохнула она.

Вечером она вышла на улицу, чтобы подышать и выкурить пару сигарет. Утренних мамаш и старух сменили вечерние алкоголики и тунеядцы. Они разместились на скамейках на детской площадке, а то и просто на траве. Некоторые, уже пьяные, громко храпели. Грязные, заросшие, опустившиеся… Человечье отребье. Другие еще только приступали к долгому и невеселому застолью, которое состояло, как правило, из бутылки дешевой водки, пары огурцов и буханки хлеба, иногда с колбасой.

Вероника взяла сигареты и закурила. С тех пор как на душе стало тоскливо, а в кармане, наоборот, весело и живо, она курила дорогие дамские сигареты, много и часто.

Пока она размышляла, к ее скамейке приковылял один из местных, тяжело приземлился, обдав ее запахом грязного нездорового тела и перегара. Вероника поморщилась и отодвинулась. Как назло, все ближайшие скамейки были заняты, и пересесть ей было некуда.

Сосед ее вынул из кармана банку с консервированным паштетом из баклажанов, недоеденную булку и большой помидор. Нисколько не смущаясь, он поковырял пальцем в банке, потом засунул его в рот, зажевал помидором и откусил булку. Жевал он громко, смачно, с удовольствием. Вероника почувствовала, как комок тошноты поднялся в горле. Сосед тем временем отправил в рот вторую порцию паштета — все так же пальцем. Внезапно он обратил внимание на Веронику, на лице которой была написана гадливость, вынул палец изо рта, взял банку и предложил ей:

— Хочешь?

Вероника вскочила со своей злосчастной скамейки, огляделась по сторонам. Куда пойти? В дом, превратившийся теперь в рабочее место, возвращаться было противно. Друзей, несмотря на свою популярность, она так и не приобрела. Пойти, что ли, напиться?

Тут на горизонте возник Стасик. Он выгуливал собаку, покрытую короткой шерстью, с куцым кривым хвостом, такую же тощую и безмозглую, как он сам. Но почему-то именно Стасик показался Вероники в этот момент спасением.

— Стасик! — бросилась она к нему. — Привет!

— Привет! — обалдел Стасик. Он-то не забыл, как совсем недавно эта «дорогая женщина» его грубо отшила.

— У тебя есть что выпить? — спросила она.

— У меня всегда есть что выпить, — не без гордости ответил Стасик.

— Так давай выпьем.

Стасик замолк, обдумывая предложение.

— Что, прям здесь?

Прям здесь, конечно, не хотелось.

— А пойдем к тебе? — предложила Вероника.

Глаза Стасика засветились неподдельной радостью.

— Пойдем.

На кухне у Стасика обнаружились початая бутылка довольно приличного виски, пара банок собачьих консервов, несколько кусочков сыра и вчерашняя ветчина. Стасик быстро настрогал на стол все, что предназначалось в пищу человеку, разлил по стаканам виски и торжественно произнес:

— Лехаим!

Потом он подливал виски и жалобным голосом сетовал на судьбу:

— Да разве ж это жизнь? С работы на работу мыкаешься как проклятый. Отовсюду гонят, потому что русский, не свой. А я домой хочу, в Могилев. Там моя мама… — И Стасик пустил натуральную скупую слезу.

Вероника не слушала. Ей было глубоко наплевать на этого жалкого Стасика, на его маму, родившую такого урода, на город Могилев, который сам по себе не был ни в чем виноват, разве что тем, что взрастил это ничтожество.

Вероника пила, и с каждым новым глотком, который обдирал горло, но согревал душу, ей становилось все спокойнее, все приятнее. И уже ее новая работа, еще недавно казавшаяся отвратительной и постыдной, теперь виделась ей в новом свете, ничем не хуже других; и мечты об удачном замужестве снова засияли, как звезды на горячем южном небе; и даже убогий Стасик перестал казаться тем, кем он являлся. И Вероника в порыве признательности, в попытке отблагодарить его единственным известным ей способом прильнула к нему своим роскошным телом…

Но Стасик повел себя неожиданно. Вместо того чтобы воспользоваться внезапно подвернувшимся шансом, он осекся на полуслове и, дико взглянув на нее, грубо отодвинул в сторону.

— Ты что! — вскричал он в гневе. — Я не могу!

