– Во! – радостно выдыхает Марго от порога. – Трифоныч на вышке Наташку… Ей-богу!

Голос у Марго с пропоистой хрипотцой, передних зубов наполовину нет, но это Марго не смущает. Она во весь рот улыбается, её круглое лицо исходит жизнерадостностью. Марго с размаха хлопает себя по ляжкам.

– Ну, старый хрен! Завалил Наташку на стол и – вперёд!.. Зыркнул на меня, думала, убьёт. Олежка узнает – чего будет!..

Женщины переодевались в пропахшие рыбой телогрейки (предстояло кормить лисиц) и на слова Марго прореагировали не сразу.

– Да ты чего? Он же свёкр ей!.. Поддала уже? Или со вчерашнего не отошла?

Но Марго сбить с толку невозможно.

– Вот этими глазами видела! Чтоб я сдохла, если вру! – Марго заводится, зрачки её загораются дурным огнём. – Если свёкр, так не мужик, что ли? Прибор работает!.. Наташка молодая, а Олежка неделями дома не бывает, коммерсант хренов. Ей что, не хочется? Особая какая?..

– Откуда знаешь, что прибор работает? Проверяла? – подначивают женщины. Отношение к Марго на звероферме особое.

– Предложит – проверю, ломаться не буду! – Переходы настроения у Марго стремительные, она уже сипло хохочет. Что-что, а недотрогой Марго назвать трудно. О её любвеобильном нраве ходят легенды не только в Рябинках, но и среди матросов местной линии речфлота. – О, о, смотрите, Трифоныч на кормокухню подался. А чего, сделал дело – гуляй смело!..

Глядя в окно на пожилого мужика – сторожко оглядываясь, тот спешит от смотровой вышки, – Марго опять смеётся. В её смехе расположение и товарищеское сочувствие. Мол, нормально, чего тушеваться? Так от природы положено.

Переодевшись в лоснящиеся, остро пахнущие лисьим кормом телогрейки, женщины тоже подступают к окну. И по тому, как торопится и на ходу озирается зверофермовский повар Трифоныч, понимают: Марго не наврала. Что-то и в самом деле на вышке произошло.

Ну, Наташка, кто бы подумал!..

– Она не вырывалась, не кричала? Может, он силой?..

– Ага, нашли дуру! Кто вырывается, если под хорошего мужика попадёт? Одни импотенты кругом!..

– Ты, Маргарита, не трепись нигде, – внушительно говорит самая старшая из женщин. – Мало ли чего в жизни бывает. У Наташки семья, зачем проблемы? Олежка дурной, ещё застрелит отца.

Марго с готовностью поддакивает:

– Конечно, конечно! Зачем я буду им жизнь портить? Я чего, тупая, не понимаю?

И лицо у неё при этом становится весёлым и мстительным.

Олег скучно смотрел на вишневого цвета дверь с богатой бронзовой ручкой. Двойная. Ничего из-за такой не услышишь. Чего совещаются? Больше часа уже…

– Командир, веди в туалет. Мочевой пузырь у меня не резиновый.

Испуг прошёл, и привычное состояние нагловатой уверенности возвращалось к Олегу. Что они ему могут сделать? Ну, слегка помяли для профилактики. А если разобраться, он для них ценный кадр. Неизвестно ещё, для чего охранник больше приставлен: чтобы он, Олег, не слинял или чтобы ни одного волоса с его головы не упало. Случись что, кто ссуду возвращать будет?

Охранник, мясистый молодой мужик в камуфляже, взглянул на Олега исподлобья. Его поведение охраннику не нравилось.

– Руку! – Он щёлкнул наручниками на своём запястье, потом на Олеговом. Приковывать к себе было совсем ни к чему, но охранник хотел, видимо, показать, кто здесь главный. – Гуляй за мной.

Олег усмехнулся. Гнилой мужик!.. Но через минуту уже об этом не думал. Он шёл по светлым, с дорогими картинами на стенах коридорам банка, с удовольствием смотрел на двери с роскошными табличками, вдыхал пахнущий деньгами и успехом воздух – и душа подрагивала от счастья.

Молодцы, ребята! Умеют!.. И его место в их мире. А все эти прилизанные клерки и увешанные золотом бабёнки (как от заразного к стенке шарахаются!) ещё будут, будут целовать ему задницу!..

Собственно, в туалет Олегу не нужно было. Просто он давно подметил: лучше всего о фирме говорят туалеты. И если случалось бывать в солидной, не мог отказать себе в удовольствии заглянуть туда. Сверкающие роскошью итальянских смесителей и белоснежных писсуаров помещения! Запахи дорогих освежителей и жидкого мыла в элегантных флаконах!..

– Здесь-то отпусти, – сказал он охраннику. – Не боись, через окно не выпрыгну.

Тот пожал накачанными плечами, разъял стальную скобу на Олеговом запястье.

– Куда ты от нас денешься – четвёртый этаж… На задвижку не закрываться, понял?

– Как скажешь, начальник!

Олег прикрыл за собой дверь. В ноздри остро вошла свежесть моря. В ясных, с едва уловимым свинцовым оттенком зеркалах до малейших подробностей отражался крутой евростандарт.

Ей-богу, в таких апартаментах жить можно!

Он причесался, поиграл со смесителем (такого Олег ещё не видел: вместо привычных кранов – массивная никелированная рукоятка, которой всё сразу и регулируется, температура воды и напор). Уважительно прищёлкнул языком.

Подумаешь, нет денег ссуду вернуть! Фигня, всё будет путём!.. Роскошь туалета непонятным образом убеждала его в этом.

– Шустрее! – послышалось из-за двери. – Вызывают!

Олег ещё раз провел ладонью по коротко стриженным волосам, с сожалением окинул взглядом сверкающее и лоснящееся великолепие.

– Подождут. В штаны мне, что ли?.. – Но задерживаться всё же не стал. С этими мужиками перебарщивать нельзя, отобьют почки.

Охранник спрятал мобильник, по которому, видимо, только что получил цэу, торопливо щёлкнул наручниками. В его движениях сквозила непривычная суетливость.

– Строго тут у вас, – насмешливо прищурился Олег. – Платят хоть нормально?

Охранник шёл рядом, сопел и ничего не говорил.

Через полчаса они уже были в аэропорту. Предстояло лететь в Рябинки. Как Олег понял, через день-два приедут описывать его имущество. А пока, значит, он будет под домашним арестом. Под присмотром этого терминатора.

– Пошли покурим, – дружелюбно предложил Олег. Мужик гнилой, но мосты наводить надо. – У меня уже уши в трубочку сворачиваются. Прикинь – с утра не курил!..

Скучно в этот час было в аэропорту. Посадку на вертолёт объявлять не торопились. Через весь зал ожидания вытянулась на регистрацию очередь смирных вахтовиков из Самары. Эти улетали самолётом. Где-то нудно капризничал ребёнок.

Охранник молча вывел Олега на просторное крыльцо. От предложения закурить дорогой «Парламент» отказался, достал свою «Яву». «Держит дистанцию», – хмыкнул Олег.

– Слушай анекдот. Как тебя зовут?

Охранник помолчал, потом буркнул:

– Илья.

– Так вот, Илюха. Приезжает, значит, один мужик из наших мест в Париж. Ну, всякие там достопримечательности смотрит, Лувр и всё такое. Повезли его к Эйфелевой башне. А там целая толпа. Все не на башню смотрят, а на какого-то мужика. Тот стоит и пускает по-русски матюги. Наш к нему подходит, мол, ты чего? А тот: земляк, я четвёртый раз в Париже и каждый раз сюда прихожу. Ну когда эта долбаная вышка нефть наконец даст?!.

Олег первым засмеялся, откидываясь всем телом назад. Но тут же замолчал и стремительно потянул охранника за собой. От рейсового автобуса к крыльцу аэропорта шёл средних лет мужчина в собольей шапке. Олег принялся кланяться ему в пояс, куражливо зачастил:

– Спасибо, отец родной, спасибо! Век помнить буду! Дай тебе бог здоровья, Валентин Степанович!.. – Насколько позволял упирающийся и ничего не понимающий охранник, Олег поднял вверх перехваченное наручниками запястье. – Из-за тебя, кормилец, повязали, чтоб ты сто лет жил и двести раком ползал! Спасибо, Валентин Степанович, спасибо, благодетель!..

Обойдя стороной, мужчина в собольей шапке скрылся за дверью зала ожидания. Вышедшие вместе с ним из автобуса люди с усмешкой поглядывали на Олега.

– Ты это кончай, – тихо, сквозь зубы сказал охранник. – У меня лицензия, я школу Виннера кончил. Удар правой сто пять килограммов, понял?!

Олег не спускал глаз с прозрачной, из толстого стекла двери.

– Я его ещё в вертолёте позорить буду! Я его достану, отвечаю!..

Охранник помедлил.

– Кто это?

– Глава нашей администрации. Пожалел дать подряд на содержание зимника. Сейчас бы проблем у меня не было! – Олег поиграл желваками и с чувством добавил: – Мудила!..

Мартовский день с январским не сравнишь, пусть даже будет мороз. Зимой всё мертвое стоит. А в марте кора осинника на другом берегу Ваха уже зелёная. Значит, пошла работа. Началось.

Трифоныч, раздувая ноздри, остановился посреди двора. Весной пахнет. Такие дни бывают зимой, в оттепель, но то обман. Работа начинается сейчас. Солнце оплавило снег, он стал крупчатый, сверху превратился в блискучий наст. Две-три недели – и начнёт собираться под ним вода, хлынет ручьями в реку… Вон и кончики веток на берёзе уже красные.

Пошло дело!

Кажется, столько ещё времени до лета, а жизнь начинается теперь. Жизнь торопится сделать, что ей полагается. Это если говорить про деревья. Лошади, коровы и овцы живут по-своему. Но жизнь им дает то, что растёт из земли. Через них – человеку. Что человек сам по себе? Зверем бы стал, в норе бы жил…

В узкое, похожее на бойницу окошко стайки вываливались шматки навоза пополам с сеном. Показывались и прятались обратно вилы работника. Заходить в стайку было ни к чему – пропахнешь навозом, а это сейчас некстати, но Трифоныч не удержался. Мысли о работе, которой с каждым днём всё больше наполняется окружающая жизнь, требовали зайти.

Под низким потолком бревенчатой стайки было тепло, привычно и хорошо пахло коровами. Бусыгин прошёл мимо вяло помахивающих хвостов, заглянул в отделение к Червонке, любимице. Корова повернула к нему голову, узнающе мыкнула. Своим большим животом она напоминала дирижабль и едва помещалась между дощатыми стенками. Крупные влажные глаза смотрели мученически и удовлетворённо. Червонка вот-вот должна была отелиться.

Бусыгин почесал кучерявый лоб тупо уставившемуся на него быку. Прошёл к огороженному закуту, где под низко опущенными сильными лампами грелись недавно родившиеся поросята. На секунду задержался у яловой Комолой.

Надо убирать.

И Червонка, и поросята, и глупый бык работали, делали своё дело. Червонка, как и другие коровы, носила телёнка, потом начнёт давать молоко. Поросята росли, укреплялись в жизни, набирали вес. Бык копил силу, чтобы летом отдать её стаду. Трифоныч чувствовал, они заодно с ним, делают одно и то же дело, неизвестно кем и когда человеку и скоту назначенное. А Комолая не хотела быть, как они, как Бусыгин. Не хотела работать, делать назначенное. Пустоцвет. Сорная трава.

– Ясли поплотней сделай. Набей пару реек, – сказал Трифоныч работнику. – Много сена затаптывают.

Работник продолжал размашисто бросать в окошко навоз, не обращая на его слова внимания.

– Андрюха, тебе говорю!

Работник остановился, вынул из уха фитюльку на тонком, уходящем за пазуху проводке.

– Чего?

– Ясли, говорю, плотнее сделай. Вон сколько сена в навозе… Что это у тебя?

– Плейер. Музыку слушаю.

Бусыгин пошевелил бровями, задержал на работнике взгляд. Под сорок мужику, а забавляется, как пацан. Им бы оглушить себя – музыкой или водкой, неважно. Главное, чтобы не думать. Что за народ такой пошёл?..

За калиткой было просторно. Взлетающее с каждым днём всё выше солнце било в глаза, ощутимо грело лицо. Длинная сельская улица по бокам была оторочена слепящими сугробами. Редкие прохожие здоровались с Трифонычем первыми.

Встретиться с директором школы он договорился ещё утром. И сейчас шёл к двухэтажному типовому зданию с приятным чувством. Не только потому, что надеялся продать в школьную столовую мясо Комолой. Директора Бусыгин уважал. Это был понятный ему человек.

На полпути Трифоныч обнаружил, что забыл сигареты. Надо зайти в магазин. Из-за печки «Прима», конечно, лучше – сухая, но не возвращаться же домой. На воздухе его всегда тянуло закурить.

В холодном кирпичном магазине пахло апельсинами, турецкими кожаными куртками и селёдкой. Народа не было, лишь у прилавка, облокотясь, стояла Валентина Нефёдова и разговаривала с новой продавщицей. «А что ей ещё делать, – подумал Бусыгин. – Мужа похоронила, сыновья с семьями живут отдельно. Вот и ходит в магазин, как в клуб, – язык чесать». Обычно народа здесь хватало.

– Трифоныч, а я Татьяну твою видела! На рынке обувью торгует! – громко, как о великой радости, сообщила Нефёдова. – Говорит, от хозяина. Холодно на морозе целый день, зато выходит у неё неплохо! Тысяч, говорит, по пять каждый месяц хозяин платит. Это сколько ж тебе, Трифоныч, за эти пять тысяч надо карячиться?!

«Дурная, – подумал Бусыгин. – Что на уме, то на языке». Видеть Валентину было досадно. Не потому, что слишком простая и всё, что угодно, может ляпнуть. Стыдно было думать, что спасла его в послевоенную голодуху вот такая вот женщина.

– Как ты один живёшь-то? – не отставала Нефёдова. То, что Трифоныч хмуро зашевелил бровями, её не остановило. Склеротические щёчки Валентины ярко рдели, глаза смотрели ясно, наивно. – Вы с Татьяной развелись или как? Её цельный год в деревне нет – где, думаю. Говорит, дочери помогаю, потому живу в городе, на рынке, дескать, торгую. А ты как? Тебе кто помогать будет? Хозяйство вон какое!..

– Разберёмся как-нибудь, – скупо сказал Бусыгин. На Нефёдову он не смотрел. Глаза обегали полки, тесно уставленные импортными товарами в красивых цветных упаковках. – «Прима» есть? Или всё уже заграничное? – спросил он продавщицу, недавно приехавшую с большой земли, по-городскому сухопарую, в щеголеватом голубом переднике.

– А то смотри, невесту тебе найдём! – вела своё Нефёдова. И вдруг хихикнула: – Я хотя бы. С детства к тебе симпатия, а то не знаешь!..

Бусыгин чуть не выругался. На похороны копить надо, а не замуж собираться!.. Валентина всё не могла остановиться:

– Паша, подумай, какая жизнь хорошая настала! Вспомни, как на рыбоучастке работали!.. – Она теперь испуганно переводила взгляд с Бусыгина на вежливо молчащую продавщицу и обратно. – Из сил выбьешься, пока из протоки рыбу привезёшь. Кровавые мозоли от вёсел! И всё быстрей, быстрей, чтоб рыба не завоняла, первым сортом сдать, а то бригадир отчехвостит!.. Сейчас работай на себя, фермером становись или так, ещё спасибо скажут! Силы только нет. Молодым хорошо, которые позже родились, рыбоучасток их не тиранит. И ты, Паша, ещё ничего, крепкий мужчина, ещё при капитализме богатый станешь!..

– Ага, миллионером, – хмыкнул Бусыгин.

– Это ты правильно, что на пенсию не идёшь. – Нефёдова завелась, теперь её не остановить. – Какая от пенсии польза? Так, с работы корму принесёшь, скотине задашь – чего хозяйство не держать, когда на звероферме работаешь? Всё под рукой, не ленись, носи!..

Трифоныч налился кровью.

– Дура ты, Валентина, – сказал он. – Как с молодости ума не было, так и пошло!.. Чужого человека постеснялась бы.

Нефёдова удивилась, взглянула на продавщицу.

– А чего я сказала? Кто не знает, что со зверофермы таскают? Не ты один. Марго, так та комбикорм на водку меняет, вчера мешок загнала!.. Не правда, что ли?

Видеть ясные Валентинины глаза не было сил. Трифоныч безнадёжно покачал головой и, быстро расплатившись, вышел из магазина. От греха подальше.

– На! На!.. – Не вынимая из кармана руку (пусть думает, что у него в кармане хлеб или варёная картофелина), Пашка сделал шаг к Рябому. Топорик он спрятал за спину.

Пёс недоверчиво отскочил. Он сторожко следил за каждым движением хозяина, по пегой морде было видно, что в нём борются голод и страх.

– Чего ты! На! – Пашка сделал вид, что достаёт из кармана съестное.

Рябой остановился, готовый податься к нему. Он жадно смотрел на Пашкину руку. Пашка бросил под ноги скомканную тряпку. И когда Рябой стремительно кинулся к ней, взмахнул топориком.

Пёс с визгом отскочил, перемахнул через тёмные хлысты ограды и, скуля, понёсся вдоль улицы. Пашка чуть не заплакал. Не попал!.. В животе давно перестало бурчать. Он был сейчас сплошной ноющей раной.

Пашка не заметил, как с другого конца улицы подошли Танька Земскова и две девчонки-калмычки из сосланных в войну. В руках Танька с достоинством держала портфель, единственный на всю деревню, – все остальные ребята в Рябинках ходили в школу с матерчатыми сумками. Танька из зажиточной семьи, её отца, передового охотника, даже на фронт не взяли.

Пашка заторопился в дом, но Танька всё же успела крикнуть:

– Не переживай! Приходи к нам, у нас кошка сдохла!..

Окаменев от стыда, Пашка смотрел вслед девчонкам через давно не мытое окно. Танька ему нравилась. Нужно же было так случиться, чтобы она всё видела!..

Когда Танька и калмычки скрылись за краем окна, Пашка внимательно осмотрел избу. Он знал, нести менять больше нечего, но всё же порыскал глазами по углам. Оставалась икона на стене под потолком, да кто её возьмет?..

Если найти несколько горошин, можно было бы их распарить, насадить на крючок и попробовать поймать сороку. Рыба в речке сейчас не ловится – потемневший, в трупных пятнах лёд отошёл от берегов, вот-вот тронется. Но где возьмёшь горох? Последнюю заначку Пашка съел два дня назад. Топорик тоже менять нельзя, пригодится. И дрова порубить, и так… Пашка сглотнул голодную слюну.

Он залез на печку, закопался в оставшееся от матери тряпьё, пробуя заснуть. Во сне голод не так донимает. Но заснуть не получалось. Пашка уже начинал жалеть, что сбежал из интерната. Конечно, там старшие пацаны бьют и порции отнимают, но иногда что-то достаётся.

Голод делался нестерпимым. Пашка слез с печки, пожевал приготовленную для растопки бересту. Выплюнул. Пойти на болото, поискать перезимовавшую под снегом клюкву?.. Но там сейчас полно талой воды, промокнешь и ничего не найдешь. Да и дойдёт ли он до болота?..

Оставалось одно – на конюшню, к Вальке. За недостатком мужиков её недавно поставили конюхом. Идти не хотелось, но голод был сильнее.

Пашка вышел на улицу, глянул в обе стороны, не видно ли собак. С тех пор как он стал их есть, собаки чуяли в нём врага и, завидев, остервенело набрасывались. Следовало остерегаться и служащих комендатуры – заметят, отправят обратно в интернат.

Из-за пригорка, трудно мотая головой, поднималась запряженная в сани лошадь. Снег на дороге почти стаял, полозья шли по раскисшему суглинку. На передке саней, выставив в бок деревянный, формой смахивающий на бутылку протез, сидел фронтовик Алябьев и с удовольствием смотрел по сторонам. Вслед за его санями поднимались ещё двое, на каждых – тяжёлый ларь с рыбой.

«С дальних озёр возвращаются», – понял Пашка. Он с надеждой смотрел на приближающиеся лари – а вдруг выпадет рыбина?..

– Чего зыришь? – радостно закричал Алябьев. И оттого, что наконец-то прибыл домой, что впереди баня, стакан самогона и мягкая тёплая жена, от полноты чувств вытянул Пашку кнутом. – С дороги, кулацкое отродье!..

Пашка затравленно сиганул в сторону. Стоя по щиколотку в грязи, подождал, когда пройдёт обоз. Надеялся он напрасно, ни одной рыбины не выпало из ларей. Даже паршивого чебака.

Вскоре он уже был в полутёмном помещении, низком и широком, смотрел на спешащую к нему грудастую девушку в телогрейке и кирзовых сапогах.

– Помогать пришёл! – уверенно сказала Валентина, глядя ему прямо в глаза. – Дак и правильно, наши лошадки заслужили, чтобы за ними ухаживать!.. Невода разве таскать легко? Всю зиму наши лошадки на сорах и озёрах работали, план давали. А ты сын погибшего трудармейца, обязан помочь. Это твой вклад в восстановление разрушенного фашистскими оккупантами народного хозяйства!..

Пашке казалось, он чувствует пыльный, сытный запах овса из чулана, ключ от которого хранился в кармане Валентининой телогрейки. Ему было стыдно, что Валька его любит, что она такая взрослая и что пригнал его сюда голод.

– Завтра Пасха, дак ты смотри, на кладбище не ходи! – неизвестно к чему заговорила девушка. – Это только несознательные старухи ходят, а ты будущий комсомолец, я тебе рекомендацию в организацию дам! У тебя кто в Рябинках похороненный?

Пашка, соображая, как попросить овса, замешкался.

– Ты чего, язык проглотил?

– Дед, сестра маленькая… Мама недавно.

– А Колька где?

– Убежал. Ещё в прошлый год.

– Несознательный! Не понимает твой брат заботы советской власти! – рассердилась Валентина. Но тут же и отошла: – Дак ты, Паша, смотри, на кладбище не ходи. Насчёт души попы придумали, чтобы дурить людей. Я в комендатуре на лекции была, там рассказывали… Бери скребок, пойдём лошадей чистить.

Пашка собрался с духом:

– Валь, овса дашь?

Девушка в ужасе округлила глаза.

– Да ты чего!.. Это ж народное имущество!.. Ты, Паша, избавляйся от кулацкого духа. Твой-то отец своей жизнью искупил! – Она остановила на нём взгляд ясных выпуклых глаз, наконец сообразила: – Есть хочется? Голодный?

Пашка молчал. Валентина достала из кармана телогрейки газетный сверток, подала Пашке.

– Ешь!

Пашка деревянными руками принял свёрток, стал неловко разворачивать.

– Думала сегодня на обед домой не идти, теперь-то уж пойду. Так даже лучше, горячих щей поем!.. А хлеб, знаешь, с чем? – Валентина смотрела на бутерброд в Пашкиных руках. – С комбижиром! О таком небось и не слыхал? Из братова пайка, им в комендатуре полагается. Ешь, ешь! Я тебе завтра ещё принесу.

Пашка отвернулся и впился зубами в хлеб. Валентина захохотала.

– Паш, ты аж дрожишь! Собака, ей-богу, собака!..

Выступать в вертолёте Олег не стал. Тем более что Валентин Степанович, торопливо мелькнув собольей шапкой, уселся в другом конце салона, подальше от него.

Олега заинтересовали трое мужчин в добротных, по всему видно, заграничных пуховиках. Лица у них тоже были какие-то нерусские – слишком довольные и доброжелательные. Иностранцы, понял Олег.

Вертолёт на этот раз дали почему-то не пассажирский, с мягкими, как в автобусах, сиденьями, а грузовой, с двумя длинными лавками вдоль бортов. Жителям дальних деревень это было на руку. Всё пространство между лавками они заполнили битком набитыми клетчатыми сумками.

– Бизнес! – с покровительственной усмешкой кивнул на сумки Олег, когда поймал взгляд одного из иностранцев.

За грохотом двигателя иностранец сказанного, конечно, не расслышал, но с готовностью закивал. Судя по всему, он и два его товарища работали в российско-канадской компании, находившейся километрах в пятидесяти за Рябинками. О существовании такой Олег слышал, но ни с кем знаком там не был.

Когда вертолёт сел на дозаправку, Олег подошёл к канадцу. Тот, отступив от выложенной бетонными плитами площадки, говорил по мобильному телефону и улыбался.

– Удобная штука. – Олег показал на трубку. – Всегда под рукой. Аппарат не нужен, провод не нужен… – И соврал: – У меня тоже такой есть. Дома оставил.

Канадец предостерегающе поднял вверх указательный палец. По-прежнему улыбаясь, сказал в мобильник ещё несколько фраз и лишь потом отключил.

– Хорошая вещь, говорю. – Олег приложил к уху воображаемую трубку. Сейчас он жалел, что толком не выучил в школе английский. Приходится, как дикарю, объясняться знаками. Чем чёрт не шутит, может, это знакомство когда-нибудь пригодится. – Вери велл. Как у нас в рекламе говорят, весь мир на тарелке!.. – И Олег изобразил ладонями спутниковую антенну, парящую где-то высоко над ними в космосе. – Глобализейшн!..

– Так-так, добра рич, – неожиданно сказал канадец.

Олег опешил.

– Ты что, хохол?.. Вы, то есть.

Канадец засмеялся.

– Так, хохол. Мий дид у Канаду прымандрував з Захиднои Украины. Е такый таун… э-э, мисто Черновицы.

– А, бывший бандеровец, понятно!

– Дид нэ е бандэровэць, – упрямо замотал головой канадец. – Пан Бандэра воював з нимцями та Советамы пизниш. Мий дид з Австро-Угорськои импэрии прымандрував, щэ до пана Бандэры…

Нужно было срочно менять тему разговора. Скользкое это дело, национальный вопрос.

– Мой сикюрити, – сказал Олег, небрежно кивнув на охранника Илью, который ни на шаг не отходил от него. В вертолёте он снял с Олега наручники и теперь внимательно следил за каждым его движением. – Я деловой человек, бизнесмен, но ещё немного занимаюсь охотой. Так что, если нужен хороший мех, могу помочь. Ну, соболь там, лисица, белка… Жена мех любит?

– Айм диворсд…э-э, у шлюби нэ жыву. До того ж люды з Грынпису у нас хутрови рэчи фарбою облывають. Кажуть, цэ е бэд, тварын вбываты.

– А с кем тогда по мобильнику ворковал?

– Та з сыном. Вин у колэджи навчаеться. Зараз в Монрэали ранок, я йому затэлэфонував, розбудыв.

Охранник Илья засопел и сказал вполголоса:

– Ни фига себе. От нас в Канаду звонит, сына будит!..

– Нормально, – веско заметил Олег. Он понимал канадского хохла с пятого на десятое, но на этот раз всё разобрал. – Глобализация, слышал такое слово? Чем вы только в своём банке занимаетесь!.. Глобализейшн, правильно говорю? – обратился он к канадцу. – Мир на тарелке, новые информационные технологии!..

Заправка вертолёта шла неторопливо. Внушительный гофрированный шланг торчал ещё в первом баке. Оба пилота и штурман, накинув короткие лётные куртки, вальяжно стояли у спущенной на землю дюралевой лесенки и щурились на солнце. Пассажиры бродили вокруг устало опустившего лопасти вертолёта. От площадки тянулась набитая снегоходами дорога к домику авиакассы, на котором виднелось выбеленное морозами приветствие прибывающим в село.

– Эх, мужики! – воскликнул вдруг Олег и крепко ударил кулаком в свою ладонь. – А ведь у меня был шанс! Вот такой шанс!.. Сейчас бы тоже приезжал в Россию в командировку, а жил за бугром, как ты, хохол. Везения не хватило!.. – От переполнявших его эмоций Олег плюнул под ноги.

– Не вешай лапшу, – хмыкнул охранник.

Канадец, поглядывая на них, непонятно улыбался.

– Здоровьем клянусь! – Олег на кавказский манер завращал глазами. – Сыном клянусь!.. Ладно, расскажу, – сказал он, быстро успокаиваясь. – Слушайте сюда.

– Был в моей жизни экстремальный период, мужики. Я вообще человек рисковый, по краю хожу, но не об этом сейчас речь. Мне в газете советовали о своей жизни написать – обещали с продолжением печатать, как бестселлер. Но это к слову. А если по делу, ситуация такая. Я тогда со своей росомахой практически не жил, были на грани развода. Скучная баба. Чего вы хотите, всю жизнь на звероферме. Какие у неё интересы? А тут молодая девчонка, студенточка, всё нормально. И в головке есть, и внешне всё на месте. Фейс енд боди вери велл, йес, канада?.. Ну, почти фотомодель. Я тогда из деревни уехал, устроился в ЖЭКе. У меня восемнадцать профессий, клянусь! Я всё умею – и на бульдозере – пожалуйста, и корочки помощника капитана речфлота имеются, и помбуром могу у нефтяников!.. Допустим, понадобится сейчас вертолёт поднять. Не сумею, думаете? Х…рня! Всё людьми придумано, разобраться не проблема. При Советском Союзе я сезон в Туркмении змей ловил. У них яд для научных целей брали. Вот где кайф! Всё время на нервах. Ещё фаланги на каждом шагу и скорпионы – конкретно!.. Ага. Поступает, значит, вызов из девятиэтажки. Протекает туалетный бачок, соседи внизу хай подняли. Я звоню в квартиру. Открывает девулечка в очках, на глазах слёзы. Не знаю, как вы, мужики, а я от женщин в очках балдею. Очки им что-то такое придают… Не могу сказать! Очки с неё снимешь, она такая беспомощная становится, столько чувств к ней сразу… Хотел бы я того козла встретить, который ей бачок ставил. Гнилой всё-таки народ у нас! Бачок был с трещиной, так что этот мудила сделал? Краской трещину залил! Естественно, какое-то время она воду держала, а потом бачок стал подтекать. Главное, сразу не понять, почему. Лариска нервничает, мне тоже не в кайф – профессиональная гордость задета, сами понимаете. Но разобрался! Бачок заменил бесплатно, был у меня в заначке. Потом пару раз заходил вроде как посмотреть, всё ли нормально. Хорошо познакомились. После одной халтуры я её пригласил в ресторан. Выпили, повеселились. Потом, естественно, секс. В общем, женщина в моем вкусе. И я ей вроде понравился. Короче, закрутилось у нас. Но что-то, замечаю, Лариска моя постоянно на взводе. Чем ближе к лету, тем больше. Думал, перед госэкзаменами волнуется – она иняз в пединституте заканчивала. Потом чувствую, нет, другое. Стал выяснять. Опаньки, в июле у неё свадьба! Должна выйти за бывшего одноклассника!.. Он тоже институт заканчивает, но на большухе, оттуда они все родом. Насчёт свадьбы, оказывается, родители ещё год назад договорились. Я ей: что за дела? У нас Кавказ? Что за горские обычаи? Ты кого любишь, меня или его?.. А на Лариску мать давит. Эта жаба заведовала клубом в районе, специально купила в городе квартиру, чтобы было где молодым жить. А может, деньги отмывала, хрен её знает. Накручивает Лариску, дескать, подумай о перспективе. Кто он такой – я, то есть. А у того парня практически высшее образование. Опять же, мол, перед родственниками неудобно, они уже к свадьбе приготовились. Для их деревни это позор – невеста переметнулась. Короче, ситуация!.. Я Лариске сказал, сама решай. Сейчас понимаю, зря. За счастье надо бороться, а не прикидываться благородным фраером. Надо было круто с мамашкой потолковать, она мутила воду, жаба!..

Но соль, мужики, в другом. Важно то, что дальше вышло. А вышло, что после института Лариска устроилась в крутую фирму секретарём-референтом. Симпатичная, английский и немецкий знает, с компьютером ноу проблемс… Короче, её там оценили. И как раз приехало начальство из Москвы. Вышла нестыковка, Ларискиного шефа на месте не оказалось, так она гостей сама приняла. Стол накрыла, чай, кофе, бутерброды с икоркой, светские разговоры. А высокое начальство к сибирским морозам не привыкло. Горячий чай с ромом им понравился больше всего. К тому же, прикиньте, если он приготовлен симпатичной, воспитанной женщиной. Короче, московский генерал забрал её к себе. Фирме, говорит, такие люди нужны, заботливые и внимательные. Забрал с мужем, этим пентюхом. Фирма сняла для них в Москве квартиру, мужа тоже пристроили на хорошие бабки. А потом Ларискиного нового шефа переводят в Германию, представлять фирму за рубежом. Шеф ехать без неё не захотел, тем более что она немецкий язык знает. Муж, естественно, при ней. Ничего не сделал, а живёт сейчас в Германии, нормально получает – фирма нефтью торгует! Короче, везунчик. Вот так я пролетел, мужики!..

Несколько секунд все молчали.

– А чего её так начальство любит? – простодушно поинтересовался охранник Илья. – Обычная секретарша. Странно даже как-то.

Канадец ухмыльнулся и почесал в затылке.

– Не знаю! Не в этом дело! – загорячился Олег. – На месте её мужа мог быть я, вот главное! И не с вами бы сейчас стоял, а в нормальном офисе где-нибудь в Берлине сидел. Рейн за окном, зарплата в дойчемарках!.. – Олег вдруг повернулся в сторону вертолёта и гнусаво запричитал: – Валентин Степанович, отец родной, ну, где же ты там прячешься? Покажи ясное личико! Истосковался я, тебя не видючи!..

В школьном дворе, обсаженном хилыми берёзками (каждое лето их объедали деревенские коровы), Трифоныч увидел внука. Медно-рыжего Генку обступили ребята постарше, с любопытством заглядывали в руки. Там что-то пищало, требовало к себе внимания. Подойдя, заглянул через головы и Трифоныч.

– Это томагочи, игрушка такая, – довольный общим к себе интересом пояснил внук. Он нажимал на кнопки, смотрел на миниатюрный экран. – Я её должен накормить, а то сдохнет.

– Игрушка? – переспросил Бусыгин. Сказал это насмешливо и преувеличенно удивлённо, как разговаривают в таких случаях с детьми. Но не понимал он по-настоящему. – Говоришь, игрушка может сдохнуть?..

– Ага, папа недавно привёз. Сейчас я ей банан… Не хочет! А яблоко?.. Тоже не хочет. Йогурт… О, йогурт съела!

Томагочи престала пищать. Генка, сбив на затылок вязаную шапочку, громко выдохнул и вытер со лба несуществующий пот. Огненно-рыжий чубчик победно топорщился. Ребята вокруг завистливо смотрели на Генку.

– Отец дома?

– В городе! – легкомысленно бросил внук, упиваясь общим к себе вниманием. Он раскраснелся, глаза счастливо блестели.

«Олежка, копия! – Трифоныч иронично пошевелил бровями. – Хотя и рыжий».

– Скажи матери, пусть зайдет ко мне, дело есть… Смотри не забудь.

– Сам скажи, некогда мне! – Генку несла безразличная ко всему на свете волна счастья. Зажав томагочи в руке, он побежал к калитке. Пацаны, как привязанные, потянулись за ним.

Бусыгин качнул головой. И этот не в его породу!.. С тем, что сын удался в жену и толку с него не будет, он давно смирился. Но ведь должны же когда-нибудь сказаться и его гены! Разве можно, чтобы на нём, Трифоныче, всё закончилось? Он не сам по себе, за ним отец, дед и бог знает сколько ещё поколений работящих и рассудительных мужиков. Не может так быть, чтобы их порода не проклюнулась в ком-то!..

Он поднялся по бетонным ступенькам двухэтажного типового здания. В школьном коридоре со стенгазетами, белеющими в простенках между дверями классов, было тихо. Уроки, как Бусыгин и рассчитывал, закончились, никто его разговору с Михаилом Филимоновичем не помешает. Костяшкой согнутого пальца он осторожно, уважительно стукнул в директорскую дверь.

– А, Павел Трифонович, заходи! – Директор тяжеловесно поднялся навстречу, протянул большую мягкую ладонь. – Кстати пришёл, хочу твоё мнение узнать. Ну-ка, оцени!

Задевая по пути стулья, Михаил Филимонович прошёл к шкафу и достал пальто.

– Наконец-то построил. Черти, протянули до конца зимы! Три раза в город летал на примерку… – Он влез в добротное, с барашковым воротником двубортное пальто. Застегнул пуговицы и, вскинув голову, потоптался перед Бусыгиным. – Ну, как тебе?

Многое в этом человеке нравилось Бусыгину. И то, что директор весил килограммов сто с гаком. И то, что в свои шестьдесят был ещё крепким, пусть и полностью лысым, мужиком. И что как к равному относился к нему, зверофермовскому повару.

Но больше всего располагало и делало близким то, что они с директором одного поколения. Понимают друг друга сразу. Для молодого, например, странно слышать, что пальто можно построить. А ему, Трифонычу, тотчас вспоминается пятьдесят девятый год, приятная тяжесть пачки больших, в тетрадный лист, сторублёвок, которую он получил в конце навигации и которую всё время ощущал в нагрудном кармане. Вспоминается обходительный еврей в ателье индпошива в Сургуте, его жилетка и перекинутый через шею сантиметр, вопрос: «Какое пальто желаете построить? Демисезонное, зимнее или макинтош?..» Плотогоны рядом со значительным видом щупают образцы материи, морщат лбы и выпячивают губы, а лоцман Коровкин роняет: «Ты хорошее пальто построй! Не всё ему в телогрейке ходить. Женим парня!»

Одно слово, а сколько всего!..

– Сейчас, конечно, мода другая. – Михаил Филимонович стал снимать пальто, так же покряхтывая, неуклюже, как и надевал. Голос его прерывался. – Сейчас в основном… куртки и дублёнки… а мне пальто по душе. Настоящая вещь и… и солидно…

С порозовевшей от проделанных усилий лысиной он вернулся за свой директорский стол, кивнул на ближний стул.

– Садись, Павел Трифонович. Так как тебе моя обновка? Сидит? По фигуре?

– В самый раз, – отозвался Бусыгин. Он пришёл просить, зависел сейчас от директора, но похвалил искренне. Впрочем, сразу к делу не приступишь, нужно с подходом. И он спросил: – А где ты ателье для мужиков отыскал? Сейчас их, считай, не осталось. Все готовое покупают.

– Захочешь – найдёшь, – довольно ухмыльнулся Михаил Филимонович. – Себе заказать хочешь?

– Дак лето на носу, куда?

– За летом зима приходит.

– Так-то оно так… С деньгами негусто.

Жаловаться на отсутствие денег в их возрасте было несолидно, однако очень уж хороший выходил поворот на нужную тему.

– Тебе ли говорить, Павел Трифонович! Крепкий хозяин, если по-советски, не обижайся, кулак. Счёт в банке, полагаю, имеешь, да не один…

Бусыгин преувеличенно громко засмеялся. Такие разговоры ему не нравились, в обычное время он их быстро пресекал. Здесь нужно было потерпеть.

– Ты скажешь, Филимоныч! Хозяйство есть, а куда сбывать? В город на вертолёте возить? Дак это я одну дорогу окуплю. А что наши деревенские у меня молоко берут, так только на корма выручки хватает!.. Сейчас вон надо яловую корову убирать, а куда мясо девать? Все на ножки Буша перешли, их в магазине, как грязи. Разве что ты для столовой возьмёшь? Мясо хорошее, корова здоровая. Если б не яловая, ни за что убирать бы не стал.

Бусыгин выжидающе смотрел на директора. Тот завозился в кресле.

– Почём за килограмм хочешь?

Трифоныч назвал цену. Директор потянулся к стоящему сбоку от стола компьютеру, стал перебирать клавиши. Его пухлые пальцы бегали уверенно, будто Михаил Филимонович всю жизнь занимался этим.

Бусыгин наблюдал за ним со смешанным чувством. Они с директором почти одногодки, Филимоныч запросто управляется с этой непонятной техникой, а он не знает, с какого боку к ней подойти. «Зачем она мне? – попробовал успокоить себя Бусыгин. – Считать, сколько саней навоза на огород вывезу?..» Но всё равно отчего-то было досадно. Будто оказался молодой в городском доме культуры среди расфуфыренных девчат и парней при галстуках, а сам припёрся в сапогах и с гармошкой.

– Ничего не выйдет, – сказал наконец директор, отыскав что-то в компьютере. Он зорко смотрел на экран. – На оптовом складе аргентинская говядина в два раза дешевле. Первая же ревизия из меня душу вытрясет.

– Филимоныч, я не задираю цену, не думай! Я посчитал, во что мне обошлась корова. Сам знаешь, сена накосить и привезти, а это бензин. Приплюсуй уход, комбикорм… Дешевле никак!

– Да верю я тебе, верю!.. – замахал на него руками директор. – Вот только ревизоры разбираться не будут. Напишут, государственные деньги не берегу. Или, дескать, за взятку.

Бусыгин замер, задержал на директоре взгляд. Намёк, что ли? Может, в самом деле дать?.. Тушу, конечно, можно продать по частям, но хорошо бы сразу. Хлопот меньше, да и тепло становится на дворе, мясо может завонять.

– Ты что на меня так смотришь? – засмеялся Михаил Филимонович. – Что подумал?.. В самом деле, не могу, Трифоныч, не обижайся! Аргентинское дешевле. Ты не переживай, наши деревенские раскупят у тебя за день. Ножки Буша всем уже поперек горла, нормального мяса люди хотят.

Трифоныч поднялся, посмотрел в сторону, отчужденно сказал:

– Извините за беспокойство.

Прежде чем выйти, на компьютер у директорского стола он взглянул, как на личного врага.

Заколебали алкаши!..

Наталья отошла от плиты и резким движением отбросила тюль на окне. Скоро Генка придёт из школы, а у неё суп ещё не готов.

Так и есть, господин Кашпировский собственной персоной! С большим достоинством, словно не деревенский пьянчуга, а высокородный испанский гранд, стоит у окна и постукивает в раму.

Наталья привычно поднялась на стул, выглянула в форточку.

– Чего?

– Понимаешь, Михайловна, я здесь сети потряс, – хорошо поставленным баритоном, по-актёрски начал Кашпировский. – И первая мысль, разумеется, о тебе! Надо, думаю, Михайловну угостить. Щука сейчас идёт весенняя, икряная, полезные витамины и прочие ферменты из неё так и прут, так и колобродят!..

– Больше одной бутылки не дам, – оборвала поток красноречия Наталья. Из форточки остро тянуло, она запахнула на груди халат. – Сколько у тебя в пакете?

Кашпировский оскорбился, но в меру – так, чтобы Наталья не приняла это за несогласие.

– Михайловна, здесь минимум на три бутылки!.. – Он поднял вверх раздутый целлофановый пакет с полустёршимся рисунком. И сразу же добавил: – Но для тебя уступаю за одну, так тому и быть. Слаб, понимаешь, не могу отказать красивой женщине!..

Наталья пошла в неотапливаемую комнату, служившую складом, взяла из картонного ящика бутылку водки. Кашпировский ещё ладно, можно послушать его болтовню. А другие ломятся среди ночи, пьяные, наглые, и все хотят в долг. Не дашь – ты для них враг.

Сколько она уже повторяла Олегу, от спиртного надо отказываться! Пусть будет обычный ассортимент. Вагончик Змановских уже сожгли – всё из-за водки. Олежке весело: конкурентов убрали. Их тоже так могут убрать! У Змановских хоть вагончик, а у них всё в доме. В случае чего – где прикажете жить?..

Если бы она ещё пользу от этой торговли видела. А то неизвестно куда всё уходит. Устала она от такой жизни, от Олежкиных авантюр. Может, в самом деле уехать?.. Пусть решает, что для него важнее, семья или его дурацкий бизнес, от которого одни проблемы.

– Премного благодарен, – расшаркался Кашпировский. – Прикажете ещё принести?

– Куда мне столько! Я, по-твоему, продавать беру? Для семьи!..

Вышло сварливо, почти что скандально, Наталья это сама почувствовала. Вообще последнее время она какая-то заведённая. С такой жизнью станешь заведённой!..

Не успел пообедать вернувшийся из школы Генка, как появился свёкр. Наталья удивилась – заходили они друг к другу редко. Всё, что нужно, говорили или передавали на работе.

– Ну, как живёте-можете?.. Смотрю, у Генки новая игрушка, тамагучи какая-то. – Свёкр снял в коридоре унты, в шерстяных носках прошёл на кухню.

– Не тамагучи, а томагочи! – с готовностью отозвался Генка, опустив ложку в суп. – Ты хоть запоминай, как правильно!..

Свёкр хмыкнул:

– А то не проживу, если не запомню… Ты шустрее ешь. Мне с мамой поговорить надо. – Он старался, чтобы слова звучали легко, весело, но Наталья почувствовала, свёкр чем-то раздосадован.

– Есть будете?

– Что-то неохота. – Свёкр опустился на стул, принялся молча постукивать пальцами по столешнице.

– Давай быстро, – заторопила Наталья сына. – Полчаса сидишь, мухи уже на коньках по твоему супу катаются.

Генка захихикал, но суп доел быстро.

– Слышал, ты уезжать собираешься? – сказал свёкр, когда внук ушёл в комнату и включил телевизор. Его мохнатые брови шевельнулись. – Правда, что ли?

Наталья удивилась:

– С чего вы взяли? Кто сказал?

Ну, бабы, уже сообщили!.. Только раз и вырвалось у неё на звероферме, что родители зовут к себе в Приморье. Отец устроился в какую-то китайскую фирму, получает неплохо, найдётся работа и для неё. О том, что живут они с Олегом неважно, родители знали.

– Сказали… В самом деле, что ли?

Наталья помолчала.

– Не знаю… Сами видите, жизни не получается. Я уже и так на многое глаза закрываю…

– Мне твои мать с отцом нравятся. Хозяйственные, – перевёл разговор на другое свёкр.

Наталья не удивилась: понять можно, кому хочется о собственном сыне слышать плохое? Хотя сам Трифоныч тоже не очень с Олежкой ладит.

– Мать у тебя шустрая, за полчаса ведро клюквы набирала, – продолжал своё свёкр. – Наши деревенские даже удивлялись. Всю жизнь в лесу прожили, а какая-то приезжая их обставляет, понимаешь!..

В прошлом году родители гостили в Рябинках. Мать, действительно, не вылазила из леса. Отец, как всегда, при ней. Клюква с брусникой, которые они за неделю собрали, окупили им обратную дорогу. Ещё с собой увезли. «Волнистые попугайчики, – подумала о родителях Наталья. – Такие же дружные, всё время вместе». Раньше она считала, так в каждой семье. Нет, оказывается…

– Ты, Наташа, не удивляйся, что я скажу. Сначала подумай. Раз уж так у вас с Олегом получается… – Свёкр запнулся. – В общем, переходи ко мне жить. Ты женщина серьёзная, мне подходишь. Олег не ценит, я – ценю. А что немолодой, так это ещё как сказать. От другого и в тридцать лет никакого толку.

Наталья не сразу поняла смысл сказанных свёкром слов – настолько всё было неожиданно и дико. Павел Трифонович между тем продолжал, почему-то всё больше ожесточаясь:

– Олег что, настоящий отец? Подарками балует, а дома почти не живет. У Генки скоро такой возраст, что нужна мужская рука. Где она? Какая тебе помощь?.. Если боишься, что по хозяйству надо работать, то загружать не буду. Мы с Андрюхой сами справимся, делать тебе ничего не надо.

Наталья неловко засмеялась.

– Предложение делаете?..

Сказанное свёкром никак не укладывалось в голове.

– Да хоть так. Захочешь – распишемся, всё как положено! С Татьяной разведусь, пусть живёт в городе у своей дочери! Всё равно… – Свёкр спохватился, сбавил тон. – Я тебя не тороплю. Понимаю – так вот сразу… Ты подумай хорошо. Я серьёзно.

Не глядя на Наталью, он вышел в коридор, стал одеваться. Через минуту за ним хлопнула дверь.

Наталья постояла посреди кухни. Потом медленно прошла в комнату, обняла Генку и прижала к себе его голову. Из глаз потекли слёзы.

Было горько и очень обидно.

Едва не свалив с ног вихрями из-под винта, вертолёт ушёл вверх и в сторону. На несколько секунд Олег и охранник застыли на месте, повернувшись спинами к вертолётной площадке и вцепившись в шапки на головах.

Поднятый лопостями снег быстро оседал. После грохота в салоне вертолёта тишина на земле казалась неестественной.

– Определяемся конкретно. – Олег смотрел вслед торопливо удаляющемуся от площадки Валентину Степановичу. – Отсюда я никуда не убегу, так что браслеты свои спрячь, Илюха. Деревня, сам понимаешь, неправильно поймут… – И вдруг горячо, вполголоса забормотал, наклонив вниз голову: – Ты покупатель, приехал смотреть пиломатериал! Обещаешь быстро расплатиться. Выручай!..

Со стороны села, хмуро глядя в их сторону, приближались два молодых мужика. Олег бодро направился им навстречу.

– Всё нормально! Пятьдесят кубов обрезной доски пристроил. Вот со мной представитель фирмы, хочет посмотреть качество. – Олег повернулся к охраннику. – Илья Эдуардович, сразу пойдём на пилораму или сначала перекусим?.. Предлагаю сначала перекусить.

Мужики смотрели то на охранника, то на Олега и уходить не спешили. Настороженность и обида читались на их лицах.

– Каждый раз к вертолёту выходим, – заговорил один из них, сурового вида крепыш в тельняшке, видневшейся в вороте куртки. – Ты когда ещё обещал деньги привезти?.. Полгода без зарплаты. Мы что, даром на тебя пахать должны?!.

– Мужики, всё будет путём! Какие вам ещё доказательства? Сегодня Илья Эдуардович посмотрит, через пару дней деньги на счёт придут, рассчитаюсь! Точно говорю!

Встретившие потоптались.

– Хлеба не на что купить…

– Здоровьем клянусь!

– Смотри, Олежка, допрыгаешься.

– Ну вы, ей-богу! Я же сказал!.. Илья Эдуардович, пойдёмте, мой дом здесь недалеко, перекусим.

Когда молодые мужики свернули в переулок, охранник поинтересовался:

– У тебя своя пилорама?.. Нехило!

– По дешёвке купил, когда рыбоучасток развалился. Проблема в другом – пиломатериалы некуда девать… Как же он мне нагадил! Как нагадил!..

– Кто?

– Сорокин! Ну, Валентин Степанович, глава наш!.. Пенсионерам дома надо ремонтировать, так он лучше стройматериал из города завезёт, а у меня не купит. Везде облом!..

– Зимник содержать не дал, пиломатериалы не берёт… Чего он к тебе так?

Олег ответил не сразу.

– Длинная история… Обидчивый очень.

Прошли ещё несколько метров. Охранник хмыкнул:

– Почему ты решил, что я – Эдуардович? Я Иванович.

– Эдуардович солидней. Больше доверия.

Дома Олег развил бурную деятельность. Пока Илья ходил по комнатам, придирчиво заглядывал в подпол и на чердак, проверял, надёжно ли закрыты окна (работа!), Олег позвонил по телефону и заказал привезти две бочки воды. Второй звонок был Кашпировскому (кличка, насторожился Илья), тот должен был прийти и затопить баню.

Олег сновал по дому. Счастливый Генка хвостиком следовал за ним. На кухонном столе стремительно росло количество банок с венгерским лечо, томатами и огурцами, из большой холодильной камеры появились копчёные куриные окорочка, сыр, шпик, колбаса салями.

– У тебя, как в оптовом складе.

– Почти угадал, – польщённо отозвался Олег. – Торгую понемногу. Наличка нужна. Мы сейчас по-быстрому, по-холостяцки. Жена на работе, у них на звероферме гон. Расстреляй её, раньше шести не придёт, стахановка!.. Садись, что ли.

Пить охранник категорически отказался. Олег понимающе кивнул – служба. Налил себе стакан и легко, с удовольствием выпил. Илья повёл головой, то ли осуждая, то ли с восхищением. Мужика со всех сторон обложили, берут за горло, а ему хоть бы что!..

Второй стакан Олегу выпить не дали. Раздался стук в дверь и появился, видимо, тот самый Кашпировский – с недельной щетиной, но большого достоинства человек в затёрханной болоневой куртке.

– Давай ключи от бани. – На стол Кашпировский старался не смотреть, до предела отвернув голову в сторону. Но глаза сами собой косили на снедь и бутылки.

Олег принёс ключи, сметливо взглянул на Кашпировского.

– Без комментариев!.. Налью, но только одну. Ты и так, вижу, весёлый, а мы попариться хотим.

Он достал из буфета гранёный стакан, налил до половины. Кашпировский, стоя у дверей, принял стакан обветренной красной пятернёй и прочувствованно сказал:

– За что я тебя, Палыч, уважаю, так это за гуманизм!

– Между прочим, он чугунную сковородку на груди держать может. Целую минуту!.. – Олег, не обращая внимания на слова Кашпировского, живо повернулся к Илье. – Висит, как приклеенная! И пять вилок.

– Шесть, – выпив, поправил Кашпировский.

– И где, думаешь, заряжается?.. На кладбище!

– Астрал там мощный, – солидно подтвердил Кашпировский. – Наблюдается прямая связь с космическими силами.

– Не веришь? – Олег пытливо смотрел на охранника. – Сейчас мы тебе докажем, что рябинковские мужики не пальцем деланные! Генка, тащи сковородку!..

Кашпировский по-актёрски выставил вперёд ладонь.

– Не будем опошлять действо суетой, Палыч. Насколько я понимаю, товарищ примет участие в банных процедурах. Отложим до этого сладостного часа!.. – Он значительно кашлянул, покосился на бутылку. – А тебе, Палыч, хочу сообщить любопытную новость. Сегодня утром, проверяя сети в протоке у Белой горы, я заметил твоего дядю. Николай Трифонович собственной персоной катались на лыжах. Я хотел было подойти поздороваться, но охрана, эти церберы, этот позор демократии, не допустили.

– Не понял! – Олег стремительно подался вперёд. – Николай Трифонович – у нас? В Сиротском Приюте?..

– Если, конечно, я не ошибаюсь. Что вряд ли. Твой дядя самолично осваивал технику горнолыжного спуска. – Кашпировский заговорил голосом Ельцина: – Мода, понимашь, сейчас такая. Вчера, понимашь, был теннис, сегодня, понимашь, горные лыжи…

Несколько мгновений Олег сидел неподвижно, потом хлопнул себя по коленке и решительно поднялся.