Вероника взглянула на него с недоумением.

— Что значит «не могу?» — спросила она.

— Это грех.

— Да глупости. — Вероника улыбнулась маняще.

— У меня есть любимая женщина, — ответил Стасик твердым голосом, как настоящий мужчина.

— У тебя? Женщина? — Вероника, глядя на это тощее жалкое существо, не смогла сдержать смеха. — У тебя? Женщина? — И она захохотала громко, истерично, захлебываясь смехом и слезами.

— Представь себе! — с обидой ответил Стасик. — Мне и в голову не могло прийти, что… — пробормотал он, собирая остатки трапезы.

А Вероника уже рыдала. Ее, красавицу, отвергает этот плюгавый мужичонка, которому бесплатно предлагают то, за что остальные платят немалые деньги. Вот до чего докатилась она, Вероника, женщина с блестящим прошлым!

Лето было изнурительным и бесконечным, липким и гадким. В семь утра солнце начинало греть — сначала мягко, интеллигентно, но к десяти часам уже палило безжалостно. Марина пешком преодолевала немалые расстояния от одной работы до другой, и эти выматывающие переходы лишали ее сил.

Однажды в такой тяжелый жаркий день она убирала квартиру на восьмом этаже. Здесь жила обычная на первый взгляд семья: мама, папа и трое детей. Мама пользовалась абсолютным авторитетом: некрасивая, немолодая, неухоженная женщина, она занимала какой-то важный пост в банке, а папа — блеклый, невзрачный, неврастенического вида — служил домохозяином. То есть он имел работу, конечно, но основной его деятельностью был уход за семейством. Жена и дети называли его «наш домашний мышонок». Ну, и Марина повторяла за остальными — тем более что его настоящего имени никогда не слышала. Мышонок так Мышонок.

Мышонком он оказался запасливым и бережливым. В тот день, когда Марина явилась на уборку, глава семейства ушел из дома. Такое редко случалось, и Марина немного удивилась: куда он подевался?

Первым делом она потянулась за пультом от кондиционера, но его нигде не было. Марина искала везде: под диванами, среди разбросанных по полу вещей, заглянула даже в шкафы, но пульт так и не нашла. От мысли, что придется работать в душной квартире под раскаленной крышей, обливаясь потом, ей стало дурно, но делать было нечего.

Марина, раскрасневшаяся, злая, размахивала своими тряпками, проклиная и экономного Мышонка, и эту ненавистную жару, и вообще все вокруг. Она не сомневалась, что бережливый Мышонок нарочно спрятал пульт в целях экономии.

Наконец, чувствуя, как кровь стучит в висках, и понимая, что близка к обмороку, Марина зашла в душ и, не раздеваясь, начала обливать себя холодной водой. Стало немного легче. Взгляд ее немного посветлел, головная боль слегка отступила. Но предстояло вытерпеть еще часов пять работы, а это звучало как приговор. Она работала на автомате, стараясь не замечать времени, выполняя действия машинально и бездумно: забросить стирку, помыть посуду, вытереть пыль, вымыть пол, сложить белье… И снова — стирка, мытье, глажка, чистка.

Вечером, вернувшись домой еле живая, она вспомнила, что уже неделю не звонила сыну. Обычно она это делала по выходным, но в прошлые выходные весь день провела в постели — высокая температура, понос, рвота. Сказали: желудочное отравление. А болеть-то ей никак нельзя, надо работать!

Она достала планшет, набрала по скайпу свекровь. Долго не отвечали. Она уже начала нервничать: ушли куда-то? Или что-то случилось? Наконец звонок был принят. На экране появилось недовольное толстое свекрухино лицо.

— А где Павлик? — спросила Марина, не здороваясь. Обычно сын отвечал на ее звонки, и ей сразу же становилось легче и спокойнее. Но сердце ее упало, когда она увидела физиономию старухи.

— Он наказан, — ответила свекровь.

— За что? Почему? — Марина похолодела.

— За дело, — лаконично ответила свекровь, не вдаваясь в подробности.

— А где он? — дрожащим голосом спросила Марина.

— В углу стоит. Я ж говорю, наказанный.