– Едем!

– Ты не наглей, – насторожился Илья. – Знаешь, какие насчёт тебя я инструкции получил?

Олег бросил взгляд на Кашпировского и стал поспешно толкать его к двери.

– Займись баней, воду уже привезли!.. – Генку без слов выпроводил в комнату с телевизором и шёпотом закричал охраннику: – Такой шанс раз в сто лет бывает! Дядя, долларовый миллионер, отдохнуть приехал в родные места! У него перехвачу, сразу со всеми рассчитаюсь! С банком – тоже!.. Ты премию получишь и повышение по службе! Начальником будешь!..

Илья на всякий случай смотрел на него снисходительно-иронично.

– Мне и на своей должности хорошо.

Он сомневался. Нужно было всё взвесить. Заранее договориться с Кашпировским Олег не мог, это понятно, – всё время находился рядом, никуда не отлучался. Значит, с дядей так оно и есть. Может, в самом деле дать шанс?.. Подопечный ему достался шебутной, с закидонами, но на подлянку, похоже, не способный.

Кстати, в банке действительно могут оценить его инициативу. В первом же самостоятельном деле не ударил в грязь лицом, принял перспективное решение…

– Это далеко?

– Сиротский Приют? Полчаса на «Буране»!

– Хрен с тобой. – Илья сунул руку под мышку, достал пистолет. Несколько раз, будто проверяя, щёлкнул предохранителем, потом опять спрятал. Пусть видит. – Ладно, заводи свой «Буран»!

Трифоныч был недоволен собой. Какого чёрта после директора сразу сунулся к Наталье?!. Надо было подождать. Неудача одна не ходит, она пару любит. Похоже, перепугал сноху. Теперь она не то что к нему жить не пойдёт – обходить станет за километр. Или ещё лучше: Олежке расскажет. У молодых ведь как, сегодня ругаются, а переспали – всё у них по-хорошему.

Работник ел сало с хлебом, запивал чаем и, задрав вверх лицо, смотрел телевизор. Это его идея – пристроить телевизор под самый потолок, где у людей когда-то иконы висели. Говорит, так в кино у американцев в барах, чтобы всем видно было. Американец…

– Андрюха, ружье после охоты чистил?

– Кажись, да. А что?

Трифоныч едва сдержал злость. «Кажись»!.. Надо не «кажись», а точно – пришёл, почистил, смазал, чтобы наготове было!.. Ругаться на Андрюху нельзя, психованый. Говорит, в Чечне контузило, когда служил контрактником. Чуть что – срывается с места и с матом и криками убегает из дома. Через день-два, правда, возвращается, кому он в деревне нужен. Но без него с хозяйством трудно приходится.

– Комолую больше не корми. Завтра убирать буду.

– Застрелишь?

– Не глотку же резать… Я сейчас на звероферму, а ты целлофан найди, на котором скотину разделываем. Помой.

– Жаль… Ласковая корова.

Бусыгин остро взглянул на работника. Неужели то, что ему как-то показалось, правда? Он зашёл тогда в стайку неожиданно, и Андрюха, как ошпаренный, отскочил от коровы, отвернулся, стал быстро заправляться…

Бусыгин отвёл глаза. Его дело. Хотя мог бы бабу завести, в Рябинках их хватает. Хозяйственных мало, но для этого дела хозяйственность не нужна. Мог бы ту же Марго, охотку сбить. Говорят, никому не отказывает.

– Ласковая… Корм зря переводит!

В телевизоре изнывала от любви певица. Она протягивала вперед руки, её растопыренные пальцы дрожали, а на лице было столько страдания, будто у девки в одночасье умерли все родственники. Голос у певицы был ничего, приятный, но в нём прорывались особые звуки. Так – утробно, призывно – мяучат кошки, когда хотят кота. Вдруг из-за спины певицы выскочили два парня в блестящих облегающих брюках и в распахнутых до пупков рубахах. Подхватили страдалицу с обеих сторон под мышки и подняли в воздух. Она, мученически откинув голову, секунду висела крестом, потом парни осторожно опустили её на пол и принялись петухами похаживать вокруг. Певица перестала петь и под музыку бросалась то к одному на голую грудь, то к другому. Наверно, не могла никак выбрать…

«Смех смехом, а ведь и в жизни так», – подумал Трифоныч. Люди считают, что сами влюбляются, сами находят себе пару, а это природа или, кто его знает, бог из тебя самого, изнутри подаёт знак – мол, пора, надо оставить детей, продлить род. Не на тебе он начался, не на тебе должен закончиться.

Зачем это природе или Богу – неизвестно. Не только с людьми, а вообще со всем, что живет: деревьями, животными, травой. Эта главная, всем управляющая сила хитрая, может быть, подлая. Заманивает любовью, приятным, человек сначала не понимает, для чего. Думает, такой подарок тебе от жизни. Держи карман шире!..

Перехитрить Бога надо – вот главное. Он рассчитывает, тебя на крючок поймал, ему всё равно, что из твоей любви выйдет. Но голову всё же дает – так думай!.. Мало того, что самому обидно, так, может, ещё отвечать придётся, почему на тебе прервалась линия работящих мужиков – ведь кто его знает, как оно там, после смерти, бывает. Не перед Богом отвечать – тому всё равно, иначе не позволял бы многого, что делается в жизни. А вот что скажешь отцу, деду, его родителю, если встретиться придётся? Те-то, видно, думали об этом, делали так, чтобы правильно было.

Жаль, понимаешь это поздно. В молодости бы знать, так не на смазливое лицо и толстую задницу смотрел бы, на эти божьи приманки! Или ещё не поздно? А?..

Поев, Андрюха стал наводить марафет. Достал ботинки и принялся начищать кремом из импортной баночки. «Видно, вечером собирается куда-то идти, – отметил Трифоныч. – Чего у Андрюхи не отнимешь, так это аккуратности в одежде. Любит выглядеть на людях прилично. Пусть даже всего людей-то – его приятели, рябинковские алкаши вроде Кашпировского».

Трифоныч уже хотел было сделать замечание – кто чистит ботинки на кухне, сейчас вонь пойдёт! – но подумал, что нынешние обувные кремы не воняют. Наоборот, чем-то приятным пахнут. Это не гуталин, которым он сам всю жизнь пользовался.

Трифоныч с новой досадой подумал, как много всего переменилось вокруг. Ладно бы только компьютер в кабинете у директора или это Генкино придурочное томагучи. Вроде незаметно, но ведь всё это на его веку – и керосиновые лампы, и телевизоры с видаками. До космоса добрались, чего только сейчас там не летает!..

Знак для таких, как он? Другая жизнь пошла, а они, старое поколение, задержались в ней? Сейчас, дескать, всё другое, зарабатывают не горбом, как раньше, а головой. По телевизору показывали, какой-то американец стал миллионером – придумал новую компьютерную игру. За игру – миллион! Добро бы за путное!..

– Х…р вам! – сказал он и ударил левой рукой по сгибу правой.

– Ты чего, Трифоныч? – Андрюха смотрел на него весёлыми глазами.

Бусыгин крякнул. Забыл, что работник рядом. Достали его сегодня.

– Насчет целлофана не забудь. Я пошёл.

Но спокойно уйти не дали. У калитки он столкнулся с Нефёдовой.

– Здравствуй ещё раз, Паша, – сказала Валентина. – А я к тебе.

Трифоныч покосился.

– Чего?

– Дак проведать. Ты ж теперь один, холостякуешь. Может, для чего пригожусь… – И Валентина подмигнула сразу обоими глазами, по-другому у неё не получалось.

Бусыгин на секунду даже остановился. Бессовестная баба! И наглая. Ведь не поймёт, чего ему на самом деле надо. Да и с какой стати с ней, дурой, откровенничать?..

– Чем ты можешь пригодиться? – Закрывая за собой калитку, он опустил глаза, сделал вид, что не понимает. – Мы с Андрюхой сами управляемся. С готовкой и так, по хозяйству…

Валентина засмеялась, щёчки в склеротических жилках собрались в тугие пунцовые яблочки.

– Дак женщина не только для работы нужна!.. – Она толкнула Бусыгина в бок локтем. – Ты как без Татьяны целый год обходишься-то? Говорят, она к дочери потому сбежала, что ты очень уж… ну, жеребец. А я ещё ничего, у меня интерес к этому делу есть. Была бы помоложе, в город уехала, нашла бы себе клиентов. А чего? Сейчас рыночные отношения, что нравится, то делай. Проститутки хорошо зарабатывают и удовольствие получают, по телевизору рассказывали… Рано мы с тобой, Паша, родились, ох, рано! Нам бы чуток попозже!.. Ну, так чего? Когда прийти, чтобы ты дома был?

Трифоныч искал глазами вокруг что-нибудь поувесистей. Но ничего подходящего не попадалось.

– Валентина, предупреждаю тебя, – сдавленным голосом заговорил он. – Ещё раз подойдёшь ко мне с такими разговорами, не обижайся! Забора не пожалею, а отхожу тебя колом! Постесняйся, дура старая! Чего несёшь!..

Нефёдова поджала губы.

– Не подхожу, значит. В голодуху подходила, теперь нет. Кто побираться приходил на конюшню? Тогда дурой не обзывал, что говорила, всё-о-о делал!..

Бусыгин в сердцах махнул рукой, повернулся и зашагал на звероферму. Не драться же с бабой в самом деле.

Оказывается, всё помнит. Последние слова больно задели. И вообще, когда вспоминаешь об унижениях, всегда больно.

Из Сургута на Ан-2 прилетели в Ларьяк, оттуда по» верёвочке» вместе с почтой добирались до Рябинок. Лоцман Коровкин, весь сплавсезон не бравший капли в рот, теперь не просыхал. Павел уже начинал беспокоиться. Как-никак ехали свататься, а если сват заявится к Татьяниному отцу пьяный, какое к ним будет отношение?..

Коровкин время от времени садился в санях, дикими глазами озирался по сторонам. Его тонкий хрящеватый нос со светлой, натянутой на горбинке кожей словно принюхивался. Дорога шла по Ваху, повторяя все петли реки, с обоих боков тянулась однообразная тайга. Наткнувшись взглядом на Павла, Коровкин спрашивал:

– Едем?

Получив утвердительный ответ, доставал из кармана бутылку водки, делал несколько глотков и опять заваливался между рогожными мешками с газетами и письмами.

– Дядь Вань, замёрзнешь, – толкал его Павел. Ему самому в санях не сиделось, чем меньше оставалось до Рябинок, тем больше он волновался. Последние несколько километров перед деревней он шёл за санями, то и дело закуривая и ломая спички.

– Ни хрена мне не будет, – бормотал в ответ Коровкин. – Нагреби сена на ноги.

Иногда он, раскинувшись на мешках с почтой, принимался рассуждать:

– Ты вот скажи мне по-свойски, Пашка, чем тебе моя Тамарка не пара? Ну, скажи!.. Здесь и здесь – всё при ней. Или какая-нито её подруга, Валька, например, а?.. Какого мы хрена прёмся в эти твои Ромашки?..

– Рябинки.

– Пожалуйста, пусть будут Рябинки!.. Девки, скажу тебе, все одинаковые. Бабы – разные. Как воспитаешь, такой будет. Я тебя за то уважаю, что доказать своё хочешь. Она тебе до армии от ворот поворот, а ты всё равно на своём!.. С ребёнком берёшь. Кто, пацан или пацанка?

– Не знаю. – Павел косился на возницу. Тот, похоже, прислушивался к их разговору. Хотя мужик и не рябиновский, но лишние уши всё равно были ни к чему.

– Во, не знаешь! – легко переходил от одобрения к осуждению пьяный Коровкин. – И почему от мужа ушла, не знаешь!.. Может, твоя краля – чёрт в юбке, а ты её за себя берешь… Ладно, ты зелёный, хотя в армии был ефрейтором. Я-то, старый х…р, чего в это дело впутался? Какого хрена мне надо? За тыщу вёрст киселя хлебать!.. С другой стороны, ты сирота. Это понимать надо. Кто поможет, как не Иван Иванович Коровкин, фронтовик и тоже сирота? Доля наша горькая, сиротская!..

Но всё это происходило, пока ехали. В Рябинках Коровкин преобразился. Проспался и о водке напрочь забыл. Чисто выбрился, надушился тройным одеколоном и ходил по избе, нетерпеливо потирая руки.

Вечером они пошли в клуб – оба в добротных драповых пальто с серыми барашковыми воротами и в пыжиковых шапках. Коровкин быстро завязал знакомство с мужиками, пришедшими посмотреть новый фильм. Распахнув полы пальто так, чтобы были видны медали и орден Красной Звезды, он сел между ними на лавку и принялся угощать «Казбеком».

Павел вышел в тёмный тамбур. В ожидании фильма, а за ним танцев парни курили, сплёвывая на пол, и травили анекдоты. На несколько секунд освещая тамбур светом висящей над клубным крыльцом лампочки, открывалась дверь, и с улицы появлялись раскрасневшиеся девчата в плюшевых жакетах и пуховых платках. По одной они входить остерегались, заваливались целой оравой, но это им не помогало. Стоило входной двери отсечь свет, как парни бросались их лапать. Отбиваясь и визжа, девчата старались поскорее проскочить в зрительный зал.

Гришки Алябьева, сына безногого фронтовика Алябьева, в доме которого Павел и Коровкин остановились, не было. Павел это определил, как только открылась дверь на улицу. Наверно, всё ещё чинил трактор. С Гришкой Павел начал переписываться, когда служил в армии. Это Гришка в последнем письме сообщил ему, что Татьяна развелась со своим милиционером и вернулась к родителям.

За время, которое Павел не был в Рябинках, молодежь подросла, и он почти никого не узнавал. Павел толкнул дверь, вышел на крыльцо и тоже закурил. Из темноты появлялись люди, обметали веником валенки, поглядывали на богато одетого парня. У Павла каждый раз ёкало сердце, когда ему казалось, что к крыльцу идет Татьяна.

– Здорово, – раздалось откуда-то сбоку и снизу.

Павел обернулся. Перед ним стоял пацан лет десяти и солидно, как взрослый, протягивал руку в варежке.

– Здорово, коль не шутишь. – Усмехаясь, Павел пожал детскую ладошку.

– Я тебя знаю, – сказал пацан. – Ты на нашей Таньке жениться хотел. Я тогда ещё в школу не ходил.

Павел помолчал. Потом, стараясь, чтобы голос звучал всё так же уверенно-покровительственно, спросил:

– Сестра кино придёт смотреть?

– Не-а, дома будет сидеть. Малую нянчить. Батя говорит, сама родила – сама расти, на нас с матерью не надейся. Батя хочет, чтобы Танька к мужу вернулась.

В горле у Павла запершило, он несколько раз с натугой кашлянул. И чтобы хоть что-то сказать словоохотливому пацану, спросил:

– Тебя как зовут?

– Серёга, – ответил пацан. И похвастал: – Я председатель совета отряда, ага! Наш класс на Октябрьские в пионеры приняли. Я их всех заставлю учиться на четыре и пять, как пионеры должны. Смотри! – Он расстегнул ворот пальто и показал красный галстук.

После улицы особенно чувствовалось, как сильно накурено в клубе. Вот-вот должен был начаться фильм. Киномеханик, молодой паренёк, за спинами зрителей в конце зала уже настраивал кинопередвижку, стараясь поместить ослепительно-белый прямоугольник света в границы простыни над сценой, служившей экраном. С задних рядов, где сидела молодёжь, то и дело раздавался хохот. Все лузгали семечки и, не таясь, бросали шелуху под лавки.

– Дядь Вань! – позвал Павел и поманил к себе Коровкина.

Тот с явным сожалением оторвался от разговора с мужиками и стал пробираться между лавками, задевая спины и колени сидящих.

– Ну?

– Пойдём к ним домой. Она в клуб не придёт.

– Так я тебе сразу предлагал! – с готовностью подхватил лоцман. – Чего дипломатию разводить? Ну, не поговоришь ты с ней загодя, так она своё мнение всё равно скажет. Здесь главное не хезать, как на фронте говорили!..

Павел знал за собой слабость: в самые ответственные моменты его могло охватить оцепенение. Он продолжал двигаться, всё слышал и всё понимал, но ощущение было такое, будто это происходит не с ним. В голове тонко звенело, руки и ноги становились, как деревянные. Чтобы сказать в такой момент слово, требовалось большое усилие.

Что-то вроде того он почувствовал и сейчас. Они шли по тёмной улице, Коровкин о чём-то толковал, а Павел всё не мог справиться с собой, прорвать этот глухой кокон с прозрачными стенками, в котором вдруг очутился.

– Здесь, – сказал он непослушными губами и остановился.

Коровкин приблизил к нему лицо.

– Эге, как тебя проняло!.. Брось, парень, не ты первый женишься, не ты последний. Дыши ровней!.. Этот дом, говоришь? Собак небось целый двор. – И он принялся колотить в высокие ворота с двускатным козырьком вверху. – Всё будет нормально, не хезай. Гарантирую!

Стучать пришлось долго. Уже лаяли собаки не только во дворе, но и все окрестные, когда отворилась дверь и женский голос крикнул:

– Кто там ещё?

– Покупатели, хозяйка! Прогони собак.

– Какие ещё покупатели?

– Увидишь!

Татьянина мать прикрикнула на псов, те замолчали. Коровкин и Павел ступили во двор и через минуту уже были в жарко натопленном пятистенке. За столом под розовым абажуром с кистями сидел Татьянин отец и набивал тускло светящиеся латунные гильзы. На вошедших он взглянул с любопытством.

– Добрый вам вечер, хозяева! – разбитным голосом заговорил Коровкин, проходя к столу и доставая из кармана пальто бутылку «Московской» с залитым сургучом горлышком. – У вас товар, как говорится, а у нас соответственно купец-молодец!.. Вы уж извините, что заявились не предупредивши. Но уж больно издалека ехали, из самого Сургут-города!..

Татьянин отец хмыкнул, повел головой. Не отрываясь от своего занятия, сказал:

– Ты, что ли, Пашка, купец? – Ни раздеваться, ни садиться он не приглашал.

– Кому Пашка, а кому Павел Трифонович, передовой плотогон и уважаемый член коллектива, – встрял Коровкин. – Вот вы, к примеру, сколько зарабатываете? А он за сплавсезон на избу себе собрал, и ещё на хороший мотор осталось! Теперь, говорит, могу с полным правом в родную деревню вернуться и семейной жизнью зажить!..

Татьянин отец опять хмыкнул и сказал в сторону перегородки:

– Товар, пойди сюда. За тобой пришли.

Долго никто не появлялся. Татьянин отец уже раза два поворачивал к гостям лицо и, по-прежнему не предлагая садиться, иронично кивал на перегородку: такая, дескать, у меня послушная дочь. Наконец показалась надменно выпрямленная фигура в байковом халате.

За время, которое Павел не видел Татьяну, она заметно изменилась. Сделалась статной, по-женски округлой и ещё красивее. Павел с трудом сглотнул и опять почувствовал, как его охватывает оцепенение. Татьяна гневно смотрела на них с Коровкиным.

– Где только у людей гордость!.. Павел, я сказала, замуж за тебя не пойду, хоть ты все деньги Советского Союза заработай!.. – Она кинулась к столу, схватила бутылку» Московской» и стала совать Павлу в руки. – Иди и не приходи сюда больше! Заруби себе на носу!..

Павел по-дурацки стоял посреди комнаты с бутылкой в руках. Наконец сумел выдавить:

– Пошли.

– Хозяин, как же так! – поспешно заговорил лоцман, склонив голову к плечу и разводя руками. Он изображал недоумение, хотя и в самом деле не был готов к такому повороту. – Ты отец, твое слово последнее. Дочка стесняется, понять можно, сразу бросаться на шею ей не положено. Так ты объясни, что такие женихи на земле не валяются. Серьёзный, зарабатывает хорошо, собою симпатичный!.. Опять же она не девушка, чтобы особо кочевряжиться. С приданым, можно сказать, берём, с дитем…

Татьянин отец поднялся из-за стола.

– Чего?.. – Последние слова Коровкина ему очень не понравились. – Верно Пашка говорит, иди, пока я не проводил. У нас таких женихов, как грязи!..

За воротами их поджидал Гришка Алябьев.

– Когда свадьба? – кинулся он навстречу и азартно толкнул Павла в плечо. – Я прихожу в клуб, а мне говорят, ушли. Ну, я сразу смекнул, куда!..

Рассмотрев, что вид у Павла потерянный, а в руках нелепо застыла бутылка, он всё понял.

– Давай окна побьём! Гордые очень, на хромой козе не подъедешь! Передовые охотники, маяки коммунизма, мать их!..

– Полагалось бы, – согласился Коровкин.

Павел молчал.

– Мужики, поморозимся…

– Лежать!

– Вы чего, в натуре? Николай Трифонович мне дядя!..

– Лежать, сказано!

Олег повернул залепленное снегом лицо к Илье.

– Вот садюги! За киллеров, что ли, принимают?.. Ты как?

– Нормально. – Илья хотел было потрогать разбитую скулу, но один из стоявших над ними мужиков с короткоствольным «узи» опять рявкнул:

– Руки!..

Илье досталось. Наверно, из-за пистолета, который эти суровые мужики нашли у него. Выскочив неизвестно откуда на черных «ямахах», они перехватили снегоход с Олегом и Ильей ещё метров за триста до Сиротского Приюта. Заставили сойти, обыскали, отобрали документы…

Теперь лежи мордой в снег, жди, когда разберутся.

Хорошо же дядюшка встречает родственника!..

У монументального частокола Сиротского Приюта на увале загудел мотор. Через несколько минут Олега и Илью уже рассматривал моложавый человек с цепкими глазами. «Начальник службы безопасности», – решил Олег. Дело, судя по всему, было поставлено здесь чётко.

– Ты – сюда, ты – на мою «ямаху», – распорядился моложавый. – Предупреждаю, вести себя спокойно.

Олег нервно засмеялся.

– Нет, мы сейчас брейк начнём танцевать!.. У меня дело к Николаю Трифоновичу, я его племянник. Ответите!

– Какой Николай Трифонович? Почему вы решили, что он здесь? – удивленно вскинул брови главный эсбэшник.

Олег решил его уесть. Лежать на снегу было мало того что унизительно, так ещё и холодно.

– Прокололась твоя служба! Утечка информации!.. Так Николаю Трифоновичу и доложу.

Он ничем не рисковал. Дядя, Олег чувствовал, здесь – значит, ничего им не сделают.

О Сиротском Приюте в Рябинках ходили самые фантастические слухи. Ещё в советское время областное начальство на одной из кедровых грив неподалёку от села построило что-то вроде элитного пансионата. Здесь шла своя жизнь, о которой можно было только догадываться, – даже обслугу сюда завозили из города на вертолётах.

В перестроечные годы жизнь в Сиротском Приюте на какое-то время замерла. Поговаривали, что его хотят отдать под пионерский лагерь. Даже статья в районной газете была: «Зажравшихся партократов – поганой метлой!» Однако надежды не оправдались. Вскоре вместо солидных обкомовцев с брюшками здесь обосновался другой народ – молодой, быстроглазый, с голодными какими-то лицами. Охота на медведя и стерляжья рыбалка теперь устраивались для них.

– Слезай. Вперед!

Олег огрызнулся:

– Ты меня ещё автоматом ударь!..

С подчёркнутой неторопливостью он слез со снегохода, огляделся. За высоким частоколом из ошкуренных сосен находилось несколько основательных, нарочито неброского вида строений, тоже бревенчатых. Обширный двор был тщательно расчищен от снега. Вверху на частоколе виднелись камеры слежения. Если бы не они, можно было бы подумать, что попали на богатую заимку, какой её показывают в кино о дореволюционной России.

– Двигай.

– В советах не нуждаюсь.

– Давай, давай!..

Олега завели в ближнее помещение. Куда исчез Илья, он не заметил. Эсбэшный начальник полистал отобранный паспорт, несколько раз остро взглянул на Олега, потом на фотографию, сличая.

– Какой у вас вопрос к Николаю Трифоновичу? – переходя на официальный тон, спросил он.

– Это семейное дело.

Эсбэшник помолчал.

– Николай Трифонович очень занят. Прошу конкретнее.

– Ты, служивый, доложи обо мне, – глумливо растягивая слова, заговорил Олег. – А уж дальше не твоя проблема, дорогой!..

Эсбэшник смерил его взглядом, но ничего не сказал. Легко поднялся и вышел. Олег тоже встал со стула и прошёлся по тесному помещению.

«Типа караулки», – подумал он, осматривая небогатую мебель. Почти в таком же помещении он провёл не одни сутки, когда служил на Дальнем Востоке. Разве что вместо караульного топчана здесь был диван.

Олег вдруг засомневался. А есть ли у дяди Коли деньги на самом деле? Может, всё это только разговоры – насчёт долларового миллионера?.. Люди завидуют, потому и говорят. В чужих руках х…р всегда толще. В туалет, что ли, пойти? Уж он-то рейтинг точно покажет. Не в здешний, конечно, а когда в апартаменты допустят.

– Сел на место! – неизвестно откуда раздался голос.

Олег отыскал глазами камеру под потолком и показал средний палец. Фак ю! Наблюдают, гады!..

Ждать пришлось порядком. Олегу надоело ходить, он снял дубленку, выкурил пару сигарет. Эсбэшный начальник будто сгинул. Олег толкнул дверь. Заперли!.. Как в тюряге. Ну, дядюшка!..

Николай Трифонович всегда вызывал у него двойственное чувство – восхищение и зависть. Отец рассказывал, пацаном дядя умудрился сбежать из-под надзора комендатуры, где прятался от органов и чем жил – не известно. Появился в Рябинках после амнистии пятьдесят третьего. Первым в их деревне стал работать у нефтяников, когда открыли Самотлор. Даже орден за это получил. В школьном музее одно время был уголок, посвященный буровой бригаде дяди. Потом дядю Николая за какие-то грехи посадили – то ли был виноват в несчастном случае на работе, то ли ещё что, Олег толком не знал. Может, и побег припомнили.

Лет пять Олег дядю не видел, но меньше завидовать не стал. Достаточно было посмотреть, как шестерили перед ним самые крутые деревенские ребята, когда после зоны дядя какое-то время ещё жил в Рябинках. Потом перебрался в город, стал одним из первых кооператоров. И чем лучше у него шли дела, тем реже Николай Трифонович появлялся в деревне. Последние несколько лет Олег его вообще не видел. Что за это время произошло – бог знает…

– Николай Трифонович готов вас принять. У вас десять минут, – сказал, наконец-то появившись, эсбэшник.

Олег хотел было послать его – десять минут! – но не стал. Клерк, что от него зависит…

Дядя Коля лежал в бассейне. Над мелко пузырящейся водой возвышалась одна голова. Небольшой бассейн был выложен каким-то дорогим камнем, вода от этого казалась бирюзовой, нереально красивой. Олег узнал дядю не сразу – в таком виде он никогда Николая Трифоновича не видел.

– Проходи, садись. – Дядя медленно кивнул на кресло у бортика бассейна. – Прописали, понимаешь, нарзанные ванны. Надо бы в Кисловодск, но времени нет. На месте приходится.

– Нарзан специально привозят? – почтительно удивился Олег. Он не знал, как обращаться к дяде. На «ты», как делал раньше, или всё-таки на «вы». – Из самого Кисловодска?..

Николай Трифонович ответил не сразу. Он заворочался в бассейне, провел рукой по телу, густо покрытому мелкими серебристыми пузырьками.

– Ну. Какой, правда, толк, не знаю. Тысячи километров, чего довозят – неизвестно. Деньги – ладно, лишь бы на пользу. – Дядя говорил неторопливо, с паузами, как говорят люди, каждое слово которых ловят. – Вот снял на пару недель пансионат. Всю мелкоту выставил. Дома, говорят, стены помогают. Понравится – куплю. Не так далеко от города – и никто не мешает… Как там в Рябинках?

– Вроде нормально.

– Думаю на днях побывать. Пару компьютеров подарю школе, пусть пацаны учатся… Валера, угости гостя, – всё так же неторопливо, ровным голосом велел он парню в костюме с галстуком, неотступно находящемуся поблизости. И засмеялся: – Замёрз, наверно, на «Буране»-то? А потом ещё в снегу?.. Извини, без этого нельзя. Мои ребята службу знают туго.

Парень с бугрящимися под пиджаком мышцами распахнул вделанный в стенку и сразу ярко осветившийся зеркальный бар. Вскоре Олег держал в руке массивного хрусталя стакан со спиртным. Отхлебнул и сказал, демонстрируя осведомленность:

– Текила?

– Хрен знает. Я не пью. Что у тебя ко мне?

Вопрос прозвучал неожиданно, хотя, в общем-то, следовало быть к нему готовым.

– В гости хотел пригласить, – соврал Олег. Сразу просить денег не поворачивался язык. – Посмотрите, как живу. Я тоже бизнесом занимаюсь. Строительные материалы там, розничная торговля… Дело идёт, перспективы нормальные. Думаю бизнес расширять.

Николай Трифонович повернулся на живот, заплескался в бассейне, и Олегу показалось, что его крупное, с твёрдым подбородком лицо ухмыляется. Олега пронзило: «Всё знает! Илья раскололся – его наверняка допрашивали!..» Он неловко хохотнул.

– Ладно. Честно – так честно… У меня проблемы. Хочу занять тысяч пятьсот. Не думайте, я верну, дядя Коля! Клянусь!..

– Вернёшь, куда ты денешься. – Николай Трифонович продолжал плескаться, походя на могучего, с литым лоснящимся телом сивуча. – Если, конечно, дам. Ты знаешь, что такое деньги? Большие деньги?

– Знаю.

– Ни хрена ты не знаешь! – Лицо у дяди вмиг побагровело. – Вы, шантрапа мелкая, думаете, деньги так, со смехуечками делаются! Сами в руки прыгают! Из земли растут!.. А это видел? – Николай Трифонович сорвал с головы волосы (так Олегу в первое мгновение показалось) и отшвырнул в сторону. Бледный череп был в синих страшных шрамах. Между шрамами, налезая на рубцы, виднелись жалкие островки полуседой растительности.

Не обращая внимания на мягко упавший в воду парик, дядя быстро наклонил голову, подставил ладонь. В неё выпало что-то круглое, похожее на голубиное яйцо. Когда он посмотрел на Олега, тот отшатнулся. У дяди на месте правого глаза краснела дыра, сырое мясо.

– А это видел? Хорош?.. Хочешь меняться? Я тебе свои деньги, а ты мне здоровье? Зассал?.. – кричал Николай Трифонович. – Ещё повезло, живой до сих пор. Пятьсот тысяч!.. А четыре покушения? А стрихнин в минералке? А баба со спидом в постели? Пятьсот тысяч!..

Кто не знал, мог подумать, что это орут кошки. Визгливые, словно от боли, крики слышны были ещё на подходе к звероферме.

«Мучаются», – подумал Трифоныч. И опять остро удивился: что за сила такая, что лишает покоя, заставляет кричать, жаловаться, метаться в страдании по клетке? Жили лисы спокойно, ели корм, растили свой мех, а тут будто будильник какой в них сработал.

Звучит-то просто, инстинкт, но кто его во всё живое вложил? А главное, для чего, для какой такой цели из поколения в поколение орут и мечутся эти существа?.. «Чтобы в декабре их приплод получил колотушкой по башке», – хмуро усмехнулся Трифоныч. Он чувствовал враждебность к бессмысленному инстинкту чернобурок. У всего должна быть цель, а здесь её нет.

На двери вагончика, в котором переодевались перед работой звероводы, висел замок. «Тоже бардак, – отметил Бусыгин. – Идет гон, раньше в такое время женщины дневали и ночевали на работе. Сейчас никому ничего не надо. Какой будет выход щенков – до лампочки». Ещё не так давно лисьи шкурки возили в Омск на пушно-меховой холодильник. Трифоныч сам не раз сопровождал груз. Шкурок старались привезти побольше и сдать сортностью повыше. Зарплаты шли нормальные, к праздникам – премии…

Где теперь те зарплаты? Где премии? Где пушно-меховой холодильник?.. Лисьи шкурки сейчас не продашь, нет покупателей. Как звероферму до сих пор не закрыли, уму непостижимо.

– Трифоныч, здорово! – Из пристройки, где находился дежурный электрик, выглянула круглолицая Марго. Заулыбалась, показывая щербатый рот.

– Здравствуй, – неохотно ответил Бусыгин. И подумал, что Марго единственная из звероводов, кто сейчас на работе. И то, наверно, с электриком кувыркалась – вон какая довольная.

А может, специально показалась, чтобы он видел, она не на складе шарится, а здесь, в гостях. Трифоныч давно стал замечать, что в его отсутствие на складе кто-то бывает: подобрать ключ – не проблема. Как бы между делом обронил в присутствии женщин: застанет кого – ноги переломает. И так ползверофермы растащили.

На смотровой вышке кто-то находился. Через большое, в частых переплетах окно виднелся неясный силуэт. «Наталья, кто ещё? – решил Бусыгин. – Ответственная женщина. Если бы даже была не зоотехником, а простым звероводом, всё равно следила бы за гоном. Олежка придурок, не понимает – такую жену на руках носить надо».

У двери склада он внимательно огляделся. Нет, чужих следов вроде не видно. На всякий случай снял замок и заглянул за дверь. Приготовленный с утра мешок с куриными шейками был на месте. Свиньи их хорошо едят. Мешок тяжёлый, килограммов пятьдесят весит, но здесь Андрюха не помощник. Такие дела делаются в одиночку.

На кормокухне пахло подгнившей рыбой и отошедшими в тепле субпродуктами – всеми этими куриными шейками и лапами, коровьей требухой. Трифоныч вони не замечал, привык за годы работы. Он переобулся в резиновые, легко моющиеся сапоги, влез в заскорузлый, когда-то синий халат и включил мясорубку. Вилами принялся бросать рыбу и субпродукты в натужно взвывающий механизм.

Отчего-то было неспокойно. Будто нужно было что-то срочное делать, а он всё тянет, откладывает. «Смотровая вышка, – подумал Трифоныч. – Наталья. Лучшего случая не будет».

Он с минуту ещё работал, потом решительно прислонил вилы к стенке и принялся обратно переодеваться в чистое.

Сейчас всё решится.

– Пашк, а Пашк?.. Вставай. – Мальчик увидел над собой взлохмаченную бороду. Слабый белесый свет, пробивающийся через окно, делал дедушкино лицо чужим, неясным. – Шустрее, Мокей ждет. Мошка, поди, уж совсем заела…

По дому бесшумно двигались какие-то люди, и Пашка со сна не сразу понял, что это мать и отец.

– Колька где? – все тем же быстрым полушёпотом спросил дедушка Петр.

– С улицы не вернулся, – сиплым спросонья голосом ответила мать.

– Выдеру, ей-бо, выдеру! Рано гулять начал. Я когда ещё говорил, сегодня жать пойдем!.. – Единственный среди домашних, дед был сейчас разговорчив и подвижен. Он бодро сновал по избе, доставал что-то из углов и укладывал в мешок. – Натрись. – Дедушка ткнул в Пашкины руки остро пахнущую дёгтем склянку. – Потом некогда будет… Ты сейчас пройди мимо комендатуры, глянь, чего у них. Мы здесь подождем…

Ударив в дверь плечом, Пашка вывалился во двор. После избы ночь показалась холодной. Запахнув длинную братову телогрейку, мальчик ступил за калитку. На востоке едва зеленело, деревенская улица, как ей и полагалось в такой час, была в оба конца пуста.

Быстро стряхивая остатки сна, Пашка осторожно двинулся к комендатуре – раньше, пацаны говорят, там жил купец Островерхов. На крыльце добротного дома никого не было видно, лишь в одном из окон слабо горела прикрученная керосиновая лампа.

– Спит Альчибаев! – сказал он через минуту, от холода стуча зубами. – У-у, знобко!..

– Жать начнем, дак согреешься. Рановато тебя в работу запрягать, да делать нечего. – Дедушка Пётр посмотрел на мать с отцом. – Ну, с богом!..

Опасливо оглядываясь на комендатуру, они спустились под берег, прошли к тому месту, где река упиралась в кедровую гриву. У широкого тёмного каюка сидел и попыхивал трубкой остяк Мокей.

– Курю, думаю, – сказал вместо приветствия Мокей. – Что у русских за жизнь? Плохая. Работай, работай, работай… Для того живете?

Дедушка с матерью забрались в каюк, взяли к себе Пашку. Отец и Мокей, поднатужась, сдвинули посудину с места и уже из воды запрыгнули на корму.

– Да как же без работы, – словоохотливо отозвался дедушка. Он по-прежнему находился в приподнятом настроении, с которым нынче проснулся. – Все на ней держится. Давно бы померли, кабы не работа. Вот не поленились, овёс посеяли, зимой с зерном будем. В колхозе дадут, не дадут – неизвестно, а нам и горя мало!.. С тобой, опять же, за лодку рассчитаюсь.

– Работа, работа… Я не работаю, а живой. Остяк рыбу поймал, утку подстрелил – хорошо. А ты своих в соху запряг, землю ковырял. Они разве хоры[1]? Зачем родных не уважаешь?

– А чего ж делать, если лошадей нет? И в колхозе не попросишь, сразу Альчибаеву доложат. Потому и приходится втихую, чтобы никто не знал. Ты-то тоже молчи.

Отец и мать налегали на весла, Мокей на корме то с одной, то с другой стороны подгребал ладным и лёгким, будто игрушечное, остяцким веслецом. Он не хотел дедушке уступать:

– Работать надо мало-мало. Ты потому лишенец, что много работал. Когда жить, если работать?..

– Тише, по воде далеко слыхать, – сказала мать, тяжело откидываясь назад при каждом гребке. Становился особенно заметным её выступающий живот.

Что такое «лишенец», Пашка толком не знал. Знал лишь, что это обидное слово, им в Рябинках дразнили некоторых ребят – их с братом Колькой тоже. Но дедушка с Мокеем ругаться почему-то не стал. Потому, наверно, что это слово каким-то образом было связано с Митяево – деревней, в которой они жили раньше. Пашка иногда пробовал представить себе это таинственное Митяево, но почти каждый раз получались Рябинки: россыпь приземистых изб, еловый лес вокруг, Вах, вода в котором напоминает цветом чай…

В лучшем случае представлялись картинки из увиденной в клубе фильмы «Богатая невеста». Вдоль чистой улицы стоят столбы с натянутыми верёвками, посерёдке идут колхозницы в белых платочках и с граблями. Обгоняя их, проезжает трактор, а на нём улыбающийся замурзанный парень в майке, кепке и больших, как у лётчика, очках на лбу…

«Нет, у нас другое, – отвечал дедушка, когда Пашка приставал к нему с расспросами. Лицо у него разглаживалось, веселело. – Село большое, с церковью, а на горе барская усадьба. Ты-то ничего этого помнить не можешь, тебя оттуда годовалым увезли. В праздники колокола на церкви звонят, и парни с гармошками по улицам ходят, песни кричат… Ладно было!»

После долгих Пашкиных уговоров дедушка начинал рассказывать, как они оказались в Рябинках. Начинал неохотно – чего, мол, Пашка в его годы может понять, – но потом рассказ брал его самого за живое. Дедушкин голос подрагивал.

В коллективизацию Бусыгиным и еще десяткам двум митяевских семей дали на сборы час, а затем под конвоем погнали на Тюмень, Тобольск и дальше на север. Красноармейцы в островерхих богатырках были злые, то и дело грозились устроить кулацкому отродью Варфоломеевскую ночь. Что это такое, никто не знал. Но по голосам красноармейцев было ясно: хорошего не жди. В Тобольске все сани в обозе перетрясли, отобрали иконы и деньги. Под Сургутом умерла бабушка и неженатый дядя Егор. Их не дали похоронить, пришлось обоих закопать в снег.

«Таких псов цепных я отродясь не видел, – сокрушался дедушка, забыв, что говорит с Пашкой. – Я им, чего, мол, сынки, яритесь? Мы природные крестьяне, работали, хозяйство наживали, только в том виноваты. А меня прикладом в спину, старого-то человека! Дескать, контрреволюционную пропаганду развожу…»

Дедушка рассказывал ещё о том, как пригнали в Рябинки. Первым домом была пещера, вырытая в речном обрыве. Никто переселенцев не ждал, здешние люди в свои избы не пускали. Хорошо, в комендатуре выдали по лопате и топору на семью – обустраивайтесь. На первых порах выручала конина. Мерин пал уже в Рябинках. Семижильный, от самого Митяева вёз пожитки и детей. Сейчас-то уже ничего, обжились, хотя постоянно под надзором комендатуры. То не положено, сё не положено… Чуть что – кулаки, лишены избирательных прав – лишенцы, то есть. Да хрен с ним, с этим избирательным правом, лишь в гроб не загоняйте!..

Почему дедушка, рассказывая, так тужил, Пашка понимал плохо. Все его беды и радости были связаны с Рябинками, а далёкое и таинственное Митяево – как сказка. Сейчас, пригревшись у дедушки на коленях, Пашка подрёмывал и видел колёсный трактор «Фордзон», весёлого отчаянного тракториста, похожего на кого-то из рябинковских парней, отёсанные ровные столбы с натянутыми между ними верёвками – «провода», говорят взрослые…

– Погоди-ка. – Дедушка осторожно приподнялся и посадил Пашку на свое место. Неверно ступая в шатком каюке, сделал шаг вперёд и тронул мать за плечо. – Пойди к Пашке. С тебя хватит.

Потревоженный мальчик опять почувствовал холодный простор, влажное дыхание реки, увидел всё яснее проступающие деревья на берегах и пустынные песчаные косы. Мать взяла его на колени. Она тяжело дышала. Пашка чувствовал её выступающий живот. Он опять пригрелся и задремал, а проснулся оттого, что чей-то голос громко сказал: – Забирай к острову! Ещё, ещё!..

Было уже совсем светло, синело небо, по ближней отмели, покачивая узкими длинными хвостиками, бегали пестрые трясогузки.

– Вот ты скажи, в каждой деревне – свой обычай!.. – Радостный дедушка, поворачивая голову и поглядывая на приближающийся остров, мелко подгребал веслом. – Здешние хозяева не знают, что такое серп. Коса – это понятно, а серп в глаза не видали!.. Я как знал, взял из Митяева. Сейчас чем бы овёс убирали? По кочкам-то?..

Заражаясь дедушкиной радостью, Пашка с нетерпением поглядывал на остров, ступеньками сходящий к воде. Заросший тальником, он смахивал на огромный остяцкий облас, перевёрнутый вверх дном, – вытянутый в конце и начале, высокий и узкий. Как только каюк ткнулся в берег, Пашка прыгнул вниз. И тут же ушёл босыми ногами в ил.

– Торопыга! – покачал головой дедушка. – Что, тоже невтерпёж?.. Да ты у нас теперь богатый мужик – в сапогах!..

Пашка чуть было не заревел – ноги по колени стали чёрными от ила, – но передумал. Ему понравились дедушкины слова насчёт сапог. Не моя ног, он стал вместе со всеми пробираться вглубь острова. То и дело посматривал вниз, представляя себя в настоящих сапогах.

– Лишь бы медведь не потравил, они овёс любят… Не столько съест, сколько затопчет, – прерывающимся голосом говорил дедушка, раздвигая впереди кусты. – У мишки губа не дура, он понимает – овёс сытный, быстро жир на зиму нагулять можно…

Вышли туда, где тальника не было. На обширной поляне росла какая-то невысокая пожелтевшая трава с клонящимися книзу метёлками. «Овёс», – сообразил Пашка. Было странно, что эту траву можно есть.

– Слава богу. Никто не тронул! – Дедушка перекрестился. С трудом опустившись на колени, захватил одну из метёлок между ладонями, потёр. – Поспел. В самый раз!.. Трифон, вынимай серпы. Сразу и начнем, чего ждать… Трифон, ты чего?

Отец, не снимая с плеча мешок, смотрел в сторону тальника на другой стороне поляны. Оттуда вышли низкорослый крепыш в командирской фуражке и два красноармейца с винтовками.

– Альчибаев, мать твою!.. – потерянно выругался дедушка. – Теперь точно перезимуем… – И громко заговорил: – Тоже рыбалить, гражданин лейтенант? Это вы правильно, здесь самые что ни на есть стерляжьи пески. Мы семьей собрались рыбалить, но места всем хватит – и нам, и вам!..

На губах круглолицего, смугло румяного Альчибаева играла презрительная усмешка. Он видел, что дедушка испугался, неловко пробует хитрить, и в его презрении к этим жалким людям чувствовалось даже что-то гадливое. Лейтенант двигался прямиком через овёс, с раздражением похлопывая по голенищу сапога прутиком.

– Кондратьев, несите бутыль, – чётким голосом распорядился он, не обращая внимания на дедушкины слова. И пока один из красноармейцев доставал что-то припрятанное в тальнике, зло бросил: – Работать не хотите? Думаете обмануть советскую власть? Не выйдет! Советская власть не таким хребты ломала!.. Кондратьев, начинайте.

Расторопный красноармеец, передав винтовку товарищу, принялся поливать овёс бледно-жёлтой жидкостью из бутылки.

– Керосин! – ахнула мать. – Да что же это?..

Дедушка засуетился, замахал руками:

– Гражданин Альчибаев, погодите! Дорогой Эркияш Майманович! Ведь труд, зачем губить?! На себе землю под овёс пахали, как скоты. Дайте хоть малость собрать, с куском на зиму остаться!..

– Не верите в колхозный строй? Голодом колхоз вас морит? Вредительством занимаетесь, пропаганду разводите?! – зло, все больше наливаясь презрением, чеканил лейтенант. – Нет вам пощады! В пособники к фашистам и японским милитаристам записались! Ответите перед советским судом!..

– Убрать дайте!..

Молчавший все это время отец вдруг бросился к красноармейцу и стал вырывать из его рук бутыль. Альчибаев выхватил наган.

– Назад, кулачье!.. Кондратьев, поджигайте!

Пашка на всю жизнь запомнит эту картину.

Быстро расползающийся по полю красный, густо дымящий огонь.

Красноармейцы заломили отцу руки за спину, он согнулся и смотрит исподлобья бессильным, яростным взглядом.

В голос плачет мать, трясётся её большой живот.

Дедушка Петр молча стоит. Его лицо застыло. Ветерок шевелит растрепанную бороду…

Пашке тоже вслед за матерью хочется заплакать, но весело бегущий по полю огонь кажется ему живым, нестрашным, он притягивает Пашкин взгляд. Мальчик несмело выглядывает из-за матери, и в глазах у него – любопытство.

Наталья заметила, что на тетрадный лист с записями упало несколько капель. Она вытерла их ладонью, но слёзы все капали и капали. Бумага в этом месте становилась выпуклой, рыхлой. Наталья смотрела через стекло вниз, на нумерованные клетки производителей, к которым подсадили новую партию самочек, на азартный коитус, а перед глазами стояло глуповатое лицо Нефёдовой.

Господи, за что ей всё это?..

Нефёдову она встретила по дороге на звероферму. Было такое впечатление, что бабка шатается по деревне от нечего делать. «Ну ты представь, нигде никого! – сокрушенно пожаловалась она. – Ни в клубе, ни на почте. И куда весь народ подевался?!» Наталья хотела было ответить в том смысле, что народ в отличие от неё делом занят, но не стала. Убогий по-своему человек. Всю жизнь чужим умом живёт.

Баба Валя, довольная, что хоть кого-то встретила, принялась рассказывать, как была недавно в городе и как на рынке увидела её свекровь. Обувью торгует. А про мужа совсем забыла, пусть, мол, сам с хозяйством управляется. «Она у вас вообще непутёвая. – Нефёдова доверительно приблизила лицо и заговорила вполголоса, хотя вокруг никого не было. – Сколько раз замуж выходила, я и со счета сбилась. Твой Олежка в неё. Чего, скажи, при живой жене со всяким блядвом связываться?.. Ты не знала, что ли? Люди видели, как Олежка от Марго выходил. На ней же пробы негде ставить!..»

У Натальи хватило сил спокойно спросить: «Зачем вы это мне рассказываете?» И только на смотровой вышке она дала себе волю. То, что Олег от неё гуляет, она догадывалась. Если бы даже от мужа после поездок в город не пахло духами, есть множество мелочей, которые выдают мужчину. Но чтобы с Марго… Ничего более унизительного придумать было нельзя.

А как он сначала ей понравился! После второго курса Наталья приехала домой на каникулы, и как раз в это время в колхозе солдаты заготавливали сено. «Золотая! – окликнул её один из них вечером на пруду. – Ты где пряталась, золотая? Что-то я тебя раньше не видел». Наталья смутилась. Её всё больше звали рыжей, и вдруг так красиво: золотая… Почему-то застеснявшись своего бикини, она осторожно посмотрела на парня. Стройный, с чётко прочерченным прессом, он единственный из пришедших после работы купаться солдат был не в длинных сатиновых трусах, а в элегантных плавках.

Освещённый заходящим солнцем парень спросил:»А ты везде золотая? Покажешь?..» – «Дурак», – только и сказала Наташа. Но какая девушка в глубине души не ждёт от парня того, о чём может разве что подумать?.. В их союзе Олег всегда был ведущим. Он восполнял то, чего не хватало ей – уверенности в себе, смелости, предприимчивости. Но когда предприимчивость переходит в авантюризм, а уверенность – в наглость и позор для близкого человека…

Наталья закрыла глаза. Слезы сами собой покатились по щекам, щедро закапали на тетрадь с пометками количества коитусов. Нет, так жить больше нельзя! Позорить себя она не даст.

Наталья не сразу сообразила, что на вышку кто-то поднялся.

– Не хочет работать. – Тесть подошёл к просторному окну, возле которого она сидела, стал смотреть вниз, на выстроившиеся в ряд клетки с производителями. – Устарел двадцать седьмой. Лежит. Лисичка перед ним и так, и этак… Под колотушку скоро пойдёт. Получается, гон для лисовина, как экзамен. Хорошо отработал – живи! Нет – под колотушку!..

Тесть со своим философствованием был сейчас совсем ни к чему, но делать нечего. Наталья постаралась незаметно вытереть глаза и ниже склонилась над тетрадью. Тесть вёл свое:

– Вот такая она, жизнь. Может, этот двадцать седьмой только и стал что-то понимать, а всё, давай под колотушку! Устарел, для дела негодный. Нечего корм переводить, молодые лисовины на подходе. Они-то работать будут, силы у них много!..

В голосе свёкра было что-то неискреннее, и Наталья подумала: чего он на самом деле пришёл?.. Вспомнился недавний разговор, когда тесть предлагал выходить за него замуж, но прежней обиды она не почувствовала. Какой всё-таки Олег скотина!..

– Вот те на! Ты чего это?.. Кто обидел-то?

Наталья уронила на руки голову и, уже не таясь, в голос зарыдала. Трифоныч остановился рядом.

– Ну ладно тебе, Наташа. Чего переживать, – неуверенно забормотал он. – Чего случилось? Брось, всё будет нормально…

Ещё сильнее заплакав, она ткнулась лицом в его рукав, будто ребёнок, наконец-то нашедший понимание и защиту. Трифоныч принялся гладить её по голове, по плечам. Подняв на ноги, прижал к себе, обнял и стал шептать, что она хорошая женщина, таких сейчас мало. Её надо ценить и любить, что дети от неё должны быть хорошие, в мать, и муж должен быть хороший, а не баламут Олежка, который хрен знает, о чём думает, а только не о семье и не о жене…

Наталья почувствовала твёрдые мозолистые ладони, которые пробирались всё глубже под её одежду. Но вырываться или оттолкнуть тестя у неё не было ни сил, ни желания.

Илья от водки теперь не отказывался. Одну за другой опрокидывал в рот стопки и почти не закусывал. Забеспокоился даже Кашпировский:

– Ваше благородие, извольте ветчинки с огурчиком! Иначе отключитесь раньше срока и не увидите мои феноменальные способности.

Илья сосредоточенно смотрел перед собой, время от времени касался пластыря на рассеченной брови и молчал. Под глазом у него наливался багровый кровоподтек.

У Олега настроение было не лучше, но он сказал:

– Ладно тебе! Меня родной дядя послал, и то я ничего.

– Скоты зажравшиеся, – бормотал охранник и смотрел в пространство немигающими глазами. – За людей не считают.

– Да брось ты!.. Слушай, Кашпирян, мы ему сейчас женщину организуем. Марго, наша рябинковская смоковница. Профессионалка!

Кашпировский закивал:

– Хорошо дурную кровь оттягивает. Неоднократно и всесторонне проверено. Самые лестные отзывы.

Полуголые, они уже второй час сидели в жарком предбаннике. Небольшой столик был плотно заставлен закуской и бутылками. В углу надрывался магнитофон. Повязанный по бёдрам полотенцем Кашпировский иногда выскакивал за дверь и, напуская клубящегося по низу морозного воздуха, приносил охлаждавшееся в снегу пиво. Он же хлестал Олега и Илью веником, когда те забирались в парилке на полок.

Олег несколько раз пробовал охранника уговорить покататься после парилки в снегу, но тот хмуро отмалчивался.

– Ну, ты, ей-богу! Будто тебя никогда не били!.. Ты где раньше работал?

– В школе. Физруком.

– И что, не попадал в переделки? Х…рня, не поверю!.. Каждый мужик бьет и его бьют. Закон жизни!.. – Поняв, что Илью не расшевелить, приказал: – Кашпирян, давай по-быстрому за Марго. Товарищу нужна срочная сексуальная помощь.

Багровому от тепла и водки Кашпировскому совсем не хотелось отлучаться от обильного стола и идти куда-то в темноту, на мороз.

– Может, не будем форсировать события?

– Давай-давай! – по-хозяйски прикрикнул Олег. Глядя на него, уже трудно было поверить, что и он недавно перенёс унижение. Олег выглядел вполне благополучным, уверенным в себе человеком.

– Как скажешь, гражданин начальник. Я – мухой!

– То-то.

Едва за Кашпировским захлопнулась дверь предбанника, как Илья принялся молча натягивать брюки. Олег удивлённо уставился на него.

– Не понял! Ты куда?

– Одевайся. Пойдем к вашему главе администрации.

– Зачем?

– Поговорим.

– Ты чего, охренел? Поддатые, с фингалом под глазом?!.

Илья был непреклонен. Его зрачки сумрачно горели.

– Почему он тебе помочь не хочет? Ты как рыба об лёд… Скоты! Все они скоты!..

Олег несколько секунд молча смотрел на него. Вот так поворот!.. Такого сочувствия от охранника он никак не ожидал. Лишь бы глупостей по-пьяни тот не наделал.

– Дай пистолет.

– Я как стёклышко! Не веришь?..

– Верю. Дай пистолет. А то не пойду.

Через несколько минут они уже мчались на «Буране» по тёмным улицам села. Впереди метался жёлтый свет фары. У одного из домов за снегоходом увязалась собака и цапнула Илью за ногу. Он этого почти не заметил.

Сидя у Олега за спиной, кричал на ухо, какие это сволочи, начальство и богатые люди. У них в банке тоже. Вроде все вежливые, на «вы», а охрану на самом деле презирают. Не хотят понять, что у него удар правой сто пять кэгэ, он школу телохранителей закончил. Любому может обломать рога!..

Остановились у большого, с мансардой дома, обшитого светлым пластиком. Олег с любопытством поглядывал на Илью. Интересно, что из всего этого выйдет?.. Дом Валентина Степановича напоминал богатую дачу где-нибудь в пригороде. Даже электрозвонок у входа был. Олег нажал на кнопку.

Появилась приземистая, очень полная женщина в брюках и с сигаретой во рту. Прикрывая грудь концами шали, без церемоний спросила:

– Чего надо?

– Мне-то ничего, – сказал Олег, отступая за спину Ильи. – У товарища какой-то вопрос.

Сорокина оценивающе смерила Илью взглядом.

– Это тот, что тебя сегодня привёз?.. Олежка, ты чего перед Валентином Степановичем в городе выступал? Крутой очень? У тебя проблем мало?.. – Она опять перевела взгляд на Илью. – Чего надо, конвоир?

Илья обиделся.

– Я не конвоир, а представитель банка. Хочу поговорить с вашим мужем.

Женщина затянулась, выдохнула сигаретный дым.

– Говори со мной. И быстрее давай. Не лето, холодно стоять.

– Мне ваш муж нужен, – упрямо повторил Илья.

Олег сзади шепнул:

– Настоящий глава администрации – она…

– Фу, да вы пьяные! – Женщина отстранилась, негодующе тряхнула короткими, пышно завитыми волосами.

Илья взорвался:

– Вы почему зажимаете частного предпринимателя?.. Окопались на тёплых местах, сволочи!

Сорокина изумлённо посмотрела на него. Она даже рот приоткрыла и забыла про сигарету.

– Чего уставилась, свиноматка? Правды не слышала? Никто не говорил? Все боятся?… Была бы ты мужиком, я бы тебе быстро всё растолковал!

– Подожди, я сейчас, – сказала Сорокина и, резво развернувшись громоздким телом, заспешила в дом.

Дело было дрянь. Здесь таких слов не прощали, Олег на собственном опыте знал. Он потянул Илью за куртку.

– Рвем когти! Она пошла звонить участковому.

Илья уперся.

– Никуда я не пойду. Мне нечего бояться. Это вы здесь все обосрались.

– Как знаешь. – Олег оседлал «Буран», дёрнул тросик стартера.

Взрослый человек, в случае чего сам виноват будет. Никто не заставлял.

Ну вот, он теперь практически свободный! Само получилось. Еще и с «макаровым» в кармане! Куда-нибудь далеко уехать или лечь на дно сейчас не проблема.

В доме горел свет, значит, Наташка уже вернулась с работы. Но заходить Олег не стал, сразу направился к бане.

В предбаннике Кашпировский подливал Марго. Та сипло смеялась и толкала его плечом. Марго была в выцветшем купальнике, но в валенках. Видно, мёрзли ноги – по низу ощутимо тянуло.

– Прикрывай лавочку! Разбегаемся!.. – Олег, как был в дублёнке и унтах, прошёл к столу, выпил водки. Он даже шапку снимать не стал.

Марго с пьяным изумлением захлопала глазами.

– Чего тогда звали?.. Я всё бросила, пришла – и пожалуйста, выгоняют!

Кашпировский тоже смотрел недоуменно, хотя ничего не говорил.

– Сейчас участковый придёт, в подельники определит. Илюха, придурок, решил отношения с властью выяснять! Хорошо ещё, я пистолет забрал… Чего ждёте? Оделись – и по домам!

Марго вдруг ударила по столу ладонью.

– А вот никуда не пойду, и всё! Я что вам, малолетка – то приходи, то уходи. – Марго или здесь уже так развезло, или она пришла навеселе. С пьяной настойчивостью она принялась грозить пальцем. – И вообще, Олежка, ты мне должен! Я тебе никогда не прощу! Никогда!..

Олег слегка даже опешил.

– Чего это я тебе должен?

– Чего… А кто меня на буксир продал? Забыл уже?.. Я по-о-мню! Четыре мужика, а я одна. Забыл?..

– Не гони пургу! Две недели проблем не знала, они тебя поили и кормили.

– Мне обидно! Я, может, человек! Женщина!..

Олег засмеялся. Ну, дает. Женское достоинство прорезалось!.. Года два назад он в самом деле отвёл Марго на приставший к Рябинкам буксир – «продал», как говорили в таких случаях. Мужики расплатились ящиком водки. Была середина навигации, они два месяца жён не видели. Если б Марго не хотела, так не пошла бы. Или в Вах прыгнула – плавать-то умеет. Целочка нашлась…

– Ты мне посмеёшься! Я такое знаю!..

– Потом расскажешь. Одевайся по-быстрому. – Олег стал бросать Марго одежду.

– Не-е-т, я сейчас скажу. Ты у меня смеяться перестанешь!.. Жалко Наташку подставлять, но ты сам виноват, козёл!.. – Марго опять принялась грозить пальцем. – Довёл женщину. С тестем трахается. Сама видела!..

Олег остановился, прекратил бросать одежду.

– Думай, что говоришь. Это ты профура, а она семейная женщина.

– Профура?! – взвилась Марго. – Я с родственниками не трахаюсь! Твоя Наташка профура!..

Не отвечая, Олег засунул руку в карман и вытащил «макарова». Марго споткнулась на полуслове и умолкла. Олег снял пистолет с предохранителя. Кашпировский, который всё это время быстро наливал в стопку водку и пил, крякнул и солидным голосом произнес:

– Олег Павлович, прошу вас, без эксцессов.

Олег секунду помедлил и, развернувшись, толкнул дверь на улицу.

Собака завизжала с таким отчаянием и болью, что Трифоныч невольно подался к окну. По дороге в прозрачных ещё сумерках убегала мосластая тощая сука. Она испуганно оглядывалась назад, под животом болтались вытянутые пустые сосцы. Похоже, хотела чем-то поживиться в соседском дворе, а её сильно ударили.

Вид у суки был такой затравленный и жалкий, что Бусыгин несколько секунд стоял неподвижно. Щенки тянут, жрать хочется нестерпимо, а отовсюду гонят и бьют… Тоска стиснула сердце. «Голод и страх, – подумал он. – Ничего другого в жизни, только голод и страх. У человека тоже. Для чего жизнь? Зачем?..»

Андрюха куда-то ушёл, и это тоже было сейчас некстати. Всё-таки живой человек, словом можно перекинуться. Не очень весело он жил с Татьяной, а всё равно рядом кто-то был. Татьяна… Жизнь потратил, чтобы у них стало по-людски. Ничего не вышло. Может, потому один Олежка и получился. Да и тот…

Поздно.

Поздно он спохватился.

Трифоныч отложил в сторону сеть (скоро вскроется Вах, надо быть готовым), влез в телогрейку и вышел во двор. Догорал чистый холодный закат, с каждым вечером уходивший всё дальше к западу. Виднее стало пламя над газоперерабатывающим заводом далеко за рекой и лесом. Оба кобеля не могли никак успокоиться, все метались вдоль глухого забора, злобно лая вслед убежавшей собаке.

– Цыц! – прикрикнул Трифоныч. Тоже, как люди. Одна судьба, а готовы друг друга загрызть.

Стайка пахнула запашистым теплом, коровьим дыханием. Бусыгин безошибочно опустил руку на выключатель у входа, зажёг свет. Потревоженно хрюкнула свинья с поросятами. Дробно застучали острыми копытцами овцы по доскам настила. Червонка встретила доверчивым жалующимся взглядом. Всего несколько часов прошло, как Трифоныч видел ее, а казалось, живот у коровы стал еще больше.

Яловая Комолая косила фосфоресцирующим глазом. Но неприязни к ней, напрасно переводившей столько времени корм, Трифоныч не почувствовал. Как не чувствовал сейчас и особой любви к Червонке. Они обе дышали, дергали кожей, жевали жвачку – и это было главное. Живые. Пусть не люди. Хорошо, что не люди.

Он встал на лестницу, откинул крышку и поднялся на сеновал. Нашёл вилы и принялся бросать сено вниз. Надо на ночь задать коровам и быку. Работа была простая, бездумная, и мысли опять стали вертеться вокруг сегодняшнего случая на смотровой вышке… Чтобы не было так досадно и стыдно, Бусыгин представил Сургутский речвокзал, тускло освещённый зал ожидания и Татьяну с ребёнком на руках, её неприкаянный вид. Хотя хорохорилась, то и дело выпрямляла спину и горделиво откидывала голову. Это у них семейное. Как же, мы – Земсковы, лучшие в районе соболятники, известные люди!..

О Татьяне он узнал от Коровкина, у которого жил на квартире. Стоял октябрь, вот-вот должна была закончиться навигация – со времени неудачного сватовства прошёл почти год. «Лежишь, значит! – Лоцман присел на его отгороженную занавеской кровать. Выражение лица было непонятное. Он был навеселе: последнее время Коровкин целыми днями пропадал в конторе» Сплавлеса», закрывал летние наряды, а вечером обязательно отмечался в буфете речвокзала. Он вдруг сильно хлопнул Павла по ноге. – Ещё не оприходовал мою Тамарку? Ты мне прямо говори, я отец, должен знать!.. Или не по душе?.. Ладно, дело твое. Беги на пристань, там твоя мадам. Полагаю, сбежала от мужа. Может, от родителей… Зря, вообще-то, суетишься! Хорошего не будет. Коровкин под людьми на три метра видит, просто так говорить не станет!..»

Ему бы прислушаться к тем словам, а он отбросил книжку, стал торопливо натягивать хромовые сапоги, схватил из шкафа пальто с барашковым воротником… Скользя в темноте по раскисшей глине, добежал до речвокзала. Зайти сразу не решился, пошёл по дебаркадеру вдоль окон, всматриваясь в запотевшие стёкла. Сердце бухало. Когда увидел Татьяну, оно споткнулось и замерло. Неизвестно, хватило бы у него смелости открыть дверь и зайти. Помог случай. Татьяну стали тянуть к буфету подвыпившие грузчики. Она отпихивала руки, сверкала глазами, но чувствовалось – испугалась. Среди грузчиков было много недавних зеков. «Парни, вы чего? Это сеструха моя! – Павел сам не понял, как оказался рядом. По-хозяйски взял у Татьяны ребенка. – Чего телеграмму не отбила? Хорошо, люди сказали».

Она и в самом деле опять ушла от мужа. Вернулась в Рябинки, а там отец не принимает. Нашла коса на камень. Без денег, без тёплой одежды села на пароход… Он, Павел, нашёл ей квартиру, все деньги, заработанные за сплавсезон, потратил на неё и дочку. Татьяна его долго к себе не подпускала. Но и когда стали жить семьей, холодок всё равно остался. Может, она из таких людей, которым никто не нужен, – одиночка по жизни. Бывали по ночам моменты, когда Татьяна, содрогаясь всем телом, плотно подавалась к нему, дышала со стоном. Но неизвестно, о ком в эти секунды думала. Да и думала ли? Инстинкт. А так – за всю жизнь ни разу не поцеловала. Ни тогда, когда жили в Сургуте, ни позже, когда он перевёз семью в родительский дом в Рябинках.

Трифоныч взял рукой клок сена, помял, поднёс к лицу. Нет, уже не пахнет. Выдули запах ветры, выжгли морозы. А как хорошо и сладко пахло разнотравье в августе!.. Так и его жизнь. Ещё немного – и останется одна труха непонятного цвета и запаха.

На дворе стемнело. Озаряя горизонт прыгающим светом, горел факел над газоперерабатывающим заводом. Звёзды над головой, однако, тоже хорошо были видны. «Ночью подморозит», – отметил Бусыгин. Надо было жить дальше. Варить суп, принести мешок с куриными шеями и лапками – свинье, её поросята сосут. Утром, как и задумано, он уберёт Комолую. Хозяйство запускать нельзя, как бы паскудно на душе не было.

Он растопил печь, поставил на плиту кастрюлю с двумя ножками Буша, набрал в подполе картошки. Нужно было посмотреть тулку. Так и есть, Андрюха после охоты не почистил. Трифоныч разложил на столе газету, достал шомпол, масло и, пока закипали ножки Буша, сделал всё, что полагается.

Порядок. Чтобы всё было наготове, вставил в стволы патроны с пулями. Второй – на всякий случай. Скотина не должна мучиться.

За этим занятием его и застал Олежка.

Трифоныч так и не понял, почему не залаяли кобели, – сын был нечастый гость в его доме. Олежка распахнул дверь и остановился на пороге, вызывающе засунув руки в карманы. Однако ожесточение, с которым он ступил в дом, тут же почти и исчезло – похоже, Олег не ожидал увидеть в руках у отца ружье.

– Чего такой грозный? – с лёгкой насмешкой, как обычно и говорил с сыном, спросил Бусыгин.

Замешательство Олега быстро прошло.

– Это я тебя хочу спросить! Почему меня позоришь? Что у тебя с Наташкой было?!.

У Трифоныча екнуло внутри: вот уже и знают в деревне!.. Но вида он не подал, для чего-то взвёл курки.

– Чего молчишь? Было?..

«А всё-таки он меня боится, – подумал Бусыгин, посмотрев на сына. – Заводит себя, распаляет, а сам настороже…» И эта мысль вызвала не презрение, которое он чаще всего испытывал к сыну, а полузабытое снисходительно-тёплое чувство.

Тридцать лет мужику, а стержня, настоящей уверенности в себе нет. Всё с налета, всё нахрапом – тоже, наверно, несладко. Отчего так? Почему они между собой чужие? Другой породы, но сын…

– Кто тебе такое наплёл? – спросил он как можно спокойней и поставил тулку прикладом на стол.

– Нашлись люди!

– Не Марго ли? Я её недавно с комбикормом шуганул, вот она и распускает сплетни.

Если бы дело было только в нём, он говорил бы по-другому – унизительно врать и выкручиваться в его возрасте. Да ещё перед сыном. Но не хотелось подводить Наталью. Она-то в чём виновата.

– Ты мне пургу не гони! – на глазах наглел Олежка. Он выхватил руку из кармана, и Трифоныч увидел наставленный пистолет. – Короче, пятьсот тысяч за моральный ущерб! Было, не было – разбираться не будем. Пятьсот тысяч – и забыли!..

Трифонычу кровь ударила в голову.

– На отца – с пистолетом?! – В ярости он ударил прикладом о столешницу. Громыхнуло так, что с полок посыпались тарелки. Задымилась над печкой занавеска, в которую угодили заряды. Из-за занавески с диким воплем выскочил кот. Трифоныч схватил тулку за стволы, замахнулся на Олега. – Пугать вздумал?! Отца?!.

Присев в коленках и выставив в вытянутых руках пистолет, Олежка пятился к порогу. Он, похоже, воображал себя сейчас то ли гангстером, то ли полицейским из американского боевика. Бусыгин запустил в него ружьем. Олежка увернулся, выскочил за дверь. В тамбуре застучали его шаги.

Тяжело дыша, Трифоныч опустился на табурет. Его колотило.

От обиды и гнева на сына, пустого человека.

Оттого, что сейчас только начинать бы по-настоящему жить, а уже другое время, не его.

Оттого, что в этом новом времени главное не то, что он привык считать важным, а мелкое и ничтожное, над чем можно было бы и посмеяться, если бы всё не так неотвратимо и горько.

И вот он сидит за столом, ест суп с курятиной и без интереса смотрит на телевизор под потолком. Там клип, беснуются негры, орут что-то дикое и непонятное.

Перед ним початая бутылка. Сегодня нужно, за день много чего произошло. Достали.

Чтобы не вспоминать, думает о неграх. На его памяти они были угнетаемым американскими империалистами народом, потом поющим по-русски и потому симпатичным Полем Робсоном, ещё позже – олимпийскими чемпионами, по-животному быстрыми и выносливыми. Теперь уже и не негры, а афроамериканцы. Похотливые, наглые, почти все больные спидом. Какими станут для внука Генки и других людей, подпирающих Трифоныча, выталкивающих из жизни, – неизвестно.

На кухне жарко. От тёплого воздуха вверху над печкой шевелится простреленная занавеска. Но уходить отсюда не хочется. Трифоныч снимает рубашку и остаётся в футболке с надписью BOSS на груди.

– Не по-нашему написано, – слышит он голос. Ищет глазами и видит в углу дедушку Петра.

Дедушка в глухо застёгнутой белой рубахе, в дешевых хлопчатых брюках, подпоясанных сыромятным ремешком – такой, каким его запомнил в гробу малолетний Пашка. Редкая дедушкина борода тщательно расчёсана. Причесаны и волосы, прикрывающие восковую лысину.

– Здесь? – спрашивает Трифоныч и показывает себе на грудь. Он совсем не удивляется тому, что видит давно умершего деда. – По-американски написано. По-ихнему это значит, что я большой начальник… – Трифоныч усмехается.

– Хорошо, что нас не боишься, – спокойно произносит дедушка Петр. – Трифон, пойди сюда.

Вслед за дедом появляется отец. Вид у него запущенный. Отец зарос щетиной, красноармейская форма без петличек кое-как заштопана, над ботинками с отставшей подошвой грязные обмотки. Но даже такой он сейчас намного моложе него, Трифоныча.

– Выходит, советских победил не немец, а американцы, раз их слова себе на груди пишете? – говорит дедушка, проходя к столу.

– Выходит, – опять усмехается Трифоныч. – Есть будете?

– Мне без надобности. А ему дай, – кивает на отца дедушка. – От голода на заводе в Челябинске умер. И от работы. Трудармия.

Бусыгин наливает всем водки, отцу ещё и большую тарелку супа. Все вместе выпивают. Отец принимается жадно есть, то и дело протягивая руку за хлебом. Но ни супа в тарелке, ни хлеба на столе не убывает.

– Зря ты парня своего прогнал. Дал бы денег сколько-нито.

– Если бы на пользу, – хмурится Бусыгин. – Спустит за месяц. Работать по-настоящему не хочет.

Дедушка кивает, но нравится ему такой ответ или нет – не ясно.

– Как у вас т а м? – спрашивает Трифоныч. Ему радостно видеть деда и отца, хочется о многом расспросить и о своей жизни рассказать. – Есть т а м что-нибудь?

– Сам узнаешь, – скупо отвечает дедушка Петр.

– Скоро?

– Не скажу.

– Мать, бабушку встречаете? Другую родню?..

Дед ничего не говорит. Ему, похоже, всё на кухне нравится. Он прислушивается к огню в печке, гладит ладонью пластик стола, смотрит на большой глянцевый лист календаря с котятами – Татьяна ещё покупала.

– Справно живёшь.

– Да вроде, – соглашается Трифоныч. – Только на мне, видно, всё кончится.

– Не думай. Другое будет. Для нас чудное, а для них в самый раз. Потом опять другое…

– Дак чужое уже всё, непонятное.

– Потому и забирают нас. Это его раньше времени. – Дедушка кивает на отца. Тот продолжает жадно есть. И молчит. Молчаливым он был и при жизни, во всём слушался деда.

– Я никуда не собираюсь. Силы у меня ещё есть, – не соглашается с резонами деда Трифоныч.

Дед крякает.

– Сегодня ты бабе показал свою силу… На работу теперь только и способный. Там за этим внимательно следят. – И дедушка Пётр неопределенно машет рукой куда-то в сторону.

Помолчали. А что скажешь?..

– Чего раньше не приходили?

– Нужды не было.

– Оставайтесь у меня. – Трифоныч замолкает. Добавляет с трудом: – Один я…

– Кабы можно было. Ты к нам придёшь. Не сейчас.

Дед вздыхает и смотрит на отца. Тот понимает его. Поднимается из-за стола, напихивает в карманы штопаных-перештопанных красноармейских штанов столько хлеба, что они начинают бугриться.

– Бывай пока, – говорит дедушка Пётр. – Уходить надо.

У Трифоныча перехватывает горло. Он подается вперёд, хочет обнять дедушку и отца, не многих из дорогих в его жизни людей. Но мешает стол. Да и гости отстраняются.

– Нельзя тебе.

И вот уже нет обоих.

Бусыгин опускается на табурет. Неподвижно сидит, опустив голову.

Гудит пламя в печке, и что-то ненужное бормочет телевизор.

В обед выяснилось, что исчез Димка Побочный.

– Виктор Иванович, у нас, кажется, чепе, – сказала аспирантка Ирина. – Побочного нет. Утром по деревне он с группой тоже не ходил. Куда только мог деться?.. – Ирина в недоумении пожала худыми, как у топ-модели, плечами.

– То есть? – спросил Анохин. Борщ у девчонок получился отменный, густой, с молодой зеленью, Анохин такой любил. И оттого его голос прозвучал благодушно. – Может, дрыхнет где-нибудь? Куролесил всю ночь с местными, теперь отсыпается, барбос.

Как ни контролируй ребят, некоторые после отбоя выбирались через окно и гоняли со здешними парнями на мотоциклах. Побочный первый, среди местных он сразу стал своим.

– Да нет, мы смотрели. Нигде нет.

– А что же раньше не сказали? – вскользь пожурил Анохин, поднимаясь из-за стола и всё ещё оставаясь спокойным. – Пойдёмте вместе посмотрим.

С Ириной, а потом и с пообедавшими студентами он обошёл школу, подергал ручки запертых классов и подсобных помещений, спустился в подвал. Становясь всё более озабоченным, Анохин осмотрел пришкольную территорию, укромные места в бурьянах за спортивной площадкой.

Побочного нигде не было. Анохин собрал студентов.

– Кто видел Диму последний? Скрывать ничего не советую.

– Правда, ребята, выкладывайте начистоту. От ваших слов многое зависит, – поддержала Ирина и преданными глазами посмотрела на Анохина. В экспедиции она была его заместителем.

Но ничего внятного студенты сказать не смогли. Спать Побочный лёг вместе со всеми, а утром его спальный мешок оказался пустым. Анохину сразу не сообщили потому, что думали, вот-вот заявится. За Димкой и раньше такое водилось – мог прийти под утро, а то и к завтраку.

О том, чтобы продолжить запись фольклора, теперь не могло быть и речи. Но по домам Анохин всё-таки пошёл, надеясь что-нибудь узнать у местных ребят. Оказалось, тем тоже ничего о Побочном неизвестно. Большинство вместе с родителями уехали на сенокос, а те, что оказались дома, возились во дворах с мотоциклами или высовывали из окон заспанные физиономии и отвечали одно и то же: не знаем.

Оставалось обратиться к властям.

Выслушав Анохина, глава сельской администрации позвонил участковому.

– Бог троицу любит, – сказал не по годам дородный участковый, вскоре появляясь в кабинете главы. Отдуваясь, он снял фуражку, вытер околыш изнутри пухлой ладонью. – Ну, жарища! Пекло прямо. У вас типа каждое лето так?.. Баргадаевы и Голошубовы тоже своих парней ищут.

Будто не слыша последних слов, глава администрации налил из пластиковой бутылки на столе стакан минералки, прищурился:

– Это тебе не в городе прохлаждаться. Нынешнее лето с прошлогодним не сравнить, то жарче было.

– Скажете тоже – прохлаждаться…

– А то нет. – Глава крупными глотками выпил воду, налил ещё. Вид у него был помятый, под глазами набрякли мешки.

– Дежурствами начальство заколебало, личного состава не хватает.

– А я всё думаю, чего это он на село подался!..

Торопиться здесь не было принято. Анохин едва сдерживался. Руководитель практики, он отвечал за каждого студента. Сидевшая рядом Ирина коснулась его руки. Анохин с досадой отстранился. Глуповата всё-таки барышня!.. Демонстрация отношений сейчас была особенно неуместна.

– У Баргадаевых и Голошубовых тоже проблемы, – повторил участковый и расстегнул на папке из кожзаменителя молнию. – Ушли вечером, до сих пор нет. Я вот чего думаю. Соберём население и прочешем ближние колки. Мало ли… – Он вопросительно посмотрел на главу администрации.

Тот неопределённо шевельнул бровями, словно говорил: твоя забота, ты и решай. Участковый протянул Анохину листок:

– Вот бланк, пишите заявление.

– Клёво! – крикнул сверху кто-то из ребят. Сильный ветер сносил его слова. – Жмурик собственной персоной! Улёт!..

Студенты, молодые, здоровые лоси, первыми выбрались из оврага и сейчас с рюкзаками и спальниками стояли у его края, дожидаясь остальных. Смотрели они куда-то в сторону.

– Виктор Иванович, встретить покойника – это к неудаче? – спросил кто-то из студенток.

Анохину впору было самому помогать, но он подал руку Ирине и тянул её вверх по крутой тропинке. Кисть у аспирантки была белая, крупная, с проступающими под ухоженной кожей лучевыми костями. Ирина, опустив глаза, смущённо, женственно улыбалась.

– Что за пораженческие настроения! – преувеличенно удивился Анохин, стараясь говорить так, чтобы не было заметно одышки. – Всё будет тип-топ. Наберём материала – машину заказывать придётся!..

Духовой оркестр они услышали ещё в овраге. Сочетание было противоестественное, дикое. Июльская буйная зелень, жадно тянущиеся к солнцу кустарник и травы, бойкая скороговорка ручья – и печальные, теснящие сердце звуки. Путь в Михеевку через овраг им подсказали в автобусе, так было короче. «Угораздило, – подумал Анохин. – Вот как бабы-Зоино село встречает!..»

По улице с одноэтажными панельными и тёмными брусовыми домами медленно двигался грузовик. Его борта были опущены, посередине кузова стоял обтянутый красной материей гроб. За грузовиком шли подростки с горящими на солнце трубами и играли, старательно надувая щёки. Странно, но ни в кузове, ни за грузовиком родни и провожающих видно не было. Венков, как это принято, тоже никто не нёс.

– Одинокий какой-нибудь человек, – вполголоса предположила Ирина, как и всё последнее время, стараясь держаться рядом с Анохиным. В голосе аспирантки слышались исследовательские нотки. – Не по традиции обряд, неправильный… Ребята, прекратите, наконец, имейте уважение хотя бы к смерти! – несердито, по-другому у неё не получалось, сказала она студентам.

Те, посмеиваясь, смотрели на Димку Побочного. Димка, закатив глаза и втянув щёки, прижимал к груди крест-накрест сложенные руки со сжатыми кулаками. Напоминало это трафаретку на трансформаторной будке. «Всё ещё так далеко от них!..» – с неясным чувством подумал Анохин.

То, что произошло следом, заставило его лишь усмешливо повести головой. Покойник, профиль которого виднелся в гробу, вдруг сел, опёрся руками на обтянутые кумачом края и крикнул музыкантам:

– Без туфты! Всё по правде, как на самом деле! А то хрен вам, а не деньги!..

Студенты хохотали, Димка Побочный свалился на траву и дрыгал ногами в стретчевых джинсах.

– Похоже, у здешнего народа с выдумкой всё в порядке. Фольклор должен быть богатый, – смутилась Ирина. И опять это получилось у неё мило, женственно.

Второй раз грузовик с гробом они увидели уже возле сельской администрации. Её здание было приметно издали – над крышей трепетал на крепком ветру триколор. Судя по всему, Михеевка в советские времена была центральной усадьбой совхоза, село немаленькое, но народа на улицах почти не было видно. На редких встречных Анохин, посмеиваясь над собой, смотрел тем не менее пристально. Вдруг родня?..

Во внешности главы сельской администрации он тоже пытался отыскать нечто знакомое. Нагруженные рюкзаками и спальными мешками студенты остались на просторном крыльце, а Виктор Иванович сидел в кабинете с анодированным двуглавым орлом на стене и рассказывал о целях фольклорной практики. Глава, его где-то возраста мужчина – узколицый, полуседой, со сметливым взглядом, – понимающе кивал, озабоченно хмурил брови. Об экспедиции ему уже сообщили из района. Он оглянулся на окно, за которым медленно проплывал грузовик с гробом.

– Обряды нужны, говорите, песни? Тогда Серёга Дыбов вам в самый раз. Помещик наш.

– Помещик?.. – Анохин тоже посмотрел на окно.

– Ну, фермер. Сейчас ещё ладно, никто не причитает. А то наймет старух, те сядут вокруг, плачут, какой, дескать, был хороший. А Серёга лежит в гробу, довольный!.. И так кругами по селу, пока не надоест. Прямо как сейчас.

– Любопытно… И часто это у него?

Глава помолчал, слушая траурную музыку.

– А ничего играют, верно? Наша клубная самодеятельность, между прочим, я нашёл им специалиста… Ну, не так, чтобы очень. Но раза три-четыре в году однозначно. Это когда Серёга запивает. – Глава администрации вдруг подался вперёд и, оглянувшись на соседнюю комнату, где находилась секретарь, приглушил голос: – Анекдоты тоже собираете? Частушки с картинками там, мужские всякие поговорки? А то у меня есть… – И подмигнул. – Ладно, это потом. Устраивайтесь, я Лидии Степановне сейчас позвоню.

Директора школы пришлось подождать. Когда эта Лидия Степановна появилась, стало ясно, задержалась она не случайно. Вид у женщины был недовольной. Во время фольклорных практик Анохину приходилось сталкиваться с разными директорами школ и заведующими клубами – обычно туда определяли студентов на постой. Одни старались во всём помогать, вспоминали собственные студенческие годы, заискивали перед горожанами. Другие относились сдержанно, сухо, если не сказать, враждебно. Почему – неизвестно.

Лидия Степановна, похоже, принадлежала к последним. Это была рыхлая женщина с белёсым стелящимся пухом на щеках.

– Здравствуйте, – чётко выговаривая каждую букву, ответила она на приветствие Анохина. – Предупреждаю, в помещении школы не курить, спиртные напитки не распивать!.. Вы старший? Ваша фамилия?

Анохин представился. Директор школы достала блокнот и записала. Повисла неловкая тишина.

– Сейчас будут брать отпечатки пальцев… – вполголоса сказал Димка Побочный.

– Не умничай! – одернула Лидия Степановна, поворачиваясь всем телом к нему. – Я не обязана вас принимать!

Её следовало бы осадить, но Анохину не хотелось начинать с этого отношения. И то сказать, какому администратору понравится, когда на голову сваливается такая орава. Незваный гость, как известно… Не отказала под благовидным предлогом – и на том спасибо.

– Пошли, – махнул он студентам, направляясь вслед за директором к высокому крыльцу двухэтажной кирпичной школы.

– Какая неприятная тётка, – тихо сказала Ирина. Она догнала Анохина, подхватив с травы рюкзак своей большой белой кистью. – Какой вы всё-таки выдержанный человек, Виктор Иванович. Я бы так не смогла!..

Анохин опустил голову, скрывая усмешку.

Одна из несправедливостей жизни в том, что старших начинаешь понимать поздно. Когда они, зрелые люди, могут рассказать, что чувствуют и думают, ты ещё не готов. Ты пацан со своими интересами, потом парень, интересы тоже соответствующие. А когда созреешь для понимания, бабы Зои уже нет, умерла. Ты помнишь её сухопарую фигуру, нос уточкой, то, как быстрым движением она вытирала большим и указательным пальцами уголки рта, а чем жила, что за свой век передумала – не знаешь. И никогда уже не узнаешь, хотя она родной тебе человек. Трагическое несовпадение поколений. Несовпадение зрелости, акме, как говорили древние…

День заканчивался. Здесь, на юге огромной области, белых ночей не было. Солнце зашло, ветер утих, сумерки затягивали село, делая всё вокруг невнятным, только угадываемым. Треволнения неблизкой дороги, закупка необходимого, а ещё раньше – унизительные поиски спонсоров (институтских денег на фольклорную практику, как водится, не хватало) – всё это было позади. Анохин вздохнул свободней, пружина внутри ослабла. Он старался не думать о том, что вся работа, собственно, впереди. Неспешно шёл по улице, смотрел на освещённые окна, на чёрные, по-особому плотные в густеющих сумерках палисадники.

Липы, наверно, баба Зоя помнила. Старые. Они да ещё, пожалуй, церковь из тех времен – по виду, недавно восстановили. А всё остальное знать не могла. Дома наверняка другие, водонапорной башни не существовало по определению, нынешних клуба и школы не было тоже. Были толчки телеги на комьях застывшей грязи, запахи лошадей и дёгтя от ступиц, стыд, злорадные лица вокруг, обида. Люди доверчивы, им показали на таких, как бабы-Зоина семья, мол, кровопийцы, кулачьё, виноваты во всех бедах – они поверили. Из мстительной зависти плевали вслед и швыряли комьями мёрзлой земли. Хотя чему было завидовать, знали бы о будущем высылаемых – плакали бы. Всё-таки люди…

«Не знаю даже, где дом бабы Зои стоял. Не расспросил…».

Анохин возвращался к школе, проводив Анатолия Григорьевича – так звали главу сельской администрации. Тот заходил посмотреть, как устроились. В общем, лучше, чем можно было ожидать. Директор школы открыла два класса, один для ребят, другой для девчонок. Анохину дала ключ от учительской, где имелись телефон и диван. Такого подарка Анохин не ожидал, он готов был расположиться со студентами. Хорошо и то, что Лидия Степановна разрешила пользоваться школьной столовой – будет где готовить. Директор оказалась не такой уж и суровой. Резкие смены настроения? Менопауза?..

Глава администрации, похоже, заходил не только для того, чтобы проверить, как устроились. Судя по всему, он ещё надеялся выпить. Кое-что в его поведении говорило об этом. Разговор часто прерывался, оба замолкали, но Анатолий Григорьевич всё не уходил. Выпить для налаживания контакта следовало бы, но Анохин в экспедициях устанавливал сухой закон. От кофе же глава решительно отказался: не надо, не надо, и так женщины на работе запоили!.. О прошлом Михеевки он знал мало, был нездешний, в середине восьмидесятых приехал после сельхозинститута по направлению. Когда Анохин попытался выяснить, много ли в селе старожилов, скучно заметил, что надо обратиться к секретарю, все списки у неё. А если требуются довоенные документы, это в районный архив.

Насчет архивов Анохин не обольщался. Широко открытые в перестроечные годы многие фонды опять стали недоступны. В том числе те, что были связаны с репрессированными. Да и не нужны ему были сейчас архивы.

– А зачем вам наши старожилы? – вдруг спросил глава. – Обычаи помнят, фольклор разный – потому?

– Это тоже. – Анохин провёл ладонью по полированному столу учительской. За время каникул тот припал пылью, сделался тусклым. – Моя бабушка из здешних мест. Вдруг родственники найдутся.

– А как бабушкина фамилия?

– Гостюхина.

Анатолий Григорьевич подумал.

– Нет, не знаю.

Чтобы оживить вялый разговор, Анохин напомнил, улыбаясь:

– Так что насчёт частушек с картинками?.. Обещали.

– Ну, это надо под настроение… – Отведя глаза, глава поднялся с дивана. В его движениях, в отведённом взгляде чувствовалась сдержанная досада. И Анохину ещё раз подумалось, что Анатолий Григорьевич рассчитывал выпить. – Потом как-нибудь. Баян опять же…

Но несколько частушек по дороге всё-таки вспомнил. Правда, они были без «картинок», и Анатолий Григорьевич их не спел, а продекламировал. «По деревне мы идём, / В том конце воротимся, На сарае девки спят, / Ночевать попросимся». Один из многочисленных вариантов распространённого сюжета. «Хорошо тому живётся, / У кого одна нога./ Тому пенсия даётся,/ И не надо сапога». Эта частушка встречалась реже, её глава слышал ещё в детстве, от отца. Тот был инвалидом войны, пел, можно сказать, про себя.

– О войне отец не рассказывал, – заметил Анатолий Григорьевич таким голосом, словно извинялся за эту глупость, частушки, и за то, что вспомнил их. Он смирился с тем, что выпить не удастся. – Я был пацан, мне интересно. Подвиги там, героизм, а отец – молчок. Отстань, говорит. Когда и по шее даст, если очень приставал.

– Что вспоминать… Узаконенное убийство. Бойня.

Глава администрации на это промолчал, развивать тему войны в таком ключе не собирался. Он сорвал ветку черёмухи в палисаднике, мимо которого проходили, и спросил, отмахиваясь от комаров:

– Вы что, специально в Михеевку приехали? В смысле, о родственниках узнать?

Анохин ответил не сразу.

– В какой-то мере.

Не зная того, Анатолий Григорьевич затронул потаённое, главное, больное. Можно было бы фольклорную практику провести где-нибудь и ближе к их северному городу, не портить отношений в деканате. Но в последние годы Анохин всё настоятельнее чувствовал необходимость побывать на родине бабы Зои, увидеть, точнее – почувствовать, места, где та выросла, откуда пошёл их род. Словно это могло дать ответ на нечто важное. Анохин не совсем понимал, что за этим стоит, но потребность такая была, и острая. Расставить акценты?..

Сумерки, тишина, неторопливое движение по выложенной светлыми бетонными плитами улице располагали к доверительности.

– Странно, я своей жизнью обязан коллективизации, – сказал Анохин. – Не было бы её, и меня не было бы.

– Как это?

– Я не всё вам сказал. Семью бабушки раскулачили, сослали на Север. Мать уже там родилась. Разве встретились бы родители, если не коллективизация, не сослали Гостюхиных?..

– М-да, – неопределенно отозвался в сумерках глава.

«Не понимает», – подумал Анохин. Он и сам остро, по-настоящему осознал это не так давно. Коллективизация – ещё не всё. Нужно было, чтобы первый муж бабы Зои погиб в начале войны и она сошлась с занесённым в деревню комиссованным солдатом, от которого и родилась мать. Не случись войны и коллективизации, всё было бы сейчас другим. И Михеевка, и его нефтяной город, и страна. Другие, не родившиеся, люди жили бы, и не существовало бы большинства тех, кто живёт теперь. Война, раскулачивание перемешали, переварили всё в беспощадных котлах, корёжили судьбы, с кровью рвали прежние связи. Но и завязывали новые, которых никогда не было бы, пойди история иначе.

Думать об этом странно, желать, пусть задним числом, кощунственно, но ныне живущие должны быть благодарны, что всё произошло именно так. И мясорубка войны, и бесчеловечное раскулачивание, а если заглянуть глубже – и ордынское нашествие, и княжеские междоусобицы, и Петр Первый, ломавший страну через колено, и многое другое, чем наполнена история. Всё это нужно было, чтобы родился именно ты и живущие теперь люди. Дикость, бред, а тем не менее.

– Как всё-таки странна жизнь, – сказал Анохин. – И жестока.

Анатолий Григорьевич внимательно посмотрел на него и не ответил.

– Пришли, – заметил он у дома с ярко освещёнными окнами, похоже, стеклопакетами. Как и полагалось дому у человека при власти, выглядел дом солидно. – В случае чего обращайтесь. – И глава администрации скрылся за калиткой.

Анохин ещё прошёлся по селу. Людей, как и днём, на улицах почти не было. Горьковато пахло огородами и остывающей к ночи листвой из палисадников. Наверно, так же было и в бытность бабы Зои. Ещё помыкивание коров из стаек, звучные удары молочных струй в подойники, запахи болтанки для коров, оседающей дорожной пыли…

От школы слышался треск мотоциклов, и видны были рубиновые огоньки стоп-сигналов. Кирпичные стены мазал свет фар. Обычная история, местные пришли знакомиться. Чем в итоге обернётся ситуация, дружбой или дракой, предугадать было трудно.

– Что скажете, парни? – спросил Анохин, подходя и стараясь, чтобы его голос прозвучал в меру строго, но и доброжелательно.

Ближний к нему подросток повернул ручку газа, мотоцикл взревел.

– А ты кто такой?

– Вообще-то к старшим обращаются на «вы».

– Это он от застенчивости, – со смешком вмешался Димка Побочный, который, оказывается, находился среди мотоциклистов. – Они нормальные ребята, Виктор Иванович. Аборигены. Приглашают наших девчонок на дискотеку.

Ни на слова о застенчивости, ни на «аборигена» подросток не обиделся. Хватило чувства юмора. К нему и к Димке Побочному, опустив с обеих сторон мотоциклов на землю ноги, стали съезжаться остальные здешние парни. «Коммуникабельный человек, – подумал о студенте Анохин. – Практика у него должна пойти хорошо. Но и глаз да глаз за таким нужен».

– Ладно, Димон, выступать!

– Конкретно говорю.

– Не гони пургу, хрюндель!..

– На дискотеку? Это, конечно, можно, – сказал Анохин, стараясь не упускать инициативы, это было важно. – Но не сегодня, мы с дороги… Дима, что это у тебя?

Мотоциклисты радостно заржали. Почти у каждого в руках была банка с пивом. Как они при этом умудрялись управлять мотоциклами, оставалось загадкой.

– Всего лишь пиво, Виктор Иванович. – Голос Побочного звучал невинно. Он продемонстрировал бутылку, которую держал за спиной. – Безалкогольный напиток, минздрав ничего не имеет против. Честное слово!..

Анохин направился к крыльцу школы. Выйти из разговора тоже следовало вовремя.

– Ладно, потом поговорим… Напоминаю, в одиннадцать отбой.

Молодёжная субкультура, своя табель о рангах. Со временем большинство придёт к общепринятому, станут нормальными скучными взрослыми. А пока сленг, сходная манера поведения, престижная в их среде одежда (они говорят «прикид») – стремление быть в стае своим, потому что непохожим приходится туго. И осуждать нельзя, сам был молодым, хотя от некоторых вещей коробит. Зэковские лексемы на каждом шагу, сидение на корточках, мат от девчонок, назойливые «как бы», «короче», «на самом деле». И это повальное увлечение пивом, банка или бутылка в руках как система опознавания свой-чужой. Многое, конечно, от комплексов, от неуверенности, от подспудного страха перед взрослой жизнью – понять, в общем, можно.

Анохин усмехнулся. «Что-то я стал всех в последнее время понимать… Возраст, клыки поизносились?».

– Ой, как хорошо, что вы пришли! – обрадовалась аспирантка Ирина, выглядывая из отведённого девчонкам класса. – Жареную картошку будете? – И оглянулась, окликнула кого-то в классе: – Ты куда дела спальник, Даша? Найди, солнышко, Виктора Ивановича будем кормить!

Ей ответили что-то невнятное. Похоже, там были заняты разговором через открытое окно с мотоциклистами.

– Дашуля, лапонька, скоренько!.. – Это уже было сказано с игривой капризностью.

Анохин в очередной раз отметил, Ирина кокетничает не только с ребятами, но и с девчонками. Тоже, наверно, форма защиты – неопределённый статус, не студентка и не преподаватель, чужая тем и этим. А может, просто избыток женского начала, особый талант. Или бисексуалка, что сейчас не редкость. Но важно другое: всего-то на несколько лет старше, а уже не как остальные, внимание и забота о руководителе практики. Пусть небескорыстные, но тем не менее.

– Это где же вы картошку раздобыли? Старой ни у кого не должно остаться, для новой рано.

– У нас рано, а здесь… Дашуля, осторожно, умоляю, перевернёшь!.. – Ирина опрометью бросилась обратно в класс.

Через минуту она стояла в учительской с пластиковой миской в руке.

– Почти пюре, Виктор Иванович, с молодой картошкой всегда так!.. Зато тёплая, в спальнике пришлось держать. – Аспирантка засмеялась, опустила миску на стол и огляделась. – Как хорошо у вас, Виктор Иванович!.. Даже нормальный стол есть. Можно я буду здесь обрабатывать материал?

– Не вопрос.

– Защита на носу, а у меня ещё конь не валялся, – сочла необходимым пояснить Ирина извиняющимся голосом.

– Не прибедняйтесь, Ира, кое-что у вас есть.

– Только благодаря вам. Вы мне так помогли, Виктор Иванович!..

– Прямая обязанность научного руководителя.

– Если бы не вы… Я вам не знаю, как признательна!..

Эти взгляды, постоянное стремление находиться рядом, как бы случайные прикосновения… Аспирантка – взрослая женщина, он ещё не старый мужчина – почему бы и нет? Но сейчас, в Михеевке, это было совершенно ни к чему, мешало. Всё в Анохине было настроено на другое. Тем не менее он сказал:

– Скромность – прекрасное качество, Ира. Но жизнь слишком коротка, чтобы долго быть скромным. По крайней мере, так считали древние полинезийцы.

Девушка с готовностью засмеялась:

– Древние полинезийцы, прекрасно!.. Такой хороший вечер, Виктор Иванович. Может, посмотрим село?

– Обязательно. Но завтра.

– Ловлю на слове!..

Поужинав, Анохин выключил в учительской свет, достал мобильник и набрал домашний номер. Представил, как жена, отложив баночку с кремом, потянулась от туалетного столика, взяла трубку. Она уже в ночной рубашке, готовится спать – жаворонок, всегда ложилась рано. Приглушённый свет бра, будничное лицо немолодой интеллигентной женщины.

– Да, Витя. Что-то случилось?

Легкое удивление, сегодня он уже звонил.

– Всё нормально. Как вы?

Анохину не хотелось, чтобы жена думала, что он рад – вырвался из дома. Отношения у них были хорошие, ровные, но в фольклорные экспедиции Анохин уезжал с удовольствием. Не только потому, что полагалось по службе. Время, когда они жили в балке на окраине, топили буржуйку, носили воду из колонки и не могли друг без друга, давно прошло. Но показывать это было бы неправильно, Людмила подобного не заслужила.

Однако не это сейчас было главным.

– Настя где? Дома? – Анохин задержал дыхание.

– У девчонок, они в клуб собрались, – легко ответила жена. – Знаю, как ты к этому относишься, но мы не можем лишать её развлечений. Она молодая, согласись.

Эта необязательность тона, за которым понимание своей вины и в то же время желание усовестить его за излишние страхи.

– Люда, я тебе тысячу раз говорил, нечего ей в этом клубе делать!.. – Хотелось сказать резкость, но Анохин сдержался. Смешно ругаться по телефону.

Жена заторопилась, быстро перевела разговор на другое:

– Да, совсем забыла. На конкурс подал документы некий доктор филнаук по фамилии Нечипаев. Схватки под ковром предстоят нешуточные. Говорят, он хороший знакомый проректора.

Анохин промолчал. Да бог с ним, этим конкурсом!.. В жизни существовала масса вещей, на которые не стоило обращать внимания, но к дочери это никак не относится. Анохин за неё боялся – до паники, до судорожно сжатых кулаков. Семнадцать лет, домашняя, милая, глупая – всё может случиться. У ночного клуба была дурная слава, там кололись в туалетах и нюхали, там же трахались. Это несмотря на регулярные рейды полиции.

– Витя, ты слышишь меня?

– Нечипаев так Нечипаев, – сухо сказал Анохин. – Одним претендентом больше, одним меньше.

– Тебе это неинтересно? – удивилась Людмила. В голосе сквозило осуждение. За почти двадцать лет совместной жизни она стала не столько женой, сколько коллегой и другом. – Ты давно заслужил кафедру, Витя! А что касается докторской, так это дело времени. Вспомни Веретенникова. Если уж он…

То, что жена ставит его на одну доску с пронырливой бездарью Веретенниковым, было досадно и неприятно.

– Ладно, Люда, потом. Я сегодня набегался, спокойной ночи.

Анохин распахнул окно. Мотоциклистов во дворе школы уже не было. На крыльце курили, слышались голоса и молодой смех. Анохин смутно удивился: на небе были звёзды. Из-за белых ночей в их северном городе звёзд сейчас не видно. Чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вздохнул и закрыл окно. Комары. Не включая света, Анохин прошёл к дивану.

Хватит либеральничать, надо всё жёстко поставить на свои места. Пусть жена и дочь считают его самодуром, потом поймут. Молодость – опасное время. Ломка стереотипов, тяга к новому, в итоге движение цивилизации, если уж по большому счёту, – всё так. Но как легко в молодом стремлении к необычному и новому потерять здоровые ориентиры. Частный случай, но от этого не легче, если такое произойдет с твоим ребёнком. Перевод стрелок в тупик, деградация и гибель. Молодость не в состоянии понять скрытых угроз, пусть и звучит это расхоже.

Когда-то он прочёл научно-фантастический рассказ, запомнившийся своей странностью. Позже понял, это метафора. В отсеке командира космического корабля из другой галактики стояло нечто вроде контейнера с растением. Это был сын командира. На их планете с несколькими лунами существовал обычай достигшую определённого возраста молодёжь подвешивать к деревьям. Из полных жизни юношей и девушек они превращались в субтильные, вялые существа. Но это был единственный способ сохранить им разум. Те, с кем не удавалось проделать подобное, в полнолуния сомнамбулически двигались к ручьям, погружали в воду руки и прорастали в дно. Командир космического корабля вовремя не перевёл сына в состояние, позволяющее оставаться мыслящим существом. И тот превратился в растение.

Прямолинейно, наивно. Но как, черт побери, верно!..

Поход по ближним к Михеевке берёзовым колкам ничего не дал. Участковый, сменив обычную форму на камуфляж, подбадривал двигавшихся между деревьями людей. Но, похоже, сам не очень-то верил в свою затею. Это чувствовалось по его многословию и суете, никак не идущим полному телу.

Родственники пропавших сельских ребят перестали искать первыми. Негромко переговорив между собой, вернулись в Михеевку. Вскоре по дороге мимо колков пронеслась темная «Нива». Баргадаевы и Голошубовы, похоже, решили действовать самостоятельно. По одному принялись возвращаться в село и остальные участники поисков. У каждого находилась причина. Прочёсывающая колки цепь редела, становилась короче. Часа через полтора поиски продолжали одни студенты.

– Мы, русские, всегда так! В армии служил, несколько чурок всю роту держали. А мы каждый за себя!.. – Гена Бобров, невысокий кареглазый крепыш, презрительно смотрел вслед уходящим. – Почему так, Виктор Иванович?! В фольклоре – сам погибай, а товарища выручай, один за всех и все за одного! А на деле…

Анохин среагировал не сразу. Колок занимал скат холма, отсюда, с возвышенности, хорошо были видны и улицы Михеевки, и заслоняющее крыши зелёное кипение июльских деревьев, и окрестные поля. О том, что на них не так давно что-то выращивали, можно было лишь догадываться. Сейчас почти всё пространство вокруг села заполонила сурепка, её яркое жёлтое пространство подбиралось к крайним домам, окружало село едва ли не со всех сторон. Лишь кое-где угадывались ряды картофеля, издали кажущиеся игрушечно красивыми, и полосы дымчато-зелёной пшеницы.

Анохин сдержал вздох. Для него, выросшего в деревне, видеть подобное было непривычно, диковато. Но и то правда, ничего постоянного не существует. Время смывает не только совхозные поля. Когда-то здесь стояла тайга, Михеевки и в помине не было. Звери рыскали в чащобе, коршуны, словно распятые, висели в небе, время будто застыло. Казалось, навсегда. Но, громоздя с Уральских гор морену, надвинулся ледник, смял тайгу, выморозил и омертвил всё вокруг. Люди в звериных одеждах кочевали по тундре, охотились на мамонтов – и тоже казалось, это навеки, так будет всегда…

– Виктор Иванович, что вы молчите? Почему так получается? Почему русский народ организоваться не может? Сам, а не варягов ждать, чтобы пришли и нас построили. Фольклор, выходит, одно, жизнь – другое!..

Анохин оторвал взгляд от полей. Его и самого занимала противоречивость, а порой и откровенное несоответствие паремий[2] реальности. Но сейчас рассуждать об этом не хотелось.

– Спроси что-нибудь полегче, – сказал он, устало опускаясь на пень.

Даже здесь, под деревьями, было жарко. Хотелось пить. На редкой траве застыли жидкие, в солнечных пятаках тени от берёз. Вести сейчас серьёзные разговоры никакого желания не было, но, чтобы не ударить в грязь лицом перед студентами, Анохин добавил:

– А может, пословицы – это ещё и нравственный ориентир в народном сознании? То, что должно быть, к чему следует стремиться? Не думал?

Бобров загорячился:

– Да ладно, Виктор Иванович! Вы на лекциях сами говорили, фольклор – это народный опыт, выработанный веками. Цитату из Потебни приводили, типа, пословицами становится то, с чем народ абсолютно согласен, что прошло через слои его понимания. Даль о том же говорил. Горький вообще считал, не литература, а фольклор точнее всего отражает жизнь. Не о нравственных ориентирах речь, Виктор Иванович, бросьте!..

Ох уж эти отличники. Даже полузабытого Горького знает. Особенно въедливо допытываются те, кто кое с каким житейским опытом – работали до института или в армии служили. Но отвечать Анохин не стал – к ним, глухо похлопывая берёзовым прутом по просторным камуфляжным штанинам, приближался участковый.

– Всё под контролем, всё нормально! – бодро заявил он. – Здесь не обнаружили, значит, больше шансов в другом месте найти. Отрицательный результат – тоже результат! Верно, девчата?

Студентки отводили глаза, вяло пожимали плечами. Они тоже устали на жаре.

– Кстати, что он из себя представляет, этот ваш Побочный? Как его охарактеризуете? С кем дружил, чем интересовался?

– Нормальный парень… Прикольный, – неохотно отозвалась круглолицая хантыйка Света Кунина.

Участковый пытливо прищурился – он, похоже, подражал какому-то персонажу из милицейского телесериала.

– Неформальный лидер, я правильно понимаю?

Света промолчала, вместо неё ответила Даша Калиникова:

– Можно и так сказать. – Она смотрела на участкового на удивление ясными чистыми глазами. – Димка неординарный человек, об этом не только на факультете – все в универе знают.

– Неординарный, говоришь?.. М-да, жизнь у таких бывает яркая, но ухабистая – глубокомысленно изрёк полицейский. – И частенько короткая.

Девчонки молчали, а Бобров упёрся в участкового взглядом.

– Вы так говорите, будто мы труп ищем!