— Покажите мне его немедленно! — закричала она, понимая, что ничего глупее сказать не может. Как она может заставить эту женщину полюбить ее сына? Как она может спасти его от наказания, вывести из этого позорного угла? Она никогда не наказывала сына. Ей даже говорили: балуешь его, в попу целуешь, вырастишь неженку! А она не могла представить себе, как это его, такого маленького, такого беззащитного, она будет наказывать. А теперь, когда у него никого, кроме нее, на свете не осталось, как можно его обижать?

Свекровь отвернулась, зевнула, всем своим видом показывая, что ей вести разговоры с Мариной скучно.

— Что он сделал? — прохрипела Марина.

— Подкинул мне в постель дохлую кошку.

Господи, какой бред! Какая еще дохлая кошка? Что за ерунда!

— Что еще за кошка?

— Обычная. Дохлая.

— Мама, не верь ей! — вдруг послышался детский крик. У Марины сердце защемило.

— Он не мог подкинуть вам дохлую кошку. Что случилось? — Марина, чувствуя свою беспомощность, кричала отчаянно.

— Его сучка, кошка его, приплод принесла, — отвечала свекровь, позевывая. — Так я их передушила всех к чертовой матери.

Марина поняла. Тот самый котенок, которого они подобрали перед ее отъездом, превратился во взрослую кошку. Она родила котят, которых эта стерва передушила. Господи, и он это видел!

— А с кошкой что? — спросила она, сглотнув и готовясь к самого худшему.

— То же самое, что и с остальными. Он, гаденыш этот, ее, дохлую, мне в кровать подкинул. Ишь, попугать хотел! Ну, я ему задницу отодрала как следует. Ничего с ним не станется!

Марина с ужасом думала, что пережил ребенок, у которого просто так, по злобе, убили единственного друга. И она ничего, ничего не может сделать!

— Как вы могли?! — закричала она, понимая всю безнадежность своего положения. — Как же вы могли?!!

— А чего ж церемониться, — отвечала свекровь. — Ты там себе по заграницам разъезжаешь, а мы люди простые, к заграницам неприученные. Нищеброды мы, уж извиняй. Это вы там с жиру беситесь, а нам выживать надо. А кормить эту дуру с ее выводком я не собираюсь. И твоего, кстати, ублюдка тоже не буду.

«Что она говорит? Это ведь родной внук! Единственный!»

— Мама! Мамочка! — донесся тоненький голос откуда-то из глубины. — Мамочка, забери меня!

— Ну все, хватит. — Старуха снова взглянула прямо в камеру, в глаза Марине. — Хорошенького помаленьку. Бывай.

И выключила видеосвязь. Марина в отчаянии еще долго сидела перед черным экраном, не в состоянии пошевелиться. Она знала только одно: за Павлика она готова была убить.

В дверь постучали. Марина с трудом оторвала взгляд от погасшего экрана. Сил не было даже для того, чтобы встать. Но стук повторился, настойчивый, даже несколько раздраженный. Марина, превозмогая себя, встала и пошла открывать. На пороге стояла Катя.

— Ты? — удивилась Марина.

— Не ожидала, подруга? — Катя улыбнулась и протиснулась внутрь. — Извини, что не позвонила. Сначала хотела предупредить, а потом смотрю, входная дверь открыта, так я решила без церемоний. Вроде как не на приеме у английской королевы, — засмеялась она.

Меньше всего на свете Марине хотелось принимать гостей. Сейчас, когда сердце разрывается от муки, тоски, от бессилия и злости, ей придется улыбаться и развлекать бывшую подругу! Из-за которой, между прочим, она вляпалась в эту историю и оказалась здесь.

— Проходи, — сказала она. Но это было лишним, потому что Катя давно уже уселась на единственный стул.

— Я тут кое-что принесла, — сказала она и вытащила из пакета бутылку коньяка, баночку икры, сыр, готовый салат в вакуумной упаковке.

Марина осторожно опустила свою драгоценную швейную машинку на пол, чтобы освободить место на столике. Ей хотелось выть, хотелось крушить, бить, уничтожать все вокруг… Но вместо этого она машинально заваривала чай, раскладывала печенье, доставала приборы.

— Я мириться пришла, — сказала Катя. — Ты прости меня.

— За что?

— Ну, тогда я действительно вела себя по-свински.