Участковый выпрямился, его лицо стало отчуждённым:

– Вот этого не надо! Я ничего такого не говорил. Я считаю, человек не мог пропасть бесследно, зацепки должны быть. Не так, что ли?

– Почему надо искать здесь, а не в деревне? Вы людей опрашивали? – не уступал Бобров, его карие глаза смотрели зло.

Участковый не сдержался:

– Ты что, учить меня вздумал? Проверяешь?

Анохина тоже раздражал не очень умный полицейский, но дать разгореться страстям было нельзя. Участковый и Бобров почти одного возраста, а конфликты между такими возникают на ровном месте. Тем более, если девчонки рядом.

– Хватит, успокоились! Не время выяснять отношения. Я вот что думаю. А если с собакой попробовать искать?

На мгновение лицо участкового стало неловким.

– Кинолог в райотделе работает за деньги.

– То есть?

– Оплачиваете услуги – приезжает с поисковой собакой.

Анохин задержал на участковом взгляд. Впрочем, сейчас всё что угодно может быть. Рынок.

– Хорошо, я оплачу. Вызывайте.

– Погодите, у меня ещё одна версия. – Полицейский оживился. – Как там французы говорят, шерше ля фам? Вот и мы отработаем этот вариант, будем искать женщину. Есть кое-кто на примете…

Участковый повёл плечами, взявшись за мягкий козырёк, поправил пятнистую камуфляжную то ли фуражку, то ли кепку. Похоже, полевая форма придавала ему уверенности, заставляла чувствовать себя ловким и удачливым.

– Значит, так. Студенты возвращаются в село, а вы пошлите со мной. Если хотите, конечно.

– Хочу, – сказал Анохин.

Первый день практики сложился на редкость удачно. Ирина оказалась права, фольклор в Михеевке был богатый. В живых ещё оставались бабушки, которые помнили свадебные песни и похоронные причитания, различные приметы, пословицы и загадки. А уж частушки, приличные и с «картинками», были коньком михеевских жителей.

Особенно повезло группе, с которой ходила Ирина. Вернувшись в школу, студентки показывали одна другой записи и прыскали. Просматривая их дневники, Анохин отмечал другое. Конечно, любовь, ревность, насмешки над недотёпой-ухажёром или глупой девицей, солёное словцо, ёрничание – то, что всегда было в жизни и всегда будет.

Анохин находил своё. «Надоели нам бараки, / Надоели коечки, / Ещё пуще надоели / Лесозаготовочки». «Ой, колхоз, колхоз, колхоз, / Тяжёлая работушка. / Хлеба нету, есть охота, / Дай аванса, тётушка!». Но тут же: «Наша песня всюду льётся, / С ней и труд идёт смелей. / Нынче весело живётся, / Завтра будет веселей». «Наша Таня молодчина, / Трудовым горит огнем, / Успевай носить бидоны, / Вмиг наполнит молоком!»

Одни частушки действительно народ придумал, другие сочинены самодеятельными стихотворцами по заказу начальства. Но ведь сохранились, запали людям в память и те, и эти. Не так уж, получается, всё безысходно было при колхозах, ради которых, собственно, и затеяли раскулачивание, если даже казённый оптимизм не отторгнут, как инородное тело. Может, потому что невозможно только о тяжёлом? Сознание народа противится, губительно это для нравственного здоровья, необходимо и о бодром, хорошем.

Или всё глубже? Двойственно оно, народное сознание, необходимы ему и кнут, и пряник? Делам Ивана Грозного ужасается интеллигенция, а в народной памяти царь остался чем-то вроде божьей кары – значит, и сам почти что Бог. Или Сталин, этот эффективный менеджер на чужих костях…

Заиграл телефон. На дисплее «Настя». Наконец-то!..

Хотелось тотчас нажать клавишу приёма, стремительно прижать трубку к уху. Но Анохин сдержал себя, проделал всё не спеша. Могла бы позвонить и раньше. Дочь должна понимать, он беспокоится, Людмила наверняка передала.

– Слушаю тебя, – сказал Анохин сухо.

– Мапуля, не сердись! Это я.

– Слышу.

– Ну, извини, пожалуйста! Я только что проснулась.

– Что так рано?

– Не издевайся, мапуля!..

При первых же словах дочери Анохин почувствовал, как сердце повернулось, как ласковый зверёныш. Он ждал этого звонка, и только для того, чтобы заглушить тревогу и отвлечься, засел за дневники. Теперь, стараясь быть иронично сдержанным, уже не думал о дурной славе ночного клуба и о своём запрете ходить туда. Главное, с дочерью всё хорошо, он слышит её голос.

Настя торопилась:

– Вчера так клёво было!.. Мы с девчонками до четырёх часов тусовались, в клубе классно, это всё ерунда, что о нём говорят. Потом на набережную пошли, там круги нарезали…

– Комаров кормили, – вставил Анохин. Даже молодёжный сленг сейчас его не раздражал.

– Не ехидничай, пожалуйста!..

– Разве я ехидничаю? Констатирую факт.

Он был сумасшедшим отцом, безумным. Пожалуй, единственное, что делала жена, это кормила новорождённую грудью. Менял подгузники, подмывал, поднимался к дочери ночью, бессонно ходил с ней по тёмному балку, пристроив на сгибе локтя, объяснял картинки в детских книжках, а позже и читал их, учил кататься на велосипеде и многое другое – всё делал он, Анохин. Маленькая Настя путалась, называла его мапой. Она и сейчас, когда надо было подлизаться, так обращалась к нему.

В своей любви к дочери Анохин переставал понимать обычные вещи. Потребовалось вмешательство жены, чтобы он лет в десять перестал Настю мыть. «Витя, ты с ума сошёл! Она вот-вот девушкой станет, а ты за ней в ванную!..» – «Ну и что? – не понимал Анохин. – Она мой ребёнок». – «А ты не замечал, что она стесняется тебя? Ты мужчина». – «Я отец, а не мужчина». Но мыть дочь после этого разговора всё-таки перестал.

Людмила была права, с возрастом дочь менялась, и не только внешне. Она понемногу отдалялась от него, становилась ближе к матери. И подружки занимали всё большее место в её жизни. Если бы Анохину сказали, что он ревнует, он бы усмехнулся. Умом понимал, это неизбежно, вспоминал себя в подростковом возрасте, когда друзья становились важнее родителей, но душой смириться с этим было невозможно. Классе в восьмом дочь опять потянулась к нему, стала почти прежней Настей, однако где-то параллельно маячили мальчики, школьные дискотеки, шушуканье с матерью, а сейчас ещё и этот клуб…

Он затягивал разговор, но Настя поняла, что прощена и быстро закруглилась. На телефоне, дескать, кончаются деньги. Некоторое время Анохин ещё сидел молча. Дочь позвонила, это хорошо, однако он не мог избавиться от ощущения: Настя что-то недоговаривает. У неё опять какая-то тайна. Пора было бы уже к этому привыкнуть, но не получалось.

В учительскую постучались. Ирина.

– Виктор Иванович, послушайте, какая прелесть! «Сел воевода на колоду да бултых в воду. Уж он мок-мок, уж он кис-кис. Вымок, выкис, вылез, высох, сел на колоду – бултых в воду! Уж он мок-мок, уж он кис-кис…» Изумительно!

Переключиться сразу на окружающее было невозможно, потребовалось время, прежде чем Анохин хмыкнул:

– Смотри-ка, сохранилась. Эта докучная сказка есть в сборнике Афанасьева.

– Правда? А я думала…

– Не расстраивайтесь, найдётся и оригинальное. Кстати, – сказал Анохин, оживляясь, – вот вам и тема для статьи. Сравнительный анализ фольклорных жанров, переживших время и присущих определённому периоду в истории народа. Читал дневники, пришла такая мысль. Название сырое, но рациональное зерно есть. Вам нужны публикации, Ира.

– Ну-у, это слишком серьёзно. Это на докторскую тянет, – вытянула губы трубочкой аспирантка. Получилось это у неё мило, подкупающе, почти по-детски. – А я, как вы знаете, Виктор Иванович, всего лишь скромный соискатель звания кандидата.

– Так уж и на докторскую. К тому же у вас есть научный руководитель, готовый подсказать и помочь.

– Ой, Виктор Иванович, вы такой!..

Всё-таки она переигрывала. Вся как на ладони. Звёзд с неба не хватает, но в школьные словесники не пошла – в институте преподавать намного престижней. Нужно лишь сочинить диссертацию и защититься. Ради этого готова на многое, судя по всему, не очень-то принуждая себя. Другое поколение. Представление о незыблемых, казалось бы, вещах у них тоже другое.

– Виктор Иванович, вы обещали прогулку по селу. Не забыли?

– Это когда я обещал? – Анохин сделал удивленное лицо.

– А вчера, когда мы сюда приехали! – подхватила игру аспирантка. – Нехорошо обманывать доверчивую девушку. Негуманно.

– Неужели?..

Ирину следовало держать на расстоянии, своей откровенной готовностью она сбивала настрой, отвлекала от главного. Но Анохину самому тоже хотелось пройтись по селу. Засиделся за дневниками, да и вечер хорош.

– Ну что ж, пацан сказал – пацан сделал.

Аспирантка засмеялась:

– Значит, пойдём? Давайте прямо сейчас!

– Почему бы и нет? Дневные труды завершены, настало время отдохновения. Самое то, как говорят в Одессе.

Потому ли, что он уже пообвыкся в Михеевке, или оттого, что рядом был посторонний человек, но окружающее Анохин воспринимал теперь не так остро и полно, как накануне. О бабе Зое и о том, как семью раскулачивали, сейчас не думалось. Уже привычными казались и одноэтажные блочные дома вперемежку с брусовыми, и уложенные бетонными светлыми плитами улицы, и палисадники с черёмухой и сиренью. За деревьями садилось большое малиновое солнце, жарким огнём полыхали выходящие на запад окна.

– Коровы! – сказала Ирина. – Я их боюсь!..

Навстречу неторопливо двигались бурёнки, останавливались, тупо смотрели на них. Судя по всему, пастух пригнал коров в село, а разбредались по дворам они уже самостоятельно.

– Что их бояться, безобидные существа.

– Ага, это вам не страшно, вы мужчина!..

Анохин вскользь взглянул на аспирантку. Считает, именно так должна вести себя городская жительница, видевшая коров только по телевизору. Это должно располагать к ней, добавлять милой женственности, пусть и глуповатой.

Улыбаясь про себя, Анохин стал рассказывать о Ягодном, о коровах, которых никто не пас, они бродили в лесу сами по себе. Случалось, их задирал медведь, бабы-Зоина Милка однажды тоже не вернулась домой. Дед с мужиками выследил косолапого. Малолетнего Анохина в тайгу не взяли, но освежёванного зверя он всё-таки увидел. Без шкуры медведь походил на голого человека, и эта беззащитная схожесть запомнилась.

– Так вы с дедушкой и бабушкой жили? А как же родители?

– У меня был отчим.

– Конечно, тогда дедушка с бабушкой ближе… Родители развелись?

Анохин промолчал. Рассказывать, что мать родила его до замужества, не хотелось. Теперь такое не редкость, но в детской памяти засело осуждающее лицо бабы Зои. «Доночевалась! – попрекала она дочь. – Байструка принесла!..» – «Не шкварчи, – урезонивал её дед Саша. – Это у вас, кулаков, не полагается, а у других нормально. Чей бы бычок ни прыгал – телёнок наш!» И взлохмачивал левой рукой маленькому Вите голову.

Деда комиссовали в сорок третьем, родные места находились ещё в оккупации, и он поехал в сибирскую деревню с хорошим названием. Туда приглашало письмо, оказавшееся в посылке на фронт с кисетом и варежками. По приезде выяснилось, в Ягодном его никто не ждал, но угол нашёлся, а председатель колхоза был рад каждому мужику, пусть даже тот без руки. Общительный демобилизованный сдружился с таким же инвалидом из соседней старосельческой деревни, а там не считалось зазорным, если девушка рожала без мужа – дело молодое. У местных парней и девчат принято было вместе ночевать в банях, порой с последствиями. Нравы соседних деревень постепенно смешивались, молодёжь была в этом первой.

– В наших старосельческих деревнях существовал любопытный обряд. Запоминайте, Ира, может пригодиться, – заговорил Анохин, постепенно увлекаясь. – Прежде чем заслать сватов, в дом девушки на выданье приходила самая уважаемая женщина из родни жениха. И обязательно садилась под главную матицу. Это был знак. Разговоры могли вестись самые обычные, малозначащие, о главном – ни слова, но садятся под главную матицу неспроста, все это знали. Договаривались увидеться через три дня. За это время собирался совет из ближних родственников. Прикидывали, кто может быть жених. Вычисляли, как правило, безошибочно. Обсуждались в подробностях не только семья сватов, но и их хозяйство – это обязательно…

– Совет в Филях, – усмехнулась аспирантка.

– Почти. Подсчитывалось, сколько семья держит скотины, где покос, какой огород – родня входила во все мелочи. Вплоть до того, далеко ли до колодца. А то чего нашей, скажем, Нюре жилы рвать, за три дома ходить за водой. Пусть сначала свой колодец выкопают, а уж потом свататься приходят.

– Переборчивые какие. Будто принцессу замуж выдавали.

– Родню понять можно. Хотели, чтобы молодой жилось не слишком тяжело – своя всё же…

Анохин помнил, как приходили сватать мать, ему уже было пять лет. Вот уж когда баба Зоя отыгралась. Все ей в женихе и его семье не нравилось. Теперь Анохин понимал: бабушка защищала мать, не вздумайте, мол, попрекать Витькой. Она никак не могла смириться с местными обычаями.

– Так вот, мой отчим был из Ленинграда. Его к нам ребёнком во время блокады эвакуировали. Усыновила бездетная семья. Отчим потом уговорил маму уехать в Ленинград. Мне там не понравилось – вокруг камень, деревьев нет, разве что в Летнем саду. А я всё-таки на природе вырос. Упросил отвезти меня обратно в Ягодный.

– Променяли Петербург на деревню…

– Каждому своё. Да и как – променял? Учиться все равно в городе пришлось. Институт имею в виду.

Он подыгрывал Ирине, посмеиваясь про себя над курьёзностью ситуации. По извечным лекалам соблазнения теперь она должна была рассказать о себе. Доверительно, с деталями, о которых не пишут в автобиографиях. Цель всё та же – расположить, заручиться поддержкой и покровительством на будущее. А чтобы было прочней, войти в гендерный контакт. У женщины, в конце концов, не так уж много средств для достижения цели.

Рассказывать о себе аспирантка стала в кафе. Оказывается, в Михеевке оно существовало, находилось при въезде в село, у трассы. Судя по всему, хозяин держал его не в ущерб себе, рядом были припаркованы несколько легковушек. Видимо, постоянных клиентов.

– Виктор Иванович, заглянем?

Конечно, сухой закон, но нужно было соответствовать ситуации. Анохин кинул. Он взял бочкового пива, несколько пакетиков сушеных кальмаров и прошёл к занявшей столик Ирине.

– Живое, – сказал Анохин, опуская на пластик большие литровые стаканы тонкого стекла. – Сейчас всё больше баночное, с консервантами.

– Не говорите, травят людей, – отозвалась аспирантка, но вскользь, невнимательно.

Она рассматривала кавказцев за одним из столиков. Тех было несколько, время от времени к ним присоединялся кто-нибудь ещё. В зависимости от статуса сидящие за столиком кому-то пожимали ладонь одной рукой, кому-то обеими. Высшая форма уважения состояла в том, что из-за стойки выходил немолодой тучный хозяин с выбритыми тонкими усиками и тоже здоровался обеими руками, слегка кланяясь и заглядывая в глаза.

Именно так произошло, когда в кафе появился Анатолий Григорьевич. Кавказцы задвигались, стали наперебой предлагать место. Глава администрации, солидно покивав, подсел.

– Уже в Сибирь поналезли, – неприязненно заметила Ирина. – Как тараканы!..

– Природа не терпит пустоты.

– Лучше свои бы обманывали. По крайней мере, деньги к боевикам не уходили бы… Виктор Иванович, почему нашу власть так легко купить? С потрохами продаётся, только дай денег!..

«Общее поветрие, – в очередной раз подумалось Анохину, – молодёжь не любит кавказцев. Скинхеды, футбольные фанаты, националисты…» Ещё недавно ничего подобного в помине не было. Не говоря уж о временах его молодости, когда процветал сплошной интернационализм. Сами кавказцы причиной? Или кому-то это выгодно раздувать?..

Ничего особенного о себе аспирантка не рассказала. Городская школьница, потом студентка – всё, как у других. Была, правда, большая любовь (Ирина так и сказала: «большая любовь»), но её парень предпочёл дочь топ-менеджера нефтяной компании. Ирина его не осуждает, партия выгодная, в свадебное путешествие молодых отправили на теплоходе вокруг Европы. Шикарный круиз с известными артистами. Ну и, конечно, квартира в Москве, хорошая должность в фирме тестя… Но обидно! Она им докажет. Она тоже чего-нибудь да стоит, пусть и не дочь долларового миллионера!..

– Как живется вам, несчастный, с товаром рыночным, после… какого-то там мрамора!.. Да, Каррары! – Ирина неожиданно быстро захмелела. – Прекрасная поэтесса, правда? Женскую душу как никто, на самом деле, чувствует!.. В смысле, чувствовала.

– Не знал, что вы любите поэзию.

– Обожаю! Душа будто на крыльях, парит как бы в небе!.. Виктор Иванович, повторим?

– Повторим. Но сначала погуляем. – Ирину надо было срочно выводить на свежий воздух.

– Обещаете?

– Пацан сказал…

– Пацан сделал! – подхватила аспирантка и громко засмеялась.

Проходя мимо столика кавказцев, она неожиданно остановилась, с пафосом продекламировала:

– Россия, мать, храни себя, храни! Не то смотри, на города твои и сёла со всех сторон нахлынули они, иных времен татары и монголы!..

Кавказцы молча, с подчёркнутым недоумением переглянулись. Анатолий Григорьевич со значением посмотрел на Анохина. В самом деле, нехорошо, Анохин взял аспирантку за локоть.

– Пойдёмте, Ира, пойдёмте.

В дверях они столкнулись с Побочным, тот был с местными ребятами. Ирина цепко ухватила его за футболку.

– Дима, не ходи ты в этот гадюшник! Посмотри, кто здесь. Тебе не противно?!.

– О-о-о, – понимающе протянул Димка. Быстрыми глазами перепрыгнул на Анохина, потом опять посмотрел на аспирантку. – Клянусь, это в последний раз, Ирунчик. Чтоб я сдох! – И подмигнул Анохину.

– Дима, без глупостей. – Анохин кивнул на кавказцев. Чувствовал он себя дурацки. Как теперь требовать от других, если сам сухой закон нарушаешь?..

Побочный приложил руку к груди.

– Виктор Иванович, всё будет тип-топ. Гарантирую!

На улице было темно. Или так казалось после ярко освещённого помещения. За спиной над входом в кафе тихо гудели гнутые неоновые буквы «У Аслана». Заглавная «У» время от времени мигала.

– А не искупаться ли нам, господин профэссор?.. – забубённым голосом сказала Ирина.

Самое правильное было бы отвести её сейчас в школу и уложить спать, но аспирантка ни в какую не соглашалась. «Не-хо-чу! Не хочу я домой!.. У нас романтический вечер!». Понимая, что поступает глупо, Анохин тем не менее двинулся за Ириной куда-то за село. Там, как она утверждала, есть пруд – сегодня днём видела. Не бросать же пьяную. Дёрнул черт зайти в кафе!..

Действительно, пруд был. Его поверхность ртутно светилась, отражая не до конца ещё тёмное небо на западе. Спускаясь в низину, Анохин лицом чувствовал попеременно наплывающие токи то тёплого, то прохладного воздуха. Пресно пахло водой. Ирина на ходу принялась раздеваться, всё больше, откровеннее белея в темноте телом.

– Я не готов. Без плавок.

– Оставьте предрассудки, профэссор! Будем, как Адам и Ева, никто не видит!.. Впрочем, плохо. Я чертовски хороша, можно сказать, неотразима. Никакого целлюлита, обратите своё высокое внимание!..

Вода оказалась тёплой, приняла в себя, нежно обняла. «Как парное молоко», – подумал Анохин, чувствуя под ногами податливое илистое дно. И усмехнулся литературному штампу.

– Ира, не заплывайте далеко. Опасно в нашем состоянии.

Он специально сказал «в нашем», а не «в вашем», боясь задеть самолюбие девушки. Но, похоже, зря – Ирина не воспринимала нюансов.

– Профэссор, кому вы это говорите! Я кандидат в мастера спорта по плаванию. Призёр окружных соревнований!..

– И всё же, Ира. Пожалуйста.

– А я вообще никуда не поплыву, – отозвалась девушка. И Анохину показалось, что её голос прозвучал трезво.

Ломая едва светящуюся поверхность воды, аспирантка приблизилась к нему. Анохин неожиданно почувствовал на своём теле её руки, девушка слегка оттолкнулась от дна и обхватила бедрами его талию.

Практически невесомая в воде, она подалась к нему, перехватила бёдрами плотнее и принялась медленно двигаться вверх-вниз, скользя затвердевшими сосками по груди Анохина.

Сопротивляться было бесполезно. Да и глупо. Всё-таки ещё мужчина.

То ли небольшой ящик, то ли грубой работы шкатулка, он пытается открыть её, почему-то это очень нужно. Цепляет пальцами крышку, ломает ногти, но то ли ящик, то ли шкатулка не поддаётся. В щель между крышкой и стенкой он вставляет нож, пробует повернуть рукоятку, чувствует, как напрягается кисть, – и опять безуспешно. Крышка не отходит. Он крутит шкатулку, пытается подобраться с другой стороны, налегает всем телом, но результат всё тот же.

«Почему? – удивляется во сне Анохин. – Шкатулка с секретом? Каким?..». Он откладывает нож, опять захватывает крышку пальцами. Никак! Вновь вставляет лезвие в щель, так и этак двигает. Наконец крышка отходит. Но прежде чем он успевает заглянуть внутрь, из шкатулки слышится угрожающее ворчание, высовывается поросшая шерстью рука и захлопывает крышку. Морозный ветер по телу, шевелятся волосы на голове. Открыв глаза, Анохин некоторое время ещё находится во сне. Ужас уходит медленно.

Он садится на диване. Темно, тихо. Учительская. Подушечки пальцев все ещё чувствуют грубую поверхность шкатулки. Этот сон снится Анохину лет пятнадцать, с тех пор как он стал заниматься фольклором. Нечасто, но снится.

Скрипнув пружинами, Анохин встаёт. Всё равно не заснуть. Нужно время, чтобы отойти от приснившегося. Оно рядом, новая волна морозного сквозняка тут как тут, стоит только подумать. И почему этот сон связан с его занятиями фольклором? Странно, какая связь между одним и другим?..

Собственно говоря, в фольклористику он попал случайно. На большую землю уехал доцент, который читал в институте курс, и Анохину предложили его часы. Он тогда был молодым преподавателем, готовил кандидатскую по Глебу Успенскому и, если бы не безденежье, вряд ли бы согласился.

Если уж соглашаться, то на перспективное дело. А перспектив в классической фольклористике Анохин не видел. В ней всё было вдоль и поперёк изучено, заниматься же современностью, всеми этими бардовскими песнями или детскими считалками и дразнилками – несерьёзно. Особенно после Глеба Успенского. Но у них родилась Настя, жена не работала, и деньги были очень нужны.

Удивил научный руководитель, с ним он решил посоветоваться. «Как вы относитесь к художникам, импрессионистам в частности? – Заметив недоумение, профессор пояснил, улыбаясь глазами: – Вот вам притча. Один молодой художник спросил у мэтра, какой путь ему избрать, традиционный или же искать себя в чём-то новом. Мэтр ответил, всё зависит от того, какое будущее тот для себя хочет. Если такое, как у Ренуара, который до старости писал пышущих здоровьем купальщиц, это одно. А если Ван Гога, отрезавшего себе ухо, это другое».

Слышать подобное было странно. Во-первых, научный руководитель, казалось ему, ничем, кроме отечественной литературы, не интересовался – и вдруг импрессионисты. Во-вторых, профессор посвятил свою жизнь писателю, который из-за окружающего скотства сошёл с ума – следовательно, должен был разделять его бескомпромиссные взгляды. Однако в мире много путаницы и противоречий, Анохин к тому времени это уже понимал. Фольклорные сборники, за которые он засел, а потом и экспедиции в окрестные деревни со старосельческим населением вполне подтверждали это.

В сборниках четких границ между плохим и хорошим не существовало. Чем глубже он в них вникал, тем больше в этом убеждался. В одном случае народ утверждал, что терпение и труд всё перетрут, а в другом, что от трудов праведных не бывает палат каменных. Практически на любой нравственный посыл находился диаметрально противоположный. С удивительной лёгкостью неизвестные творцы переходили от уважения скромной, честной жизни к любованию загульным размахом. То, что раньше смущало Анохина в ставших народными стихотворениях Некрасова об ухаре-купце, с согласия матерей покупавшем на ночь девушек, или о коробейнике, за те же услуги рассчитывавшемся лентами и румянами, – потому, видимо, и стали народными, что народ не видел в этом ничего предосудительного. Как не видел предосудительного и в том, что пьяный Стенька Разин топил в Волге ни в чём не повинную персидскую княжну. Наоборот – видел удаль и верность товариществу. Одним словом, ренуарской безмятежности изучение фольклора не обещало. Почему научный руководитель лукавил, оставалось неясным.

Анохин прошёлся по учительской. Хотелось чаю. Приготовить его не проблема – в экспедиции он всегда брал с собой кипятильник и заварку, – но после чая точно не заснёшь. А подниматься рано, ещё даже не светает. Впрочем, он и так уже не заснёт. Сон о непонятной шкатулке тускнел, уходил в глубины сознания, но всё настойчивей становились мысли, занимавшие его в последнее время, не дававшие жить спокойно.

Народ в фольклоре любовался разгульной удалью и диким молодечеством, не слишком чтил труд и честную жизнь – всё так. Но в то же время была строгость старосельческой жизни, которую Анохин ещё застал в приобских деревнях. Простыней после первой брачной ночи не вывешивали, но к труду приучали с детства. Воровства, пьянства и супружеских измен почти не водилось, а родственники цепко держались друг друга. В таких деревнях можно было рассчитывать на помощь, пусть ты даже посторонний. Что понятно – на Севере иначе нельзя, в одиночку погибнешь.

Крепкие правила существовали и в бывших спецпосёлках. Уж кто, казалось бы, мог разувериться во всём, в том числе в необходимости честно жить, работать, кормить старых, заботиться о малых, как не их обитатели. А они не показывали своей обиды на власть, разоривших их дворы, самих загнавшей к чёрту на кулички. Ставили на новом месте избы, заводили скот, работали в колхозе. Баба Зоя стала передовиком, её бригада выращивала лучшие в районе урожаи капусты и свёклы. Детской памятью Анохин навсегда запомнил горделивое бабы-Зоино лицо, когда по местной радиотрансляции её назвали первой среди пожилых женщин, которые помогли колхозу убрать до снега капусту, несмотря на возраст. Раскулачиванием власть надеялась убить двух зайцев: лишить деревню самостоятельно думающих мужиков и за счёт их сметки и трудолюбия вдохнуть жизнь в неугодья, в севера, куда по доброй воле никто ехать не хотел. И это у неё получилось.

После реабилитации стало можно уезжать. Но сосланные обжились на новом месте, а для молодежи спецпосёлки стали родиной, так что уезжали только отдельные семьи. Некоторые возвращались обратно. Анохин помнил, как баба Зоя зимними вечерами ходила к таким людям, приходила расстроенная. «Какие новости на хвосте принесла, сорока?» – насмешливо щурясь, дед Саша одной рукой ловко выуживал из пачки беломорину. «Всё равно не поймёшь», – отмахивалась бабушка. «А ты скажи, вдруг пойму».

Одно время в семье всерьёз обсуждали, переезжать на родину бабы Зои или нет. Дед был категорически против: «Чего я там буду делать? Здесь рыбы поймал, слопцы на глухарей поставил – жить можно. В сторожа, что ли, в твоей деревне запишусь?» У бабы Зои были свои сомнения. Она боялась угодить в тюрьму. «Ох, как тянет, кто бы знал!.. – говорила она и замолкала, покачивая головой и мечтательно глядя куда-то в сторону. – Но в первую же ночь спалю. Я их всех помню, кто пинками из избы выгонял. До могилы им не забуду! Кол осиновый вобью, кто сдох!»

Занятия фольклором сделали болезненным вопрос, который Анохин задавал себе и раньше, когда штудировал классическую литературу. Тем более, что художественная литература – во многом вымысел, а источник фольклора народ напрямую. Кто он, русский человек? Что из себя представляет? Смиренный всепрощенец или от безграничной удали рвущий на себе рубаху герой? Богоносец или помнит все обиды и ждёт случая, чтобы отомстить? Готов подчиняться всем и всему, понуро смиряться, как щедринская коняга, или вся соль в староверах? Они не приняли реформ Никона, десятками тысяч уходили на окраины, в дикие леса и пустоши, были гонимы, гибли, сжигали себя в скитах, но не отступились от того, чему были верны со времен Владимира.

А смерды-лапотники, упорно бегавшие от бар после отмены Юрьева дня? Оседали по Северной Двине и Каме, на границах Дикого Поля, рискуя в один из татарских набегов оказаться без избы и лошадёнки, в полоне, а то и убитыми. Тяга жить по-своему, не ломать шапку, не подчиняться чужой воле была сильнее. Или взять казаков, в чистом виде свободного русского человека, который не признавал над собой никого, кроме Бога, а на цареву службу пошёл много позже, выговорив послабления, о которых военные сословия Европы могли разве что мечтать.

Но и диалектика. Какой-нибудь свиноподобный троекуров, считавший, что крестьянину нельзя давать обрастать, а следует стричь, как овцу, тотчас отдававший мало-мальски толкового мужика в солдаты, сам до Екатерины обязан был служить. И дворянское сословие вместе со своими крепостными, с городскими обывателями, с купцами и фабричными, с офенями, воронежскими прасолами, волжскими бурлаками, архангельскими поморами и остальным русским людом создали жизнеспособное государство, отдельную цивилизацию, с которой всему миру приходилось считаться. И всё бы хорошо, вот только цена создания и жизнестойкости была дороговата. Что при царе-батюшке, что при Сталине, что сейчас.

Не получается отчего-то главенствующему классу, как мечтали почвенники и Глеб Успенский тоже, относиться к народу, словно отцу к детям – строго, но с любовью. Всё сбивается этот верховенствующий класс на ордынское беспрекословное подчинение, когда народ должен молча, а ещё лучше – с восторгом сносить всё. Когда об отцовской любви и заботе власти говорить не приходится. Из вводимых европейских институтов лукаво выхолащивается суть, одна оболочка остается. «Бьют и плакать не дают», – любила повторять баба Зоя. Пусть и говорила это о своём времени.

Анохин не заметил, как рассвело. Ходил по учительской, пил чай, в голову лезло много раз передуманное. О сне со шкатулкой не вспоминалось. В утреннем трезвом свете сон казался чем-то вроде детской страшилки. Смущало лишь одно: почему он стал сниться, когда Анохин занялся фольклором?

Старуха была не по возрасту шустрой. Это Анохин отметил ещё у колодца. Ухватившись за металлическую ручку узловатыми артритными пальцами, она бойко вращала колодезный ворот. В такт движениям ходили худые плечи, над сухими икрами бился широкий подол.

– Давайте помогу, – сказал Анохин, отделившись от студентов.

– А чего ж, помогите! – с готовностью отозвалась старуха. – Спасибо скажу. Это вы позавчера приехали? Вроде как сказки записывать?

– Не только сказки. Загадки, например, пословицы, поговорки, всякие обряды. Много чего.

– То-то, смотрю, незнакомые!.. – Старуха повернулась к студентам, махнула рукой. – А пойдите сюда, ребята, загадку хочу сказать! Вот слушайте: у нашей Параши сорок рубашек, вышла на улицу, ветер подул – вся жопа голая. Кто такая?

Анохин, весело поглядывая на группу, перехватил у старухи вытертую до глянца ручку ворота. Похоже, об экспедиции уже знало всё село. Вчера утром, направляясь в администрацию за списком старожилов, он слышал, как одна женщина, навалившись грудью на забор, говорила соседке: «Светка, ты не матюкайся и своему скажи. Городские приехали».

– Чего молчите? Не знаете?

Студентки, глядя друг на друга, посмеивались, откровенное словечко забавляло их. Отгадки никто не знал.

– Курица, – пришел на помощь Анохин. – А почему вы из колонки воду не берёте? Легче.

– Невкусная! – недовольно отозвалась старуха. Она не ожидала, что загадку отгадают так быстро. Но желание поговорить было сильнее. – Стирать можно, а для борща такая не годится. Для первого самая лучшая из колодца… В Казахстане вообще вода плохая, так то Казахстан. А здесь выбирай хорошую, здесь можно.

– Вы жили в Казахстане?

– Ну да. Как на целину в молодости уехала, так сорок лет прожила. Может, не вернулась бы, кабы советская власть осталася. На русских теперь косятся, домой, дескать, ехайте. Из Монголии тамошних казахов завербовали, они дикие, жилу у лошади надрежут, крови в чашку нацедят и с молоком пьют. А то просто так из жилы сосут. – Старуха говорила торопливо, как-то невнимательно, ей явно хотелось реванша: – А ну, такую загадку! Режут меня, вяжут меня, бьют меня, колесуют меня. Пройду огонь и воду, а конец мой – нож и зубы. Ну-ка?..

Анохин подхватил и поставил на край сруба ведро с тёмным металлическим обручем поверху, перелил воду в алюминиевую флягу. От сырого, отдающего мхом запаха колодца, от тяжёлого обруча (Анохин знал, это чтобы ведро сразу тонуло) пахнуло детством, бабой Зоей, Ягодным. Да и сама подвижная, как синица, старуха напоминала Анохину бабушку.

– Может, чем-нибудь помочь? Дров, к примеру, наколоть, огород прополоть… – предложил он, останавливая тележку с полной флягой у калитки. Отгадку он знал, но говорить не спешил. Пусть ребята поломают голову, да и бабушка потешится. – А то мы можем, вон какие орлы!..

Сказано это было громко. Мастер-класс. Пусть учатся, как расположить к себе носителя фольклора и вызвать доверие.

Старуха стремительно оглянулась на студентов, сказала с сожалением:

– Кабы раньше! Картошка-то давно окученная… Ну, так чего, какая отгадка будет?.. А-а, не знаете! И начальник ваш не знает… Хлеб! То-то же!.. Пшеницу косят, в снопы вяжут, молотят, потом зерно на мельницу, из муки буханку пекут… Вы знать не можете, так раньше было, давно. – Старуха повернула лицо к Анохину. – А они сорную траву от свёклы отличат? Заместо бурьяна не повыдергают?.. Грядки прополоть надо, у меня на всё рук не хватает. То с правнучкой посиди, то сготовь, то постирай на всю ораву… Мы семьей переехали, а семья у меня – ого-го!..

Дело нашлось не только для девчонок. Предприимчивая Анна Семёновна – так звали старуху – вспомнила, что с прошлого года зятья не могут расколоть суковатые чурки. За них взялись ребята. В благодарность Анна Семеновна решила напоить чаем со свежим вишнёвым вареньем. Пока она заваривала чай, а студенты работали, Анохин, как бы между прочим, принялся расспрашивать о молодости, о прежних временах, о том, кого хозяйка помнит или о ком от других слышала.

Оказалось, помнит не так уж много. Коллективизацию Анна Семёновна не застала, родилась позже, что и как там было, неизвестно. И о Гостюхиных не знает, даже фамилии такой не слыхала. А вот в войну поработать пришлось, это правда, хотя совсем девчонкой была. В колхозе на трудодни давали с гулькин хрен, ещё государственные займы. Деньги найди где хошь, но на облигации подпишись! Если б не огороды, с голоду подохли…

Анна Семёновна всё время сбивалась на Казахстан, как там жарко летом и какие бураны зимой и как всё хорошо растёт, если воду дать. Говорить об этом ей было интересней.

Она и потом, когда уселись пить чай и Анохин включил диктофон, принялась рассказывать явно не здешнюю сказку.

– Ну вот, жил один богатый человек. Жил себе, жил, а тут пришла пора женить сына, – приосанившись и не смущаясь ни диктофоном, ни тем, что студенты достали полевые дневники и принялись записывать, начала старуха. – Ну, надо гостей приглашать, угощать, понятное дело – свадьба. Так что этот богатый человек придумал? Кто хорошо одет, в один шатёр ведёт. Шатёр всяко разукрашен, еда самая лучшая, много мяса. А кто победнее, плохо одет, тех в другой шатёр, где объедки да кости от барана. И не сам ведёт, уважение показывает, а слуги. Для шантрапы, и так ладно…

Дальше следовало, что один дальний родственник обиделся. Он пришёл в старом халате, его и отвели в плохой шатёр. На второй день родственник надел красивый халат, на сапоги – новые галоши… Анна Семёновна вдруг замолкла, прислушиваясь.

– Опять стреляет, зараза! Помещик хренов. А если в кого попадёт?! Пьяный-то!

Анохин и студенты повернули лица к открытому окну. Какое-то время было тихо, потом раздался выстрел, и довольно близко. Его услышали все.

– К моему огороду идёт, – подхватилась хозяйка. – Вытопчет всё! И никого мужиков дома нет. Дал бог соседа!..

За Анной Семёновной вышел из дома и Анохин. По ту сторону забора прямиком через высокую картофельную ботву двигался мужик. В одной руке он держал двустволку, другой за задние ноги то ли зайца, то ли кролика. Зверёк безжизненно болтался.

– Серёжка, черт, опять пальбу устроил! Вот я участковому скажу, взгреет тебя!..

– Ты зайцев моих не видала? – сипло спросил мужик. Лицо у него было опухшее, глаза похмельно заплыли. – Рагу хочу, баба Нюра, всё за рагу отдам. Имею право, скажешь, нет? Из собственных зайцев!

– Имеешь, имеешь, чтоб они подохли, твои зайцы!.. Ну ты смотри, слыханное ли дело? – Анна Семёновна живо повернулась к Анохину. – Выпустил из клетки кролей и охотится на них! Охотник! Скучно ему, чёрту!.. Ты хоть жену не позорил бы, всё-таки директор школы.

Мужик, мутно глядя на соседку, ответил не сразу:

– А чего, только горбатиться всю жизнь? На вас, дармоедов, упираться? Имею полное право отдохнуть. Скажешь, нет?..

– Ага, много ты на нас горбатился! Аж с лица спал. Всё на свой карман, всё мало тебе!.. Не зря помещиком прозвали. По-старому, так кулак.

– Горбатился! – упрямо повторил мужик. – Как где пахать – Серёга! Зерно убирать – опять Серёга!.. Потому что дурак. Где твои? Вахтовиками заделались, мать вашу, по северам разъехались!..

Анна Семёновна не слушала его:

– Вот напишу, пусть участковый штраф с тебя слупит. Ничего нельзя посадить, зайцы твои жрут, чтоб они подавились!..

– Баб Нюр, не залупайся. Ты соседка, а не залупайся!.. Кто мне чего сделает? У меня начальник милиции – друг, прокурор – друг. На заимку ко мне отдыхать ездят, у меня там, знаешь… – Мужик перевел медленный взгляд на Анохина. – Это ты, что ли, старший над студентами?.. Чего ко мне не зашёл? Знаешь, кто я? Я Сергей Викторович Дыбов, меня весь район знает. Область!.. В Москву на выставку приглашали. Виноград в Сибири вырастил! Сам допёр, никто не учил!..

Ещё до того, как старухин сосед назвал себя, Анохину он показался знакомым. Конечно, недавний мнимый покойник!

– Всё картошка да картошка, а когда же молоко? – хрипло заблажил Дыбов. – Превратился хрен в гармошку и не лезет глубоко!.. – Он пел, упорно не сводя глаз с Анохина. – Ты заходи, я много чего знаю. У меня мать кровь заговаривала, боль снимала, травы всякие знала – я всё на ус мотал! Всё!..

Сминая ботву, Дыбов побрёл по картошке искать своих «зайцев» дальше. Его заносило. Видимо, не до конца проспался.

– Так Лидия Степановна – его жена? – Анохин вспомнил неприветливую директора школы. Ничего удивительного, с таким затейником-мужем радоваться не приходится.

– Трезвый – хозяин, лучше в селе нету. А запьёт – дурак дураком… Это он правду сказал – и вспашет, и на комбайне, когда уборка. Совхоз на ладан дышит, стоящие мужики кто куда разбежались. А как в запой сорвался – всё!..

– А почему помещик? Уже не первый раз слышу.

– Помещик и есть. У него не заимка, а целое поместье, чего только там нет! Директор совхоза на поклон ходит, технику просит, когда уборка или посевная.

Во время сценки с Дыбовым студенты тоже вышли из дома.

– Так чем заканчивается ваша сказка, Анна Семёновна? – поинтересовалась ясноглазая Даша Калинникова. – Это бытовая новеллистическая сказка, да, Виктор Иванович?

Старуха не дала Анохину ответить.

– Всё настроение, чёрт, перебил… На чём там я?

– Один родственник обиделся, на следующий день надел новый халат, сапоги с галошами…

– Ага. – Анна Семёновна опять приосанилась. И рассказала, что на этот раз родственника встретил сам хозяин, с почётом проводил в шатёр, где всего было вдоволь. А гость стал чудить – взял полу халата и принялся тыкать ею в еду.

– Ты чего это, бешбармак человек должен есть, а не халат! Совсем с ума сошёл!.. – Изображая хозяина, Анна Семёновна прищурила глаза, подняла руки и стала трясти ими над головой. – А умный родственник говорит, вчера я пришёл в рваном халате, меня никто не встретил и по-человечески не угостил. А как надел новый халат, новые сапоги с галошами, так меня сам хозяин встретил, полные чашки всякой еды поставил. Что же получается? Хозяин не меня уважает, а мой халат. Тогда пусть и халат наестся. И сапоги с галошами надо угостить!.. – Старуха замолчала, перестала щуриться и лукавыми глазами обежала всех. – Вот и сказка вся, больше сказывать нельзя.

– Казахская? – уточнил Анохин.

– Ага, там слыхала. Мы с соседями дружили. У казахов родню уважают, седьмая вода на киселе, а…

– Крепкие родоплеменные связи, – хмуро заметил Гена Бобров. – У них, как кавказцы в армии, друг за друга держатся.

Старуха мимолётно взглянула на него.

– Казахи до седьмого колена знают, как деда, прадеда и дальше всех звали. Сколько сыновей и дочек было, где кочевали, сколько скотины имели…

– Письменности у них не было, поэтому, – опять вставил Бобров и посмотрел на Дашу Калинникову. Похоже, ему было важно, чтобы последнее слово осталось за ним и чтобы ясноглазая девушка это видела.

Анна Семёновна засмеялась, прикрывая ладонью рот:

– А у нас раньше разве кто грамотный был?.. Спроси меня, как прадеда звали или прабабку. Деда и бабку ещё скажу, дальше – хоть убей! И откуда появились в селе, и чем занимались, тоже не знаю… И обо мне забудут. Обо всех забудут, пусть только время пройдёт. О вас, ребятки, тоже!..

Студенты переглядывались, усмехались. «Это ещё так далеко от них, – как и тогда, у оврага, когда встретился «покойник» Дыбов, – печально подумал Анохин. – Рано понимать. Это впереди».

Из затянутого марлей окна раздавались злые женские голоса. Дом был старый, осевший набок, с гнилым крыльцом. В окна заглядывала крапива. Женщины в выражениях не стеснялись, крики за марлей перемежались матом.

– Весело живут, – с непонятным удовлетворением заметил участковый. – Интересно, с кем на этот раз разборки? Сейчас выясним.

Но зайти в дом не получилось. На крыльцо вывалили скандалящие. Оттого, что женщины злобно толкали друг друга и громко кричали, понять, сколько их – было трудно. Анохину в первую минуту показалось, что много.

– Прекратите! – зычно потребовал участковый. – Я к кому обращаюсь! Немедленно!..

Анохин взглянул на него. Умеет. Не такой уж тюфяк, как поначалу кажется.

Первой среагировала бабёнка неопределенного возраста. Она быстро спустилась с крыльца и заторопилась навстречу, приглаживая обеими руками растрепавшиеся волосы.

– Ничего не понимаю, Виталий Васильевич! Какие-то дикие претензии! Кому нужен её тинейджер? Люди культурно отдыхают, смотрят телевизор – так нет, надо обязательно всё испортить!.. Ну, скажите, не свинство? Нам свинства на работе хватает, извините за каламбур.

«Однако!» – подумал Анохин. Грамотная речь не вязалась с потасканным видом женщины.

– Отдыхают они!.. Все знают, как вы здесь отдыхаете! Наехало блядво, что, не так? Не так, скажешь?.. – крикливо вмешалась другая женщина. Она тоже спустилась с крыльца и с болезненной истовостью смотрела на участкового, словно ждала от него защиты. – Ладно, мужики, так и ребят молодых приваживают! Те и рады, дураки – за бутылку-то все удовольствия!..

– Виталий Васильевич, обратите внимание, бездоказательно оскорбляет. Я на вас, женщина, в суд подам.

– Какие ещё доказательства! Генка Сурковых с отцом по пьяни подрались, всё село знает. Таньку не поделили, профуру эту!.. – Женщина повернулась, крикнула в марлю окна: – Я до тебя доберусь! Ты у меня попляшешь, курва!..

Молчавшая до сих пор третья участница свары – она оставалась на крыльце – негромко сказала:

– Фильтруй базар. Я тебе за Таньку… – Но посмотрела на полицейского и не закончила фразу.

Выглядела эта третья участница необычно: мужские брюки, мужская рубашка, сигарета в углу плотно сжатых узких губ. В лице и движениях тоже было мало женского.

– А ты, кобёл, молчи! Не на зоне, и на тебя…

– Хватит! Прекратили!.. – рявкнул участковый. Когда женщины примолкли, сказал той, что ждала от власти защиты: – Напишите заявление на моё имя. Развращать малолетних никому не позволено. У вас претензии к гражданке Назаровой, я правильно понимаю? Разберёмся. Сейчас идите домой, не мешайте работать.

– Они моего парня… – попыталась было сказать что-то ещё жалобщица.

– В письменном виде. Идите. А вы давайте в помещение!.. Есть разговор.

Участковый опять подражал какому-то киношному сыскарю, решительному, веско разговаривающему, уверенному в себе. Это продолжилось и внутри дома.

– Женщины, называется, – с брезгливой насмешкой сказал он, широким движением сдвигая на столе грязную посуду. На освободившееся место положил уже знакомую Анохину папку из кожзаменителя, потянул за молнию. – Ну что, Назарова, будем составлять протокол? Слышала, какие к тебе претензии? Новую ходку хочешь?

Обращался он к блондинке на диване. То, что это блондинка, можно было лишь предполагать, волосы девушки были заплетены в многочисленные плотные дрэды. Она с отсутствующим видом обрабатывала пилкой ногти и поглядывала в телевизор. Впечатление было такое, что ни слова участкового, ни недавний скандал никакого отношения к ней не имеют. Девушка была молода, миловидна и кого-то Анохину напоминала.

Угол, где стоял диван, разительно отличался от общего бедлама в доме. Пуфик, что-то вроде бархатной накидки на диване, туалетный столик рядом, на стене, – большой глянцевый плакат какой-то музыкальной группы.

– Назарова, я с тобой разговариваю!

– Она болеет, – хмуро вмешалась мужеподобная. Весь её вид говорил, что блондинку она в обиду не даст.

Участковый хмыкнул:

– Передозировка, что ли?.. То-то, смотрю, цыгане в село зачастили.

– Ну что вы, Виталий Васильевич, мы к этому никакого отношения не имеем. – Бывшая интеллигентка осторожно, стараясь не задеть милицейскую папку, убирала со стола грязную посуду. – Мы понимаем, что чревато, мы не враги себе. А вот водочка – да, это бывает, грешны.

– Распустил вас хозяин! Где он, кстати?

Женщины переглянулись, выражение лиц сложно было понять.

– Где помещику быть? Вышел из запоя господин Дыбов, трудится не покладая рук.

Участковый, не удержавшись в роли крутого сыскаря, хлопнул по столу мясистой ладонью, повернулся к Анохину:

– Во дают! Дыбов их трудоустроил, продуктами обеспечивает, платит, а они – «не прикладая рук»… Допрыгаетесь, дамочки, турнёт он вас, других привезёт! Куда пойдёте, кому нужны после зоны? Сейчас нормальным людям устроиться тяжело, а уж вам-то!..

– Женщина создана не для работы, а для любви, – раздалось с дивана.

Участковый преувеличенно обрадовался:

– Гляди-ка, полегчало! У кого это там голосок прорезался?.. Ты и ты – во двор, там подождите! А мы пока со жрицей любви потолкуем.

Бывшая интеллигентка вышла сразу, а мужеподобная уходить не торопилась. У порога остановилась, раздельно произнесла:

– Начальник, у нас права тоже есть. Мы люди.

Участковый ничего на это не ответил. Подождав, когда дверь закроется, буднично сказал блондинке:

– Где студент? И не тяни давай, мне некогда.

– Какой ещё студент? – Та перестала обрабатывать ногти, с вызовом посмотрела на полицейского.

– Дима. Дима Побочный, – сказал Анохин.

Блондинка прыснула:

– Побочный, прикольно!.. Я бы с такой фамилией повесилась. Никакого Побочного не знаю и знать не хочу.

– Это ты зря. Всё на тебя указывает. Не поверю, чтобы этот, в смысле, эта, – участковый кивнул за окно, – спокойно на твои дела смотрела. У них тоже ревность есть. Короче, могла студенту что-нибудь устроить. Сама знаешь, зону топтала. Ну, давай.

– Я тебе сказала, ничего не знаю! Не знаю!..

– Может, ты и Генку Суркова с отцом не знаешь? И сына Тютяевой, которая сейчас приходила?.. Ты вот что, Татьяна, дело серьёзное. Я тебя не пугаю. Пропали студент и ещё два парня. Последними их видели возле вашей хавиры. Поможешь следствию – зачтётся. А начнёшь пургу гнать…

Блондинка швырнула в телевизор пилку для ногтей, истерично закричала:

– Это ты не гони! Не на ту напал! Вчера никто не приходил, девки подтвердят! У меня алиби! Не вешай на меня своих глухарей!..

«Ну и работёнка у человека», – Анохин сочувственно взглянул на участкового. Женских истерик он не переносил.

Полицейский переждал крики.

– Это у тебя какая ходка была? Знаешь отношение судий к рецидивисткам? Дадут на полную катушку – будешь тянуть от звонка до звонка… А ну, покажи вены. Давай-давай!

– Отстань от меня! Ничего не знаю! Пошёл!.. – Блондинка рыдала, но как-то слишком бурно.

В дверях показалась мужеподобная.

– Начальник, мы так не договаривались.

– Ладно. – Участковый достал из папки несколько листков бумаги и бросил на стол. – Напишите, чем занимались последние сутки. Каждая. И без лабуды! Что бывает за ложные показания, знаете… Я ещё зайду. Советую подумать. Крепко подумать!..

На дворе собирался дождь. Небо затянуло, с запада двигалась тяжёлая синяя туча. Погромыхивало. Всё вокруг стало тусклым. «Не зря весь день парило», – вскользь отметил Анохин.

– Что, в самом деле вчера видели ребят у их дома?

– Психологический приём. Может, они действительно здесь были, попытка – не пытка. С этими шалашовками по-другому нельзя.

И участковый рассказал, что раньше Михеевка была нормальным селом. Проблемы начались, когда Дыбов привёз на свиноферму освободившихся зэчек, местные работать за пять тысяч не хотят. Люди недовольны, общагу уже поджигали, и вообще рассадник. Но Дыбова поддерживает начальство, с товарным сельским хозяйством в районе не очень.

– Танька вам никого не напоминает? – неожиданно спросил участковый. – Мерилин Монро один к одному! Ну, «В джазе только девушки» смотрели? Старый фильм. Сделай Таньке нормальную прическу – копия!

«В самом деле, – подумал Анохин. – Дал же бог такую внешность потаскухе». Вспомнилось приписываемое Крылову: женщина, как и сыр, как и груша, должна быть немного подпорченной. Эта была подпорчена слишком. Ещё «муж» с зоны. Он что, сутенёр вдобавок?..

– Получается, тупик.

– Почему тупик? – не согласился участковый. – Я их всё равно раскручу. Зацепки есть, заметили, как Танька вены прячет? И кобёл ради неё душу продаст. Так что всё под контролем, всё нормально!

«Твоими бы устами…» Громыхнуло совсем близко, по деревьям прошёл ветер, листва вскипела. Весомо, тяжело упали первые капли.

«Теперь и собаку вызывать бесполезно, дождь все следы смоет. Да и ночь скоро. Что делать?..»

На следующий после ночного купания день Ирина вела себя как ни в чём не бывало. «Доброе утро, Виктор Иванович», – поздоровалась во время завтрака. Спокойное лицо, ясный взгляд, ни тени смущения или намека на вчерашнее. «Доброе утро, Ира».

«Ещё один показатель разницы поколений, другого времени», – подумалось Анохину. Сам он чувствовал себя неловко. Со стороны произошедшее действительно могло выглядеть пошло. Подпоив, воспользовался зависимым положением аспирантки. Точнее, спровоцировал.

На этот раз с группой по Михеевке он не пошёл. Нужно было позаботиться о продуктах для столовой. Назначив старшим группы Боброва, Анохин ещё с одним студентом, меланхоличным Денисом Малеевым, одним из немногих на филфаке парнем, направился в сельский магазин.

По логике, дешевле было бы закупиться в городе, но в жару мясное не повезёшь. К тому же за проезд в автобусе тоже надо платить. В итоге выходило так на так. Небольшие деньги, которые удалось получить в институте и от спонсоров, приходилось расходовать очень экономно.

У служебного входа в магазин стояла грузовая «газель», из её нутра выгружали ящики с помидорами. Ничего удивительного в этом не было, если бы не женщина с блокнотом и ручкой, следившая за выгрузкой. Это была директор школы Лидия Степановна.

– Богатый урожай однако, – полушутливо сказал Анохин, поздоровавшись. – Сами вырастили?