— Да ладно, — отмахнулась Марина. — Забыли.

— Но я-то не забыла, — сказала Катя, наливая себе полный стакан коньяка. — Если бы ты знала, как на душе хреново… Как тоскливо…

— Почему? — спросила Марина глухо, усаживаясь на диван. — У тебя по крайней мере все живы. И все рядом.

— А толку-то? Дети от меня отвернулись. Майка вот заявила, что в Канаду собралась. А меня одну оставляет. Я ведь совершенно одна, Марина… Ты даже представить себе не можешь, какое это гадкое чувство — одиночество. Когда ты никому не нужна…

Марина знала это чувство. Марина испытывала его каждый день, долгие месяцы, а сегодня оно обрушилось на нее с новой силой. Катя выпила стакан коньяка залпом, закусила печеньем и тут же налила новый.

— Марина, как так случилось, что мы никому не нужны?

— Не знаю, Кать…

— Мы же с тобой еще молодые бабы, мы же еще рожать даже можем. А живем так, как будто жизнь уже прошла. И впереди, понимаешь, впереди уже ничего не будет…

Она снова выпила. И Марина вдруг увидела, как Катя пьянеет. Глаза ее помутились, тело обмякло, речь стала бессвязной.

— Тоска… сплошная дикая тоска… — бормотала Катя, еле ворочая языком, а еще спустя несколько минут превратилась в какую-то бесформенную пьяную кучу.

— Господи, только этого мне сейчас не хватало. — Марина бессильно опустила голову, подпирая ее рукой.

Наутро Катя снова извинялась — стыдливо стараясь не встречаться взглядом.

— Прости, подруга, — тихо сказала она.

— И давно это у тебя?

— Что?

— Пьешь давно?

— Да я не пью…

— Да ладно, я тоже не первый день на свете живу.

— Я не пью, я выпиваю…

— Ясно, Катя, — сказала Марина. — Ты меня тоже прости. Но не приходи, пожалуйста, больше, ладно?

— Почему?

— Потому что, Катя… Ты меня извини, но я не хочу закончить так, как ты. У меня, Катя, есть сын. И я должна ради него жить.

В субботу вечером Раисин муж всегда отправлялся выпивать с дружками. Поначалу она пыталась возмущаться и даже вела непримиримую борьбу с пьянством, но вскоре ей это наскучило. Поэтому по заведенному порядку она делала вид, что не знает о цели его ухода, а он не сообщал ей о своих планах. Правда, домой старался возвращаться не слишком поздно и на своих двоих. Во избежание лишних трений.

Выпроводив мужа, Раиса с жадностью схватила его компьютер. Не то чтобы она сильно интересовалась происходящем в стране и мире… Нет, единственной темой, ее интересовавшей, был очередной розыгрыш лотереи. Она каждый раз с нетерпением ожидала результатов и каждый раз с обидой отшвыривала несчастный компьютер, как будто он был повинен в том, что заветная комбинация опять не сложилась.

Вот и в этот раз она открыла страницу израильской лотереи, ожидая розыгрыша в прямом эфире. Джекпот был просто фантастическим: двадцать пять миллионов! Раиса не могла себе представить такую сумму. Для нее, если честно, что десять тысяч, что десять миллионов звучало примерно одинаково: недоступно. То есть не совсем так, конечно. У нее имелись кое-какие накопления под матрасом, но эти деньги не предназначались для того, чтобы их тратить. Нет-нет, они были нужны исключительно для того, чтобы когда-нибудь обрести свободу. Но когда наступит это время, Раиса не думала. Она копила.

Вот наконец белобрысая девица закончила болтать и объявила о начале розыгрыша. Раиса напряглась. Впрочем, она всегда очень нервничала в такие моменты. Появилась первая цифра: 1.

Раиса взглянула в свой бланк. Ничего подобного.

3. Опять мимо.

18. Никаких новостей. Раиса громко выругалась и собралась было по привычке отшвырнуть компьютер, но тут на экране высветилась новая цифра 21.

Раиса взглянула на свой бланк. Там корявым почерком с большим старанием было выписано: 21. Она похолодела. Это, конечно, еще ни о чем не говорит, просто совпадение, но…

23. Раиса снова взглянула. Цифра 23 красовалась на бланке, словно откликаясь на ее настойчивые молитвы. Раиса старалась унять возникшую дрожь. Еще одна цифра, еще одна цифра осталась. И…

36.