Лидия Степановна шутки не приняла.

– Нет. Муж.

– Он у вас, я слышал, фермер?

– Да.

– Насколько могу судить, преуспевает?

Лидия Степановна не ответила.

– Нуман, два последних ящика не трогай, – сказала она в тёмное нутро «газели» и закрыла блокнот. Не глядя на Анохина, села в кабину и включила зажигание.

Смуглолицый грузчик проворно соскочил на землю, захлопнул распахнутые дверцы и тоже забрался в кабину.

«Странная женщина, – подумал Анохин. – Сердита на весь мир».

– Помещица, нах! Половина чуркестана на них пашет. – Сбоку появился немолодой мужичок. Несмотря на лето, был он в резиновых сапогах и в куртке с капюшоном.

– На кого – на них? – Анохин неприветливо посмотрел на подошедшего. Утро, а этот уже принял на грудь, похоже.

– Ну, на неё и Серёгу Дыбова. Эксплуататоры, нах! Имение у него за Гаврюшкиным лесом, а говорит, типа, заимка… Раскулачивать пора!

Мужичок старался держаться на некотором расстоянии. От него действительно попахивало. За готовностью рассказать новым людям о местных порядках чувствовалось что-то ещё. «Денег похмелиться будет просить», – решил Анохин.

Но подошедший денег просить не стал. Посетовав на то, что совхоз дал, в общем, дуба, а пахать на Серёгу Дубова он не собирается, мужичок вдруг предложил:

– Слушай, купи рыбу! Свежая, всю ночь комаров на озере кормил, нах. – Он подхватил стоявший у стены магазина целлофановый пакет, торопливо достал ещё гнущегося снулого карася, приподнял жаберную крышку. – Нюхай!.. Или пусть твой студент понюхает, если брезгуешь. Гад буду, свежак!

– А что не через магазин?

– Дак не берут! Сертификат качества им дай. А какой, нах, сертификат, когда вот она, прямо с озера!.. У помещика сертификат не требуют, там всё схвачено. Ты сам видел, помидоры сейчас… Во гадская жизнь!

Прямодушный этот мужичок располагал к себе. Но покупать продукты с рук, рисковать здоровьем студентов Анохин не хотел. Мешало что-то ещё. Что – Анохин толком понять не мог. То, что таких незамысловатых мужичков можно направить на что угодно? Неспособность их жить своим умом? То, что они, простые русские люди, послушный предмет манипулирования в руках харизматиков и власти?..

– Извини, не могу.

– Свежее не бывает, отвечаю! – Рыбак смотрел истово, словно собирался перекреститься. – Дёшево отдам!..

– Не могу.

Детская растерянность появилась на лице мужичка. Но ненадолго.

– Ну и х…р с тобой! – бросил он и отошёл.

Сценка, увиденная вскоре в магазине, озадачила Анохина. Хотя, в общем-то, ничего нового. Очередь была небольшая, однако двигалась медленно. Запахи в магазине витали самые разные – от свежего хлеба до селёдки и халвы. Шёл общий разговор, в котором принимала участие в том числе продавщица в завязанной по-пиратски, узлом на затылке, косынке.

– Бандана, – пробормотал всё время молчавший Денис Малеев. – Круто. Не скажешь, что село. – И принялся внимательно изучать впечатляющий выбор пива на полках.

Женщины обсуждали растущие цены, но делали это как-то спокойно, буднично. Похоже, в последние дни цены в магазине поднялись опять. Ещё не на всех товарах были ценники, и продавщица то и дело заглядывала в какие-то листки, сверялась, водя по ним пальцем.

– А вот при Сталине каждое первое марта цены снижали, – заметили в очереди.

– Ты-то откуда знаешь? Молодая.

– Дак мать рассказывала. Это как закон было, первое марта – и пожалуйста, всё дешевле!

– Ты ещё вспомни, что до революции было. Тогда вообще всё копейки стоило.

– А ты их сначала заработай, тогда всё пупком. Деньги-то другие были, дорогие – не то что сейчас.

Не отрываясь от дела, продавщица заметила:

– Точно, другие. Прадед наш партизанил против Колчака, жене пенсию назначили. Одно название. Она говорит дочери, бабке моей, то есть. «Зинка, пойдёшь на базар, возьми пуд пеклёванной муки, две головки сахара, ведро олеи, селёдок – с три короба закажет…» – Продавщица поглядывала на дисплей электронных весов, но считала почему-то не на калькуляторе, а щёлкала костяшками лежащих рядом счетов. – Прабабка взять в толк не могла, деньги-то другие уже, советские. А что на несколько рублей купишь?.. Сказать ей боялись, серьёзная была старуха. Ещё обматюкает – как, мол, так, не делайте из меня дуру!..

В очереди Анохин оказался за молодой женщиной с девочкой. Девочка томилась, то и дело выбегала на улицу и возвращалась обратно. Повернувшись к Анохину и студенту, снизу вверх рассматривала их.

– Мам, сникерс купишь? – дергала она за руку женщину. – И жвачку. Ма-а-м, купи-и-и…

Та невнимательно отзывалась:

– Подожди ты. Ещё не наша очередь.

– Ма-а-м…

– Я тебе русским языком сказала, подожди!

Наконец их очередь подошла. Женщина заказала:

– Бутылку водки и бутылку вина.

– Мам, сникерс…

– Отстань ты!.. Рис сколько стоит?

Продавщица заглянула в свои листки и назвала цену.

– А перловка?

Перловка стоила дешевле.

– Тогда так, бутылку водки, бутылку вина и полкило перловки.

– Ма-а-м…

– Отстань, зараза! Вот я тебе дома!..

Получив заказанное, женщина уложила покупки в сумку и рассчиталась. Лицо у неё было довольное, будто она решила сложную задачу по математике. Дернув хнычущую девчонку за руку, женщина вышла из магазина.

– О господи… – сказала продавщица.

Очередь молчала.

Когда, нагруженные продуктами, возвращались в школу, Денис Малеев удивил:

– Виктор Иванович, как вы думаете, почему продавщица считает на счётах? Ведь калькулятор есть.

Анохин пожал плечами.

– Представления не имею.

– А я знаю. Чтобы наглядно было.

– То есть?

– На калькуляторе набрать всё что угодно можно. А на счётах не обманешь, покупатель видит. Деревенская тактичность как бы.

Анохин посмотрел на студента. Вот тебе и витающий в облаках меланхолик!.. Похоже, в самом деле так.

За хозяйственными заботами прошёл день. После ужина устроили баню, Димка Побочный договорился с кем-то из михеевских ребят. Летом здешняя общественная баня, оказывается, не работала, а помыться было пора, девчонки просили. Они первыми и пошли в баню.

– Это ничего, Виктор Иванович, что мы сначала? – Даша Калинникова, держа в руке пакет с банными причиндалами, уже готова была двинуться за остальными студентками. – По деревенским обычаям, первыми моются мужчины…

Сказано это было извиняющимся тоном, что не помешало Гене Боброву тотчас вмешаться:

– Ага, так вы нам и дали, эмансипированные создания!

– Я не тебе говорю, а Виктору Ивановичу.

– Он деликатный, промолчит. А я скажу от всего мужского коллектива, честно и нелицеприятно: позор!..

Калинникова и Бобров часто пикировались, хотя было известно, что они пара. «Как всё-таки на мою Настю похожа!» – подумал Анохин. Когда он видел эту ясноглазую студентку, сердце вздрагивало от нежности, будто перед ним была дочь. От девушки словно шёл свежий ветер. Знать, что она встречается с Бобровым, было почему-то неприятно, хотя тот славный, честный парень. Анохин так же ревновал бы Настю, если бы узнал, что у неё кто-то есть.

Возможно, уже и есть, просто ему неизвестно. И целует его дочь какой-нибудь молодой самец, запускает всюду руки, может, и дальше у них зашло, сейчас это запросто. Ещё этот ночной клуб, в который втихомолку отпускает жена… От подобных мыслей каменели желваки, пробивало ненавистью к возможному бойфренду, представлявшемуся Анохину похотливым прыщавым типом. Хотя смешно и глупо – ведь для чего-то же раздались у Насти бедра, а грудь появилась ещё в шестом классе. Ей самой необходимы эти чужие парни, такова природа, не вечно же дочери быть наивным домашним ребёнком. Но как убедить в этом себя, своё сердце, как?! Что за комиссия, Создатель!..

Анохин мылся последним. Воды оставалось мало, тёмная баня с низким потолком почти выстыла, но всё равно было хорошо. Веник из только что наломанных берёзовых веток славно пахнул, делал немолодое уже тело упругим, слегка мыльным. Анохин будто опять оказался в Ягодном, того и гляди разбухшую дверь дёрнет единственной рукой дед Саша, спросит в щель: «Ну, чего, не угорел тут?.. Ополаскивайся да пошли, бабка чай пить зовёт». Лет с четырнадцати Анохин мылся один – стеснялся.

Пил чай он и после этой бани. Ирина позаботилась, принесла в учительскую закутанный в спальник заварочный чайник, весело объявила:

– Крупнолистовой, Виктор Иванович, настоящий! Не люблю я эти пакетики – эрзац и гадость!..

Вела она себя в учительской свободно, уже не первый день обрабатывала здесь материал, который мог понадобиться для кандидатской. И опять, как и утром, никакой неловкости на лице, словно ничего между ними не было. «Я-то чего комплексую? – с досадой подумал Анохин. – Другие времена, другие песни!..» Однако вести себя естественно не получалось. В конце концов у аспирантки вырвалось:

– Что-то не так, Виктор Иванович?

– Почему? Всё нормально.

– Зажатый вы какой-то. – Словно успокаивая, Ирина опустила свою породистую белую кисть на его руку. – Я сегодня останусь?..

Чувствуя всю нелепость, даже постыдность, своего поведения, Анохин осторожно высвободил руку.

– Спасибо за чай, Ира… Уже поздно, вам пора спать. Спокойной ночи.

Ворота у Голошубовых были классические сибирские: высокие, глухие, с двухскатным козырьком сверху. Что за такими происходит, можно было только предполагать. В обе стороны от ворот шёл забор, тоже высокий и глухой. Вверху, похоже, была колючая проволока, толком понять было невозможно – уже стемнело.

«Ещё кобель на цепи, а может, два», – подумал Анохин и принялся сильно стучать, надеясь, что услышат. Уверенности не было, и Анохин стучал до тех пор, пока за воротами мужской голос не сказал:

– Слепой, что ли? Звонок есть!

Клацнул врезной замок, калитка в широких воротах открылась. Человек направил Анохину в лицо свет фонарика.

– Ну?

– Я руководитель фольклорной практики, тоже ищу своего студента. – Анохин заслонился от света рукой. – Есть какие-нибудь новости?

– А-а… – Мужчина узнал Анохина и отвел фонарик. Видимо, он был в числе тех, кто ходил сегодня вместе со всеми по колкам, а потом отправился искать своего парня самостоятельно. Что хозяин усадьбы из себя представляет, Анохин понять не мог. Глаза были ослеплены, но по голосу – средних лет мужчина, скорее всего, отец. – Ни хрена не узнали. Придётся черных нанимать.

– Черных?..

– На нашего мента надежды мало. Пустозвон. А те мужики деловые, должны помочь. За деньги, понятно.

Вновь принялся накрапывать дождь, но приглашать в дом Голошубов явно не собирался. Анохину, в общем-то, было уже всё равно, он вымок ещё тогда, когда обрушился ливень. Участковый с первыми тяжёлыми каплями торопливо ушёл, прикрыв голову папкой, Анохин же встал под дерево, надеясь переждать. Переждал, но промок до нитки – спасти от такого дождя листва не могла.

– У других, которые тоже ищут, у них как?

– Баргадаевы? Глухо. Мы договорились вместе чёрных нанимать.

– Вы держите меня в курсе, хорошо?

– Ладно, – помедлив, сказал Голошубов. По голосу было ясно, что держать Анохина в курсе – для него дело десятое.

Когда Анохин уже подходил к школе, заиграл мобильник. Высветившийся номер ни о чём не говорил.

– Виктор Иванович?

– Да.

– Это Лидия Степановна. Мне нужно срочно с вами поговорить.

– Слушаю.

– Не по телефону. Жду вас в учительской.

Первой, кто встретился Анохину в школе, была Ирина. Озабоченно глядя, она сообщила, что пришла директор, попросила номер его телефона, сейчас находится в учительской.

– Что-нибудь о Димке удалось узнать?.. Ой, да вы совсем мокрый, Виктор Иванович! Вам переодеться надо!..

Анохин не ответил. Из-за дождя все студенты находились в школе, но ни музыки, без которой они жить не могли, ни голосов из классов слышно не было. «А ведь будет кому-то хорошей женой, – некстати подумалось про Ирину. – Внимательная, заботливая…»

Директриса сидела на диване, на котором Анохин спал и уже привык считать своим.

– Я знаю, где ваш студент, – сказала Лидия Степановна, не поднимаясь с места и отложив в сторону какую-то брошюру с книжной полки. – Если обещаете отозвать заявление в милицию, сегодня сможете своего студента забрать.

Анохин пододвинул к себе стул и сел. Несколько секунд молчал, ощущая, как к ногам липнут холодные мокрые штанины. Наконец спросил:

– С ним всё в порядке?

– Могло быть хуже.

Облегчение и радость, окатившие Анохина, стали слабее, но не исчезли. Главное, нашёлся, жив, засранец!..

– Что вы имеете в виду – могло быть хуже?

– Увидите. Поехали.

Рядом со школой стояла «газель», на которую Анохин в спешке не обратил внимания. Лидия Степановна села за руль, Анохин – на сиденье рядом. В салоне за спиной был кто-то ещё, но в темноте не рассмотреть. «С телохранителем, что ли, ездит?..» Вряд ли это мог быть грузчик, с которым Лидия Степановна привозила на днях в магазин помидоры.

Выехали за село, какое-то время двигались по автостраде, затем свернули на просёлок.

– Куда всё-таки едем?

– На заимку.

– Мой студент там?

– Да.

– Почему?

Лидия Степановна не ответила. Слабый свет доски приборов освещал её замкнутое лицо, падал так, что особенно явственно был виден белесый пух на щеках. «Побрилась бы, что ли, – раздраженно подумал Анохин. – Кабаниха!». Властных женщин он недолюбливал.

Минут через пять езды по просёлку из темноты появился шлагбаум. Сидевший сзади человек выскочил из салона, повозившись с замком, сбросил цепь, соединявшую шлагбаум с основательным металлическим столбом, и отвёл полосатую трубу в сторону. Проделал он это быстро, ловко – чувствовалась выучка.

Вскоре, мазнув светом фар по приземистым строениям, остановились.

– Как он? – спросила Лидия Степановна у подошедшего мужчины. Из-за своей комплекции выбиралась из «газели» она медленно.

– Немного пьёт, ругается, опять пьёт, – с акцентом сказал подошедший.

– Ключи забрал?

– Слушай, не хотел давать! Я говорю, хозяйка сказал, зачем не слушаешь, зачем руки, понимаешь…

– Забрал или нет?

– Забрал.

– Не выпускай его. Не понимает, это серьёзно. Если бы ещё свои, а то… Пошли, откроешь.

Двигались в темноте, Анохин несколько раз споткнулся. Впереди прыгал свет мощного фонаря. Наконец остановились у рубленого здания на отшибе. Встретивший «газель» человек щёлкнул замком, открывая дверь. В лицо пахнуло затхлым духом холодной бани. Щёлкнул ещё один замок.

– Спите, абреки? Э, вставай, выходи – свобода, понимаешь!..

Зажёгся свет под потолком, с полков сауны, щурясь, стали подниматься ребята. Было их трое, вид у всех не из лучших. На лицах ссадины, у Димы Побочного под обоими глазами синяки. Охранник повернулся к Анохину:

– Слушай, только самооборона, да? Они воровать пришли, поросёнка такой смерть, э, страшно!.. Мы никого первый не трогаем, мы с местным населением…

– Потом расскажешь, – оборвала Лидия Степановна. – Парни, давайте за мной.

Когда возвращались к «газели» мимо неказистого строения, напоминавшего сторожку, услышали злобный голос:

– От винта, ишаки! Отвали, говорю!.. Я пашу, чтоб всякие пидоры меня грабили?! Порву всех на х…р!..

Из сторожки кто-то рвался наружу, дверь дёргалась, стучала – похоже, кричавший пытался открыть её, ему не давали. Голос был знаком. Серёга Дыбов.

– Кому сказал!.. Сговорились, суки! Я по-человечески не живу, пашу, как проклятый, любому начальству жопу лижу, а эти!.. Задавлю козлов!

Лидия Степановна принялась торопить:

– Быстрее, быстрее! Он сейчас дурной, всё, что угодно может сделать.

Анохин трусом не был, однако и он ускорил шаг. Дикое, звериное слышалось в криках Дыбова. Такой в самом деле мог натворить бед. Вот тебе и мнимый покойник, вот тебе и придурковатый охотник на кроликов!..

Всю обратную дорогу молчали. Первыми высадили Баргадаева и Голошубова. Вышедшими у школы Анохину и Димке Побочному Лидия Степановна сказала, обращаясь к Анохину:

– С утра подойдёте к участковому и заберёте заявление. Как договаривались.

– Посмотрим.

Лидия Степановна с нажимом повторила:

– Мы договаривались!..

На этот раз Анохин не ответил. Ох уж эти кабанихи!..

К тому же надо было сначала расспросить Побочного.

Никогда не знаешь, где встретишь бывших студентов. В школах выпускников их пединститута, с недавних пор носящего гордое название гуманитарного университета, было не так уж много. Узнающие взгляды Анохин ловил в самых неожиданных местах: из-за толстого стекла отделения банка, в нефтедобывающих ЗАО, в которые приходилось обращаться за спонсорской помощью, в какой-нибудь из городских библиотек или в краеведческом музее.

Однажды на грудь ему бросилась кондуктор в автобусе: «Виктор Иванович, не узнаете? Я у вас училась!.. Конечно, почти десять лет прошло, забыли. А я ваши лекции помню, была в вас влюблена. Надо же, ссыкуха, сразу после школы, в преподавателя влюбилась!..» И открытый, смеющийся взгляд, уверенность молодой женщины, у которой всё хорошо.

Не все, конечно, вели себя так. Случалось, бывшие студенты при встрече старались не замечать. Может, потому, что не у всех учеба была связана с приятными воспоминаниями, а теперь появилась возможность продемонстрировать независимость. Или, быть может, институт и всё с ним связанное стало для этих людей прошлым, ненужным, тогда как жить следовало только настоящим и будущим. Анохин к такой реакции давно привык и относился к ней так же, как и к ностальгической радости. Хотя, конечно, второе было приятней. Помнят, благодарны. Его труд имеет не только денежный эквивалент, ежемесячно переводимый на карточку. Вернее – не столько.

О Вассине Анохин сначала услышал. Дежурившие на кухне студентки сообщили, что приходил какой-то человек, говорит, выпускник их университета. Обещал зайти вечером. И в самом деле, ближе к ужину на пороге учительской стоял крупный, с наметившимися залысинами мужчина лет тридцати и неуверенно улыбался.

– Виктор Иванович, разрешите?..

Вассина Анохин не помнил, разве что в уголке сознания брезжила необычная фамилия – с двумя «с», от «Васса». Да и сложно было узнать в этом матереющем мужчине недавнего выпускника. Анохин отодвинул от себя полевые дневники.

– Заходите, конечно.

Мужчина ступил в учительскую.

– Днем я вас не застал…

– Так это были вы?.. Мне говорили. Присаживайтесь.

Мужчина взял стул, опустил на полированную столешницу сцепленные в замок руки. Волнуясь, тут же убрал их.

– Услышал про фольклорную экспедицию, думаю, хорошо бы пообщаться. Время учёбы в институте для меня… Ну, отечество нам Царское Село… В смысле, по Пушкину….

Смешавшись, Вассин замолчал. Эта не идущая взрослому человеку робость располагала, вызывала к Вассину симпатию.

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Анохин то, что говорил в подобных случаях на экзаменах. – Не волк же я, не съем.

Вассин улыбнулся. Улыбка тоже понравилась Анохину. Открытая, почти детская. Вассин рассказал, что живёт в соседней деревне, учитель местной девятилетки. Сначала работал в городе, преподавал язык и литературу, но пришлось переехать – в деревне им с женой дали жильё, есть приусадебный участок. А в городе нужно было снимать квартиру, что с учительской зарплатой и ребёнком делать непросто.

Плохо же в деревне то, что практически не с кем общаться. Конечно, Интернет, электронная почта, форумы – всё это доступно даже здесь, но живого общения заменить не может. Коллеги в основном пожилые, пенсионного и предпенсионного возраста люди, их мало что интересует. Потому он так обрадовался, когда узнал, что в Михеевку приехала фольклорная экспедиция из института.

Вассин действительно истосковался по серьёзным разговорам, это стало ясно во время первой же встречи. Они просидели в учительской до темноты. И лишь когда раз в третий заглянувшая в учительскую Ирина напомнила про ужин, Вассин поднялся.

– Заболтал я вас, Виктор Иванович. Может, зайдёте в гости?.. Здесь недалеко, по трассе полчаса.

Вассины обитали в вагончике, или, как говорят на Севере, в балке. Жилье, похоже, было временным, рядом стоял домишка с оголёнными стропилами и окнами без рам. Из него и появился Вассин с молотком в руках, когда Анохин на следующий день отыскал в ближней деревушке его усадьбу.

– Нашли, Виктор Иванович? Я же говорил, деревня небольшая, любой покажет. – Вассин повернул голову к вагончику: – Михаил, слышишь меня? Ко мне аллюром!

Из вагончика никто не появился.

– Решил вот заняться ремонтом. Пока дождёшься от администрации, лучше самому, так быстрее. Да и качественнее.

Анохин окинул взглядом участок. Теплица с просматривающимися за армированной плёнкой помидорами. Морковные, свекольные и капустные грядки. Картофельная ботва на задах… Всё ухоженное, не скажешь, что здесь живут вчерашние горожане.

Перехватив взгляд, Вассин не без самодовольства заметил:

– Обживаемся понемногу. К следующему лету, думаю, накопим на машину, без неё здесь нельзя. На подержанную, конечно. А пока дом отремонтирую, подпол приведу в порядок… К сентябрю, думаю, заселимся.

– Ремонт непростое дело. Опыт нужен. – Анохин отметил, насколько увереннее Вассин чувствует себя здесь, чем тогда, когда приходил в школу.

– Не боги горшки обжигают, Виктор Иванович! Главное, желание, а этого не занимать. – Вассин опять повернул лицо к вагончику. На этот раз позвал громче, строже: – Мишка, обормот, отлучу от компьютера! Слышишь меня?..

Наконец из вагончика показался мальчишка лет восьми, недовольно протянул:

– Чего-о-о?..

– Быстро за мамой! Скажи, Виктор Иванович пришёл. – И уже Анохину: – Обратная сторона прогресса. Вместо речки, леса, друзей – компьютер! Для того мы в деревню перебрались, чтобы он от монитора не отлипал?..

Вассин вдруг оценивающе, с некоторым сомнением взглянул на Анохина.

– Виктор Иванович, не поможете шифер наверх забросить?.. Извините, что я с такой просьбой, надо дом накрыть, пока дождей нет. Жена теперь мне не помощница, а то бы не просил.

Жена Вассина и в самом деле была не помощница. Это выяснилось минут через десять, когда она появилась, закрыв на время деревенскую библиотеку, в которой работала. Женщине предстояло скоро рожать. Двигалась она осторожно, губы и нос, как у беременных бывает, припухли. Однако стол в вагончике Светлана накрыла быстро, вскоре Мишка пришёл звать обедать.

– Недавно читаю в Интернете о Швеции: период великодержавия. Представляете, Виктор Иванович – великодержавия!.. Я и не знал, что у них такой период в истории был. А ведь в самом деле при Карле Двенадцатом вся Восточная Европа перед Швецией трепетала. Да и Центральная тоже. – Вассин размешивал в борще майонез, ему не терпелось продолжить разговоры, начатые в школе. – Или Австрия. Века не прошло, как стала маленькой и нейтральной, а до того империя, турок в Европу не пустила, с Наполеоном воевала… Света соврать не даст, она истфак окончила.

– Ты предложил бы Виктору Ивановичу… – Жена намекающе улыбалась припухшими губами.

Вассин хлопнул себя по лбу.

– В самом деле, Виктор Иванович! Я сам не очень, но на всякий случай держу. – Не поднимаясь с места, он потянулся к шкафчику, открыл створку. В тесном пространстве вагончика всё было под рукой. Вассин достал бутылку. – Или Турция. Сейчас только специалисты знают, что Порта тоже была империей, весь Ближний Восток подчинила, Египет… Будете?

Анохин также предвкушал разговор, который будет интересен не только Вассину. А тот, продолжая рассуждать, наполнил поданные женой рюмки.

Смысл рассуждений сводился к следующему. Кто может с уверенностью утверждать, что Россия тоже не прошла свой пик, своё великодержавие? Сначала небольшое княжество, прираставшее окрестными землями, потом подчинение Рязани, Твери и Великого Новгорода, выход на Волгу. А там уже и империя Петра и Екатерины II, при которой ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без согласия России. И Советский Союз, та же империя, одна из главных сил в мире, особенно после Второй мировой. Наивысшая точка. Дальше – стремительно угасающая пассионарность, резкий спад, сумерки. Рим перед завоеванием варваров.

Конечно, мир теперь другой, вырезать население никто не станет, но насчёт национальной гордости говорить не приходится. Град обречённый. Нет идеи, крепящей нацию, нет стержня. Раньше стремились к коммунизму – какая-никакая, а идея. Не может быть идеей желание обогащаться. Слишком оно приземлённое, куцее, скотское. Религия – на любителей, на бабушек и дедушек. Понимая это, власть нагнетает патриотизм. Вспомнили об обеих Отечественных, изгнание поляков Мининым и Пожарским. Осталось вспомнить про Олегов щит на вратах Царьграда и походы Святослава. Нынешнего-то ничего нет. Гордиться предлагается прежним, чужим, к чему отношения нынешняя Россия не имеет…

Во время монолога Вассин навалился локтями на стол. Лицо у него покраснело, беспокойные пальцы сжимались и разжимались, будто искали себе занятие.

Анохин с интересом посматривал на недавнего выпускника. Думает человек, размышляет, а это дано не каждому. Отрадно видеть, как из не отягощенных знаниями ребят что-то в итоге получается. Рассуждения Вассина были по-молодому запальчивы и просты, но это пройдёт. Главное, чтобы осталось желание думать, чтобы не заплыло жиром возрастного безразличия и самодовольства. Иначе прибавится ещё одна овца в послушном, бездумном стаде.

– Я бы не стал посыпать голову пеплом. Рано нас хоронить, – сказал Анохин и пригубил рюмку. – Вывернемся, не первый раз. Как там у Толстого – образуется. Слишком мы большие, чтобы так запросто кануть в Лету. Да и почему всё сводить к военной силе? У России великая культура.

– А также в области балета мы впереди планеты всей!.. – подхватил Вассин.

– Женя, – вполголоса упрекнула жена.

Анохин улыбнулся.

– Все нормально, Света. Каждый имеет право на собственную точку зрения.

Если что-то и могло его задеть, то никак не ерничание захмелевшего Вассина. Это не раз приходило в голову и ему самому, но подобные мысли, высказанные другим, были отчего-то неприятны.

О том, что ему хотелось узнать, Анохин заговорил, когда после обеда занялись шифером. Он догадывался, каким, скорее всего, будет ответ – не для того люди перебираются в деревню, чтобы менять свою жизнь ещё кардинальней, – но всё же заметил, как бы между прочим:

– Сейчас многие молодые уезжают. Учат язык, приживаются. Существуют государства, которые в подобном заинтересованы. Теперь это не преследуется, предателями эмигрантов никто не считает, как в Советском Союзе…

Вассин принял очередной волнистый шиферный лист, снял рабочие рукавицы и присел вверху у лаза на чердак. Были видны его голые щиколотки над поношенными кедами.

– Я думал об этом, Виктор Иванович. Кое-кто из знакомых уехал. Канада принимает, Австралия, Новая Зеландия – они экспансии Юго-восточной Азии боятся. Ай кью у нас со Светой нормальные, проблем со здоровьем нет, семья перспективная. В общем – шансы есть.

– И?..

– Кому за границей нужны русские гуманитарии!.. – хмыкнул Вассин. – Опять же, мы здесь родились, выросли в этой культуре, будем всё время чувствовать себя за границей чужаками.

– Это уж как водится, первое поколение жертвенное. Уезжают ради детей. Мишка чужим себя чувствовать не будет.

– Это, конечно, так, но…

Вассин замолчал, принялся ковырять мозоль на ладони. Анохин подумал, что он заговорил о слишком интимном, которое не обсуждается даже с преподавателем, пусть и уважаемым. Евгений неожиданно засмеялся, посмотрел в глаза.

– За державу обидно, Виктор Иванович!.. – Шутит он или говорит всерьёз, было не разобрать. – Россия ещё встанет на ноги. Я не верю, что всё необратимо.

– А как же Швеция, Австрия и Турция?.. Сам только что говорил.

– То они. У нас другое.

– Россия третий Рим и четвёртому не быти?..

– А хоть бы и так. – Вассин смотрел серьёзно. – Гибнут тогда, когда смиряются. Наш народ не такой. Мы ещё заставим с собой считаться.

«Твоими бы устами… – подумалось Анохину. Хотя он и сам на это надеялся. – Но вот что удивительно. Почему для русского человека нет ничего важнее, чем величие государства? Потому, что устроить свою жизнь, как в Европе, не получается? Что это единственная отдушина для гордости и достоинства?.. Отчего мы ставим знак равенства между собой и государством? Тешимся его силой, влиянием? Они по определению преходящи, как всё вокруг».

Но говорить об этом сейчас не следовало. Всему свое время. Вассин сам должен задаться таким вопросом. Или не задаться – возможен и такой вариант.

На следующий день Анохин привёл с собой Побочного, Боброва и Дениса Малеева. Ребята согласились помочь – как-никак Вассин – бывший студент их университета.

Интересно было смотреть, как парни сноровисто передвигались по верхотуре, будто всю жизнь только тем и занимались, что крыли крыши. На глазах серые прямоугольники шифера закрывали соединяющие стропила доски. Анохин усмехнулся: ребята молодые, яйца свежие, так говорят в приобских деревнях, – всё на лету схватывают… Сам он отмерял на земле полосы идущего под шифер рубероида, подавал гвозди и другую необходимую мелочь.

– Хорошо в краю родном, пахнет хлебом… энд молоком! – выдал Побочный, сидя на коньке крыши.

Бобров отозвался:

– Размер хромает, пиит!

– Под словом «молоко» подразумевается нечто иное, – по обыкновению меланхолично заметил Денис Малеев, загоняя в шифер специальный гвоздь с большой шляпкой.

Димка не унимался:

– Вышел в поле… – Он на секунду запнулся, переиначивая частушку. – Нет, так: влез на крышу, лёг поспать – далеко кругом видать!

– Эквилибрист, чтобы на крыше спать? И как это – спать и смотреть?

– Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу…

– Какой он эквилибрист – приколист!..

Вассин с усмешкой посматривал на студентов. Пацаны, резвятся… На Мишку, подошедшего слишком близко в дому, прикрикнул сверху:

– Михайло, у тебя что, с памятью плохо?.. Быстро к маме! Шифер может сорваться, соображай!.. – Похоже, в глазах студентов Вассину хотелось выглядеть серьезным мужчиной, непререкаемым семейным авторитетом.

Мишка нехотя отошёл от дома. Весь день он норовил быть поближе к весёлым дядям, так не похожим на других взрослых. Мишка даже о компьютере забыл.

В Михеевку возвращались в сумерках. Пошли напрямик через светящиеся берёзовые колки и тёмные балки. В низинах густел остывающий вечерний воздух, сильно пахло травами. На небе проклёвывались влажные звёзды, было тихо, едва слышно гудела трасса.

Анохину вспомнился случай из детства. Почти такой же вечер, он в Ленинграде, уже темно, но мама домой не зовёт. На скамейке у подъезда рядом с ним какой-то человек, они разговаривают. Лица человека Витя не видит, но голос спокойный, немолодой, добрый. Однако это не отчим и не дед Саша. Витя делится с человеком, лица которого не рассмотреть, своей мечтой. Ему надо найти кисточку, а лучше две, которые можно прицепить к ошейнику соседской собачки. Будет очень красиво. Человек рядом соглашается, да, красиво. Отчим и дед Саша посмеялись бы, серьёзно не отнеслись, а здесь полное понимание и сочувствие – и Витю заполняет благодарность к кому-то надёжному, большому и доброму рядом. Этот человек – а может, и не человек вовсе – дороже ему сейчас всех людей на свете. Роднее мамы, бабы Зои, деда…

Что это было, Анохин не знает. Того человека он больше не встречал. Или встречал, но не узнал. Волшебство сумерек? Прикосновение к вселенской душе? К безмерному пониманию и сочувствию? К Богу?..

– Виктор Иванович, а ведь мало что меняется, вы согласны? Так здесь было и сто лет назад, и двести. И потом так будет. – Голос Малеева прозвучал одиноко, тревожно. Похоже, студенту было не по себе.

Свою затерянность в тёмном просторе почувствовали и остальные ребята. Побочный перестал всех подгонять, хотя его ждали какие-то дела в Михеевке. Шли молча, трава под ногами стала податливой, кроссовки были мокрые от росы. Гена Бобров, желая стряхнуть наваждение, громко, безапелляционно заявил:

– Сомневаюсь! Скоро и такие медвежьи углы подомнёт глобализация. Она как танк – всё под себя подминает!

– Ага, подомнёт, – не согласился Малеев. – Только не здесь, вон сколько всего. В России есть места, где нога человека вообще не ступала.

– Ну и что? Я имею в виду единую всемирную цивилизацию. Прикинь, в Киевской Руси были древляне, дреговичи, уличи и тэ дэ. А в итоге культура полян стала главенствующей, все остальные подмяла под себя.

– Ладно тебе! – заговорил Побочный. – В амазонской сельве индейцы до сих пор ходят голые и охотятся с луками. Какая нафиг глобализация! Тысяча лет должна пройти, больше разговоров!..

Ребята принялись спорить, забыв о тёмном просторе вокруг и своей неприкаянности в нём. Анохину опять подумалось о смывающем всё времени. В последние годы к нему всё чаще приходили такие мысли – без особой на то причины, казалось бы.

Когда-то через эти берёзовые колки и балки проходили дикие монгольские воины, пахнущие конским потом, кострами и кровью. Ещё раньше, когда не было колков и балок, а на многие сотни и тысячи километров простирался другой ландшафт, прошли скифы и сарматы в звериных одеждах. Где они? На чём их след? Что оставили? Могильные курганы с истлевшим прахом, с остатками ломких волос на голых черепах?.. В глухих урманах обитали мелкие народцы, оттесненные сильными соседями. Ездили на оленях, рыбачили и охотились, поклонялись лесным и речным божкам, воевали с такими же, как сами, гонимыми людьми, были счастливы и несчастны…

Череда племен и народов уходит во времена, о которых страшно думать. И по сравнению с которыми твоя жизнь так ничтожна и необязательна.

Побочный чувствовал себя именинником. По крайней мере, так себя вёл. Когда, сопровождаемый Анохиным, он поднялся по ступенькам в школу, ещё в вестибюле поднял вверх руку, торжественно объявил:

– Оваций не надо! Друзья встречаются вновь, господа пристяжные заседатели!..

Его не смущали ни порванная одежда, ни синяки под глазами. Ребята и девчонки высыпали из классов, обступили Димку. Никто не спал.

– Ты где был?! Волнуйся тут из-за тебя!..

– Отоварили чела! Круто смотришься с фингалами, Димон! Типа, панда.

– Явление Христа народу.

– Дима, нельзя же так, в самом деле! Весь день тебя искали!..

Побочный опять поднял вверх руку, как римский оратор на форуме.

– Спокойно, господа пристяжные заседатели! За интервью с душераздирающими подробностями беру исключительно кэшем. Кто первый?

Анохин прекратил балаган:

– Пошли в учительскую.

– Какие родные со школы слова!..

– Кончай стёб.

В учительской он сел за стол, глазами показал на стул напротив.

– Рассказывай.

– О чем, Виктор Иванович?..

– Не придуривайся. Как попал на заимку? Что за поросёнок? Выкладывай.

– Так вы уже знаете.

– Хочу услышать от тебя. Ты всех подставил. Вы что, воровать к Дыбову полезли?

– Ну, не то чтобы воровать…

Однако из последовавшего рассказа явствовало, что Побочный с деревенскими ребятами пошли именно воровать, и были пойманы. Шашлыков обалдуям из молодой свинины захотелось. Поросёнка, чтобы не визжал, засунули в мешок с золой, там он задохнулся. Старый воровской приём, в Интернете вычитали.

– Ты понимаешь, что вас могли изуродовать? Слышал, как Дыбов бесновался?.. Имеет право, он работал, а вы его пришли грабить. Маленький, не понимаешь?..

– Так уж и работал. На него работали! Мы пришли прибавочную стоимость экспроприировать, она честной не бывает. Ваш Дыбов – эксплуататор. – Побочный смотрел серьёзно, будто и не ёрничал только что.

– Понахватался. Жизнь себе хочешь испортить? Если твой подвиг дойдёт до ректора, не уверен, что смогу тебя отстоять. – Анохин не ожидал такого ответа от легкомысленного, в общем-то, студента.

– И не надо! На университете свет клином не сошёлся.

Анохин задержал на Побочном взгляд. Говорит так, потому что молод, терять нечего и всё ещё достижимо?.. Что-то вроде зависти шевельнулось в душе.

– Ладно, завтра поговорим. Иди, приведи себя в порядок.

Не прошло и десяти минут, как в учительской появилась Ирина. Лицо у нее было озабоченное.

– Что будем делать, Виктор Иванович?

– Да уж что-нибудь будем…

Вариантов вырисовывалось два. Первый: сделать вид, что ничего особенного не произошло, довести практику до конца и уехать, благо осталось несколько дней. Вариант унизительный, но самый разумный. Вариант второй: засвидетельствовать у медиков побои и написать ещё одно заявление в полицию. Не зря Дыбова не хочет разбирательства, ребят можно было задержать, обойдясь без рукоприкладства.

По Ирининым глазам было заметно, что зашла она не только для того, чтобы задать свой вопрос. Имелась какая-то информация.

– К Димке пришли.

– Кто?

– Кажется, ребята, которые с ним были. Ну, эти, Баргадаев с Голошубовым.

– Зачем?

Аспирантка пожала своими худыми, как у топ-модели, плечами.

– Где они?

– Во двор вышли… Виктор Иванович, как бы ещё чего не случилось!

– Да уж всё случилось, куда больше.

Вместе с аспиранткой он вышел на высокое крыльцо школы. Освещённый пятачок внизу лоснился лужами, никого вокруг видно не было. Анохин позвал в темноту:

– Дима!

Ответа не последовало. Анохин громко произнес:

– Я закрываю дверь.

– Совесть у тебя есть или нет?! – неожиданно взорвалась Ирина. – Что ты себе позволяешь, в конце концов!..

Анохин с интересом взглянул на неё. Не такая уж и расчетливая, в самом деле, переживает.

– Иду, иду, – послышалось из темноты.

Вскоре Побочный в самом деле появился. Подходя к крыльцу, оглянулся, махнул рукой двум неясным фигурам, направляющимся к школьным воротам. Сказал разбитным голосом:

– Поздравьте важную персону. Мне поступило предложение, от которого трудно отказаться.

– Что имеешь в виду?

– Дело сугубо конфиденциальное.

Димка ухмылялся. Два синяка под глазами действительно делали его похожим на панду. «Ещё выпендривается, засранец!» – недобро подумал Анохин.

На следующее утро в местном фельдшерско-акушерском пункте ему объяснили, что выдавать справки о телесных повреждениях не имеют права. Для этого нужно ехать в районную больницу. В словах заведующей ФАПом в тесном на бедрах белом халате чувствовалась неискренность.

– Действительно, Виктор Иванович, стоит ли?.. Я претензий не имею, тоже не ангел.

Ещё в школе Побочный надел тёмные очки, синяков под глазами теперь видно не было. Он всячески демонстрировал своё нежелание куда-либо идти, тем более – ехать.

– Слава богу, понял!.. – бросил Анохин.

Объяснять, что дело не только в нём, не было желания. Почти всю ночь Анохин пролежал на своём диване с открытыми глазами, не выспался, и теперь всё вокруг казалось зыбким, ирреальным. К тому же не выходили из головы отрывки снов, в которые он изредка проваливался. Они беспокоили, казались предчувствием беды. Хотя с чего – Побочный всё-таки нашёлся, это было главным.

На автобусной остановке у здания сельской администрации толпились михеевцы. Из вместительных сумок на колесиках выглядывала сбрызнутая водой огородная зелень, отмытый до розового свечения ранний картофель, какие-то судки то ли со сметаной, то ли с творогом. Люди направлялись в райцентр торговать. Все были по-утреннему деловиты, немногословны.

– Так это ты к помещику лазил? Досталось тебе?.. Судить помещика надо, в край обнаглел, чертяка!..

Анна Семёновна, та, что рассказала казахскую сказку, когда в первый день практики Анохин водил группу по селу. Старуха, похоже, тоже собралась в райцентр. Рядом с ней стояла девушка-подросток с прикрытым марлей ведром вишни – видимо, внучка. Чувствовалось, она стесняется ведра, марли, бесцеремонности Анны Семёновны, городских людей Анохина и Димку, которые всё это видят.

– Ну-ка, сними очки, дай посмотреть… Это ты тогда у меня коряги колол? Зятья не смогли, а тебе поддались – сила есть, выходит! Чего ж не оборонился?..

Снять с себя очки Побочный не дал, резко отвёл голову. Это старуху не смутило.

– Точно говорю, судить помещика надо! Чего, управы на него нет, что ли? Сам дурак, ещё чёрных в охрану набрал. Это они тебя?

Люди на остановке повернули головы, прислушивались. Однако чувствовалось, вчерашнее событие новостью ни для кого уже не было. Понимая, насколько это мелко и несолидно, Анохин тем не менее сказал:

– Что же вы сами Дыбова к порядку не призовете, Анна Семёновна? Стреляет, его кролики вам покоя не дают, урожай на огороде уничтожают, а вы терпите.

– Я-то? А чего я? Не одна на селе живу, другие тоже есть, кому помещик гадит. Не сосчитать, пальцев не хватит!.. – быстро отозвалась, будто только и ждала этих слов, старуха.

Анохин не слушал её:

– А знаете, почему молчите и терпите? Хотите, чтобы кто-то за вас сделал. Илью Муромца с Добрыней Никитичем ждёте. На чужом горбу в рай хотите въехать.

Может, он и сдержался бы – нашёл кого попрекать! – но беспокойная ночь, томящее ожидание чего-то недоброго сказывались. От более резких слов удерживала девушка-подросток. Та от стыда за происходящее пошла пятнами, была готова провалиться сквозь землю.

– Я не молчу, я всё говорю, он знает!.. Сам слышал, когда приходил ко мне с ребятами. Разве я молчала? Ага, дождётся! Не так, что ли?

– Знает… – ворчливо повторил Анохин, слыша свой голос будто со стороны и смутно удивляясь себе. – Вы в суд подайте, а то одни разговоры. У нашего народа всегда так – весь пар в свисток, до дела не доходит. А если доходит…

– Дак сосед! Какой-никакой, а сосед! – Старуха, пристально глядя на Анохина, подалась вперед, язвительно покачала головой. – Попрекать все горазды! А ты на моё место встань – сразу по-другому заговоришь. Не так, что ли?.. Много учителей на нашу голову! Сами-то!..

Подошёл автобус, все ринулись штурмовать его. В том числе и Анна Семёновна, сразу позабыв об Анохине.

В райцентровской поликлинике Димка сделал ещё одну попытку:

– Зря вы всё это, Виктор Иванович. Можно и так уладить, честное слово.

– Ты договаривай, договаривай. Что вчера Баргадаев с Голошубовым тебе сказали? Тайна мадридского двора?

Побочный отвел взгляд.

– Да так… Я тоже не ангел.

– Это я слышал. Шантажировали?

– Им зачем шантажировать, сами в таком положении.

– Тогда что? В качестве парламентариев от Дыбовых?

Димка хмыкнул и не ответил.

В Михеевку вернулись после обеда. И сразу Анохин направился к дому участкового. Оставлять так дело он не собирался, хотя это было и неблагоразумно.

По общей неухоженности ещё издали можно было понять, что жилплощадь у полицейского служебная. Калитка держалась на одной петле, окна, пегие от шелушащейся краски, давно требовали покраски. Вход под навес, который заменял гараж, был затянут большим куском промасленного дарнита.

«Этот тоже в Михеевке не задержится, – подумалось об участковом. – Иначе бы привёл в порядок».

– Будь готова ко всему! Надо уметь за себя постоять. Жизнь – тетка суровая!.. – услышал Анохин одышливый голос из-за забора.

Забор был высокий, но, как дом и всё вокруг, нуждался в починке. Тёмный от времени, в продольных сквозных трещинах, ломкий от старости. За забором что-то происходило.

– Блок! Плотнее!.. Теперь меня. Сильней, говорю! Ещё раз!.. Это не удар, это фигня. Смотри!

Анохин остановился. Сквозь трещины было видно какое-то мельтешение, непонятные движения. – Никто тебе в жизни не поможет, поняла? На себя одну рассчитывай!.. Сюда бей, самое уязвимое место. Ещё!.. Ты одна в мире, поняла? Жизнь – штука сволочная, это я тебе говорю!..

Одышливый голос принадлежал участковому. На этот раз полицейский не подражал крутым сыскарям из сериалов. Всё произносилось серьёзно, почти с надрывом. «Поворот однако! Неуверенный человек. Боится», – подумал Анохин. Самим собой полицейский был сейчас, остальное – мимикрия. Так надувается, взъерошив перья, воробей, стараясь испугать врага.

– Здравствуйте, – сказал он, открывая скособоченную калитку. Крайняя штакетина бороздила землю. – Извините, что дома беспокою.

В углу двора, расставив локти и слегка присев на согнутых ногах, стояли друг напротив друга участковый и девочка лет семи. Оба были босиком и в кимоно.

– Слушаю. – Оглянувшись, участковый выпрямился и расслабленно опустил руки. – Вы заявление принесли, я правильно понимаю?.. Аля, давай ведро.

И уже сняв куртку из плотного материала и фыркая под водой, он с паузами заговорил:

– Только в обед могу выкроить время… Это со стороны кажется, в полиции не работа, а синекура… В любое время суток… Думаете, у меня одна Михеевка – все деревни вокруг!.. На спину, доча, на спину! Ага, так…

Ополоснувшись, участковый взял у девочки полотенце и принялся растирать дородное тело. Он на глазах превращался в сыскаря из телесериала, и лишь опустившиеся мокрые брови делали лицо несчастным, как у Пьеро.

– Довожу до вашего сведения, на Дмитрия Побочного поступило заявление от гражданина Дыбова. Он обвиняется в незаконном проникновении на территорию крестьянско-фермерского хозяйства с целью воровства. А также в нанесении материального ущерба в виде садистского убийства элитного животного. Я обязан с вашего студента снять показания.

Чего-то подобного Анохин ожидал – ответ Лидии Степановны на его отказ забрать заявление. Деревенские ребята затем, видимо, вчера и приходили, чтобы предупредить. Их-то родители наверняка свои заявления забрали, не захотели связываться с Дыбовыми.

– Я знаю, вы ездили в район снимать побои. Я обязан принять от вас заявление тоже, но советую не торопиться. Анатолий Григорьевич просил вас зайти. Думаю, вопрос можно решить, не возбуждая уголовного дела. Так будет лучше для всех.

На участкового было любо-дорого смотреть. Государственные уверенность и солидность. Будто и не он несколько минут назад заклинал дочь никому и ничему не верить, быть к жизни в круговой обороне.

«Акакий Акакиевич! Метаморфозы маленького человека, – подумалось Анохину. – Стоит только прибиться к власти».

Отчего на душе с самого утра тревожно, стало ясно по дороге в администрацию. История с Побочным лишь одна из причин. Тревога – невразумительная, томящая – была вызвана снами. Приснившееся ночью заставляло сжиматься в груди. Весь день Анохину стоило труда не показывать своего состояния. Удавалось не всегда, оттого, наверно, и сорвался на безобидную Анну Семёновну на остановке.

За недолгие минуты дрёмы ему представлялось разное, но одинаково тревожное. То огромный заброшенный цех с пустынными пролётами – из тех, что показывают в американских триллерах. От оголённой арматуры балок и разбитых ячеистых окон исходила угроза. То Анохину являлась баба Зоя, что-то неясное бормотала, раскачивалась на табуретке посреди деревенского дома. Багровый закат за окном, неприбранные волосы, баба Зоя морщит свой нос уточкой, торопливо проводит по углам рта тёмными от работы пальцами. И отчуждение, полное безразличие к нему, маленькому Вите, испуганно смотрящему на неё.

Но тревожней всего был старый сон со шкатулкой. Анохин упорно пытается открыть её, цепляет крышку пальцами, ломает ногти. Вставляет в щель между крышкой и стенкой нож, поворачивает рукоятку, явственно чувствуя, как напрягается кисть. Но ничего не получается, шкатулка не поддаётся. А когда крышка наконец открывается и Анохин пытается заглянуть внутрь, из шкатулки раздается утробное ворчание, высовывается поросшая волосами рука и захлопывает крышку. Морозный ветер по телу, ужас леденит душу, стягивает кожу на голове. Вынырнув из сна, Анохин, как и в прежние разы, явственно чувствовал пальцами шершавую поверхность шкатулки.

Он не очень верил в сигналы подсознания. Считал, в этом много надуманного, спекуляций – людям нравится мистика, тайны, нравится чего-то бояться. Но сердце ударило, когда по дороге в администрацию заиграл мобильник, и на дисплее высветилось имя жены. Неизвестно отчего сразу поняв: оно! – Анохин сказал севшим голосом:

– Да, Люда?

Жена молчала.

– Говори! Почему молчишь?!. – закричал Анохин, не в силах сдержать себя. – Настя? С Настей?..

– Витя, ты нужен дома.

– Что с Настей? Говори!

– Она в больнице, – после паузы сказала жена. – Она хочет видеть тебя.

– Что случилось?!

Жена опять замолчала.

– Ну?!

– Передозировка.

– Выезжаю, – бросил Анохин и отключил мобильник.

«Я же говорил, я говорил!..» Но что он говорил, от чего домашних предостерегал, он и сам сейчас не мог бы сказать.

Анохин позвонил Ирине и Боброву, они после обеда опять пошли с группами по Михеевке, приказал возвращаться. Срочно уезжаем. История с Побочным казалась теперь ничтожной, не стоящей внимания. Хотя с ней следовало определиться в первую очередь.

– Судиться будешь? – спросил глава сельской администрации, откладывая «Российскую газету». Он находился в своем кабинете, сидел под анодированным двуглавым орлом на стене. Смотрел Анатолий Григорьевич, прищурившись. – Скажи, оно тебе надо?.. Парня твоего побили, согласен, но он сам полез куда не следует. Участковый говорит, заявление поступило от помещика. В смысле, Дыбова.

Это «ты», снисходительный тон… В другое время Анохин резко ответил бы, поставил Анатолия Григорьевича на место. Но сейчас следовало держать себя в руках. Не до амбиций.

– Ладно, предположим, суд. Чем закончится, это ещё вилами на воде, – неспешно, с ленцой говорил глава. Он свинтил крышку с полупустой пластиковой бутылки, налил в стакан минералки и выпил жадными глотками. – Ты грамотный человек, в университете работаешь, должен понимать установки, которые на сегодняшний день существуют. Мы чего строим? Капитализм. А это частная собственность, приоритет закона – её защита. Ну, поставили твоему парню пару фингалов, так суд на это не посмотрит. Людей вон убивают, и то дают условные срока. Телевизор смотришь, должен знать. Опять же, от вас не наездишься – судить-то здесь будут, согласен? А то и вообще твоего студента стразу под стражу возьмут. А что, запросто, Дыбова в районе уважают, в авторитете человек…

Анохин в конце концов не выдержал, подался вперед:

– Хорош тюльку гнать, понял?! – Он сам от себя таких слов не ожидал, выскочило откуда-то из пассивного запаса. – Слушай сюда внимательно! Вот командировка, отмечай сегодняшним числом – и ты меня не знаешь, я тебя не знаю. А это возьми, делайте со своими Дыбовыми, что хотите! – Анохин бросил на стол справку из городской поликлиники и постучал по столешнице костяшками пальцев. – Я свое заявление отзываю, но смотри, в случае чего ответишь! Лично ты, усёк? Развел здесь, понимаешь!..

Анатолий Григорьевич несколько секунд молчал, смотрел удивлённо. Он тоже не ожидал от Анохина такой реакции и таких слов.

– Не понял.

– Поймешь! Думаешь, выше тебя и помещика никого нет?.. Разрешение у гастарбайтеров на работу есть? Зэчки публичный дом в селе устроили, Дыбов толком не платит, на кусок хлеба женщины проституцией зарабатывают. А ты покрываешь!.. – Анохин ткнул пальцем в бутылку с минералкой. – Сушняк давит? Хачики тебя прикормили, за сто граммов своих с потрохами сдаёшь!..

Было не до самоиронии, но в голове всё же мелькнуло: «Не тем я в жизни занимаюсь, не тем!.. Шантаж моё призвание» На минуту, но это отвлекало от мыслей о дочери.

– Стоп! – Он потянулся к столу и выхватил справку. – У меня будет. На всякий случай!..

Блеф тоже бывает нужен. Если благородней – смелость города берёт. С волками жить…

О причине скоропалительного отъезда Анохин сказал только Ирине. И то лишь:

– Семейные обстоятельства.

Аспирантка допытываться не стала, только сочувственно взглянула и принялась подгонять студентов. Если быстро собраться, можно было успеть на последний автобус. Как получится дальше – неизвестно. Лето, с билетами на поезд сложно. А те, что были куплены дома заранее, придётся сдать.

Встречаться с Лидией Степановной не хотелось, отнести ключи от школы Анохин попросил Ирину. Директор, похоже, тоже не горела желанием встречаться, принимать школу не пришла.