Она нацепила очки, чтобы не ошибиться. На красном бланке кривыми цифрами была начертана цифра 36.

Раиса не могла поверить в то, что видела. Ее била крупная дрожь, она вспотела, заныл затылок от гулкой боли — такова была ее реакция на волнение. Еще раз сравнила цифры в бланке с теми, что застыли на экране. Последние три совпадали. А это могло означать… Это могло означать только одно: выигрыш!

Раиса не знала, что ей делать теперь: плясать от счастья или грохнуться в обморок от возбуждения. В одном она была уверена: ни одна душа не должна знать о ее выигрыше — ни муж, ни дочь, не дай бог. Никто никогда об этом не узнает, решила Раиса.

С трудом пережила она эту ночь. К счастью, муж, как всегда, вернулся пьяным, и она впервые была этому рада. Оксана обещала остаться ночевать у Стасика и сдержала свое обещание. Все складывалось наилучшим образом.

Еле дождавшись утра, Раиса выскочила из дома. Увидев увечного попрошайку на кресле, она, не раздумывая, вручила ему десять шекелей, потому что в чудодейственной рассылке было написано: «Для усиления энергии денег сделай благотворительный взнос, и это усилит твой заряд на богатство». Калека посмотрел на нее удивленно, но деньги взял.

Раиса, не разбирая дороги, ринулась в соседний киоск и еще до того, как продавщица пришла на работу, ожидала ее, демонстрируя свой билет. Та улыбнулась, по своей привычке, пробормотала что-то на иврите и начала процедуру проверки. Поместила билет в сканер, после чего потянулись секунды мучительного ожидания. Наконец на экране загорелись три выигрышные цифры. 21. 23. 36.

Киоскерша изменилась в лице. Улыбка исчезла, ее место заняло недоумение.

— Зхия, выигрыш! — сказала она.

— Чего? — заорала Раиса.

— Ю вин, — ответила, запинаясь, продавщица, подсовывая под нос Раисы ее выигрышный билет. — Вин, вин, ю андерстэнд?

Раиса давно уже все андерстэнд, просто не могла поверить.

— Кама? — спросила она, глотая слюну.

— Мэа элеф шекель.

— Чего?

Продавщица, понимая, что разговаривать не о чем, указала на цифру. На экране большими красными буквами значилось: 100 000. Тут Раиса не выдержала и все-таки грохнулась в обморок.

— Ой, оладушки! — обрадовался Марк, когда Марина в очередной раз пришла к нему с гостинцем. — А пахнут как! Ну прям как в детстве!

Оладьи действительно получились удачными. Даже удивительно, учитывая, что она их не готовила лет сто. Да и продукты здесь совсем не те, конечно. Мука рыхлая, неклейкая совсем, да и кефир не пойми какой: один с комками, будто его специально не размешивали, другой жидкий слишком, будто разбавленный. Но ничего, она приспособилась. Сделала оладьи по рецепту своей бабушки, вроде неплохо вышло. И пахли они действительно как в детстве: маслом, ванилью и сметаной.

Марк с готовностью открывал рот, пока Марина его кормила. Он уже совсем не стеснялся ее и, как голодный воробушек, с жадностью проглатывал кусочки оладий.

— Вкусно, — нахваливал он, улыбаясь.

— Смотри, что у меня еще есть… — Заговорщицки подмигнув, Марина вытащила из сумки бутылку с темной жидкостью.

— Квас? — Глаза Марка жадно расширились.

— Только никому ни слова, договорились? — Марина чувствовала себя советским шпионом, попавшим в немецкий тыл. Она прекрасно понимала, что квас — это последнее, что можно пить человеку, находящемуся при смерти. С другой стороны, жизнь несчастного Марка была настолько полна ограничений, запретов, препятствий и предписаний, что несколько глотков сладкого кваса вряд ли принципиально изменили бы ситуацию.

Поэтому, услышав, с каким воодушевлением Марк рассказывал о квасе, она малодушно решила доставить ему эту скромную радость и пронесла в дом тяжелую двухлитровую бутылку кваса, как контрабанду. К счастью, никто не стал проверять ее личные вещи. Людмила вообще относилась к ней теперь с уважением, даже, можно сказать, теплотой. Насколько вообще эта женщина с маленькими злыми глазками была способна на теплоту.

— Я тебе налью вот чуть-чуть, — приговаривала Марина, наливая в стакан кваса. — Чтобы ты попробовал. А то он же сладкий, а тебе много сахара вредно.

Марк послушно молчал, следя взглядом за ее манипуляциями. Марина поднесла стакан к его губам, он жадно отпил. Приторная жидкость с запахом меда и хлеба, немного газированная, заполнила его рот. Он непроизвольно улыбнулся — так ему стало хорошо и тепло.

— Спасибо, — сказал он и тронул ее за руку. На пожатие уже не было сил.

Поев, он принялся рассказывать последние новости. Сделали очередную химию. Перенес ее тяжело, весь день тошнило. Сегодня вроде получше. Поставили специальный подключичный катетер. Немного больно было, когда вживляли, потому что анальгетики уже почти не действуют, а увеличивать дозу пока не хотят. Зато теперь очень удобно — все лекарства прямо туда вводят, один укол, и все. И следов никаких, и мучений меньше. А самое главное, лекарство сразу в кровь впитывается, то есть действие моментальное. Удовольствие, конечно, небольшое, но лечиться-то надо.

Марина слушала и кивала, попутно собирая остатки еды.

— Конечно, надо. Конечно, пусть делают все, что необходимо, а боль ты перетерпишь, ты ведь сильный.

— А ничего, что он торчит? — заволновался Марк.

— Кто торчит? — не поняла Марина.

— Ну, катетер этот? Прямо торчит из-под кожи. Не слишком страшно?

Катетер действительно выделялся маленьким наростом на груди.

— Нет, конечно, — успокоила его Марина. — Вот выздоровеешь, девушкам будешь показывать свои шрамы. Как будто бандитская пуля, полученная в неравном бою. — Она попыталась пошутить. Марк шутку оценил и улыбнулся.

Он чудовищно похудел, этот милый мальчик, который судорожно хватался за жизнь, неумолимо покидающую его. Тело его стало абсолютно гладким. Блестела безволосая голова, лицо стало женственным и жутким без ресниц, бровей и всякого намека на щетину. И руки, совсем слабые, которые не могли удержать даже маленький кусочек, были похожи на обтянутые желтой кожей высохшие клешни.

Он отчаянно надеялся на новые лекарства, на докторов-светил, на чудо, в конце концов… Но чудо так и не произошло. Все вокруг это видели и тактично старались обходить эту тему стороной. Что будет потом, когда… Нет, давайте не будем об этом! Давайте не говорить о грустном. Лучше о хорошем: вот сегодня впервые за три дня сел на кровати. Съел пару кусочков оладий. Остальные, видимо, придется выкинуть, как и все, что Марина приносила ему: пирожки с картошкой, вареники с вишней, беляши с мясом, пироги с маком, гренки с чесноком… Все то, что в прошлой жизни считалось вредным и плебейским и на что был наложен строгий запрет, теперь доставляло ему детскую радость. Запах жаренного в масле теста, красный вишневый сок, испачкавший губы, таящее во рту пюре. Все эти мгновения стали особенно ценны для умирающего Марка. И ни Марина, ни Людмила, которая раньше других поняла всю безнадежность положения, не смели лишать его этих последних радостей.

— А ты знаешь, — рассказывал он, когда прожевал последний крохотный кусочек, — мне в детстве оладушки дедушка готовил. Он меня очень любил. Папу мама выгнала давно, я совсем маленьким был, а дедушку она уважала, даже боялась. Он был единственным, с кем она не сражалась. Она же боец у нас по жизни, все время в борьбе! А дедушка мягкий был, даже удивительно. Мягкий, как пластилин. Никогда ничего не запрещал. Он даже голоса ни разу не повысил, не то чтобы ударить или наказать. Вот веришь?

— Верю, конечно.

— Не веришь. Потому что дедушка почти как святой был. Да он и был святой человек. Казалось, такого сломать — раз плюнуть. Особенно для мамы. А она — нет, боялась его. И уважала.

Он задумался надолго. Марина сидела рядом, не смея нарушить его размышления.