– Может, вам лучше на самолёте?.. – сказала Ирина уже в здании вокзала, когда стало ясно, что билетов на ближайшие поезда нет и не предвидится. – Я бы ребят сама как-то довезла.

Анохин тоже об этом подумывал, но оставлять студентов было нельзя. Димка Побочный, не снимая тёмных очков, уже знакомился с какими-то быстроглазыми персонажами. «Опять ищет приключение на свою задницу», – раздраженно подумалось Анохину.

Но всё это вскользь. «Настя, родная моя, милая, ну что же ты так?! Зачем?!. – Это было главное, оно шло глубинным тёмным током, ни на секунду не оставляло, что бы Анохин теперь ни делал, о чем бы торопливо ни думал. – Я без тебя жить не смогу, не оставляй меня! Пусть лучше со мной что-нибудь! Умоляю, на коленях перед тобой стою!..»

– Могу чем-то помочь, Виктор Иванович?

Анохин не сразу понял, что это Вассин. Лицо у того было озабоченно нахмуренное.

– Вы почему здесь, Женя?..

– Стреляли, – попробовал отшутиться Вассин цитатой из старого фильма. – Хотел повидаться с вами, а мне говорят, уехали. Какие-то проблемы.

– Билетов не можем купить, вот главная проблема. – Вассину тоже не хотелось ни о чем рассказывать.

Бывший студент подумал.

– Есть вариант. На «газели» поедете?.. У меня знакомый извозом занимается. Думаю, все в его «газели» поместитесь.

Вассин стал звонить, всё сложилось удачно, знакомый оказался не занят и машина на ходу. Через полчаса уже ехали. «Жаль, толком не попрощались. Славный парень», – подумал Анохин. Но о Вассине и обо всём, связанном с этим человеком, думалось тоже вскользь, невнимательно.

Это была самая длинная ночь в его жизни. Рассеянные конуса света впереди, встречные машины, которых после десяти часов становилось на трассе все меньше, томительное гудение мотора. Студенты в салоне сначала разговаривали и смеялись, потом притихли, к полуночи задремали. «Счастливые, – прошло краем сознания. И опять: – Настенька, девочка моя, солнышко! Возьми мою жизнь, мне ничего без тебя не нужно, только живи! Прошу тебя, на коленях стою, ноги твои милые целую, каждый пальчик. Не оставляй нас с мамой, пожалей! Всё наладится, ты молодая, многие ошибаются в таком возрасте, это поправимо. Я не смогу без тебя, я умру, если ты умрешь! Твой мапа тебя просит, пожалей, не оставляй!..»

Не казалось странным, что по-настоящему темно так и не стало. А после часа ночи впереди справа небо уже разгоралось.

Белые ночи. Ехали на север.

В Туапсе им не понравилось, решили перебраться в соседний Агой, где когда-то отдыхали «дикарями». Но и здесь многое изменилось. Море стало не таким чистым, на мелководье уже нельзя было увидеть рыбешек с забавным названием «барабульки».

Занятая прежде огородами лощина, в которой, говорили, во время войны базировалась эскадрилья И-16, были застроена дорогими коттеджами. Сосны по краям лощины тоже оказались за высокими заборами из дорогого красного кирпича. Место, где когда-то стояли их палатки «дикарей», теперь нельзя было даже угадать.

«Неужели не мешали лётчикам?.. – расслабленно думал Анохин о соснах. Он часто лежал на горячих гладких камнях, которых на пляже было множество, выгревал свой северный бронхит. – А, да, столько лет после войны… Выросли».

Иногда он открывал глаза и смотрел в сторону навеса, в рейчатой тени которого ела персики и читала книгу жена. Неподалёку молодежь играла в волейбол, слышны были крики и удары по мячу. Анохин находил глазами Настю, смотрел на неё. Слава богу, обошлось. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. Людмиле нужно будет оставить работу и увезти Настю в Башкирию, там жили её родители. Места не такие привлекательные для торговцев дурью, как их богатый северный город.

Вечерами они выходили гулять, Настю от себя не отпускали. Та этим тяготилась. «Мапа, меня на дискотеку приглашали, там ничего такого…» Отвечала жена: «У тебя ещё поворачивается язык?» Как-то душной южной ночью Людмила прошептала: «Может, замуж её выдать? Видел, какая она уже… Отвлечёт». Они лежали после тихого, украдкой секса – спали в одной комнате с дочерью, – за стеной храпела семья хозяина-армянина. Анохин промолчал. Слова жены были не такими уж и дикими.

После случая с Настей многое выглядело иначе. Ненужным и далеким стало казаться его недавнее острое желание побывать на родине бабы Зои, мысли о русском человеке. «Блажь, интеллигентские заморочки. Это пока жареный петух не клюнет». Лежа на пляже, гуляя вечерами по Агою, распивая во дворе с хозяином тутовую самогонку (армянин всё жаловался, что отобрали под коттеджи его участок в лощине), Анохин ловил себя на том, что ему было предупреждение. И не раз. То ли ящик, то ли ларец из сна, который он пытается открыть, ломает ногти, но так в него и не может заглянуть. И не случайно с утробным ворчанием из ящика появляется рука и захлопывает крышку обратно.

Кто он такой, чтобы судить о народе и русской цивилизации? Великие умы она ставила в тупик. Разве не об этом слова Тютчева? А Чаадаев? А «Путешествие из Петербурга в Москву», которого стали в последние годы стесняться?.. Почти вся классическая литература об этом. Нельзя быть таким самонадеянным. Хорошо ещё, с Настей закончилось более или менее благополучно. По крайней мере, пока. Предупреждения надо слышать.

Домой ехали на поезде, Людмила боялась летать. За окном богатый Юг, переходящие одно в другое людные селения, бесконечные поля и лесополосы. На следующее утро многое уже было иначе, южный праздник сошёл на нет. Двухэтажные особняки стали встречаться лишь вблизи крупных городов. «Хорошо-то как в России! Слава богу, кончилась жара!..» – Людмила с Настей стояли у приспущенного окна, дышали полной грудью.

Попутчики часто менялись. В одном с ними купе ехал в областной центр пенсионер с жалобой на суд, не принимающий заявление на управляющую компанию. «Голимое жулье! – Дедок энергично рубил ладонью воздух. – Обирают только так, а им поддержка, понимаешь!..» За Саратовом в вагон ввалились громкоголосые подростки, участники смотра военной песни. Стало суматошно и шумно, руководитель извинялась, заглядывая в купе и прикладывая руку к груди. В предместье большого города на Урале обогнали олимпийскую эстафету. По асфальту рядом с железнодорожными путями трусили несколько человек с факелом. Олимпийская эстафета. Добротные спортивные костюмы цвета российского флага, солидный эскорт из лоснящихся полировкой иномарок. «Ох уж эти потёмкинские деревни!..» – хмыкнула Людмила, взглянув на мужа. «Не поняла», – отозвалась Настя. «И не надо тебе!».

На одной из остановок за Тюменью не разрешили выходить из вагона, проводница просила отойти от окон. Анохин не отошёл, смотрел на озабоченных людей у противоположной стороны платформы. Там что-то собирали с путей, складывали в пластиковые мешки. «Жуть, сам голову под колёса сунул!.. Под платформой сидел, электричку ждал», – пробормотала поднявшаяся в вагон проводница. «Совсем с ума народ съехал, – тоже вполголоса отозвалась напарница. – Никогда не было, чтобы голову».

Анохин вернулся в купе, на вопрос жены, что случилось, пожал плечами. Несчастный случай. Однако всю оставшуюся до дома дорогу, а потом и позже думал о неизвестном самоубийце, о богатом юге и серых деревеньках, о том, что увидел на родине бабы Зои, и ещё о многом. Не выходило из головы.

И уже не так был уверен, что сон с ларцом был ему предупреждением. Может, простое совпадение? Мало ли что может присниться. Не всяко лыко в строку.

«Здесь, – думает он, останавливаясь в тёмном тамбуре. – Пикнуть не успеешь. И не услышит никто».

Место в самом деле удобное. Свет с лестничной площадки сюда не достаёт, его отсекает внутренняя дверь тамбура. Темнота полная. Входящего с улицы видно, а того, кто может здесь поджидать, нет.

Один удар по голове – и кранты. Или из пистолета с глушителем, сейчас это запросто. По телевизору чуть ли не каждый день рассказывают.

Айтышев привычным движением толкает наружную дверь. В глаза бьёт яркий весенний день. В ноздри врываются оттаявшие запахи смолистых стен их двухэтажной «деревяшки», легковушек под окнами, воньца недалёкого контейнера с крупными буквами ТБО. Но всё перекрывает мощный дух кедрачей и ельников, подступающих к посёлку. Пока.

Айтышев вдыхает живой апрельский воздух. Этот месяц, первый по-настоящему весенний в их местах, он любит. Впереди распутица, из посёлка можно будет выбраться только на вертолёте, зато весна. Досадно лишь, что из-под снега вылезает накопившаяся за долгую зиму дрянь. Порванные целлофановые пакеты, банки из-под пива, обёртки от сникерсов и чипсов. Бардака Айтышев не переносит. Хоть иди сам убирай. Но снега во дворе ещё полно, утонешь.

Он оглядывается на входную дверь. Надо носить с собой фонарик. В случае чего светить в глаза, ослепить. Ему самому понятно, насколько это смешно, по-детски, но на какое-то время становится всё же спокойней.

Их «деревяшка», как отражающий экран – что происходит с той стороны дома, не видно и не слышно. «А вдруг?..» – думает Айтышев. Он и оделся, чтобы пойти посмотреть, как там, за домом. Всё-таки сегодня общепоселковое собрание, приедет начальство из райцентра, должны прекратить. На носу выборы, конфликтовать с людьми власти ни к чему.

Ещё у глухого, без окон, торца «деревяшки» Айтышев понимает, что кедрач продолжают валить. Слышен звук работающей техники, а когда Айтышев оказывается с обратной стороны «деревяшки», становится видно, как за узкой полосой леса вдруг подпрыгнет верхушка кедра и тут же клонится, исчезает за другими деревьями.

У Айтышева каменеют желваки.

Скоты, ничего не боятся!..

Крупным решительным шагом он направляется к гриве. Он здесь, и всё должно перемениться. Откуда такая уверенность – неизвестно, но она переполняет Айтышева, заставляет раздуваться ноздри.

– Стой! – кричит он и поднимает кверху руки, скрещивает над головой. – Стой, сказал!..

В лесу по-зимнему полно снега, весны почти не чувствуется. Разве что мороз не давит и запахи сильнее. Чадящий и громыхающий монстр доделывает операцию, дисковые пилы с визгом срезают на стволе сучья. Потом голый и прямой, как карандаш, ствол укладывается на лесовоз. Лишь после этого валочная машина замолкает, из кабины выглядывает оператор в оранжевом комбинезоне, бросает:

– Подожди, я сейчас!

Айтышев тяжело смотрит на приближающегося оператора. Молодой, совести у таких мало.

– Тебе сколько надо? – опережает парень. Голос приглушённый, оператор воровато оглядывается на не до конца загруженный лесовоз.

– В смысле? – не понимает Айтышев, на секунду-другую его запал сбит.

– Сколько хлыстов надо, говорю? Кедр, ель, сосна?..

До Айтышева доходит. Кровь ударяет в голову.

– Заткнуть рот хотите?!. Взятку предлагаете?!. – звереет он. – Не купите! Так и скажи тому, кто послал!..

Оператор пожимает плечами:

– Ваши мужики подходят, договариваемся. А чего, нормально. Думал, ты тоже.

Он поворачивается и уходит. Оранжевый комбинезон ярким пятном выделяется на фоне срезанных, в лохматой хвое сучьев и свежих, похожих на открытые раны, пней. Земля и снег перемешаны, перемолоты гусеницами и колёсами техники.

Айтышева трясёт от обиды и злости. Давно его так не унижали.

Первым про кедрач узнал Кузьмич. Он и позвонил дней десять назад:

– Валерка, ты? Слушай, здесь кедрач валят… Какой, какой – ближний! Надо чего-нито делать, а то поздно будет… Ты слышишь меня? Чего молчишь?

Позвонил Кузьмич не вовремя. Олежка, младший сын, только что ушёл в школу, они с женой остались одни, и Айтышев решил использовать момент.

Вчера он вернулся с вахты, но пообщаться с Людмилой сразу не удалось. Несговорчивой она какой-то стала последнее время, каждый раз находила причину. Понятно, возраст, но ведь и ему столько же, а интерес остался. Тем более, если две недели не видел женщины.

– Валерка, заснул? Кедрач, говорю, убирают! Куда за шишкой ходить будем? Мотор не у кажного, чтоб за увалы мотаться.

То, что Кузьмич панибратски называл его Валеркой – ладно, он старше. Плохо было другое. Жена, воспользовавшись тем, что его отвлекли, закинула руки за спину и стала торопливо застёгивать бюстгальтер. При этом озабоченно посматривала на часы и вполголоса приговаривала, дескать, совсем забыла, сегодня ей на первый урок поставили замену, надо идти.

– А чего ты мне звонишь? – раздражённо сказал в трубку Айтышев. Не силой же Людмилу удерживать. – Есть глава администрации, ему звони!

– Звонил. Нету его, в район вызвали. А ты всё ж профсоюзный босс, человек авторитетный. Тебя должны послушаться.

Слова Кузьмича были приятны – помнят, что несколько лет подряд вышкомонтажники избирали его профоргом. Но и лукавство в этих словах было. Любят мужики на чужом хребте в рай въехать. Айтышев не раз замечал, выдвигая его куда-нибудь, за спиной перемигивались.

– Ага, босс… Накрылся профсоюз медным тазом. Кто кедрач валит?

– А хрен знат! Какая-то фирма.

Некоторое время Айтышев молчал, прислушиваясь, как Людмила возилась в прихожей с одеждой, как щёлкнул входной замок. Подумал, что предки были умные, несколько раз женились. Молодая жена так бы себя вести не стала. Во всех смыслах.

– Ну так что?

– Сейчас подойду.

– В случае чего я в стайке.

Толковый он всё-таки был мужик, Николай Васильевич. Айтышев его не застал – когда приехал в посёлок, Свиридова уже забрали в Тюмень. Но только и слышно было: Николай Васильевич, Николай Васильевич. В семидесятые директор в геологоразведочной экспедиции – бог и царь. Всё на нём – и производство, и посёлок.

Свиридов, говорят, сам это место выбрал. То, что на берегу реки, понятно, иначе ни вышки на ремонт не доставить, ни технику, всё в их краях по воде. Зимой, правда, зимники по болотам среди чахлых сосенок прокладывают, но это временно. А летом и в межсезонье – река. Свиридов ещё выбрал место так, чтобы материк полого сходил к воде – посёлок в разливы не затопит и не подмоет. Со строительным лесом тоже предусмотрел, урманы вокруг, к тому же охотиться можно.

Айтышев шёл по прямой, словно профиль у геофизиков, улице и одобрительно поглядывал по сторонам. Досада на жену как-то понемногу сгладилась. Если честно, и он уже не тот. Ещё год-два назад Людмила ни за что не отвертелась бы. А теперь начинаешь думать о том, на что раньше не обращал внимания, считал, так и должно быть.

Всё у них в посёлке по уму. Ровные улицы, два бывших орсовских магазина, продовольственный и промтоварный, баня, детский сад «Солнышко», средняя школа… Понятно, не всё Свиридов сделал, были и другие хорошие директора, но основу заложил он. Потому до сих пор вспоминают.

Этого козла не будут!..

Навстречу ехал лоснящийся полировкой «лексус». Кто за тонированными стёклами – не разобрать, но Айтышев до хруста отвернул голову. Машина нынешнего директора экспедиции. Точнее, того, что от экспедиции осталось. Заказов на разведочное бурение почти нет, половина посёлка без работы, а у этого зарплата триста тысяч. И ничего не сделаешь.

Айтышев не поверил, когда узнал о такой зарплате. Задал вопрос на профсоюзном собрании. Ответа не услышал, зато через пару недель его сократили. А некоторое время спустя разогнали и профсоюз. За это проголосовали сами рабочие. Конечно, тяжело голосовать по-другому, если из президиума смотрит директор и делает пометки в блокноте. Но Айтышев всё равно этого не понимал. Он тогда уже устроился охранником на месторождение, казалось бы, не его дело. Получается, мужики сами себя кастрировали. Профсоюз в экспедиции был не особо смелый, но раньше они всё-таки могли рассчитывать, что заступится. А сейчас у этого полностью развязаны руки!..

Ещё один плюс Свиридову – выбрал обжитое место. Когда-то здесь стояла небольшая деревушка Никишкина. Наверно, первым поселился какой-то Никишкин, отсюда название деревни – Никишкина, а не Никишкино, как обычно бывает. Теперь от неё ничего не осталось, разве что дом Кузьмича у самого леса. Этот ещё сто лет простоит – из лиственницы.

От Кузьмичёва дома уже было хорошо слышно: за деревьями что-то происходит. Но что именно, неясно. Айтышев открыл калитку, прошёл к приземистой, будто присевшей в снегу, стайке, заглянул внутрь. После слепящего на апрельском солнце снега здесь казалось темно. Пахло коровой и почему-то укропом.

– Кузьмич, ты где?

– Сейчас, – раздался из темноты голос. Вскоре появился и Кузьмич с ведром в руке. Укропом пахло из ведра. – Корова того гляди отелится. Пою, а то пучит, телёнка газы задавят… Ну чего, пошли?

– Точно кедрач валят? – на всякий случай спросил Айтышев.

– Нет, шучу. – Кузьмич, высокий, худой, с морщинистым небритым лицом, посмотрел в сторону леса. – Погоди, я сейчас.

Бывая у Кузьмича, Айтышев всегда с интересом смотрел на крепкий бревенчатый дом, на стайку, на поленницу жарких берёзовых дров, на «Буран» под навесом. Настоящее деревенское хозяйство. Не скажешь, что это в посёлке геологоразведчиков.

Через минуту Кузьмич вышел из дома с ружьём. На удивлённый взгляд Айтышева сказал без улыбки:

– Чтоб уважали.

Оказалось, выяснять отношения они явились не первые. На поляне с бросающимися в глаза свежими пнями кроме лесовалочной машины стоял джип, а перед ним размахивала топором многодетная Валентина Галушко. Молодой упитанный мужчина с серьгой в ухе показывал ей какие-то бумаги в прозрачном файле, хлопал по ним ладонью, но Валентина не унималась:

– Ты, что ли, мне орех дашь?!. А брусничник подавили, он здесь хороший! А грибы!.. Чего я в город повезу, на что детей в школу собирать? Обнаглели, сволочи, до нас уже добрались! – Платок на женщине сбился, волосы растрепались, глаза злобно горели. Такая в самом деле зарубит. – Бумаги он показывает! Подотрись своими бумагами! Порублю колёса на хрен!.. Всё мало им, никак не нахапаются. Чтоб вы подавились!..

Айтышев помедлил. Было неудобно за Галушко перед посторонним человеком. А с другой стороны, после Валентины проще разговаривать. Действительно, кто разрешил? Десятка три деревьев уже были свалены, а этот кедрач даже свои не трогали. Орех многим в посёлке помогал сводить концы с концами, особенно сейчас, когда экспедиция сидит без заказов. Прав Кузьмич, не у всех лодки, чтобы ездить за увалы, для многих только ближний кедрач доступен.

– Здравствуйте, – сказал он, подходя к джипу. – Вы кто и по какому праву валите лес?

Галушко сбоку закричала, перебивая:

– Какие у них права! Мы здесь живём, наш кедрач! Нету у них никаких прав, нехай уматывают!..

– Валентина, успокойся, разберёмся. – Укоризненно взглянув на женщину, Айтышев опять повернулся к молодому мужчине с серьгой в ухе. – Вопрос задан, мы ждём ответа.

– А вы кто?

– Представители общественности. Знать о происходящем – наша обязанность. Очень не хотелось бы доводить дело до конфликта. Люди настроены решительно. – И, как бы невзначай, Айтышев оглянулся на Кузьмича с ружьём.

Он чувствовал, всё у него выходит как надо, веско и достойно. Опыт – большое дело. Раньше он в подобных случаях горячился, начинал кричать и ругаться, а надо по-другому, спокойно, с умом.

То, что он теперь знает, как разговаривать, добавляло уверенности. Смешно, но после облома с женой уверенность была особенно нужна.

Молодой мужчина обрадовался:

– Слава богу, вменяемый человек!.. Я исполнительный директор акционерного общества. Мы выиграли тендер на заготовку деловой древесины на этой площади. Вот документы. – И он протянул прозрачный файл, который только что показывал Галушко. – Можете убедиться.

Айтышев заметил, кроме серьги у молодого исполнительного директора полированные ногти, они мягко отсвечивали бесцветным лаком. Видеть это на мужских руках было так же неприятно, как и серьгу в ухе. Но Айтышев не подал вида.

– А почему нас, жителей посёлка, никто не спросил?

– А почему вас должны спрашивать? Лесные фонды принадлежат государству, оно само решает, как ими распоряжаться.

– Порублю! – опять заблажила Валентина Галушко и пошла на джип с топором.

Айтышев перехватил её. Держа за руки, повернул лицо к исполнительному директору:

– Советую немедленно прекратить. Пока глава администрации не подтвердит, что вы нам здесь наговорили, валить кедрач не позволим. Иначе я ни за что не ручаюсь.

– Вот именно, – вставил Кузьмич, снимая с плеча ружьё. – Сейчас ешо мужики подойдут. А я в историю посёлка этот факт запишу. На века останется!..

Исполнительный директор возмутился:

– Какая ещё история посёлка, бросьте меня пугать! Все законно, вот документы. А за самоуправство можно ответить.

– Самоуправством занимаетесь вы. Повторяю, пока глава администрации не подтвердит, мы вам ничего делать не дадим.

Кузьмич с чувством плюнул под ноги:

– Ну, уроды! Даже во время войны кедрач не трогали, в урман за клёпками для бочек под рыбу ездили. Всё для фронта, всё для победы – а не трогали!.. Ну вот, мужики идут.

От посёлка действительно двигалось несколько человек. Некоторые, как Кузьмич, были с охотничьими ружьями.

– Это мы ещё посмотрим, – сбавил тон исполнительный директор. – Вы ещё пожалеете.

Утопая чуть ли не по пояс в снегу, он направился к лесовалочному агрегату. Тот выжидательно молчал с тех пор, как возле джипа появились Айтышев с Кузьмичом. Исполнительный директор что-то коротко сказал в приоткрывшуюся дверцу. Оператор в броском оранжевом комбинезоне выбрался из кабины и пересел в стоящий поблизости лесовоз. Обе машины, лесовоз и джип, двинулись к дороге из посёлка.

– В туфельках он приехал, фраер дешёвый! – мстительно закричала вслед многодетная Галушко. – Начерпал снега по самые помидоры! Отморозишь!..

Подошедшие мужики засмеялись, стали здороваться за руку. Похоже, они жалели, что обошлось без них. Кузьмич, противным голоском передразнивая приезжего, принялся рассказывать, как было дело. Опять смеялись. Настроение у всех было приподнятое.

– Агрегат оставили, – заметил кто-то. – Вернутся.

– А хрен им на воротник! Неужели свой кедрач не отстоим? Да костьми ляжем!..

Все согласились, что так оно и будет.

Лёня Соколкин был не то чтобы дурак, но с крепкой придурью. Заносило его довольно часто. Сейчас Лёня ходил перед зданием поселковой администрации и строго поглядывал по сторонам. На плечах у него лежало увесистое бревно.

– Я живу в свободной стране. Имею право, – сказал Лёня Кузьмичу, неудобно вывернув шею.

– А то! – легко согласился Кузьмич. – Не видал, Юрий Семёнович приехал?

Лёнино лицо расцвело, он был рад, что с ним заговорили. Лёня притопнул ногой, как делают солдаты в американских фильмах.

– Так точно, сэр! Мы должны быть в форме, свободу надо уметь защищать!.. – Продолжая дураковато улыбаться, Соколкин принялся приседать с бревном на плечах.

Айтышев вспомнил, такое же лицо у Лёни было, когда умерла мать. Его в посёлке жалели, говорили хорошие слова, утешали – и от общего внимания Лёня лыбился, чувствовал себя именинником.

По дороге от кедровой гривы мужики рассосались по домам, так что к администрации Айтышев и Кузьмич подошли вдвоём. Следовало толком всё узнать у Петлёваного. В здании было по-особому тихо, даже телефоны не звонили – похоже, глава ещё не вернулся. Что и подтвердила секретарь Наташа, отставив чашку с чаем.

– А когда будет?

– Точно сказать не могу. Юрий Семёнович, возможно, задержится в городе.

– Ну, вы даёте! Сидите здесь и ничего не знаете?.. Кедрач у них под носом рубят, а они сидят! Кончайте чаи гонять, спасать кедрач надо, пока не поздно!.. – Кузьмич говорил с весёлой напористостью, присвистывая прогалами между оставшимися зубами, небритое лицо было оживлено. Настроение у него всё ещё оставалось боевым.

Грудастая Наташа смотрела непонимающе.

– Где? Какой кедрач?..

Айтышев отвёл взгляд. Всю жизнь, начиная с детдома, он среди русских, а кровь всё равно другая. Нужно было усилие, чтобы не смотреть на Наташину грудь. Айтышев заставил себя думать о том, что в администрации к нему относятся с уважением. Хотя он уже не вышкарь шестого разряда и не профорг, а всего лишь охранник на нефтяном месторождении. Это отвлекало от Наташиной груди, и само по себе было приятно.

– Ну что, Валерка, и мы по чайковскому вдарим? – сменил тему Кузьмич. – Наташ, мы подойдём после обеда. В случае чего к Петлёваному первые.

– Хорошо, Михаил Кузьмич, обязательно.

Кузьмича здесь тоже уважали, а он давно пенсионер. Не каждый историю посёлка пишет, к нему даже из краеведческого музея в городе приезжали. Но за «Валерку» при посторонних Айтышев на Кузьмича всё же покосился.

Об истории посёлка они и заговорили за чаем. Чаёвничали вдвоём, Кузьмич уже несколько лет как похоронил жену. Сначала, конечно, ещё раз обсудили то, что произошло в лесу. Прохиндей, сейчас таких до хрена, не на тех нарвался!.. Обычно Кузьмич избегал говорить об истории, отделывался намёками, но то, что оба были на гриве, сделало его откровенней.

Айтышев собирался услышать о метрах скважин, о лучших вышкарях и бурильщиках, о переходящем знамени министерства, которым экспедицию наградили в восемьдесят шестом. Так было бы понятно. За цифрами и именами труд, нервы, несчастные случаи – показатели давались тяжело, потом, а порой и кровью.

Но история Кузьмича была странная. Какая-то женщина отдала два пуда картошки, когда по реке возили эвакуированных из Ленинграда, это ещё до посёлка, в деревне Никишкиной. К одному мужику пришли заказывать пимы, а он направил к соседу – у того пимы получались лучше, хотя деньги мужику были нужны. В охотничьей избушке на том берегу жил монах, лечил травами и молитвами. Говорил, где мои ноги пройдут, там плохого не будет…

– А чего это эвакуированных возили по реке? – Айтышев смотрел недоверчиво.

– Как – чего? У государства на всех не хватало – война, карточная система. На людей надеялись, от себя, дескать, оторвут, пожалеют доходяг.

– А монах откуда в здешних краях?

– Может, не монах – так рассказывали, я ещё пацаном был. Может, дезертир, дело во время войны было. С передовой, думаешь, не бегали? Эге, до самой Сибири добирались!..

Не зря Кузьмич темнил. Айтышев был озадачен.

– А ближе к нашему времени ты не писал? О Николае Васильевиче Свиридове, например.

Кузьмич принялся листать общую тетрадь в коричневой коленкоровой обложке.

– Есть. Его ешшо Зверидовым называли. Крутой был мужик. Улицы нарезал – не считался, усадьба не усадьба, огород не огород. А сколько навоза в наш суглинок надо вбухать, чтоб рожал!.. Многие в Никишкиной хозяйством жили, огородами… Ну, лесом, конечно.

Айтышев пошевелил бровями. При почти седых волосах на голове брови у него всё ещё оставались чёрными.

– На всех не угодишь. Стране была нужна нефть. Почему об этом не пишешь?

Кузьмич засмеялся, будто знал что-то, Айтышеву неизвестное. Его небритое лицо в сивой щетине сделалось хитрым.

– Ты в библиотеку пойди, газеты возьми – там о нефти… Хотя, думаю, подписки за те годы навряд сохранились, сожгли. А это… – Он закрыл тетрадь и с довольным, почти счастливым видом прихлопнул сверху ладонью. – Это останется! Это надолго. Может, навсегда.

Странный дед. Замызганная тетрадь с загнутыми кончиками листов – и навсегда!..

Встретиться в тот день с Петлёваным у них не получилось. Ещё не закончили чаёвничать, как заиграл мобильник. Звонила Людмила.

С полминуты выждав, Айтышев нажал кнопку приёма, хмуро спросил:

– Чего надо? – Пусть знает, муж недоволен.

Голос у Людмилы был заискивающий. Но, как оказалось, по другому поводу.

– Валер, зайди к Рустаму. Он болеет, температура, а в амбулаторию идти не хочет. Альфия беспокоится.

– Какой Рустам?.. Ты про Генку, что ли?

– Валер, перестань. Пусть будет Рустам, он взрослый мужчина, сам решает… Альфие он стесняется сказать. Что-то по мужской части. Зайди, прошу.

Татарин, блин!.. Имя, которое дали родители, ему не нравится, паспорт поменял, жену поменял. Ещё на него, отца, сваливал – типа, выжил Светку, придирался. А кто будет молчать, если невестка кастрюлями суп в унитаз выливала! Вчерашний, дескать. Он цену еде с детства знает, с детдома. Потом тоже ничего с неба само не падало. Это свой труд не уважать, заработанное на ветру, на морозе. Кожа на металле остаётся, если схватишься без рукавицы.

– Ладно, – буркнул Айтышев.

Надо было идти. Всё-таки сын.

Генка жил не в «деревяшке», а в двухэтажном коттедже на одну семью по улице Таёжной. В таких при Свиридове селили итээровцев и передовых бурильщиков. Первый этаж коттеджа теперь занимал магазин, принадлежавший Генкиному тестю. В магазин Айтышев и зашёл.

– Здравствуй, – сказал он Альфие. – Где больной?

Невестка поднялась со стула с той стороны прилавка. Она была месяце на восьмом. Беременность, похоже, давалась ей тяжело, хотя Альфия старалась не показывать вида.

– Проходите, пожалуйста. – Старательно улыбаясь, она открыла боковую дверь. Во взгляде была выжидательная осторожность. Невестка знала, Айтышев не одобрял новой женитьбы сына. Даже на свадьбу не пришёл. – Извините, не могу проводить вас… отец. Покупатели идут.

Неспешно ступая, Айтышев стал подниматься на второй этаж. Магазин с пёстрыми от разноцветных упаковок полками, вереницы бутылок, скрипучие ступеньки лестницы, какие-то татарские половики на полу – всё здесь было чужое. Даже воздух особо пахнул.

– Ты где? – сказал он громко, не называя сына по имени.

Дверь в одну из комнат открылась. Генка с синевато отсвечивающей бритой головой стоял, подавшись плечами вперёд и отставив зад. Понятно. Вид у него в самом деле был больной. Вообще-то всё к тому шло. Татарин – так настоящий, стопроцентный. Сын тоже упёртый, гнёт свою линию.

– В город к врачу поедешь?

Генка не сразу, но кивнул. Видимо, действительно прижало. В поселковую амбулаторию не хочет обращаться – о причине сразу станет всем известно.

С Александром Михайловичем, хирургом, Айтышев познакомился, когда сломал лодыжку. Ладно бы на работе, а то в бане на скользком полу. Александр Михайлович снимал ему пластину. Оказалось, увлекается рыбалкой, Айтышев пригласил приезжать. Естественно, на рыбалке выпивали, говорили о жизни. В итоге врач стал друг не друг, но добрый знакомый, к которому можно обратиться в случае чего. Сейчас был такой случай.

Созвонившись с Александром Михайловичем, Айтышев заехал за Генкой. Сын осторожно, чтобы не потревожить ширинкой хозяйство, спустился со второго этажа, медленно забрался в «тойоту» на заднее сиденье, где попросторней. Когда выехали за посёлком на зимник, Айтышев спросил:

– Зачем это делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – после паузы отозвался сын.

– Другое имя взял, со Светкой развелся, на Альфие женился. Теперь вот…

– Межсезонье скоро, распутица, – неизвестно к чему сказал Генка. – Поползёт ваш зимник. Пока река не вскроется, невыездными будете.

Айтышев оглянулся с переднего сиденья.

– Не понял. Чего вдруг ты о межсезонье? – Про себя отметил: «ваш», «станете»… Будто сам здесь не родился и не живёт. Отделил себя от посёлка, отрезал.

Голос сына был бесцветным:

– За исламом будущее.

– Крысы бегут с корабля?.. От русской матери ещё не отказался?

Генка-Рустам не ответил. Неглупый парень, заочно учится в нефтяном университете в Тюмени. Что они себе напридумывали, эти молодые? Будто какой ты веры самое главное. Главное в жизни – какой ты сам, что из себя представляешь. Или потому Генка так поступает, что неглупый?.. Размышлять о подобном было непривычно и тревожно.

Александр Михайлович всё быстро устроил. Поехали в больницу, там он больше часа продержал Генку в операционной и оставил в стационаре на несколько дней. Требовалось наблюдение, случай запущенный, не было бы сепсиса.

– Кто его так? Стопроцентная самодеятельность. – Глаза врача за стёклами в тонкой оправой смотрели непонимающе, но спокойно.

– У него спроси. Настоящим мусульманином решил заделаться.

– Да уж, мусульмане… Как насчёт этилового ректификованного? А, ты за рулём… Ладно, подкинь домой, моя машина в ремонте.

По дороге заговорили о рыбалке. Сейчас на озёрах хорошо брал окунь, как ни странно, на клюкву. Александр Михайлович не поверил:

– Да ладно!

– Мужики таскают только так. А чего, давай проверим, у меня две недели свободных. Но не затягивай, а то зимник скоро поплывёт. Сейчас ехал, кое-где начал проседать.

Стали строить планы. Уже возле многоэтажки, в которой жил хирург, Айтышев рассказал о кедраче. Александр Михайлович заинтересовался:

– Тендер выиграли?.. Странно, тендеры ещё не проводились. Подожди, сделаю звонок одному человеку, он должен знать точно.

Оказалось, действительно, тендеров в районной администрации пока не было. Айтышев, не сдержавшись, хлопнул обеими ладонями по рулю «тойоты»:

– Так и знал – прохиндей! Лапшу вешал! Кто разрешит кедр возле посёлка валить? В районной администрации толковые мужики сидят, они понимают!..

Александр Михайлович ничего не говорил, а лишь внимательно смотрел на приятеля.

У Айтышева свои тараканы в голове. Лет с четырнадцати он считал, что может влиять на происходящее. И необязательно ему самому что-то делать, достаточно присутствовать.

Впервые он это понял в детдоме. У него был дружок Лёшка Асабин, который занимался лёгкой атлетикой, хорошо прыгал в высоту, но неуверенный в себе пацан. Может, потому, что слишком жалостливый. Когда детдомовские ходили в лес искать бурундучьи заначки, Лёшка не ходил со всеми. Говорил, бурундуки с горя вешаются, если не обнаружат своих зимних припасов. Находят на кедре подходящую рогульку и засовывают туда голову.

Перед соревнованиями Лёшка мандражировал, ходил бледный, перепуганный. Старшие пацаны над ним издевались, не по делу давали пендаля, а Айтышев однажды пошёл с Лёшкой на соревнования. Когда дружок стал в секторе разбегаться, он, набычившись, смотрел на него, не отрываясь. И почувствовал, как упруго ходят под дешёвым детдомовским трико тугие Лёшкины мышцы, тесноту полукед на ногах, запах пота из подмышек, проскальзывающую чёрную крошку гаревого сектора – будто сам стал Лёшкой.

Он ощутил, как дружок твёрдо ставит на землю толчковую ногу, тормозит перед планкой всей пяткой, как скорость тела меняет направление, готовая нести вверх. Но одной её мало – и короткий судорожный то ли вдох, то ли всхлип, толчок что есть силы, взмах маховой ноги, рука следом – всё уходит в движение вверх, тянет, мощно несёт за собой… Чудесно и странно.

Есть! Лёшка уже на песке. Алюминиевая планка вверху между стоек даже не шелохнулась. Айтышев выдыхает, будто разбегался и прыгал сам. Облегчение и слабость во всём теле.

Сначала Валерка решил, что он гипнотизер, просто не знал об этом раньше. На тоскливых уроках алгебры пытался внушить учительнице, чтобы та запела матерную частушку и пошла вприсядку, но не получалось. «Чего уставился? На доску смотри, отличник!..» Однако какая-то сила от него всё-таки исходила. Собаки в городке, где находился детдом, его боялись, старшие пацаны тоже не особо задирали. А когда он ходил с Лёшкой на соревнования, тот показывал хорошие результаты. В восьмом классе перед выпуском из детдома даже выполнил второй взрослый разряд.

Иногда Айтышев думал, окажись он в Москве на стадионе, когда играла сборная СССР, наши обязательно выигрывали бы. Какой бы противник ни попался!.. Об этом он никому не говорил – скажут, крыша поехала, – но мысли такие были. До сих пор иногда появлялись.

С уверенностью, что с кедрачом всё нормально, он на следующее утро направился к гриве. Следовало всё-таки проверить. Но, оказалось, там во всю идёт работа. Лесовалочный агрегат, смахивающий на угловатый трансформер из мультяшного сериала (Олежка любит смотреть), судорожно двигался, чадил, оставлял за собой свежие, издали броские пни. Здесь же был и вчерашний лесовоз.

Айтышев засунул пальцы в рот, свистнул и погрозил лесовалочному агрегату кулаком. Его заметили.

– Чего надо, мужик? – сказал человек в камуфляже, судя по всему, из частного охранного предприятия. По глубокому снегу, который в лесу и не думал таять, двигался ещё один чоповец.

– Вы что творите?! Сейчас мужиков позову! Кто разрешил?!.

– Не твоё дело. Вали отсюда.

Айтышев задохнулся:

– С кем разговариваешь, урод! Я здесь живу!..

– За урода ответишь.

– Да мы тебя сейчас!..

– Неужели? – Чоповец прищурился, стал похлопывать по ладони чёрным «демократизатором». – Приключение на жопу ищешь? Вали по-хорошему пока я добрый.

Через несколько минут Айтышев уже был в администрации.

– Хорошо, что пришёл! – словно обрадовался Петлёваный, когда он порывисто распахнул дверь в его кабинет. – Присаживайся. Ты что один? Я думал, вы всем посёлком заявитесь.

Айтышев шагнул к столу главы.

– Выходит, знаешь насчёт кедрача? – Тон Петлёваного ему не понравился, но впечатление от встречи с чоповцами было сильнее. – Мы их вчера шуганули, так они сегодня с мордоворотами приехали, сволочи!..

– Погоди-погоди, кто – они?

– Кто ближний кедрач валит!.. Хотел поговорить – слушать не хотят! Есть, в конце концов, у нас власть в посёлке или нет?!.

– Ты не горячись, Валерий Ильясович. Успокойся. – Петлёваный поднялся с вишнёвого, богатого на вид кресла, протянул Айтышеву руку. – Присаживайся. Я вот что давно хочу спросить. Почему тебя всё время вперёд выставляют?.. Другие спокойно себе живут, в ус не дуют, а ты поперёд батьки в пекло, все шишки на тебя. Интересное кино получается, не задумывался?..

У Айтышева по жизни было так: человек ему сразу нравился или нет. Лицо, взгляд, как двигается, говорит – в чём дело, непонятно, но отношение определялось сразу. И редко когда он ошибался. Что в детдоме, что в армии, что позже в экспедиции. Рано или поздно первое впечатление подтверждал сам человек. Айтышев где-то читал, так узнают друг друга животные. Даже в темноте. С одними они свои, с другими ничего хорошего быть не может.

Петлёваный ему не нравился. В девяностые был в экспедиции инженером по технике безопасности, а это слуга двух господ. Если по-настоящему следить, чтобы вышкари или бурильщики работали по правилам, получится итальянская забастовка, план никогда не сделать. Начальство (да и работяги тоже) будут недовольны – скажется на зарплате и премиальных. Инженер по технике безопасности оказывался между двух огней, при несчастных случаях в первую очередь спрашивали с него. Надо уметь продержаться в такой должности больше шести лет. И вот уже почти столько же Петлёваный был главой поселковой администрации.

Не дожидаясь от Айтышева ответа, Петлёваный подошёл к стене, где висела большая разноцветная карта посёлка. Судя по всему, собирался что-то на ней показывать. Он уже и отточенный карандаш в руки взял, и лицо к карте повернул, как вдруг быстро оглянулся на Айтышева:

– Ты Ивана Даниловича Батюшкова знал?.. Хороший был человек.

Айтышев молча кивнул. Хитрит Петлёваный, запутывает разговор, но Иван Данилович действительно был хороший мужик. Умер недавно. Пришёл с работы из ремонтных мастерских, опустился на лавочку возле своей «деревяшки» и вроде как задремал. Оказалось, сердце остановилось.

– То, что он сидел, знаешь? А за что, тоже знаешь?.. Так вот, раньше Иван Данилович был старшим мастером в леспромхозе, а о минерализованной полосе вокруг базы не позаботился. Хотя по должности полагалось. А тут жаркое лето, лес загорелся, сильный ветер – базы в пять минут не стало. Были жертвы, о технике не говорю… – Петлёваный пристально, с усмешкой смотрел на Айтышева. – Как думаешь, мне охота на зону? Вот так вот честно скажи, похож я на идиота? Я тебе верю, Валерий Ильясович, ты мне прямо говори, в глаза!..

У Айтышева дрогнули ноздри. Разговаривает, будто перед ним недоделанный Леня Соколкин. Или издевается. Раньше он взорвался бы, обложил по матушке и хлопнул дверью, но так ничего не добьёшься.

– Давай ближе к делу, Юрий Семёнович. Убирают ближний кедрач, а ты здесь…

– А разве я не о деле? – искренне удивился Петлёваный и даже слегка откинулся назад. – Посмотри на карту. Это наш посёлок к двадцатому году, перспективный план. Видишь, где границы проходят? Да ты ближе подойди, оттуда плохо видно!.. Границы, обрати внимание, отодвинутся метров на сто. В посёлке появится спортивный комплекс, культурно-досуговый центр, новая улица… Между прочим, планирую объявить конкурс на её название, так будет демократично. – Петлёваный доверительно подался к Айтышеву, понизил голос: – Ещё, конечно, КОСы нужны, канализационно-очистные сооружения то есть. Сам посуди, посёлок растёт, а жидкие бытовые отходы до сих пор сливаем в лесу. Разве это нормально? Экологию губим, о детях и внуках своих не думаем. Это ж потом в наши организмы с водой попадает, сами себя травим… Площадь под КОСы потребуется? Однозначно! Остальная инфраструктура? Без вопросов! Короче, посёлок должен расширяться. Хочешь не хочешь, лес придётся отодвинуть, а как это сделать, если не вырубать?..

– Кедрач валят, чтобы защитная полоса от огня была в случае чего? Так, что ли?

Петлёваный хлопнул ладонью об ладонь:

– В самую точку, Валерий Ильясович! Вот именно!.. Я не раз поднимал этот вопрос в районе. Очень рад, что наконец услышали. Зону мне топтать как-то неохота, сам понимаешь.

Сирена, заслушаешься!.. Олежка недавно готовился к истории, вслух читал про путешествие Одиссея. Айтышев усмехнулся:

– Когда он ещё будет, этот двадцатый год. Экспедиция на ладан дышит, люди из посёлка уезжают – какое расширение, какой перспективный план! Ты что мне лапшу вешаешь?..

Про лапшу он напрасно, Айтышев это понял, ещё не договорив. Но Петлёваный, похоже, не обратил внимания. Опустил глаза, сокрушённо покачал головой:

– От кого от кого, а от тебя, Ильясович, не ожидал. Не патриот ты, нет!.. Посёлок есть и будет. Здесь наши дети родились и выросли. Здесь наши лучшие годы прошли. В экспедиции дела поправятся, я в этом абсолютно уверен. Сейчас разрабатывается план поддержки геологоразведочной отрасли, обрати внимание, в масштабах страны! Первые лица государства понимают, без разведанных запасов перспективы у нефтяников и газовиков под вопросом. А это половина бюджетных поступлений. Да что я тебе говорю, сам телевизор смотришь!..

Айтышев поднялся, вполголоса, будто сам себе, сказал:

– Говорить они умеют. И обещать тоже. Что сейчас, что при советской власти…

Петлёваный отреагировал по-своему:

– Правильно, о перспективе нужно всегда думать. А то какая это власть? Население не поймёт.

– Ты мне, Юрий Семёнович, прямо скажи, будут продолжать валить кедрач или не будут?

– Так я же тебе всё обрисовал! – Петлёваный укоризненно склонил голову к плечу и раскинул в стороны руки, поражаясь непонятливости Айтышева. – Рисковать посёлком никак нельзя. Минерализованная полоса прокладывается с учётом перспективы. Или ты против, чтобы посёлок развивался?..

– Мы кедрач не дадим вырубать.

Петлёваный посмотрел себе под ноги, выдержал паузу.

– Кто это – мы? Что за альтернативная власть в посёлке появилась? Вас кто-то выбирал?.. Я тебя, конечно, уважаю, Валерий Ильясович, ты в экспедиции много лет проработал. Но не лишнее ли берёшь на себя? Так и надорваться можно. Решение принято, и оно будет выполняться.

– Кто принял? Чтобы вырубать, полагается тендер провести, а его не было.

– Об этом уж позволь тебе не докладывать. Вверху приняли. – И Петлёваный посмотрел на потолок.

Разговаривать дальше не имело смысла. Айтышев вышел из кабинета, изо всех сил стараясь не хлопнуть дверью.

Людмила и сын уже были дома, сидели у компьютера. Олежка повернул навстречу счастливое лицо:

– Пап, мы пятый уровень прошли! Четыре тысячи двести семьдесят три балла! Иди посмотри!..

Людмила была так увлечена, что даже не взглянула в его сторону. На дисплее какой-то уродец прыгал по конструкциям, похожим на недостроенный многоэтажный дом, взлетал и проваливался. Голубоватый свет компьютера лежал на Людмилином сосредоточенном лице.

Айтышев, не ответив сыну, принялся молча раздеваться. Ладно, пацан. А с какой стати пятидесятилетняя баба фигнёй занимается? Делать нечего, всё перестирано? Обед готов, полы пропылесосены, окна к весне вымыты?..

Нормальную жизнь игрой заменяют! Лишь бы не думать ни о чём, не видеть ничего! Не только Людмила с Олежкой – многие сейчас так, молодёжь особенно. Сплошная суходрочка!..

– Давай обедать.

Жена вздохнула и неохотно поднялась от компьютера. Олежка тотчас занял её место.

– Ты ел? Пошли тоже пообедаешь.

– Сейчас, сейчас… – Сын впился глазами в дисплей, рука сжала мышь.

Странно всё-таки. В молодости Людмила ловила каждое его слово, старалась угодить, хотя была с высшим образованием, а он простой работяга. Как она бросилась его защищать, когда отец пообещал перебить ноги, если он её тронет. Айтышев после армии учился в городе в школе буровых кадров, провожал Людмилу домой в частный сектор, остановились под её окнами. Тут хлопнула форточка вверху, высунулась лысая голова и понесла Айтышева по кочкам. Мужик разве что матом не ругался. Людмила не посмотрела, что отец, ответила так, что голова скрылась. Позже выяснилось, отец у неё фронтовик, контуженный.

Сейчас всё переменилось. Теперь уже он больше от неё зависит, а не наоборот. В собственной семье отодвинут в сторону. И незаметно как-то всё произошло, постепенно. Хотя и теперь он обеспечивает жену и сына, не говоря уж о времени, когда был вышкомонтажником и хорошо получал.

– Опять суп? Я этих супов вот так наелся на вахте! Ты нормальный борщ свари, с капустой, со свёклой!..

Жена удивлённо взглянула:

– Сварю я тебе завтра борщ, успокойся.

– И слов таких чтоб я не слышал! Я спокоен!..

Из комнаты с компьютером прибежал Олежка, непонимающе уставился на родителей:

– Вы чего?

Айтышев рявкнул:

– Быстро за стол! Обнаглел! Чтоб не видел я больше этих дебильных игр!.. Поешь – дневник покажи!

Он понимал, причина его гнева в другом. Но и домашних время от времени надо строить – не помешает, а то распустились! Сейчас это было особенно ясно.

После обеда Айтышев взял ручку, лист бумаги из поддона принтера, на котором Людмила распечатывала материалы к урокам, и сел за кухонный стол. Наморщил лоб. Петлёваный делать ничего не хочет, надо обращаться в районную администрацию. Насчёт минерализованной полосы к двадцатому году – туфта. Кому-то понадобилась кедровая древесина, она ценная. Все, кто был вчера на гриве, письмо подпишут. Да и многие другие в посёлке тоже.

Казалось, всё понятно, яснее не бывает, но когда Айтышев принялся писать, выходило не то – неубедительно как-то. Он порвал листок и выбросил в мусорное ведро, взял новый. Но и на этом получилось хреново. Обращаться к Людмиле не хотелось, и он взял ещё листок. В конце концов все-таки пошёл в комнату с телевизором, хмуро сказал сидевшей на диване жене:

– Пошли поможешь.

Людмила посмотрела сдержанно, но всё же поднялась и пошла следом на кухню.

– Садись, письмо в район написать надо… Ближний кедрач валят, слышала, наверно? А зачем новая полоса, если старая есть? – заговорил он, понемногу заводясь опять. – Ты распорядись подрост вырубать регулярно – и все дела! Проблем-то! Когда ещё посёлок будут расширять, за десять лет планы сто раз переиграют!.. Зону он топтать не хочет! До двадцатого года собрался в своём красивом кресле сидеть!.. О кресле не пиши.

Жена остановила:

– Давай по порядку. Какая полоса, какой двадцатый год, какое кресло? И при чём здесь зона?..

Выслушав, неоднократно уточнив детали, Людмила полчаса сосредоточенно писала. Наконец прочла вслух, что получилось. Айтышев прищёлкнул пальцами – что надо! Как ни крути, а высшее образование много значит. Жаль, у него возможности не было. Одной школой буровых кадров пришлось ограничиться.

– Молодец!

– Ну тебя, – отмахнулась жена.

Она ещё обижалась за недавнюю вспышку, хотя могла бы привыкнуть к его характеру. К тому же обижаться у него больше оснований…

– Давай текст на компьютере наберу. Солидней смотреться будет. – Похвала всё-таки подействовала на Людмилу.

– Точно!..

Минут пятнадцать спустя она протянула листок с красивыми печатными строчками.

– У меня вопрос, Валера. – Людмила подняла к мужу лицо, прямо, требовательно посмотрела в глаза. – Оно тебе надо?

Айтышев не понял:

– То есть?

– Оно тебе надо, всё это? – повторила жена, не отводя серьёзного взгляда и тряхнув листком в руке. – Зацикленный правдолюбец, ей-богу! Мало тебе гадостей из-за твоего характера делали? Квартиру не давали, с разрядом тянули, сейчас вообще сократили…

– Ты ещё вспомни, что до революции было.

Людмила шутки не приняла:

– Когда были молодые, я думала, ну, горячий, пройдёт. Потом думала, кризис среднего возраста. Сейчас-то чего? Пенсия на носу, успокойся! Что ты каждой бочке затычка!..

Айтышев, зло взглянув на жену, выхватил листок. «Затычка»!..

Однако сдержал себя, не стал говорить то, что готово было сорваться с языка.

Овцы! Их стригут, ни в грош не ставят, а они ещё спасибо говорить готовы!..

Телёнок стоял, широко растопырив ноги и опустив голову. Вид у него был глупый. Корова телёнка вылизала, волнистые следы от языка всё ещё виднелись на коричневой шёрстке.

– Тёлочка, – сообщил довольный Кузьмич. – Я по-старому, в избу взял, по ночам ниже десяти опускатся. О, пруденит!..

Из телёнка в самом деле полилась струйка на сено в углу, где он стоял.

– Пошло пишшеварение!..

Айтышев был весь в другом, но вспомнилось, как в детдоме пацаны подсматривали, когда в подсобном хозяйстве рожали коровы. Взрослые гнали их в шею, ругались, но пацанам было любопытно видеть, как из коровы лезет телёнок. Всё, связанное с этим, детдомовских жгуче интересовало. Ещё в школу не ходили, а уже заставляли девчонок снимать трусы и показывали пальцем: «Пирожок!»…

Айтышев усмехнулся. Барбосы! Но почему до сих пор ему нет покоя?..

– Ну-ка, что ты там намайстрячил? – Кузьмич вытер руки чистой тряпкой и взял обращение к главе районной администрации. Вспомнив, что нужны очки, опустил листок на стол, пошарил на подоконнике с геранью. – Ну-ка, ну-ка… А чего, толково, всё по делу. Мнение населения, с ним начальство должно считаться. Опять же выборы… Где подписать?

С обращением Айтышев обошёл всех, кто был вчера на гриве. Услышав, что Петлёваный в курсе и останавливать вырубку кедрача не собирается, подписывали. «К прокурору надо! Шахер-махер здесь! – заявила Валентина Галушко. – Столько лет ни о какой полосе не думали – и нате вам! Не верю я, другое что-то здесь, чувствую!..»

В квартире у Валентины было влажно, как в бане – вся кухня завешана сохнущим детским бельём. Недавно в семье родилась двойня. «Как с моим Галушкой помиримся, так трах – и новый короед!» – объясняла Валентина в посёлке. С двойней в семье стало шестеро детей. Мужа Валентины Айтышев хорошо знал, раньше работали в одной бригаде. Его, тщедушного и молчаливого, подначивали: не только умудряется уживаться с боевитой крупной Валентиной, но и столько детей настрогал. Хорошо, пока не сократили. Вот уж кому туго придётся, если кедрач вырубят. В конце августа у Галушко обычно начинались горячие дни. Орех, ягоду, грибы добывали всем кагалом, потом отвозили в город продавать.