— Он хороший был, добрый. У меня ж отца не было, он мне его заменил. Учил меня читать, в игры разные играл — в карты, в домино. Мы с ним даже на деньги играли. Мама бы узнала — прибила, точно. А может, и знала, но молчала. Не знаю, в общем. Что-то я устал, помоги мне лечь.

Марина подхватила его, легкого, костлявого, и помогла доползти до кровати. Он улегся и снова пустился в воспоминания.

— Каждые выходные я проводил у дедушки. Он жил за городом, на даче, круглый год. Раньше только летом, а как бабушка умерла, переехал туда навсегда. Мама, конечно, недовольна была, ругалась с ним. Но он ни в какую: не поеду в город, и все. Ну, она и сдалась.

А у него тепло было зимой, он печку топил настоящими дровами. У него водопровод был и канализация. Позже даже телефон провели. Правда, он им не пользовался почти. И вот мама привозила меня в пятницу вечером, а забирала в воскресенье, тоже вечером. Я помню, как утром просыпался от запаха оладий. Знаешь, такой кисловатый, сдобный. Он еще на дрожжах делал, все обещал меня научить. И вот оладьи пахнут, скворчат на сковородке, я подбегаю в пижаме, с нечищеными зубами еще и хочу схватить горячий оладушек. Дед ворчит: сперва умойся, оденься, а потом приходи. А когда я прихожу, уже одетый, то на столе стоит тарелка с оладьями, банка деревенской сметаны, это он у соседки покупал, мед, тоже соседский, и какао. Я знаешь как какао любил? И вот я ем, пью и чувствую, как мне тепло и сладко. Знаешь это ощущение? — Он посмотрел на Марину. — Ты что, плачешь? Нет, ты что, серьезно плачешь?

Марина плакала. Она представляла себе нечесаного мальчишку в пижаме, который пытается стащить горячие, пропитанные маслом оладьи с тарелки. А еще вспоминала своего Павлика, одинокого, униженного, которому она не могла помочь.

— Ну, чего ты плачешь? — утешал он ее. — Перестань, а то я сейчас тоже начну.

И Марина поспешила вытереть слезы — еще не хватало, чтобы он, глядя на нее, расстраивался!

— Хороший у тебя был дедушка, — промолвила она. — Добрый.

— Ага, — согласился Марк. — А еще, знаешь, дедушка меня учил общаться с женщинами. — И сквозь желтизну на его впалых щеках проглянул румянец. — Объяснял, что женщин нужно баловать, дарить им подарки всякие — цветы, духи… Оказывать, в общем, знаки внимания. Ну, и в этом деле, чтобы они были довольны. Ну, ты понимаешь… — И он совсем смутился.

Марина улыбнулась.

— У меня это было давно, — сказал он вдруг, погружаясь в воспоминания. — С девушкой, одноклассницей. Ее, кстати, тоже Мариной звали. Ну, первая любовь и все такое. Мы с ней на выпускном целовались. А потом вроде как стали парой. От мамы скрывали, конечно. Она бы не позволила ни за что. Она же меня учиться отправила, в Америку. Чтобы я вошел в мировую экономическую элиту, приобрел полезные связи и заработал кучу денег. — Он криво усмехнулся и замолчал.

В комнате стало тихо. Только слышно было, как в душном воздухе пролетела муха.

— А она потом замуж вышла. Он тоже в нашей школе учился, на два года старше. У нее вроде все хорошо. По крайней мере, я больше о ней не слышал.

Он замолчал надолго и закрыл глаза в изнеможении. Марина сидела рядом и глядела на его усохшее тело, так и не познавшее любви, на его нежное лицо с заострившимися чертами, на прозрачные руки. Без вины приговоренный к казни, без права на помилование, он молча и безропотно догнивал свою жизнь, не рассчитывая даже не быструю и легкую смерть.

Ей показалось, что он заснул, и она попыталась тихонько встать. Но Марк тут же открыл глаза.

— Не уходи, — прошептал он чуть слышно. — Побудь еще. — И она покорно села снова. — Я хочу попросить тебя кое о чем.

— Да?

— Ты можешь написать за меня письмо?

— Какое письмо?

— Ну, письмо. Потомкам.

— Кому?

— Ну, потомкам! Я сначала хотел написать письмо маме, но потом передумал. Решил, что напишу послание сыну, которого у меня никогда не будет… — Марк стиснул зубы, чтобы не заплакать… — Я не могу сам, мне тяжело. А ты можешь?

— Ну, могу, наверное, — пожала плечами Марина. Пошарила на заваленном разным хламом столе, на котором ей было категорически запрещено наводить порядок, нашла чистую бумагу, ручку. Села в ожидании.

Он с трудом приподнялся, уперся на локти и скомандовал:

— Пиши.

— Передай маме, когда… Ну, ты поняла. И скажи, что мне жаль, что не оправдал ее ожиданий.

Через неделю он умер.

Жара в тот день стояла адская. Солнце, казалось, разгневалось и жгло беспощадно с целью испепелить все живое. Кладбище было пусто. Марина впервые попала на еврейское кладбище.

Надгробия из белого камня разных форм и размеров, с разными украшениями и надписями. По ним нельзя было угадать, был ли человек богатым или бедным, знатным или безвестным. В смерти все равны на этом кусочке земли под жестоким палящим солнцем.

В небольшом пустом здании, где скамеек не было, лишь стояла пара пластиковых стульев, проходила траурная церемония. Пришедших проводить Марка в последний путь было немного, человек двадцать. Мужчины и женщины стояли с разных сторон от носилок, на которых лежало тело, укрытое траурным саваном. Марина встала на женскую сторону, рядом с «персоналом» — медсестрой Машей и поварихой Любой. Обе женщины плакали. Людмила стояла около сына. Лицо ее в больших солнцезащитных очках почернело от горя. Без макияжа, с неубранными волосами, в дорогом платье до пят, которое висело на ней мешком, ее трудно было узнать. Вытирая платком лицо, она громко рыдала.

На мужской стороне были люди, которых Марина никогда не видела. Наверное, родственники или друзья, решила она.

Раввин прочитал нараспев молитву. Все присутствующие повторили «Амен!». Потом раввин сообщил, что перед смертью Марк решил сделаться настоящим евреем, прошел процедуру обрезания и принял имя Мордухай.

«Какое дурацкое имя, — думала про себя Марина. — Ветхозаветное какое-то. Оно не подходит нежному мальчику Марку, который хотел жить». И Марина, поддаваясь общему настроению, тоже зарыдала.

После молитвы раввин взял ножницы и надрезал ворот платья Людмилы — в знак траура. То же самое он сделал и с воротом рубашки неизвестного мужчины. «Отец», — поняла Марина. Отец Марка был низкорослым, невзрачным, лет шестидесяти на вид. Лицо и шея его были покрыты коричневыми бородавками и кожными наростами, он суетливо вытирал слезы, шмыгал широким, в черных точках, носом и стыдливо не поднимал глаз, как будто боялся встретиться взглядом с кем-то из присутствующих.

После процессия прошествовала по раскаленному кладбищу до свежей могилы. Тело Марка-Мордухая положили в вырытое в земле прямоугольное углубление, накрыли тяжелыми каменными плитами и забросали сухой землей и глиной. «Господи, они хоронят без гробов!» — подумала Марина. Но прежде чем она успела осознать происходящее, двое крепких парней сровняли могилу с землей, дав предварительно каждому из мужчин возможность поработать лопатой, и уже через несколько мгновений от славного доброго мальчика не осталось и следа, кроме белой таблички, на которой значились имя и даты жизни, да пыли и песка, прилипших к дорогим остроносым туфлям его матери. Марина, глядя на других, положила на ровный слой земли камешек — символ вечности.

И только сейчас она обратила внимание, что на кладбище, где могилы стояли в тесной близости друг к другу, не было цветов. Под таким солнцем цветы не выживают. Только кактусы, кустарники и камни.

Иешу-уа, Иешу-уа,

Иешу-уа, Иешу-уа.

Иешу-уа, Иешу-уа.

Приходи ко мне, Господь мой, мой возлюбленный!

Ждет тебя твоя невеста, церковь ждет тебя, приди!

Приходи ко мне, Господь мой, мой возлюбленный!

Ждет тебя твоя невеста, церковь ждет тебя, приди!

Иешу-уа, Иешу-уа.