Озадачил Иван Волобуев. Он тоже был на гриве, но подписывать не стал. Крутя в пальцах шариковую ручку, несколько раз прочёл обращение и дальше коридора пройти не пригласил. Отведя глаза, вернул листок и ручку. «Ты чего? Пусть вырубают, по-твоему?» – «Нет, я, конечно, за…» – «Тогда в чем дело? Почему не хочешь подписывать?» – уязвлено стал наседать Айтышев. «Я в эти игры не играю». – «Тогда зачем приходил на гриву? Сидел бы себе дома!..». Иван усмехнулся: «За компанию и еврей повесился». Еврей нашёлся…

Волобуев был из тех поселковых мужиков, которые уволились, не дожидаясь сокращения. Районная администрация давала ссуды, можно было открыть собственное дело, и Волобуев года два назад купил мини-пекарню. Бизнес, однако, не пошёл, он пробовал заниматься извозом на «газели», потом открыл парикмахерскую, где стригла и делала маникюр жена, сам ходил по посёлку, ремонтировал бытовую технику – всё без особого успеха. Возможно, потому, что в полутора часах езды находился город, где всё было дешевле. Айтышев краем уха слышал, сейчас Иван затевает какой-то новый бизнес.

– А чего здесь не понимать, – сказал Кузьмич, когда Айтышев рассказал о Волобуеве. – Очень даже понятно себя ведёт. Светиться человек не хочет, вдруг в администрации не понравится, что подписал? Денег не дадут… Хитрожопые, скажу тебе, люди, эти наши бизнесмены – и рыбку съесть, и на х…р сесть! А может, наоборот – несчастные, кто знат… – Кузьмич почёсывал телёнку лоб и сам жмурился от удовольствия. – Здесь, Валерка, вот какая штука. Соколкин приходил. Знаешь, чего предлагат? Давайте, говорит, подожгу агрегат – ну, лесовалочный. Бензина просил.

– Серьёзно, что ли?

– Ну. Вроде как народный мститель.

Говорил это Кузьмич как бы с усмешкой, но что-то в его лице было заставившее задержать взгляд.

– А ты?

– Что я?.. Помнишь, читал тебе про одну никишкинскую тётку, она картошку отдала эвакуированным. Может, за счёт своей семьи других пожалела. Как ни крути, хорошее дело – вроде как жертва, когда всем одинаково хреново. Не кажный сможет, потому и записываю в историю. – Кузьмич остановил на Айтышеве далёкие мечтательные глаза. – А хорошо было бы, а? Пострадал, чтобы другим была польза. По мне, такое должны помнить. У нас ведь как, умер человек – и забыли. Правильный был или так себе, неважно. Это нехорошо. О правильных должны помнить.

Айтышев нашёлся не сразу:

– Так Лёня с приветом. Зачем втягивать?

– Ты чего, Валерка! Кто говорит, что надо втягивать?.. А с другой стороны, через двадцать лет никто знать не будет, какой он был. Останется только, жил такой Лёня Соколкин, сел в тюрьму, когда хотели наехать на малоимушших. Это будут помнить, кто с совестью, конечно. Вроде как маяк для других.

Шутит Кузьмич или говорит серьёзно, понять было трудно. Айтышев представил, как Соколкина с канистрой бензина скрутят мордовороты из ЧОПа, с которыми он столкнулся утром. Ведь наверняка попадётся.

Кузьмич посмотрел на часы. Не ходики с гирей, как можно было бы ожидать в деревенском доме, а современные кварцевые, с надписью не по-русски.

– Ладно, тёлке исть пора. Пойду молозива нацежу… А насчёт Волобуевых подумаю, продавать им молоко или нет, Иван просил… Кажному по делам его.

В посёлке только у Кузьмича была корова. Претендентов же на настоящее молоко – не магазинное, в пакетах – было много. «Правильно!» – согласился про себя Айтышев.

– Ты как спишь? Нормально? – Кузьмич остановился в дверях. – Я полночи кручусь, заснуть не могу. Погода меняется, что ли? Беспокойно мне чего-то.

– Межсезонье скоро, потому. А может, полнолуние наступило. На небо не смотрел?

Кузьмич махнул рукой:

– Э, ты молодой, не понимаешь!.. Межсезонье у нас всю дорогу, что будет завтра, никогда не знаешь. Я не про посёлок – вообшше про страну. Так что, не спать из-за этого?

«На философию деда потянуло, – подумал Айтышев. – Вон как повернул. Обобщает!».

Он тоже спал последнее время неважно, но объяснял это тем, что за две недели вахты ломался график. Дома только войдёшь в колею, спать начнёшь ночью, как опять надо на прежнее переходить. Дежурство на вахте четыре часа через четыре, спишь урывками.

Хотя было что-то ещё – смутное, сразу не объяснишь словами. Дело не только в кедраче. Прав Кузьмич – беспокойно как-то стало в последние годы, ненадежно. Что-то должно случиться, так долго тянуться не может.

Встреча с Геннадием Николаевичем Ваулиным остановить его не могла, но душу царапнула. И сильно. Бывший технолог сидел у подъезда своей типовой двухэтажной «деревяшки» в инвалидном кресле на колёсиках и призывно взмахивал здоровой рукой. Был он бледный, правая половина лица съехала вниз, на голове зимняя шапка с опущенными ушами, хотя вовсю светило солнце и на припёке у подъезда было тепло.

Подходить не хотелось. Тягостно было видеть в таком состоянии недавно ещё вполне здорового мужика, не дурака выпить и насчёт женщин. Но Айтышев Ваулина уважал и потому подошёл. Геннадий Николаевич протянул действующую руку, радостно замычал.

– О, сила есть! – сказал Айтышев, не сразу сообразив, что надо тоже здороваться левой рукой. – Дело, смотрю, на поправку, я правильно понимаю?

Геннадий Николаевич хотел что-то ответить, но у него не получалось. Он пробовал это сделать несколько раз, мучительно искажалась здоровая половина лица. Вторая была неподвижной, мёртвой, с красной изнанкой отставшего века и опустившейся половиной рта. Нужно было что-то говорить, и Айтышев сказал:

– Не всё сразу, Николаич. Придёшь в норму – мы с тобой ещё попаримся в моей баньке. И на грудь примем. Если в меру, это даже полезно, любой врач подтвердит.

Бывший технолог прекратил попытки что-то сказать, действующей рукой показал: не могу. Получилось безнадежно.

– У него сейчас только мат хорошо выходит, – послышалось за спиной. С полной сумкой к подъезду шла жена Ваулина, наверно, из магазина. – Теперь мат у него на все случаи жизни. Доволен, не доволен, хорошо, плохо – пуляет только так… Ну что, погулял? Давай домой, хватит. Простынешь, мало мне с тобой мороки!..

Подобным тоном взрослые обычно разговаривают с надоевшим ребёнком. Айтышев давно подметил, отношение у здоровых к тем, кто долго болеет, пренебрежительно-насмешливое. Ими тяготятся и не скрывают этого. Будто ещё недавно уважаемый человек стал недоумком и не достоин, чтобы относиться к нему нормально. Горько было думать, что такое может в любой момент случиться с каждым мужиком, пока ещё благополучным и вполне здоровым. С ним, Айтышевым, тоже.

Зачем тогда всё? Чего стоит? Все его, Валерия Айтышева, радости, недовольства, желания и заботы – сама жизнь?..

Отталкиваясь от настила перед подъездом действующей ногой, Ваулин стал медленно двигаться к двери. На инвалидном кресле у него только так и получалось ехать, спиной вперёд.

– Ладно выделываться! – одернула жена. – Самостоятельность он свою показывает!.. Валера, поможете на лестничную площадку поднять? Хорошо ещё, не на втором этаже живем, а то сидел бы всё время в четырех стенах, душу мне выворачивал. Господи, когда это кончится!..

Айтышев завёл кресло в тамбур, ухватившись за дно и спинку, остро чувствуя запах чужого человека, поднял кресло на площадку. Геннадий Николаевич не смотрел на него, в позе было покорное безразличие, из скособоченного рта текла слюна.

– Твою мать! – только и сказал Айтышев, выходя на улицу в яркий апрельский день, освобожденно вдыхая живой весенний воздух. Других слов у него к жизни сейчас не было. – Твою мать!..

Ночью мысли бывают странные, это он ещё на вахтах заметил. Особенно под утро. Айтышев закуривает на застеклённом балконе, прислушивается.

Люди в доме спят, это понятно, но и «деревяшка» их спит, как живая. Старое дерево потрескивает, словно дом ворочается во сне. В комнатах и коридорах застывший густой воздух. Чёрные окна похожи на глаза – закрыты, свет ни в одном не горит, на снег внизу не падает. Вещи в квартирах тоже спят, замерли на своих местах, притихли. А может, они думают – никто не знает, что вещи такое и как всё на самом деле. На стульях сидят, в шкафах одежда, в холодильнике еда, но есть что-то ещё, под утро об этом начинаешь догадываться, если ночь не спал.

Айтышев не удивляется таким мыслям. Начало четвёртого, самое непонятное, мутное время в сутках.

Два прошлых дня мело, не скажешь, что середина апреля. На большой земле стали бы смеяться – вот так весна. Сейчас тихо, небо чистое, звёзды горят. Айтышеву представляется, как морозный воздух устремился мощным потоком с Ямала, накрыл лесотундру, клюквенные болота, урманы, весь их округ. Хлынул дальше на юг, в казахские степи. Всё представляется Айтышеву явственно, в красках, будто на цветной карте в конце «Новостей» по телевизору. Ещё явственнее – он всё это чувствует.

Пространство от Ледовитого океана до гор бывших советских республик – сплошная низина, остановить холодный воздух нечему. Согревшийся в южных пустынях, он ринется, как по трубе, обратно, принесёт тепло. Снег растает в два-три дня. Потом всё повторится снова, опять ледяной воздух с Ямала, метели и мороз. Не зря звёзды мигают, ровно не светят – вверху что-то происходит, жди изменений. «Метеозависимый стал, – думает Айтышев, – пятый десяток добиваю».

Не спится не только ему. Слышно, как открывается наружная дверь «деревяшки», Айтышев открывает створку застеклённого балкона, смотрит вниз. Серёга Базанов, увалень под два метра. На плечах куртка, однако ноги в домашних тапочках. Вспыхивает зажигалка, Серёга закуривает.

– Ты куда? – сонно спрашивает Людмила, когда Айтышев проходит через комнату с белеющей постелью.

– На блядки.

– Ну-ну, – безразлично говорит Людмила, но голос у неё уже не такой сонный.

На крыльце Айтышев здоровается с Базановым за руку. Нормальный мужик, тоже устроился на месторождение охранником, раньше работал бурильщиком. На крыльце заметно прохладней, чем на застеклённом балконе. Какое-то время молча курят.

– Давно тебя не было видно. Вахта?

– Мать ездил хоронить.

– Долго болела? – спрашивает Айтышев, выдержав паузу.

Огромный Серега сутулится – от роста и оттого, что куртка то и дело норовит соскочить с плеч. Спокойным голосом отвечает:

– Все боятся рака, а она за неделю – от пневмонии. Прохватило где-то.

Полагается ещё что-нибудь сказать, вслух посочувствовать, и Айтышев говорит:

– Сколько ей было?

– Семьдесят один в феврале исполнилось. – Базанов, видимо, повторяет то, что уже десятки раз говорил. – Для женщины не много, это мужики редко доживают… Любила меня. Радовалась, когда звонил. Дома бегемотом звала. – И Серёга усмехается.

Своих родителей Айтышев не помнит – так, отдельные картинки. Худая женщина в линялом длинном платье отводит тыльной стороной руки волосы со лба, наклонилась над корытом со стиркой, на табуретке рядом большой кусок чёрного мыла. Наверно, мать, Айтышев не уверен. Ничего, связанного с отцом, в памяти вообще не осталось. Ещё помнится прокуренный общий вагон, люди ругаются из-за мест, Валерка напуган, плачет, какой-то мужчина протягивает ему красного петушка на палочке, говорит по-русски. И ещё: барак с толевой крышей в длинных рейках, яркая зелень двора, ребята подбрасывают вверх мяч, играют в «штандер», его не берут – маленький. Во всём бараке комары и постоянный рыбный запах.

– Помянем? – предлагает Базанов.

– Сейчас?..

– А что, мы на кухне, тихо.

Тот редкий случай, когда Айтышев не знает, что сказать. Пить не хочется, но отказываться неудобно, можешь соседа обидеть. Вроде как полагается.

На тесной кухне своей квартиры Серёга кажется ещё больше, двигается осторожно, боясь ненароком что-нибудь зацепить. «Бегемот», – вспоминает Айтышев. Серёга прикрывает кухонную дверь и достаёт из холодильника бутылку.

– Земля пухом… Да ты садись, Ильясович, не стоя же.

Выпить и сразу уйти нельзя, рюмок должно быть четное число.

– Так-то я понимал, мать не вечная, головой готов был. А всё равно… Лежит, молчит, на себя уже не похожа… – Серёга старается говорить тихо, повторяет сказанное на крыльце: – Очень любила меня, радовалась, когда звонил. А уж когда приезжал в отпуск… – Он пристально смотрит на Айтышева, медленно произносит: – По-настоящему нас любят только матери. Жена, дети, остальные – так, ерунда. Матери – да!

От Айтышева это далеко. Любила его мать или нет, он не знает. Звонить было некому, в отпуск приезжать некуда. В детдоме, когда подрос, узнал, отец и мать были вербованные, работали в рыболовецком колхозе на Иртыше. Оба утонули, запутавшись в сетях, во время путины. Родственников, желающих забрать его, не нашлось.

«Один по жизни! – думает Айтышев, когда выпивают ещё. И не знает, чего в нём сейчас больше, жалости к себе или гордости, что не сломался, стал нормальным человеком, хотя никто его не любил и не помогал. У детдомовских судьба по-разному складывалась. Дружок Лёшка Асабин, например, спился, хотя окончил техникум и преподавал в школе физкультуру. Сейчас, рассказывают, бомжует в городе, зимой живёт в теплотрассе. – Один я по жизни!.. Сам!..»

– Слышал, у нас здесь с кедрачом заваруха. Типа половину уже вырубили, – перевод разговор на другое Базанов. Его грубое лицо с толстыми губами становится внимательным.

– Правильно слышал. Главное, за жабры никак их не возьмёшь – скользкие, суки!..

Айтышев пододвигает бутылку и сам себе наливает. Он понимает, что ведёт себя не так, как полагается, но остановиться не может. Базанов коротко смотрит на него. До выпивки Айтышев никогда жадным не был.

– Все вроде соглашаются, мы кругом правы, а ничего не меняется. Продолжают кедрач валить, скоты!.. Будто ты в лесу заблудился, глотку дерёшь, надрываешься, а результат… Порядки, блин!

Не дело – показывать своё состояние – если он дрогнул, чего от других ждать. Наоборот, надо подчёркивать, типа всё будет хорошо, внушать людям оптимизм. Но эти мысли проходят краем, не они сейчас главное в Айтышеве. Требуется выговориться. И Айтышев продолжает говорить и пить, пить и говорить. Сколько это продолжается, он не знает. Время исчезает.

Как они оказываются на крыльце снова, он тоже не знает. Происходящее остается в голове кусками. Курят, на улице уже вовсю светло, раннее розовое солнце лежит на голенастых соснах. Айтышев говорит, для убедительности берёт Серёгу Базанова за куртку и трясёт, тот, здоровенный, неловко ухмыляется и отводит глаза. В конце концов уговаривает Айтышева идти домой, сам отводит.

– Господи! Где ты в такую рань успел?.. – говорит Людмила. Она уже поднялась, готовит Олежке завтрак.

– Все путём, мать!.. Серёга, заходи, у меня тоже есть!..

Но Базанов порог не переступает, смотрит на Людмилу извиняющимися глазами, быстро уходит.

– Валера, ну нельзя же до такой степени, честное слово!.. Ложись спать давай.

Айтышев отводит её рукой, опускается на табуретку и молчит. Кладет на столешницу сжатые кулаки, катает желваки. Людмила знает, лучше его сейчас не трогать и уходит с кухни. Слава богу, такое с мужем случается нечасто.

В субботу приехал Александр Михайлович, с ним была рыжая девочка лет десяти, дочь Аня. Раздеваясь в прихожей, Аня стреляла по сторонам глазами и совсем не смущалась незнакомых людей. На её сметанно-белом лице, как часто бывает у рыжих детей, карие глаза казались особенно броскими, чёрными.

– Уговорила показать деревню. – Александр Михайлович с любящей снисходительностью смотрел на дочь. – Мы на озеро, а Олег тем временем… Олег, ты где? Сможешь поводить Аню по деревне?

– У нас посёлок, а не деревня, – послышался мрачный голос из-за двери в комнату с компьютером.

Аня бойко сказала:

– Он спрятался, потому что стесняется меня. Выходи, я не кусаюсь, честное слово! И не обижайся, пожалуйста, за деревню.

Все засмеялись. Да уж, такая не пропадёт!..

Людмила постаралась, стол получился богатый – выражала таким образом свою признательность за Генку-Рустама. У того после операции всё было нормально, уже вернулся домой. Пить, однако, перед рыбалкой не стали, это лучше делать после.

Наст был крепкий, искать снегоход, чтобы доставил к озеру, не понадобилось. Пошли пешком. Александр Михайлович сменил очки, надел тёмные – день, как и всё последнее время, был солнечный, наст горел холодным белым огнём.

– После института я работал в Якутии. Там ваш посёлок был бы центром мировой цивилизации. – Врач перехватил поудобней лямку своего рыбацкого ящика. – Кстати, клюкву не забыл? Проверим твою наживку. Я на всякий случай мотыля купил…Так вот, самое плохое время для охотников-якутов – это когда наст и солнце. Светофильтры достать тогда было трудно, якуты сами себе очки мастерили. Технология элементарная. Берётся кожаная лента, подгоняется по голове, делаются прорези для глаз – и вперёд! Иначе ослепнуть можно, не до охоты.

– У здешних хантов тоже так было, мне рассказывали. Слушай, может, потому у всех у них глаза узкие, что щуриться всё время приходилось?

– А китайцы? У тех снега почти не бывает.

– Ну, может, от песчаных бурь щурились. У них есть большая пустыня, по телевизору показывали.

– Почему тогда у арабов нормальные глаза? У них одна Аравийская пустыня чего стоит… – Александр Михайлович вдруг повернулся к Айтышеву. – Как думаешь, наши по посёлку пошли или у компьютера сидят? Я специально Аню взял с собой, чтобы побыла на воздухе, подышала фитонцидами.

– Не говори. Подсела молодёжь на компьютерные игры, они им жизнь заменяют. Ладно бы, молодёжь, моя Людмила тоже. Поверишь, до ругани иногда доходит…

Такие разговоры велись до самого озера. Айтышеву хотелось говорить о последних событиях, но врач сам не спрашивал, а с какой стати грузить человека.

Рассказать было что. Кроме письма в районную администрацию написали ещё в прокуратуру. Из администрации ответа пока не было, а от районного прокурора приезжал неприметный человек с серым, будто присыпанным пеплом, лицом. Он походил между пнями расширяющейся с каждым днём вырубки, покивал на слова Айтышева, Кузьмича и ещё нескольких оказавшихся дома мужиков. «Нам что, пикеты проводить, как шахтёры на Горбатом мосту? Под агрегат лечь?..» – «Это экстремизм. Есть статья», – сдержанно заметил человек из прокуратуры. «А что тогда делать? Они даже при вас продолжают! Незаконное ведь дело, самовольное!» – «Ждите решения» – «Сколько нам ждать?! Скоро от кедрача ничего не останется!» – «Давайте без эмоций».

Походив по гриве, понаблюдав за работой лесовалочного агрегата, человек из прокуратуры уехал. После его визита ничто не изменилось, кедрач продолжали валить.

Айтышев был недоволен собой. Мало того, что на выходе из посёлка не хотел, а всё же скосил глаза – на месте ли банька?.. Ведь запросто могут сжечь. Тот же упитанный директор с серьгой в ухе и полированными ногтями своих настропалит. Чтобы Айтышев не гнал волну и чтобы другим было неповадно. Может, он ещё кому-то на хвост наступил – погреть руки на денежном деле желающие всегда найдутся. Так что исполнители – не проблема.

Но дело не только в этом. Раньше Айтышев и пикет организовал бы, и первый под траки лёг. Или поджёг бы ночью валочный агрегат, как Лёня Соколкин собирался. Он помнил волну победительной ярости, которая охватывала в молодости. Теперь осторожный слишком стал.

Ему, салаге, в первом карауле хотели устроить «присягу» – бляхой врезать несколько раз по заднице, чтобы синие звезды остались. Практически все через это проходили. Кто добровольно не соглашался, наваливались всей караулкой, заламывали руки, унизительно ставили раком. Айтышев тогда бросился к оружейной пирамиде, выхватил АКМ, загнал рожок и сбил вниз предохранитель. «Оборзел, салага! Поставил автомат! Мухой!..» Чувствуя, как ощерились зубы, как ударила в голову кровь, он передёрнул затвор. Осталось нажать на спусковой крючок. Он готов был это сделать – и сделал бы, в караулке это поняли. «Оставьте его, – сказал сержант. – Он бешеный». Айтышева оба армейских года так и называли бешеным, старались не связываться.

Озеро угадывалось по ровной, без намётов поверхности. Кое-где чернели согнутые фигуры рыбаков. Александр Михайлович первым выбрал себе место, принялся разгребать снег, сам Айтышев пошёл дальше. Как всегда перед рыбалкой, приятно познабливало. Он просверлил лунку, насадил на жало мормышки отошедшую в кармане клюкву. Посмотрим!.. На клюкву ему самому ловить ещё не доводилось, только слышал от мужиков, что хорошо берёт окунь.

Не клевало. Айтышев играл удочкой, время от времени переставал, однако резиновый «кивок» оставался неподвижным. Он просверлил лунку на новом месте, но и там окуня не оказалось. Айтышев оглянулся на Александра Михайловича. Тот сосредоточенно склонился над своей лункой, ловится у него или нет, издали было не разобрать. Апрельское солнце понемногу двигалось по чистому небу, ощутимо пригревало спину даже сквозь тёплый комбинезон – память от работы вышкомонтажником – чувствовалось.

Когда он перебрался на четвёртое или пятое место, глухо, под одеждой, заиграл телефон. Чертыхаясь, Айтышев долго доставал его.

– Валерий, нас приглашают на уху, – сказал Александр Михайлович. – Как думаешь?

Айтышев оглянулся. Рядом с врачом виднелась ещё одна далёкая фигурка. Появляться с несколькими рыбёшками было стыдно, но по голосу Александра Михайловича ясно, тот не прочь принять приглашение.

– Ты на что ловишь? – стремительно подался к нему Федосов, когда Айтышев подошёл. Федосов, представитель энергетической компании, которой платили за электричество, был сравнительно новым человеком в посёлке. Но коммуникабельный, со всеми уже знаком и на «ты».

– На клюкву.

– И я на клюкву! Полным-полна коробочка, могу поделиться опытом!.. – так же стремительно, не договаривая слов, бросил Федосов.

К этому человеку нужно было привыкнуть. Быстро Федосов не только говорил, но и двигался, глаза ни на секунду не оставались спокойными, всё время сметливо прыгали. Казалось, там, где обычный человек проживает минуту, Федосов проживал несколько. Чем-то он напоминал хищно беспокойного соболя. Про Федосова говорили, что толковый, много знает, но по пьянке дурной.

– Секрет прост, я на вегетарианцев попал, а вы на плотоядных! Скажите спасибо, не обиделись, в лунку не утащили, клюква – оскорбление для плотоядных!.. – Федосов не засмеялся, а лишь бегло, вскользь ухмыльнулся, будто думал в это время о чём-то ещё.

По тому, как весомо и прочно стоял на насте его рыбацкий ящик, было ясно, Федосову действительно повезло больше. В ловле на клюкву, похоже, существовала какая-то тонкость, Айтышеву неизвестная.

– Ну что, ко мне на дачу, господа офицеры? Уху сварим, водочки выпьем – мужская компания, святое дело, в субботу сам бог велел! Михалыч, велел тебе твой бог в шабат или как?..

Оказалось, Федосов не так давно тоже был пациентом Александра Михайловича. Аппендикс, отсюда и знакомство.

– Ну, что, мужики, по коням? Здесь у меня на тройную уху хватит, слово джентльмена!..

Без особого желания Айтышев двинулся за Федосовым и врачом. Минули слепящую поверхность занесённого озера, свернули на дорогу к дачным участкам. Она была основательно перемолота. Вместо наста – весенний крупчатый снег, а сверху по отпечатавшимся, прессованным следам крупных протекторов, похоже, прошли волоком брёвна.

– Строится кто-то? – поинтересовался Айтышев, всматриваясь вглубь участков, где находилась его банька. Отсюда уже было всё хорошо видно. Зимой он банькой почти не пользовался – участки заносило снегом, не пройти и воды не подвезти.

Цела, слава богу!..

Вместе с облегчением Айтышев почувствовал досаду. Что-то было не так, слишком гладко всё шло. В телевизионных сериалах такому, как он, давно бы устроили подлянку. По телефону бы, например, угрожали, подстерегли бы в подъезде, машину сожгли или ту же баньку.

По телефону – ладно, от стационарного они с Людмилой давно отказались, а на мобильник звонить – значит засветиться, оставить свой номер. Но почему с остальным тихо, не достают? Хорошо, конечно, что не достают, однако Айтышев чувствовал себя уязвленным. Его не принимают всерьёз? Считают безобидным треплом?..

На вопрос о строительстве Федосов ухмыльнулся:

– Ванятки Волобуева дела. Он каждый день лес возит, бизнесмен наш неугомонный.

– Откуда? – Айтышев задержал на Федосове взгляд. Не потому, что тот по неизвестной причине всё время ерничал. С недавних пор в посёлке можно было видеть свежие, пахнущие корой и скипидаром брёвна. Мужики тоже откуда-то возили.

– А кто его знает, Ванятка конспиратор известный. Говорит, бани на продажу буду строить, в городе на них, говорит, огромный спрос, настоящий бум, можно сказать!..

Дача Федосова напоминала скворечник, однако внутри оказалась довольно просторной. А главное, к ней было подведено электричество. «Ещё бы, – хмыкнул про себя Айтышев. – Своя рука – владыка!». В его баньке приходилось пользоваться аккумуляторным фонарем.

Уху решили варить по-хантыйски. Окуней не чистили и не потрошили, лишь выдавили содержимое кишечника. На даче у Федосова оказалось всё необходимое, вплоть до рюмок. Когда выпили по первой, Александр Михайлович сдержанно удивился:

– Если ближе к городу, бомжи давно всё вынесли бы. В том числе вилки и ложки. Почему нет – цветной лом.

– Здесь не балуют, здесь отношения патриархальные, – отозвался Федосов, проворно снимая с окуня кожу вместе с чешуей. Тут же с удовольствием облизал пальцы. – Другой вопрос, надолго ли. Прогресс – штука такая, не все ещё на этот счёт въехали. Ждать манны небесной сейчас не приходится. Это коммунисты обещаниями избаловали, светлое будущее и всё такое, вперёд и выше!.. Ладно, как там народная мудрость гласит, между первой и второй промежуток небольшой. Разлили – и погнали!..

Раньше среди окончивших институты людей Айтышев чувствовал себя не в своей тарелке. Не то чтобы тушевался, но неуверенность была. Однако со временем понял, основа у всех одна, мужику с мужиком всегда найдётся о чем поговорить. А то, что один умнее, а другой глупее – от образования или должности не так уж и зависит. Особенно это было заметно по женщинам, соберутся, по разговорам не различишь, где директор школы, а где техничка.

И всё же к людям с высшим образованием Айтышев относился с уважением. Потому промолчал, когда Федосов заговорил о нём так, будто его рядом не было.

– Взять хотя бы этот персонаж. Наверняка не знает о Канте, даже имени не слышал, а пожалуйста!.. – Федосов, не глядя на Айтышева, ткнул в его сторону пальцем. – Звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас. Хорошо? Это как сказать! Когда у нас герр Иммануил жил? Во-о-т, восемнадцатый век! А сейчас какой, где поправочка на время, спрашиваю я вас, господа офицеры? Или всё остановилось, до основы дошли, постигли и познали, дальше яйца не пускают?

Айтышев весело посмотрел на Александра Михайловича. Ну и разговоры! И выпил-то Федосов немного. Но врач, не отозвавшись на взгляд, с невинным видом спросил:

– Что, и звёздного неба уже нет?

– Ладно тебе, Михалыч, ты всё прекрасно понимаешь, не придуривайся!.. Вот он бьётся за кедрач, посёлок на уши поставил, а что можно сделать, если страна объявлена зоной свободной охоты? Власть сказала, ребята, дерзайте, кто может – проблем не будет! Какой на хрен нравственный закон, с чем его едят? Самому подставляться? Персонаж ссыт против ветра, а это накладно – брызги летят, вонять будешь!..

Александру Михайловичу, похоже, стало неловко. Словно извиняясь за Федосова, он взглянул на Айтышева и хотел что-то сказать, но Федосов не дал:

– Стой, Михалыч, стой! Знаешь, что американцы говорят? Их философы, имею в виду. Универсальной истины нет, в смысле, одной на все времена. То, что оправдывается на деле, и есть истина! Здесь и сейчас. Сегодня такая, завтра другая, послезавтра третья, главное, чтобы результат был, остальное – бла-бла! Сотрясение воздуха!..

Прыгая глазами, беспрестанно меняясь в лице, выплёвывая на стол кости, Федосов принялся рассказывать о городке, где раньше жил. У них было градообразующее предприятие, выпускавшее химудобрения. Во время перестройки удалось добиться его закрытия – в городке росла детская смертность и число выкидышей. Возглавлял движение учитель биологии, хороший знакомый Федосова. При Ельцине учителя избрали председателем горисполкома, потом мэром. Когда началась приватизация, предприятие открыли опять, у мэра оказался контрольный пакет акций. Детская смертность и число выкидышей снова подскочили, но речи о закрытии больше не шло.

Айтышев спросил:

– Это ты к чему? – Сидеть и молча слушать, как разглагольствует Федосов, было неприятно.

Тот на него не взглянул. Продолжал с таким напором, будто убеждал не его с Александром Михайловичем, а кого-то ещё:

– Философия времени следующая: урви, возьми, стань богатым! Как – неважно! Россия – зона свободной охоты. И не надо на Путина всё сваливать, не надо! Он развал страны остановил, уже за одно это ему памятник из золота надо поставить. При коммунистах кто-нибудь вякнул бы насчёт кедрача? Да никогда! Валят – значит, так надо. Не наше дело, государству виднее. Сейчас хотя бы можно возникать, мнение своё…

– А васька слушает да ест, – вставил Александр Михайлович и осторожно улыбнулся. После водки лицо у него всегда краснело, но как-то необычно, пятнами.

– И хрен с васькой, пусть ест! Россия по-другому существовать не может. Коррупция, чиновники, суды – да хрен с ними! На нашей почве другие овощи не произрастают. Убери – рассыплется всё к чертовой матери! Для другого содержания другая форма понадобится. Понимаешь ты это, пролетарий? – Федосов неожиданно повернулся к Айтышеву, упёрся в него злым взглядом. Сейчас он особенно был похож на беспокойного хищного соболя. – Героем себя чувствуешь? Все вокруг в говне, а ты в белом? Включи мозги, если они у тебя есть. Хочешь, чтобы страна развалилась на двадцать или там тридцать огрызков? Что тебе дороже, Россия или Кант сраный?..

Федосов явно нарывался, но Айтышев отвечать не стал. Выпрямившись, застыл с неподвижным лицом. Он насторожился ещё тогда, когда пол под ногами стал мелко дрожать. А когда в дощатые стены дачи принялся туго бить звук мощного двигателя, быстро поднялся и вышел за дверь.

Федосов сказал правду. Мощный К-701 тянул связку строевого леса. В кабине, неотрывно глядя перед собой, сидел Иван Волобуев. Айтышева он не увидел, хотя дверь дачи выходила прямо на улицу.

Насчёт тягача Иван мог с поселковым цехом ЖКХ договориться. А откуда брёвна? Неужели?..

– Какое на хрен гражданское общество! Развалится всё к чёртовой матери! – горячился Федосов, когда Айтышев вернулся в помещение. Александр Михайлович слушал, уклончиво отведя глаза. – Повторяю для тупых, новому содержанию понадобится новая форма! Знаешь китайское проклятие: чтоб ты жил в эпоху перемен? Хватит, ребята, сыты! Приспосабливайся, а не залупайся, слышишь, пролетарий? Что, самый честный? Рухнет страна – всем песец! Сориентируйся, поимей для себя! Думаешь, я от радости это говорю, кайф ловлю? Хрен вам!.. – Федосов на секунду умолк, потом с обидой сказал: – Ладно, он пролетарий, но ты-то, Михалыч!.. Странно, приходится объяснять элементарные вещи аиду. Честно говоря, я о вашем племени был лучшего мнения.

Терпеливая снисходительность на лице врача перешла в смущение. Что такое «аид», Айтышев не знал, но тон Федосова ему давно не нравился. Хамски себя ведёт, неуважительно. И матерится не по делу. Небольшой, но начальник, так следи за собой, держи в руках.

– Ты своих детей тоже этому учишь? – спросил он, чувствуя, как внутри начинает полузабыто подрагивать.

Федосов вскинулся:

– А что, пусть неудачниками станут, лузерами?.. Спасибо, батяня, за подготовку к жизни! Новое поколение должно быть другими, а то не выживут. Это вам всё равно, недолго осталось, скоро ласты склеите. Будет тогда вам и нравственный закон, и звёздное небо, и кофий с какао в постель по утрам!..

Очень хотелось ему врезать. Айтышев даже знал, куда ударит. Но ни лежачего, ни сидячего нельзя, это он ещё в детдоме усвоил. Западло.

– Ну-ка, встань.

– Валерий, Валерий! – Быстро всё поняв, Александр Михайлович поднялся, раскинул руки. – Да вы что, взрослые люди! Брось, Валера, мы в гостях!..

– В гробу я такого хозяина видел. – Айтышев с трудом оторвал взгляд от переносицы Федосова. Действительно, дурак дураком, когда выпьет. Зря они пошли к нему. – Ладно, Саш, ты как хочешь, а я домой.

Врач догнал его уже в посёлке. Сказал сквозь одышку:

– Вот такая судьба. А на вид вполне благополучный человек.

– Обычный пиздобол, – бросил на ходу Айтышев. – Член правящей партии. Сейчас всё начальство там, как раньше в КПСС.

Александр Михайлович мягко возразил:

– Не всё так просто, Валера. Он мне рассказывал о себе. С этим мэром они были друзья, это потом ему пришлось уехать в нашу тмутаракань. По сути, бежал. Попробовал, как в перестройку, поднять волну, чтобы завод закрыть. А поезд ушёл… Дело на него завели, экстремизм, подстрекательство и всё такое. Сам понимаешь, как это сейчас делается… В общем, разное в его биографии было.

Айтышев помолчал. Потом сказал:

– А я думаю, кается. Испугался, что не так себя вёл.

Александр Михайлович, о чём-то, видимо, подумав, пристально посмотрел на Айтышева. Но говорить ничего не стал.

В день собрания он выходит из дома за час до начала. Усидеть в четырёх стенах невозможно, внутри у Айтышева работает бешеный моторчик – с самого утра, когда оператор валочной машины предложил брёвна. Если не двигаться, не идти куда-то, не перекинуться с кем-нибудь словом, моторчик внутри пойдёт вразнос.

– Не забыла? – говорит он и строго смотрит на Людмилу.

– Что я должна не забыть? – не сразу отвечает жена и отводит глаза. Она прекрасно понимает, о чём речь, и только делает вид, что не догадывается.

– Ты это брось! – Лицо у Айтышева темнеет. Он знает, откуда это недоумение, и ему в очередной раз становится досадно. Как всё-таки жена переменилась в последнее время! До неё никак не дойдёт, что дело серьёзное. – В случае чего оденешь, в чём в лес хожу. Никаких костюмов. На ноги – унты. Поняла?

– Весной – унты?..

– Не твоё дело.

Жена смотрит на него и разве что не качает головой.

– Опять собрался людям глаза открывать? Ещё не надоело?.. Что ты меня позоришь? – Не будь она учительницей, начала бы кричать. Но в Людмилином голосе только усталость.

Айтышев не считает нужным отвечать. Баба, хоть и с высшим образованием. Для них главное, чтобы в гнезде было хорошо, остальное – по барабану. И супружеский долг не выполняет.

На дворе опять солнце, голубой апрельский воздух, вытаявшая бетонка улицы. Но Айтышев почти не замечает этого – всё мимо. Мимо и первая невестка Светка, которая гуляет с Аришкой по уже подсохшим кое-где плитам. На внучке пуховый комбинезон, их с Людмилой подарок ко дню рождения. Айтышев наклоняется к внучке, заговаривает, фигуристая Светка смотрит косо – считает, что развёл их с Генкой он. Дура, из-за одной Аришки не стал бы! Он всю жизнь хотел дочку, а родились ребята.

Но и об Аришке он думает сейчас мельком, невнимательно. А когда видит машущего от своего подъезда здоровой рукой бывшего технолога Ваулина, отворачивает лицо. Не нужна ему сейчас эта встреча, размагнитит, собьет настрой. Жизнь в любой момент может превратить тебя в слюнявого идиота, это так, хотя неправильно и горько. Но пока здоров – живи, не прогибайся, держись! А что будет потом – то будет, здесь уж от тебя не зависит.

О чем-то подобном он уже догадывался. Иван Волобуев со своим банным бизнесом, свежие хлысты по посёлку, ещё этот оператор в оранжевом комбинезоне сегодня утром… Поэтому не особенно удивляется, увидев возле Кузьмичевых ворот десяток брёвен с медового цвета свежими спилами.

– Хороши? Первый сорт, прогонисты! – довольно говорит Кузьмич, появляясь из-за высокой глухой калитки. Смущения ни в голосе, ни в лице его не заметно.

Выступать на собрании Кузьмич теперь не станет – купили! – хотя Айтышев на него рассчитывал. И оттого, что Кузьмич неловкости не чувствует, Айтышев играет желваками.

– Нам что, от кедрача вообшше ничего?.. – Кузьмич вроде бы оправдывается, но не очень. – Мне в стайке нижни венцы менять надо, а тут бесплатно предлагают. Отказываться, что ли?

Айтышев не отвечает. Сколько раз его в жизни подставляли, а всё тяжело, будто впервые.

Возле крыльца дома культуры несколько чёрных иномарок – районное начальство уже прибыло. Здесь же милицейские «газели». Как водится, сначала пошли по посёлку. Цех ЖКХ, врачебная амбулатория, школа, детский сад «Солнышко»… Пообщаться с бюджетниками перед скорыми муниципальными выборами начальству не помешает. Не обойдут и экспедицию, но только офис – там уже чужая епархия, районному начальству не подвластная… Айтышеву всё это давно знакомо.

Он поднимается по крыльцу дома культуры, сдаёт в гардероб куртку, хотя раздеваться здесь не принято – ДК холодный, строился давно, чуть ли ещё не при Свиридове, с печным отоплением. Но Айтышеву важно, чтобы была видна его медаль за освоение недр Западной Сибири. Он здоровается со знакомыми, отвечает на шутки, но опять все вскользь, невнимательно, моторчик внутри продолжает бешено крутиться.

– Здравствуйте, – подходит к нему девушка с микрофоном. – Я корреспондент районного телевидения. Вы не смогли бы рассказать для нашей аудитории о нынешнем дне посёлка? Людям важно мнение заслуженного человека.

Вслед за девушкой проталкивается парень с камерой на плече, бросает на корреспондента взгляд – готов работать.

Айтышев хмыкает. На такое внимание к своей медали он не рассчитывал, она для своих. Лестно, конечно, но вряд ли станут эти ребята кусать кормящую руку. Хотя всё может быть, не один же он такой.

– Предлагаю после собрания, – дипломатично говорит Айтышев. – Отвечу на любые ваши вопросы. Только уж не забудьте, ладно?

На лице девушки лёгкое разочарование.

– Хорошо. – И она ищет глазами, к кому из поселковых можно ещё подойти.

Рядом с Айтышевым появляется и как ни в чём не бывало протягивает руку Федосов. Айтышев удивляется, такому плюй в глаза – ему божья роса!.. Людей в вестибюле прибывает, обычно на собрание идут не очень охотно, но сейчас всех интересует будущее экспедиции. Может, районное начальство сообщит что-нибудь обнадеживающее.

Петлёваный постарался, дал ценное указание. Вдоль стен выездная торговля, как бывает только в дни выборов. За лотком с выпечкой, соками и шоколадками Айтышев видит Генку. Торгует, не стесняется, хотя это не мужское дело. И совсем ни к чему расшитая серебром бархатная национальная шапочка на голове.

– А где Альфия?

– На сохранение положили, вчера отвез… Что будешь, ата? Рекомендую тёмный шоколад, московская фабрика, отменное качество.

– Ата… – Айтышев хмыкает. – Сейчас видел Аришку, красивая девка растёт.

– У нас парень будет.

– Батыр.

– Да, батыр, – серьёзно соглашается Генка.

Выездная торговля не единственная новость. Айтышев подходит к зеркалу, чтобы посмотреть, не скособочилась ли медаль, и видит в нём Валентину Галушко. Оборачивается. Валентина вышла из кабинета заведующей домом культуры, на руках у неё двойняшки. Лицо раскраснелось, глаза далёкие, рассеянные – Валентина вся ещё там, в кабинете.

Оказывается, туда целая очередь. Приём по личным вопросам?.. Раньше его проводили отдельно, специально приезжали работники администрации. Решили на этот раз провести перед собранием. Чтобы меньше крика и претензий на собрании?.. Грамотно. Но для Айтышева плохо.

– Ой, не знаю! Ничего не знаю!.. – громко, на весь вестибюль делится Галушко. – Обещать-то обещают, сочувствуют, а как на деле будет? Восемь человек в трёхкомнатной, на головах друг у друга! Разве нет пустых квартир в посёлке? Да полно, сколько народу уехало!.. Ипотеку я не потяну, пусть помогают, будущих налогоплательщиков воспитываю!..

Валентина почти кричит, но больше по привычке. Похоже, в кабинете она добилась своего. Не сбавляя голоса, с детьми под мышками (так нести удобней) она уходит из дома культуры.

«Ещё один человек минус», – отмечает Айтышев.

Зато есть люди, которых лучше бы здесь не было. Нарядно одетые сотрудницы ДК начинают приглашать всех в зал, и тут из задвигавшейся толпы появляется Лёня Соколкин. Он хватает Айтышева за руку, принимается с жаром трясти.

– Молодец! Молодец!..

Лицо у Лёни сияет, глаза безумные, руку он трясёт так, что того гляди оторвёт. Айтышев выдергивает её, косится по сторонам, заметил ли кто. Хорош единомышленник!.. В зале он говорит пытающемуся сесть рядом Лене:

– Здесь занято. Здесь тоже. Иди на задние ряды.

Первому, естественно, дают слово главе районной администрации. Тот начинает рассказывать, сколько за последние четыре года построено и отремонтировано в районе жилья, в каких населённых пунктах введены водоочистные комплексы и КОСы, сколько проложено километров подъездных дорог и каких успехов добились спортсмены. Конечно, о патриотическом воспитании молодёжи тоже.

Глава районной администрации моложав, раньше возглавлял газоперерабатывающий завод. Это его первый срок в должности, но, похоже, не последний. Говорит глава и об их посёлке. Один из самых живописных населённых пунктов района – вековая тайга, река, озёра, отличная экология. Нет проблем с жильём, а это в районе редкость, в хорошем состоянии школа и детский сад. Но дом культуры до сих пор без централизованного отопления, это плохо. В ближайшее время вопрос будет решён, средства выделены, есть фирма, которая готова их освоить. Выделаны средства и на проектирование участковой больницы, врачебная амбулатория – для такого посёлка вчерашний день. Тоже есть фирма, которая освоит выделенные средства. Администрация знает о ситуации, в которой находится экспедиция, и готова помочь тем, кто хочет открыть собственное дело. Малый бизнес – резерв, который необходимо задействовать, это рабочие места и поступления в бюджет.

– Если есть вопросы, я готов ответить, – заключает выступление глава и внимательным взглядом обводит зал. – Пожалуйста.

Какое-то время тихо. Это потом люди разойдутся, а пока начинать первым никто не решается. «Давай!» – командует себе Айтышев и поднимается.

– Вы так хорошо рассказали о посёлке, будто мы не живём здесь, а прилетели с Марса. Большое вам спасибо!..

Айтышев чувствует, как замер зал, не зная, как реагировать, шутка это или издёвка. Видит подавшегося к главе района и что-то тихо говорящего ему Петлёваного. Петлёваный тоже в президиуме – сидит, как полагается на таком собрании, по правую руку от главы.

Айтышев ощущает в себе такие уверенность и силу, что пальцы, сжавшие спинку кресла впереди, продавливают дерматин, проваливаются сквозь него и поролон до металлической основы. «Спокойно! – радостно сдерживает он себя. – Спокойно!..»

– Давайте по существу, – говорит глава.

– Хорошо, по существу. Меня интересует, почему районная администрация не считается с мнением людей? Две недели назад мы написали коллективное письмо, реакция – ноль! Мы обращались в прокуратуру, реакция – ноль! Почему так, хочу знать?.. Вы красиво говорите про экологию, а у нас рубят кедрач, больше половины уже вырубили. Как людям жить? Как жить малоимущим? Вы знаете положение с заказами в экспедиции, скоро мы все малоимущими станем. Почему не можете остановить жуликов? У вас власть!..

Айтышев поворачивается к залу. Он обойдётся без купленных и хитрожопых, но интересно знать, как остальные относятся к его словам. У большинства лица внимательные, сочувствующие, но есть и насмешливые. Некоторые смотрят безразлично – этим всё равно, справедливость им до фени. Кузьмича не видно, может, вообще не пришёл на собрание. Иван Волобуев сидит с постным выражением, смотрит прямо перед собой. Федосов прикипел глазами, подался вперёд, его хищноватое, быстрое лицо заострилось ещё больше. Всплывают слова Александра Михайловича, когда они возвращались с дачи. О бывшем перестройщике, дорвавшемся до власти. «Точно! – озаряет Айтышева – Точно!..»

– Или вы не хотите ничего делать и специально не останавливаете? У самих рыло в пушку, акционеры этого самого ЗАО, которое валит кедрач?.. А что, дело выгодное, кедровая древесина дорогая!.. Или откат отрабатываете, что разрешили? Чего молчите? Люди должны знать, кому спасибо сказать, в ножки кланяться!..

Теперь уже оглядываются на него. Весь первый ряд в зале занимает милиция, в основном это немолодые, с животами майоры и подполковники. Всё, что происходит вокруг, Айтышеву врезается в память сейчас отчётливо и остро. В президиуме директор экспедиции тоже. Приблизив к главе района лицо в очках, что-то говорит, как недавно Петлёваный. И этот характеризует. Как – понятно.

– Вы говорите общие слова. Вы кого конкретно обвиняете?

– Вас! Вы руководитель, вы должны отвечать за то, что происходит в районе. Развели коррупцию, сволочи продажные!..

Зал и раньше тихий, замирает. Такие слова начальству… В этой тишине слова главы района звучат особенно веско:

– Ваши обвинения в мой адрес безосновательны. Я подам на вас в суд за клевету и оскорбление.

Ответить Айтышев не успевает.

– На меня подайте в суд! На меня!.. – громко заявляет в дверях Валентина Галушко. И проходит в зал, останавливается перед сценой.

Она отнесла детей домой и вернулась. Для Айтышева это приятная неожиданность.

– Из комиссии уже приезжали, типа мало у меня на одного ребенка приходится. Заберём, говорят, в приют. Я при всех предупреждаю, ещё раз приедут – убью! Где это видано, у матери детей забирать! Сажайте!.. Раньше ореха наколотим, грибов наберём, ягоду, а сейчас чего? Куда идти, где брать? Валерка Айтышев правильно говорит – как нам жить? Это ещё муж работает, а сократят?..

Айтышев подхватывает:

– Почему нельзя ничего добиться? Почему? Вон сидит с вами рядом, глазки опустил. Имущество экспедиции втихаря распродает, назначил себе зарплату, столько целая бригада не получает. Почему? Где справедливость?

– Правильно! – опять вступает Валентина. – Поносите советскую власть, а сами? Зажрались! По карманам всё рассовываете, вы ещё хуже!

– Что им наше мнение? С них как с гуся вода. – И Айтышев опять поворачивается к залу, повторяет недавно слышанное. Оно ему кажется сейчас таким горьким и точным: – А Васька слушает да ест!

– Верно, слушает и ест. Никак не нажрётся, – замечает кто-то на задних рядах.

– Порву!.. – вдруг раздаётся в зале. Это кричит Лёня Соколкин. – Медведев сказал, Путин сказал!.. Бороться!.. Коррупция!.. Калёным железом! Покажите мне!.. Медведев, Путин!.. Порву!..

С первого ряда на Лёню поначалу оглядываются с ухмылкой. Вот дурачок, всерьёз принимает кремлевские речи… Но ухмылки скоро исчезают. Вид у Лёни дикий. Те, кто сидит рядом с ним, отшатываются в стороны. Лёня продолжает несвязно выкрикивать, его пытаются успокоить. Наконец два милиционера помоложе направляются к Соколкину, выводят из зала.

– Вызовите медика, – распоряжается глава районной администрации, поднявшись и зачем-то одергивая пиджак. Он неодобрительно смотрит на Валентину и Айтышева. – Критиковать все имеют право. Но надо иметь в виду, в зале могут находиться нездоровые люди… Какие ещё будут вопросы? Задавайте, я потом отвечу на все по очереди.

Айтышев не согласен. Приём известный, хочет заболтать, спустить на тормозах.

– А зачем откладывать? Отвечайте сейчас, мы хотим знать, почему администрация не реагирует на коллективное письмо! – Полузабытое победительное чувство несёт Айтышева, он знает, от его напора и воли многое теперь зависит. Практически всё.

– Вот именно! – подхватывает Валентина. Но женщина есть женщина, сбивается на свое: – Пособие на детей – слезы, материнский капитал трогать нельзя, а как растить детей? Вы в магазинах давно были? Зайдите, поинтересуйтесь! Или у жены спросите. Сейчас что на взрослого купить, что на ребенка – цена одна! Демографию они поднимают, рождаемость увеличивают!..

Одни в зале поддерживают её, другие хотят знать, что будет с экспедицией. Айтышеву и Валентине это тоже интересно, и они на время замолкают.

Ничего нового. Глава поднимал вопрос перед губернатором, но нефтедобывающие компании – давно уже коммерческие структуры, заставлять их делать заказы на разведочное бурение – значит идти против принципов рыночной экономики. В Совете Федерации есть депутат от региона, он лоббирует государственное финансирование геологии. Наметились кое-какие сдвиги в этом вопросе.

Зал молчит. Хорошего мало.

– Надо рвать когти, – раздумчиво говорит кто-то. То ли шутит, то ли всерьёз. Наверно, молодой. А куда уедешь, если семейный, здесь квартира и другой профессии нет?..

Глава администрации старается не упускать инициативы. Обещает сделать всё, что от него зависит. Снова предлагает желающим заняться малым бизнесом, открыть собственное дело. Поворачивает голову к директору экспедиции, может, тот хочет что-то сказать. Но директор опускает очкастое лицо, смотрит в стол и молчит. Его должность от выборов не зависит.

Поступают вопросы о тарифах ЖКХ, вопросы помельче. Генкин тесть, бывший заведующий орсовским магазином, а теперь его владелец, предлагает построить в посёлке мечеть. Он круглолиц, курнос, со светлыми волосами – не скажешь, что татарин. Наверно, казанский. Как обычно, жалуются на качество воды. Когда начнется строительство КОСов? Жидкие бытовые отходы сливают за посёлком, загадили лес. Правда ли, что после выборов вырастут цены на автобусные билеты до города?..

Всё, как всегда. Кое-где люди уже поднимаются и, стараясь не обращать на себя внимания, потихоньку выходят из зала.

Когда глава администрации начинает отвечать на поступившие вопросы, Айтышев следит за каждым словом. Его непримиримость и сила должны передаться другим. Как только в словах главы появляется пауза, он тотчас вклинивается. В голосе такой накал, что собравшиеся было уходить останавливаются в дверях.

– Прежде всего, я хочу поблагодарить вас… – неожиданно заявляет глава района и смотрит в листок перед собой. – Валерий Ильясович. Поблагодарить за то, что вы неравнодушный, болеющий человек. Что близко к сердцу принимаете всё происходящее в посёлке. – Лицо главы администрации озабоченно-серьёзное. – Я взял на заметку ваши вопросы. То, что с кедрачом происходит, безобразие, если соответствует действительности на самом деле. Я сейчас не готов ответить по существу, мне понадобится день-два, чтобы разобраться и наказать виновных, если такие окажутся.

Айтышев не знает, как отнестись к этим словам. Хитрит? Хочет сбить градус?.. На всякий случай заявляет:

– Я сказал правду. Можем пойти прямо сейчас на гриву, сами убедитесь. Предупреждаю, если валить кедрач не перестанут, я подам в суд. Конкретно на вас! Вы покрываете коррупцию. Пилите бюджет и за откаты подкармливаете нужные фирмы!..

Последние слова говорятся почти наугад, хотя некоторые детали доклада главы администрации дают основания так думать. Но и теперь глава остаётся невозмутимым. Лишь первый ряд опять оборачивается к Айтышеву. Лица у милиционеров недобрые.

В вестибюле после собрания Айтышев чувствует, что он здесь особый, чужой. Люди, негромко переговариваясь, выходят из зала, их много, большинство досидели до конца. Но вокруг Айтышева пустота. Никто от него не шарахается, но и не заговаривает, не шутит. Все стараются не встречаться с ним глазами. В том числе мелькнувшая рядом телевизионный корреспондент. Не подошла всё-таки.

Айтышев усмехается. К такому отношению ему не привыкать.

– Я о тебе в историю запишу. Достоин! – говорит Кузьмич.

Взгляд его не юлит, как у других, лицо в сивой щетине выглядит довольным. Кузьмич всё-таки был в зале, сидел, наверно, где-нибудь на задних рядах.

Айтышев смотрит на него высокомерно.

– Когда убьют, тогда запишешь. Тебе надо, чтоб человек пострадал. Так это скоро.

Домой он возвращается в одиночестве, попутчиков ему не находится. Неторопливо шагает, с удовольствием дышит апрельским воздухом, особенно вкусным после спёртого воздуха зала.

Перед подъездом своей «деревяшки» он вспоминает, что не взял фонарик. Но на улице ещё не стемнело, вряд ли кто в тамбуре его поджидает, светить в глаза не придётся. Просто на будущее надо иметь в виду, всё может быть.

Кедрач вырубили и успели вывезти до распутицы.

Глава районной администрации на Айтышева в суд не подал.

Заявление на главу от Айтышева суд не принял.

Айтышева никто не тронул.

Тамаре снится, будто она утёнок. Маленький, жёлтый, с писклявым голосом. Где-то рядом мать, но Тамара её не видит, только знает, что она здесь. Откуда-то появляется чужая большая утка и начинает Тамару топить. Хватает сильным клювом за голову, окунает во враждебную тёмную воду, не даёт дышать. Удушье и ужас охватывают Тамару, она барахтается, пытается вырваться и всплыть, но какие её силы. Вместе с ужасом мысль: «Где мама, почему не отбивает, почему не прогонит страшную утку?!» Тамара захлёбывается, вода врывается в лёгкие, безысходность и смертная тоска.

Фу ты, блин!..

Женщина садится на постели, сердце стучит так, что того гляди проснётся Сашка. Дурацкий сон! Вчера она заходила в музей, принимала у деда Камина хантыйские луки и стрелы, может, потому. Обычно угрюмый дед разговорился, вертел в руках особую стрелу с набалдашником впереди. Когда такую пускали, она прыгала по воде и напоминала несущегося к матери утёнка. Утка бросалась навстречу и получала в грудь остриё на набалдашнике. Дед Камин говорит, для уток это обычное дело – топить чужой выводок. Потому матери так бросаются. Разговоришься, когда от Тамары зависит, сколько дед получит за свои экспонаты.

Сквозь тюль на окне во всю светит солнце, но Тамара смотрит на часы. В мае солнце не показатель, в два часа уже светло, практически начались белые ночи. Пять, рано. Тамара пробует заснуть ещё, но не получается. Сон про утку, которая её топит, не даёт. Всё в нём так осязаемо, явственно, будто происходило на самом деле: жёсткая хватка сильного клюва, упругость озёрной воды, ужас… Нет, не заснёт, надо подниматься.

В Тамаре килограммов девяносто, перебраться через Сашку она старается аккуратно. Но тот всё равно просыпается. Не открывая глаз, улыбается и пытается ухватить за бёдра.

– Отстань.

Сашка открывает глаза и удивлённо смотрит.

– Ты чего?..

– Настроения нет.

Сашка пожимает плечами. Хорошо выспавшийся, он выглядит сейчас особенно молодо. Сашка похож на киноартиста Михаила Кузнецова из старых фильмов, брюнет с голубыми глазами, был когда-то такой.

– Дело хозяйское.

И отворачивается к стенке. Обиделся. Но Тамаре сейчас всё равно. Вчера было, хватит, не двадцать лет. И собираться надо. К тому же сон этот дурацкий, к чему – не поймёшь. Тамара в ночной рубашке принимается ходить по дому, отыскивает Сашкину сумку с надписью «Puma», прикидывает, что взять с собой.

Сейчас ездить в гости просто, подарки можно купить на месте, были бы деньги. Тамаре обижаться не приходится, зарплаты в администрации хорошие, недавно опять прибавили. Но лучше всё-таки своими руками, уважительнее. Когда выяснилось, что дочь наконец-то забеременела, она заказала по почте шерсть, связала комбинезончик. Потом узи показало: двойня, мальчик и девочка, Тамара связала ещё один. Хорошо бы из своей шерсти. Раньше в деревне держали овец, но собаки всех передавили. Тамара помнит, как на лето овец перевозили на остров, но лайки и туда добрались. Плавали, как на охоту.

Женщина откидывает крышку в подпол, спускается по ступенькам. Тело под ночнушкой, будто в воду, окунается в стоялый холодный воздух – и сон про утку тут как тут. Тамара старается быстрее взять трёхлитровую банку белых грибов, и скорей назад. Банку она завернёт в детские комбинезоны, чтобы по дороге не разбить. Кстати будет, Наташка и зять вряд ли в прошлом году ходили за грибами. Всё мотались в Тюмень и обратно с этим искусственным оплодотворением. Хорошо хоть, результат есть, четыре года ничего у них не получалось. У зятя какие-то ленивые сперматозоиды.

– Оленину возьми. Я там разделал на куски, в морозилке лежит.

Сашка тоже встал, умывается на кухне под рукомойником. Он уже забыл про свою обиду, поглядывает на Тамару весёлыми васильковыми глазами. У Сашки ещё одна особенность. На следующий после выпивки день губы у него становятся пунцовые, будто подведены помадой. Вампир прямо.

– Прикинь, поехали на гусей, а вернулись с олешком!.. Интересно так получилось. Смотрим, прямо по курсу стадо переплывает, голов так двадцать…

Сашка никак не отойдёт от своей охотничьей удачи, принимается в очередной раз рассказывать, как с моторки он и ещё один мужик подстрелили дикого северного оленя. Он и вчера во время застолья в администрации только об этом говорил. По характеру Сашка лёгкий, общительный, многим нравится. Сам он не говорит, но Тамара догадывается, в их краях Сашка скрывается от алиментов.

– Загадку хочешь? – вдруг спрашивает он и заранее смеётся. – Скажи, чем деревенская женщина отличается от городской? Прояви сообразительность!..

Тамара отмахивается.

– Делать мне нечего.

С Сашкой хорошо, но беспокойно. Разница в возрасте всё-таки чувствуется. Сашка несколько секунд выжидательно смотрит, потом сообщает:

– У деревенских на заднице след от ведра!..

Можно было бы принять за намёк (а что, зимой приходится, удобства на улице), но Тамара знает, Сашка это от простоты, и смеётся тоже. Интересно, почему он к ней прибился? Потому что она в администрации работает?.. Работала.

Пока собралась, позавтракали – начало девятого. Сашка ушёл к себе в пожарку, а Тамара берёт мобильник. Можно звонить Викторовне, та уже на работе.

– Начальник отделения почтовой связи… – заученным голосом начинает трубка.

Тамара смеётся:

– Отставить!.. Как ты там? Голова бо-бо? Или похмелилась?

– Не говори! – Голос у подруги становится разбитным. Чувствуется, на почте она одна, посетителей пока нет, рано. – Ты же знаешь, не умею я похмеляться, такое паскудство!.. А не помешало бы, ей-богу, не помешало!

– Значит, угодила?

– А то нет! И вино, и водка, и пиво… Давно никто так с работы не уходил, кое-кому ты нос утёрла!

– Ну, пока только в отпуск.

– Так с последующим увольнением, не бойся, все соображают. Знают, что в няньки решила податься… Нет, Том, здорово было! Я не помню, кто ещё так уходил, стол прямо ломился.

Тамара понимает, подруга хочет сказать ей приятное, но и на самом деле она не поскупилась. Всё, что можно было купить в их деревенском магазине из выпивки и продуктов, купила. Был даже коньяк, специально в город заказывала. Тамара удовлетворённо улыбается, но сейчас важно другое. И она рассказывает про странный сон.

Викторовна какое-то время молчит, потом уточняет:

– Утка какого цвета была?

– Ну, дикая, какого они цвета – серая.

– А мать?

– Я её не видела, только знаю, что рядом. Но чужую почему-то не прогоняет.

– Хорошо, я в сонник посмотрю, недавно выписала. – Однако к её проблеме подруга относится легкомысленно. То ли мечтательно, то ли с горечью говорит: – Эх, Тома, накрылся теперь наш Кисловодск медным тазом! А как хорошо там, какой парк прекрасный!.. Не пожалеешь?

Тамара соображает не сразу: почему накрылся?.. А, ей больше не полагается санаторно-курортное лечение – всё, не бюджетница. В Кисловодске действительно хорошо, лучшее место на Кавминводах. С Викторовной они в прошлые годы побывали в Ессентуках, Пятигорске, Железноводске – компенсация за скудное северное лето, – но в Кисловодске лучше всего. Викторовна ещё и романы крутила.

– А чего мне жалеть? Подкоплю, съездим.

– Ага, с пенсии!.. – иронизирует подруга. – Я, например, боюсь с работы уходить. Так авторитет, зарплата, а на пенсии?.. Ты обратила внимание, как Лариска вчера смотрела на Сашку? Так и съела бы. Ты, Том, держи уши топориком, а то уведёт. Она мимо чужого пройти не может.

Тамара смеётся:

– Не уведёт! Он брезгливый, а на Лариске пробы негде ставить. Полдеревни молочные братья.

– Не зарекайся, мужиков не угадаешь. На Сашку твоего многие поглядывают. Если б не подруга, я бы… Не боись, шутю!

Во время вчерашнего застолья в администрации Тамара не заметила, чтобы Лариска (раньше секретарь, сейчас, по-новому, старший специалист) ухлёстывала за Сашкой. Под конец забралась на стол и начала танцевать, задирая юбку, это да, но и только. Можно было бы сделать замечание, но раз Конкина, начальница, молчит, то чего Тамаре соваться? И смешно – с Ларискиной-то кирзовой физиономией на что-то рассчитывать. Однако Тамаре на время становится беспокойно. К Сашке она привыкла, уступать никому не хочет.

– Я за Сашку спокойна, – говорит она уверенным, даже безразличным, голосом. И переводит разговор на то, ради чего, собственно, звонит: – Слушай, Маш, мне самой неудобно, да и не успею. Поговори с Полиной Николаевной насчёт сна, пусть погадает. Она там как-то по свечке и блюдцу с водой. Говорят, всё точно. Ладно?

– Не вопрос! – щеголяет недавно появившимся в деревне словечком Викторовна. – А ты позванивай. Я знаю, что такое маленькие дети, с рук бы не спускала! Ты Серафимычу своему насчёт билета звонила?

– Какой он мой…

Теперь позвонить бы Наташке и сказать, что сегодня прилетит, но Викторовна права, сначала надо решить вопрос с билетом, мало ли что. Следующий звонок на аэроплощадку. Бывший муж солидно произносит:

– Вас слушают.

– Мне в Усть-Сабун сегодня надо.

Тамара не называет себя. Анатолий должен узнать по голосу. Как-никак вместе прожили почти двадцать лет, трёх дочерей родили.

– Ну и что?

– А ничего, место оставь.

– В порядке живой очереди. – И Анатолий кладёт трубку.

У Тамары раздуваются ноздри. Ну, козёл, всегда любил повыпендриваться! Потомок сибирских казаков, видишь ли!..

– К дочери твоей, между прочим, лечу, к внукам! – говорит она, нажав кнопку повторного вызова. – Не понимаешь, что ли?!

– Не надо скандалить, ты теперь на общих основаниях. Пришла, заняла очередь, купила билет, если останется. Бронь администрации на тебя не распространяется. – И бывший муж опять кладёт трубку.

Тамара плотно, до белизны сжимает губы. Умеет унизить! Вот скотина!.. Удивительно, как быстро всем стало известно, что она увольняется.

Тамара метиска, отец у неё ханты. Но об этом напоминают разве что скулы и слегка приподнятый к вискам разрез глаз. В остальном она в мать – белотелая, крупная, пропорционально сложенная. Та в пятидесятые приехала по вербовке в здешние края, работала сначала на рыбоучастке, потом устроилась ночной няней в интернат. Сама Тамара не помнит, но мать рассказывала, как в детстве отец смотрел на неё и качал головой: плохо, очень белая. Однажды на все деньги, полученные за соболиные шкурки, купил чёрного чая и велел Тамару купать каждый день в заварке, чтобы стала смуглой.

Отец вообще был занятный человек. В деревнях вдоль Реки до сих пор рассказывают историю о том, как один хант на своём обласе обогнал пароход «Антонин Зырянов». Это про Тамариного отца. Капитан «Зырянова» пожалел аборигена, окликнул через жестяный рупор, предложил подвезти. «Нет, мне, однахо, быстро ната», – якобы ответил хант. Капитан только засмеялся. И очень удивился, увидев ханта в деревне, куда «Антонин Зырянов» шёл, – тот уже спал пьяный у мыр-лавки. Оказывается, Натальин отец спрямлял себе путь, переносил лёгкий осиновый облас через перешейки, где Река делает большие петли. А петель у неспешной Реки с избытком. Отец и закончил жизнь по-особому. Не вышел из тайги весной, в конце сезона на соболя и белку. Что с ним случилось, так никто и не узнал.

В мать Тамара не только телом, но и характером. Спокойная, рассудительная. После восьмого класса пошла работать на звероферму и заочно поступила в техникум. Замуж вышла рано. Сначала с Анатолием жили так, потом расписались, когда родилась старшая дочь. Для их деревни это обычное дело. Многие парни вообще не женились, если до них у девушки никого не было. Дескать, если она никому не нужна, то мне зачем. В начале девяностых звероферму закрыли, и Тамара осталась без работы. Здесь и пригодилось то, что по паспорту она ханты. К тому же с техникумовским образованием.

Прежде малочисленная деревенская администрация в те годы стала стремительно разрастаться. Появилось с десяток различных должностей, в том числе специалиста по работе с коренным населением. Районный бюджет позволял – не все нефтяные деньги стали уходить наверх. Как затем оказалось, временно. А года два назад деревню включили в новообразованное сельское поселение. В администрации оставили трёх человек, и она теперь называется отделом. Тамарину должность не сократили – в деревне добрая половина ханты.

С Сашкиной сумкой «Puma» Тамара идёт к аэроплощадке. То, что на дворе май и начались белые ночи, ничего ещё не значит. Ночью был ноль, и сейчас холодно, пришлось надеть куртку с капюшоном. Но это даже хорошо, не потечёт оленина в сумке. Вообще-то май самый лучший месяц. Без морозов – и комаров с мошкой ещё нет.

– Здравствуй, Тамара Ефремовна. Ты куда это собралась? – В голосе встречной Лыткиной преувеличенное удивление. Чёрные глазки сметливо бегают.

Тамара ставит тяжёлую сумку на землю, растирает ладонь со следами врезавшихся ручек.

– В Усть-Сабун надо, внуков ещё не видела.

– Выписали уже? – продолжает радостно удивляться Лыткина.

– Пора, месяц в боксе продержали. Двойня, роды тяжёлые.

Лыткина смеётся:

– Ты у нас теперь богатая бабушка! У старшей дочери дети, теперь у младшей… То ни одного, то сразу двое! Хорошо, сразу отмучается, может больше не рожать. Демографическую проблему в масштабах семьи решила!..

Говорить, что при искусственном оплодотворении двойня не редкость, Тамара не хочет. Вроде как тень на зятя. Она только молча улыбается и кивает головой.

– Как твои нижневартовцы поживают? – продолжает задавать вопросы Лыткина, не хочет Тамару отпускать. – Всё нормально? Оба работают? Сейчас с работой даже в городе проблема. А попробуй детей в детский сад устрой! Племянница звонила, сто сорок седьмые на очереди, три года ждать…

Лыткина любит поговорить, но на этот раз Тамаре кажется – неспроста. Она рассказывает, что перебравшаяся из деревни в Нижневартовск семья старшей дочери устроилась неплохо. А сама думает, не метит ли Лыткина на её место. Лыткина она по мужу, а так ханты, окончила институт, кандидатура подходящая. Работает в школе, но, говорят, с первого сентября будут объединять начальные классы, первый с третьим, второй с четвёртым. Две учительницы окажутся лишними. Может, Лыткина ищет запасной аэродром?

– Ладно, побегу, а то билета не достанется.

– Сегодня боинг или вертолёт?

– Дак четверг, вроде боинг.

– Тогда достанется! И тошнить не будет, ветра нет.

Тамара отвечает на «здрасьте» редких встречных, дышит пахнущим холодной хвоей воздухом, смотрит по сторонам. Привычно отмечает, дворы у ханты не такие, как у русских. В русских теплицы, грядки, а хантыйские пустые, с полегшей прошлогодней травой. Многие даже не огорожены. На одном из подворий, громко стукнув дверью, появляется заросший растрёпанный парень, делает несколько неуверенных шагов. Увидев Тамару, круто, едва не свалившись, поворачивает назад, скрывается в доме. Тоже привычно. Аборигены её побаиваются, пьяными стараются на глаза не показываться. Ведь в случае чего обращаться приходится к ней.

С хантыйскими подворьями ясно, люди привыкли жить лесом и рекой. Но раньше можно было ягоду, кедровый орех, другие дикоросы и рыбу сдать заготовителям. А сейчас тем невыгодно в их глухомань ездить. Пушнину тоже продать тяжело. И по безработице хантам уже не платят. Конечно, можно жить на стойбище, разводить оленей. Нефтяники до их мест пока не добрались, экологию не испортили. Но попробуй заставь молодёжь. Она выросла в интернате, тянется к нормальной жизни, а в деревне работы нет, молодёжь спивается, бичует. Так и получается, от одного ханты ушли, к другому не прибились.

Тамара даже не вздыхает. Привыкла.

В кармане куртки играет мобильник. На дисплее Викторовна. Удобная всё-таки штука, мобильник, с ним всегда на связи. Ещё недавно было странно видеть человека, который идёт по улице и сам с собой разговаривает, – крыша, что ли, поехала? Сейчас нет.

– Чего, Маш?

– Слушай, что в соннике про уток пишут. – И подруга принимается монотонно читать: – Приснившиеся вам утки в чистых водах реки предвещают счастливые путешествия, морские поездки. Если белые утки бродят по крестьянскому двору, сон сулит процветание вашему дому и большой урожай…

– Самое оно. Насчёт морских поездок и большого северного урожая.

– Подожди ты, слушай дальше! Охотиться на уток – предвестье резких перемен в осуществлении ваших планов. Если на охоте утки были подстрелены, сон предвещает вмешательство недоброжелательных людей в ваши дела… Я тебе говорила, опасайся Лариску! Ты всё на Сашкину совесть надеешься.

– Ладно, Маш, потом, – говорит Тамара и хочет отключить мобильник. И так на душе из-за сна хреново.

– Подожди, здесь хорошее есть! Ага, вот. Если видите уток летящими, судьба улыбнётся вам. Возможен счастливый брак, рождение прекрасных детей или новый дом.

Это лучше. Но Тамара не просто утку видела, та топила её. И настойчиво так, злобно. До сих пор Тамара чувствует болезненную хватку клюва на затылке.

– Больше ничего про уток нет?

– В этом соннике нет, я в других посмотрю.

– Ты с Полиной Николаевной поговори, пусть по свечке и блюдечку погадает.

– Да помню я, помню!..

Окраина деревни. За последними домами и кедровой гривкой угадывается пустое пространство взлётного поля. На бревенчатом здании хантыйского музея, где Тамара вчера принимала сделанные дедом Каминым экспонаты, замок. Не торопятся девчата на работу. И осуждать их тяжело – обеих увольняют по сокращению штатов. Раньше предполагалось на базе музея открыть мастерскую по изготовлению поделок из бересты и бисера – всё-таки аборигенам работа. Специально прилетали телевизионщики из города, районная газета много писала. Но что-то там не сложилось. Похоже, опять проблемы с финансированием. Это в районе, который добывает каждую пятую тонну нефти в стране. Или как там, баррель.

– В Багдаде всё спокойно! – рапортует через забор Рогожников и прикладывает ладонь к вязаной шапочке. Выражение лица у него придурковатое.

Это ещё не старый мужчина с коротким крепким телом. Он выглядывает из теплицы с запотевшими стёклами, она у него капитальная, отапливается. А чего не отапливать, Рогожников – лесник, дрова и транспорт для него не проблема. Первые огурцы и помидоры в деревне у него. Сначала Тамара думала, Рогожников заигрывает. Оказывается, нет, он со всеми работниками администрации так здоровается.

– Почему в Багдаде? – спрашивает Тамара то, что давно хотела спросить. – Мы в деревне живём.

Рогожников ухмыляется.

– Неужели фильм не смотрела?.. Посмотри, советую. Название забыл, там один старик всё время такие слова говорит. Власть его уважала. До восьмидесяти лет старик дожил, башку не отрубили!..

И Рогожников щурится, то ли ласково, то ли с издёвкой. Странный человек, мутный какой-то. В деревне он не так давно, перевёлся откуда-то с большой земли. Говорят, там у него были проблемы. У такой язвы будут. Ты власть не люби, но Тамара-то здесь при чём?

Уже видно, как по взлётной площадке разъезжает машина с цистерной и поливает утрамбованную землю. Это чтобы не было пыли, полагается по инструкции. От пыли лётная техника быстрее выходит из строя, Тамара знает, не зря столько лет была женой заведующего аэроплощадкой. То, что поливалка на взлётном поле, показатель: рейс состоится, боинг уже вылетел из города.

Тамара торопится в избушку из соснового бруса – здание аэропорта, где находится касса. Если бы даже не знала, что Анатолий на месте, это можно было бы понять по «тойоте», машина стоит рядом. До аэроплощадки Анатолию ходьбы три минуты, но он ездит, а как же!.. Наверно, уже выписывает билеты. Неужели не оставил?

Народа в комнате, она же зал ожидания, всего несколько человек. Это Тамару немного успокаивает. Настоящий бум начнётся летом, когда бюджетники станут разъезжаться в отпуска. Вот когда Анатолий в деревне царь и бог. Все перед ним прогибаются, даже администрация. Но и теперь надо быть начеку. Человек поступит подло, понимает это, но вместо того, чтобы исправиться, начинает гадить. Обычное дело.

– Выписывает? – Тамара показывает головой в сторону комнатки с открытыми дверями, где рация. Там же сидит Анатолий.

Ей кивают. Среди пассажиров Тамара замечает в прошлом продавщицу рыбкооповского магазина, а ныне пенсионерку и авторитетную гадалку Полину Николаевну. Удивляется (тоже улетает?..), но мимолётно, не до того. Заходит в кассу-диспетчерскую-кабинет, достаёт из куртки паспорт и молча кладёт на стол. Так же молча садится – не стоять же перед бывшим мужем. Хорошо хоть мандавошки этой нет, его жены. Анатолий оформил её кассиром, но занимается билетами в основном сам. Та больше сидит дома с детьми.

Бывший муж, увидев Тамару, делает постное лицо. Чего, казалось бы, проще, возьми ручку и выпиши билет, а он тянется к микрофону, чем-то щёлкает в рации, вызывает борт. Говнится, показывает власть. Сейчас-то ничего, Тамара уже может спокойно его видеть, у неё Сашка, да и время прошло. А сначала было очень обидно. Прожили двадцать лет, трое дочерей – и пожалуйста, снюхался с молодой девкой, присланной в клуб методистом. Тамара достаёт портмоне, отчужденно спрашивает:

– Сколько теперь?

Но Анатолий продолжает ломать комедию, делает вид, будто не слышит. Экипаж на подлёте, ответил, а он с умным видом всё не выпускает микрофон из рук.

– Сколько билет стоит, спрашиваю?

Анатолий наконец переводит на неё глаза, называет сумму.

– Ого! – вырывается у Тамары. Ей давно не приходилось летать, с прошлого ноября.

– А чего хочешь, керосин дорожает, – быстро отзывается Анатолий.

Тамара усмехается. Решил, её удивление – вроде как сигнал, приглашение к нормальному разговору. Нет уж, ей этого не надо. И о Наташке и внуках ничего не скажет, если он спросит.

Но Анатолий не спрашивает. Почувствовал, видимо, её настроение. Может, и не собирался. Тамара забирает билет, паспорт, сдачу. Старается проделать это так, чтобы не было заметно досады. Не спросил, скотина!..

Самолета ещё не слышно, и в первой комнате, служащей залом ожидания, Тамара заговаривает с Полиной Николаевной. Мелькает быстрая мысль, может, успеют ещё пойти к ней домой, погадают?.. Но тут же от этой мысли отказывается. Поздно, боинг ждать не будет. Полина Николаевна летит в город жаловаться на цех ЖКХ. Она купила тепловой счётчик, десяток инстанций оббегала, а здесь всё волынят, не хотят врезать. Ещё бы, цеху невыгодно, по счётчику платить выходит меньше. Обнаглели.

Тамара смотрит на расстроенное лицо всё ещё подводящей глаза и губы Полины Николаевны и думает, что у неё впереди такие же проблемы. Тепловой счётчик в доме не установлен, а пенсия – это не зарплата работника администрации. Ещё Тамару томит и смутно удивляет сознание, что обычная с виду женщина может обладать такими способностями. Всю жизнь Полина Николаевна простояла за прилавком и не подозревала о них. Неужели и с ней возможно что-то похожее? Может, тоже есть необычные способности, просто Тамара об этом не догадывается? И как, наверно, интересно и страшно знать то, чего не знают другие.

Боинг – отдельная песня. Так в деревне прозвали двенадцатиместный Ан-2. Он прилетает раз в неделю, и билеты на него дешевле, чем на вертолёт. Компенсация за страх и неудобства.

Сидеть в боинге, когда он на земле, приходится мало того что в тесноте, так ещё перекособочившись, подавшись телом в сторону пилотской кабины – она над передними шасси, которые намного выше заднего, хвостового. В колени крупной Тамары упираются ноги сидящего на противоположной лавке мужчины. И не раздвинешь колени, чтобы не давил, не пустишь его ногу между своими, не так поймет. В салоне боинга полутемно. Салон – слишком шикарное название для узкого, низкого пространства. «Как в гробу», – думает Тамара и пугается сравнения. Не нравится ей и то, как ведут себя оба лётчика, слишком веселые. Господи, долететь бы!..

Особенно ненадёжным самолёт кажется в воздухе. Ничего не стоит рассыпаться хлипкой конструкции, под которой сотни и сотни метров пустоты. Тамара представляет эту жуткую пустоту, на дне которой голые рогульки деревьев, обширные болота, сверху похожие на куски замши, сосновые и кедровые гривы с сохранившимся кое-где снегом – и кожу на Тамариной голове сводят мурашки. Сколько ни сглатывай, не помогает, уши напрочь заложены. Двигатель гремит так, что не слышно собственного голоса. Когда весёлые летчики закладывают вираж, Тамара, которая не знает, что такое морская болезнь, начинает шарить рукой в поисках пакета. Хорошо ещё, нет ветра, не болтает. Иначе точно бы все обрыгались.

В Усть-Сабуне Тамара выбирается из Ан-2, словно выпила. Слава тебе господи! Сашкину сумку она едва не волочит по земле. Клянется, что никогда больше на боинге не полетит. С какой, спрашивается, стати сорвалась, страха натерпелась?! Подождали бы внуки, вертолёт через два дня.

Тамару встречает зять Василий. Прямо у самолёта он перехватывает сумку и сочувственно интересуется:

– Все нормально, мамо?

Зять на Севере давно, но хохляцкие привычки и некоторые слова сохранил. В том числе «мамо», когда обращается. Василий чернявый, с усиками, Тамара долго не могла понять, кого он ей напоминает. Пока наконец не вспомнила – писаря на картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Постриги ещё под горшок – копия! Похож не столько усами, сколько понимающим, лукаво затаённым выражением лица. Зять в самом деле человек непростой. Когда другие в геолого-разведочной экспедиции месяцами сидели без зарплаты и гадали, что будет дальше, Василий уволился, взял в банке ссуду и открыл рыбокоптильный цех. Места-то здесь рыбные. И вроде ничего, дела идут неплохо. Даже детей с Наташкой родили, хотя сейчас на это не каждые молодые решаются.

Поселок Усть-Сабун, конечно, не Тамарина деревня, но и не город. Простоты здесь тоже хватает. Свою пропахшую рыбой «газель» Василий подогнал почти к боингу. Он ставит сумку в машину и распахивает перед Тамарой переднюю дверцу.

– Садитесь, мамо.

– Уф! – выдыхает Тамара. – Подожди немного, дай на земле постоять. – Но тут же поворачивает к зятю озабоченное лицо. – Как у Наташки с молоком? Хватает на двоих? Или прикармливаете? Всё нормально?

Перед самым вылетом она звонила дочери, Наташкин голос ей не понравился. Вроде как что-то скрывает.

– Прикармливаем. Они хорошо детские смеси едят, в больнице привыкли.

– А с весом как?

– Почти набрали.

– Грудь берут?

– Наташа потом даёт. Тоже едят.

Тамара смотрит, как боинг, высадив в Усть-Сабуне часть пассажиров и взяв новых, разгоняется, чтобы лететь дальше. Его двойные крылья похожи на полки для посуды, одна длиннее, другая короче. Ни за что больше не полетит на нём!.. Полина Николаевна осталась внутри, ей в город. Жаль, не получилось у них погадать.

– Ну что, поехали?

Василий кивает и садится за руль. Тамаре кажется, с прошлого раза весёлого лукавства в его лице поубавилось. Озабоченное оно какое-то, словно зять о чём-то постоянно думает. Тамара успокаивает себя, с этим сном про утку ей теперь везде будут мерещиться неприятности. Выкинь из головы.

Едут минут пять, но Тамаре кажется, дольше. Наверно, потому, что по пути встречаются машины, а на тротуарах видны люди. Тех и других не так много, но всё равно не деревня. У них если машины кто и покупает, то в основном для выпендрёжа, взять того же Анатолия. Ездить особо некуда, зимник работает, дай бог, месяца три в году. Зима вроде длинная, но пока его проложат, ледовые переправы наморозят, то да сё. Основная связь с большой землёй по воздуху, «Антонин Зырянов» тоже давно не ходит. А из Усть-Сабуна до города дорога круглый год, бетонка. Цивилизация.

Неподалёку от Наташкиной двухэтажки Тамара замечает ряды голых березок, привязанных к косо воткнутым палкам. В лунке вокруг каждой торф. На фоне песка, который в Усть-Сабуне всюду, тёмный торф бросается в глаза.

– Что, парк у вас решили сделать?

– Вроде того.

– Ещё бы, теперь вы центр сельского поселения! Все деньги у вас. Куда хотите, туда направляете!..

Говорится это с полушутливым укором, мол, средства до деревень доходить не будут. Но зять тон не поддерживает, не начинает со смешком, с улыбками защищать поселковое начальство. Скучно роняет:

– Всё равно коровы сожрут.

– Ты радоваться должен, будет где с детьми гулять. А ты – коровы!..

Тамара поворачивает к зятю лицо. Обычно весёлый, остроумный, он за словом в карман не лезет. Сейчас молчит. Или случилось что-нибудь и от неё скрывают, или зять просто не высыпается. Всё-таки двое грудников.

– Поселение… – говорит, тормозя у подъезда деревянной двухэтажки Василий. – Ещё бы зоной назвали. Реформаторы…

И это опять странно.

Тамара не раз представляла, как возьмёт на руки двойняшек, зароется лицом в пелёнки, вдохнет сладкий детский запах. Верно говорят, к внукам отношение особое. Когда свои дети растут, сама ещё молодая, много других интересов, да и работа, хозяйство. Срывалась на дочерей, иногда не по делу. Двойняшек Тамара ещё не видела, но уже любит. Любила даже тогда, когда они не родились. Это правда, для внуков надо созреть.

– Ну, где они, показывай! – заявляет она в прихожей, едва сняв куртку.

Наташка делает большие глаза, прикладывает палец к губам.

– Тс-с-с… Спят.

Она молодец, не опустилась, как бывает с кормящими мамочками. В аккуратном халате, причёсанная. Не поцеловала, а приложила, как в американских фильмах, свою щеку к Тамариной, чмокнула воздух. Молодёжь, у них так теперь принято.

– Ну хоть взглянуть, – тоже переходит на шёпот Тамара.

Наташка манит её за собой, осторожно открывает дверь в комнату, оглядывается и ещё раз прижимает палец к губам.

– Тимка такой чуткий, от малейшего звука…

Дети спят в одной кроватке, но места в ней всё равно ещё много. Личики уже разгладились и не красные, нормальные, оба тихо посапывают. Шторы в комнате задёрнуты, полумрак и тишина.

– Господи, – шепчет Тамара, на глазах у неё слёзы. – Господи…

Нежность и жалость рвут сердце. Только родились, а уже в боксе с кислородом лежали, капельницы ставили в эти маленькие ручки, иголками истыкали, бедные мои… Но она справляется с собой.

– Тимка? – едва слышно спрашивает, показав на завозившегося и недовольно сморщившего круглое лицо ребенка.

– Нет, Анжела… – Наташка на цыпочках тянет её к двери. – Насмотришься ещё, пошли…

Всё-таки она молодец. Двое грудников, а сумела к материному приезду накрыть стол. Через несколько минут они втроём уже на кухне, зять наливает Тамаре полную рюмку.

– А себе?.. Наташка – ладно, кормит, а ты чего скромничаешь? Наливай!

Молодые переглядываются, дочь вступается за мужа:

– У него ещё дела, не надо его заставлять… Ну, мам, с приездом.

Тамара молча смотрит на Наташку, потом на зятя, выпивает. Нет, что-то не так. Василий раньше никогда не отказывался поддержать компанию. Ситуацию сглаживает подарок. Дочь на минуту отлучается из кухни, возвращается с небольшим глянцевым пакетом на золотистом шнурке.

– Мы не смогли вовремя подарить, ты не обижайся… С юбилеем, мамуля! Чтобы ты ещё пятьдесят лет прожила нам на радость!

На это раз Наташка целует по-настоящему. Целует, крутя ус и шутливо подмигивая, зять. Раскрасневшаяся Тамара смеётся. Всё-таки хорошие они у неё! Старшая дочь только позвонила, средняя вообще не поздравила, та в Ханты-Мансийске живет, а эти… Не подарок дорог, внимание. Однако на мгновение Тамара становится девчонкой, ей хочется узнать, что в красивом пакете. Но лезть в него сразу она считает неприличным.

– Нет, ты посмотри, посмотри! – настаивает дочь. – Вдруг не понравится?

Тамара, неловко посмеиваясь, уступает. В пакете продолговатый конверт. Уже догадываясь, что это деньги, Тамара достаёт его, открывает. Какая-то несерьёзная, похожая на фантик разноцветная бумажка, внизу надпись: 50 euro. О существовании евро Тамара знает, но ни разу не видела, только слышала, что они дорогие.

– Мы подумали и решили, – говорит дочь, – ты сама себе купишь, что надо. А то купим, а тебе вещь ни к чему. Правильно? Только деньги зря переводить. Или отложишь, мало ли, пригодятся.

Наташка младшая, но самая толковая из дочерей. Окончила институт, удачно вышла замуж, до декрета работала экономистом у нефтяников. Если считает, что это хороший подарок, значит, так и есть.

– Обратите внимание, мамо, – поддерживает зять, – у вас пятёрка с нулём и здесь пятёрка с нулём. Наше пожелание, чтобы вам дожить до пятёрки с двумя нулями!

Тамара машет на него рукой.

– Не надо, не надо! Я уже сейчас не та, а дальше так вообще!..

– Не прибедняйтесь, мы вас ещё замуж выдадим.

По-настоящему посидеть не удаётся. Во время еды Василий поглядывает на часы. Вскоре говорит, что ему пора. Едва он уходит, подают голос двойняшки. Оставив Наташку убирать со стола, Тамара спешит в комнату.

Вот когда она отводит душу. Ласково приговаривая, разворачивает пелёнки, меняет памперсы, осторожно, нежно гладит под распашонками маленькие худенькие тельца, берёт внука и внучку на руки, принимается расхаживать с ними по квартире. Врёт Василий, не набрали они ещё своего веса. Руки всё прекрасно помнят, уверенно держат двойняшек, будто и не прошло столько лет, как нянчили дочерей.

– Как у тебя хорошо получается. – Наташка стоит в дверях, с улыбкой наблюдает за ней. – Я первое время боялась. Такие маленькие…

– Ничего, мамка, вырастим. Правда, Тимофейка, правда, Анжелка?.. Кормить когда будешь?

– Я поставила подогреть.

– Смеси? Может, сначала грудь дашь? Материнское молоко полезнее.

Дочь отводит глаза.

– Что молчишь?

– Молоко пропало, – после паузы отвечает она.

– Почему? Давно?

– Уже неделя.

Дочь уходит на кухню и не появляется. Тамара с детьми на сгибах обеих рук идёт следом.

– Почему пропало?

– Ты сядь, – говорит Наташа и трясёт бутылочки, взбалтывает подогретые смеси. Наконец решается. – Думаешь, куда Вася поехал?

– Куда – работа, наверно. А что?

– Если бы работа… В город, к прокурору. Цех у него хотят отобрать. Рейдеры. Слышала про таких?

С Линой Кулызиной Тамара училась в техникуме. Вообще-то она Сталина, Линой стала позже. В их техникумовской группе Кулызина была старостой. Это словно про неё сказано: комсомолка, спортсменка и просто красавица.

Ну, красавица, не красавица, а то, что была в группе зоотехников самой активной, точно. Организовать для заочников культпоход, выступить на собрании, купить подарки преподавателям – это Сталина. Одно время Тамара была у неё в подчинении. Кулызина тогда заведовала коопзверопромхозом, в состав которого входила и звероферма в Тамариной деревне. Во время перестройки Кулызина прошла в депутаты, потом работала где-то в городе, и вот недавно её избрали главой сельского поселения. Так что опять она Тамарина начальница. К ней Тамара и пошла на следующий день.

Лина Степановна встретила приветливо. Заметила её в приемной и сразу пригласила в кабинет:

– Заходи-заходи. Работников администрации я принимаю без очереди. Тем более из отдалённой деревни. – Это говорится для остальных, дожидающихся в приёмной. – Валя, чаю нам.

Как меняешься сама, почти не замечаешь, а в других перемены бросаются в глаза сразу. После того как Тамара видела Кулызину в последний раз, та погрузнела, щёчки оплыли, кожа на шее дряблая, как ни прикрывай крупными бусами. Ну так бывшая однокурсница и старше. А вообще-то, видно, что следит за собой. Волосы осветлены, макияж, причёска.

– Слушай, мне сказали, ты увольняешься, – говорит Лина Степановна и на мгновение приостанавливается, это уже в кабинете, удивлённо смотрит на Тамару. – Правда, что ли?

– Пока в отпуск…

– Не глупи. Сейчас в госструктуры даже из бизнеса рвутся. Теперь не девяностые, всё поменялось. Лучше зонтика, чем госслужба, нет. Ты подумай, ты хорошенько подумай!..

Тамара из уважения соглашается:

– Подумаю.

Отпивая из чашек, женщины принимаются вспоминать знакомых по техникуму и коопзверопромхозу, кто где чем занимается, сколько детей и внуков. Некоторых уже нет в живых, другие вышли на раннюю северную пенсию или уехали на большую землю. Лина Степановна знает о многих, не то что Тамара в своей деревне. В общем, ностальгируют.

– Ты ко мне по делу?

– Даже не знаю, как сказать…

Вот оно. Тамара подбирается, отводит глаза, передвигает чашку на невысоком приставном столике, за которым они расположились.

– Говори как есть. – Лина Степановна улыбается и тут же убирает улыбку с лица, будто её и не было.

Это умение всегда озадачивало Тамару. На совещаниях в коопзверопромхозе Кулызина могла кому-нибудь улыбаться, потом улыбку мгновенно будто выключала, смотрела серьёзно, холодно. Словно отодвигала человека, говорила, что её улыбка ничего ещё не значит. Тамара одно время пыталась копировать начальницу, но у неё получалось неважно.

– У зятя неприятности. Он предпринимательством занимается, рыбокоптильный цех, слышала, наверно… – И Тамара рассказывает то, что узнала от Наташки и Василия.

В феврале в цехе появились двое незнакомых мужчин, по виду не местные. Василий подумал, что хотят заключить договор или на поставку рыбы, или на приобретение продукции – обычное дело. Повели себя мужчины странно, сначала попросили показать цех, однако это Василия не насторожило. Когда вернулись в кабинет, предложили продать бизнес. Василий засмеялся, продавать цех ему даже в голову не приходило, столько труда вложено, да и прибыль нормальная. Покупатели не хамили, не угрожали, посоветовали не торопиться, подумать, они позвонят.

После их визита в цех зачастили с проверками. Районная санэпидстанция, пожарные, налоговики, технадзор… Раньше Василий со всеми жил дружно, сейчас выяснилось, что в цехе множество недостатков. В конце концов санэпидстанция заставила остановить производство. Деньги на счетах закончились, банк перестал давать кредиты, магазины нашли других поставщиков. В это время Василию и позвонили. Опять предложили продать цех, но сумму на этот раз предлагали смешную. А на днях ещё хлеще. Приехали крепкие ребята, вытолкали охранника, заняли кабинет Василия, опечатали сейф и отключили компьютер. Когда прибыла соснинская милиция, старший показал решение суда об удовлетворении материального иска поставщика рыбы. Всё как полагается, с печатью, с подписями. Василий клянется, никто из поставщиков в суд на него не подавал.

– Да, мне уже говорили. – Лина Степановна кивает. – Спор хозяйствующих субъектов.

– Какой спор, Сталина?! Отобрать цех хотят не мытьём, так катаньем. Там одного оборудования на четыре миллиона, зять до сих пор с банком не расплатился!..

Кулызина несколько секунд молчит.

– Ему нужно найти хорошего адвоката.

– Так он уже несколько раз ездил в город к прокурору!..

– И что?

– Говорят, ждите.

Лина Степановна громко, искренне удивляется:

– Чего вам беспокоиться, скажи на милость? Прокуратура – солидный орган, разберутся! Понимаю, была бы ещё нефтяная фирма, там бизнес отбирают серьёзные люди. А здесь шелупонь какая-нибудь, не те силы!..

Тамара решается:

– Ты не могла бы помочь?

– Как ты себе это представляешь? – Лина Степановна выключает улыбку, её лицо становится чужим.

– Ну, ты глава администрации, у тебя власть, милиция. И так повлиять можешь, позвони в город…

Тамара знает, как решаются вопросы в их деревне, уверена, здесь круче. У администрации сельского поселения больше возможностей.

– Ты ещё советские времена вспомни! Это тогда звонками всё решалось. Теперь не так, теперь демократия… – И снисходительно, как неразумному ребёнку, Лина Степановна принимается объяснять, что существуют три ветви власти, законодательная, исполнительная и судебная. Исполнительная не имеет право вмешиваться в деятельность ни законодательной, ни судебной. Не прежние времена, у каждой власти своя зона ответственности. Спор хозяйствующих субъектов, закон разберётся.

Тамара понимает, Сталина помочь не хочет или не может. Но выработанный годами инстинкт подчинённого человека заставляет опустить голову и кивать, как бы даже каясь. Действительно, как сама не сообразила. Ей неудобно, что побеспокоила занятого человека, злоупотребила старым знакомством.

– Извини, – говорит она, поднимаясь. – Не буду отрывать тебя от дела. Вон сколько людей в приёмной.

– Ну что ты. – Кулызина поднимается тоже, провожает до дверей кабинета. – Я слышала, твоя дочь двойню родила? Передавай мои поздравления.

– Передам.

«Спасибо» Тамара не говорит.

Идти домой не хочется. Там ждет Наташка, а что ей сказать?.. За благоустройство в Усть-Сабуне и в самом деле, похоже, взялись серьёзно. В будущем парке с голыми берёзками женщины в комбинезонах с надписью на спинах «Жилищно-коммунальное хозяйство» насыпают торфяные клумбы, красят невысокий, городского вида забор из литого металла. На одной из сторон центральной улицы автокран вместо деревянного тротуара укладывает бетонные плиты. Стропальщики в оранжевых куртках машут рукавицами «майна», «вира» и налегают на троса, стыкуя плиты. В устье боковой улицы остановилась и смотрит на всё это пегая корова с такой же пегой нетелью. На мордах растерянное удивление.

– Вот и хожу за ними, жду, пока опорожнятся! – со смехом говорит пожилая женщина, почти старуха, но очень живая. В руках у неё ведро и совок. – А что делать, огород удобрять надо. Здесь голимый песок, сын торфа привёз, а его одного на такую землю мало!..

Эту женщину Тамара видела. Когда вчера вечером прогуливала внуков в широкой двухместной коляске вокруг дома, та возилась на участке под окнами первого этажа. Женщина, видно, её тоже запомнила.

– Что, коров в посёлке много?

– Есть. Вот смотри, почти целое набрала. – Соседка показывает ведро со свежим навозом. – Говорят, стайки скоро сносить будут. Дескать, вид портят. А если семья к молоку привыкла, да к настоящему, а не из магазина? И зарплаты у всех разные. Здесь-то ещё рай, а у нас…

Соседка рассказывает, что сын перевез её с большой земли. Цены там почти такие же, а пенсии намного меньше. Здесь к праздникам неработающим пенсионерам когда пятьсот рублей, когда тысячу подкинут, а в их краях и не мечтай. Одним словом, забота. Тамара внимательно смотрит на соседку. «Заелись мы, – думает она. – Всё нам не так. А вон как другие живут, нас в их бы шкуру!..». И волна благодарности к тому, что родилась на Севере, что здесь добывают нефть, что жизнь лучше, подступает к сердцу. И уже не таким обидным кажется нежелание Сталины помочь. Единственное, что смутно озадачивает, это то, что на улицах никто с ней не здоровается. Ну да, не деревня, здесь от неё ничто не зависит.

В квартире ор на два голоса. Наташка мечется между детьми, лицо у неё несчастное.

– Мам, не знаю, что с ними. Сухие, накормленные, а… Ты руки после улицы помой.

Она права, но слышать замечание неприятно. Тамара молча идёт в ванную, не спеша берёт мыло. В деревне руки особенно не моют, а дети вырастают здоровые и молоко у матерей не пропадает. Однако надолго Тамары не хватает. Вытерев ладони, спешит в комнату, берёт заходящегося багрового Тимку, принимается расхаживать с ним по квартире, укачивает. Держит внука так, чтобы тот животиком был прижат к её телу. Показывает глазами дочери, делай то же с Анжелой.

– У них животы в этом возрасте болят. К тому же на смесях растут, не на материнском молоке.

Наташкины глаза наливаются слезами.

– Я что, виновата?..

Тамара не торопится её успокаивать. Пусть знает, как делать матери замечания. Наконец дети засыпают. В таком возрасте они почти всё время спят. По Наташкиному лицу видно, ей не терпится спросить, чем закончился поход в администрацию. Тамара коротко пересказывает разговор с Кулызиной. Дочь опускает голову, какое-то время сидит молча.

– Ты не говори, что ходила просить. Вася не любит.

Может, Наташка и права, что так за мужа переживает. Дети вырастут, разъедутся, а хороший муж на всё время. Да и на что жить, если Василий не будет приносить денег? Тамара смягчается:

– Пойди поспи пока.

– Я борщ варить поставила.

– Я доварю.

Дочь уходит в комнату к двойняшкам, а Тамара снимает с кастрюли крышку, выуживает из борща ломтик картошки. Дует в ложку, пробует. Ещё сырая, пусть покипит. Она набирает номер Сашкиного мобильника, слушает гудки. Наконец Сашка отзывается.

– Ты чего не звонишь? Вчера молчал, сегодня молчишь. Спишь, пожарник?

– Скажешь тоже. Проверка у меня. Документация там, материальная часть…

– Чего это вдруг? – Тамара озадаченно поднимает брови. Проверки пожарного депо вроде не намечалось, она бы знала.

– А хрен поймёт. Из города комиссия.

– И как?

– Вроде нормально.

– Ладно, – говорит Тамара. Ещё одна забота, ломай теперь голову. – Про парник не забыл? Огурцы поливаешь?

– Сегодня полью, ничего с ними не случится.

– Саш, ты это брось! Они сейчас нежные, погибнуть могут. Навоз внизу горит, температура…

– Я не могу разговаривать, потом перезвоню.

Тамара отводит от уха мобильник. Сашка глуповат, не понимает, с внеплановыми проверками просто так не приезжают. Ей стоило труда уговорить заведующую отделением назначить его начальником пожарного депо. Конкина у них ни рыба ни мясо, если на неё начнут давить, отстаивать не будет. Пожарное депо – только название, всего одна машина, но должность хорошая, бюджетная зарплата, соцпакет, желающие всегда найдутся. А у Сашки нет специального образования. Ну, окончил пожарную учебку в армии. Теперь этого мало, дети начальства позаканчивали институты, их нужно трудоустраивать…

Тамара набирает номер Конкиной. Разговор начинает вроде как с шутки:

– Ань, ты на моё место никого не взяла? А то смотри, я, может, ещё передумаю.

– Внуки уже надоели? – бесцветным голосом отзывается заведующая отделением. Тамара никогда не видела Конкину вышедшей из себя. Чтобы ни случилось – авария на котельной в самые морозы, убьют кого-нибудь, ханты по пьянке дом спалят, – Конкина всегда спокойна.

– Ну что ты, как эти солнышки могут надоесть!.. – Тамара на время обо всём забывает, делится своим счастьем. Но здесь же и мысль: Конкина должна понимать её положение, сама скоро станет бабушкой, сын недавно женился. И вообще проникнуться к ней и расположиться. Как бы между прочим, интересуется, что за проверка у Сашки.

– Не знаю, – отвечает Конкина. – Прилетели, попросили показать пожарку. Я отвела…

Тамара представляет лицо начальницы. На нём постоянно написано: «не трогайте меня». Вот именно, не мешайте получать мою большую зарплату!.. Удивительный человек. Умудряется ни с кем не конфликтовать, но и не берёт ничего на себя. Удобна для начальства, потому и поставили заведовать отделением – никто не пишет на неё, не жалуется, не надо разбираться. Раньше Конкина директорствовала в школе, говорят, такой же была. Ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Ничего больше не выяснив, Тамара с досадой отключает мобильник.

В начале их совместной жизни Сашка как-то заявил: «А чего мне здесь ловить? В случае чего ноги в руки – и до свиданья. Классные отделочники везде нужны». Похоже, не шутил. В деревне он появился прошлым летом вместе с бригадой строителей. Тамару назначили курировать их работу – дом строился для хантыйской семьи на бюджетные средства. Там она Сашку и увидела в первый раз. Молодой улыбчивый мужик с яркими голубыми глазами, он однажды спросил: «А в гости к вам, Тамара Ефремовна, прийти можно?» Тамара попробовала отшутиться: «Нашёл к кому в гости ходить. Вон сколько молодых вокруг!» – «Э, они не такие». – «Чем же это я лучше?» – «Вы серьёзная женщина. Положение у вас». – «Смотри какой!.. Да у меня зятья такие, как ты». – «Ну и что?»

Казалось бы, пошутили и забыли. Но Сашка в самом деле явился вечером с бутылкой. Его прямодушие развеселило Тамару. Не то чтобы она поставила на себе крест как на женщине, но не с таким же молодым!.. Однако в тот же вечер всё и произошло. Через несколько дней Сашка перебрался к ней из интерната, где бригаду разместили до начала учебного года. А потом Тамара его устроила пожарным, недавно – начальником депо. Прост-то Сашка прост, но понимает, наверно, как от неё зависит. Должен понимать.

«Блин! Да я же увольняюсь!» – вдруг вспоминает Тамара. И эта мысль бьёт по голове, будто поленом.

Она едва дожидается, когда встанет Наташка. Но сразу о своём желании не говорит. Терпеливо смотрит, как дочь уходит в ванную, слушает звук воды из крана. На кухне Наташка появляется посвежевшая, волосы на висках слиплись от воды.

– Вася обедать придёт?

– Не знаю, мам. Может, опять в город поехал.

– Тогда садись, поедим.

Пообедав, Тамара говорит:

– Ты вроде пасьянсами увлекалась. Не забыла ещё?

– Да нет. А что?

Тамара рассказывает ей про сон с уткой. Ещё об одной вещи, на которую хочет получить ответ, она не говорит. Дочь становится оживлённой, в глазах появляется интерес:

– Я знаю лучше, чем пасьянс. Есть такая китайская Книга перемен, по ней тоже гадают.

– Китайская?.. – Тамара в сомнении поднимает плечи.

– Не бойся, это не китайские шмотки. Там шестьдесят четыре варианта, в каком-то из них ответ. Кстати, в молекуле ДНК тоже шестьдесят четыре составляющие.

– Ладно, давай.

Наташка приносит книжку, три монеты, листок бумаги, ручку. Тамара с усмешкой наблюдает за приготовлениями.

– Значит, так. Бери копейки, тряси в ладонях и бросай на стол. Если орлов выпадет больше, чертим одну сплошную линию. Если больше решек, чертим пунктир… Ты не смейся. Сосредоточь мысли на своём вопросе.

Попытка – не пытка. Только с чего начинать – с утки или как повернутся дела у Сашки?.. Усмехаясь, Тамара трясёт в ладонях монеты, рассыпает их на столе. Наташка внимательно смотрит на то, что выпало, делает пометки на листке бумаги.

– Так, ищем, – наконец говорит она и принимается листать книжку. Находит выпавший вариант и поворачивает книжку к Тамаре. – Читай.

«До самой земли склонилась ветвь дерева под тяжестью снега, но скоро она выпрямится и займёт прежнее положение. Обстоятельства ваши в данный момент можно назвать лишь умеренно благоприятными. Если поведение ваше будет отличаться умеренностью и сдержанностью, впоследствии вы станете хозяином положения…» И ещё несколько обтекаемых, не очень понятных фраз. Китайцы.

– Ещё раз можно?

– Подожди, сейчас я, – отвечает Наташка и принимается трясти монеты. Выпавший вариант она читает молча.

– Ну что?

– А, так себе! – Дочь легкомысленно машет рукой, и Тамара понимает, что выпало неприятное. Наташка успокаивает себя: – Вообще-то любое гадание – это так, развлечение!.. Ещё раз тебе?

На этот раз Тамаре сообщается, что она ощущает дисгармонию. Назревает конфликт. Ей надо вести себя скромно и сдержанно, и если бросят перчатку, не поднимать её. Пусть всё идёт своим порядком, тогда наступят мир и покой, и Тамара лишний раз убедится в том, что жизненные проблемы не только удручают, но и учат… В общем, поджать хвост и не рыпаться. Но, главное, Тамара не знает, какой ответ к чему относится. Когда она бросала на стол монеты, оба вопроса смешались в голове.

Через полчаса они кормят проснувшихся двойняшек. Дочь будет стирать детское белье, а Тимку и Анжелу пеленают, укладывают в коляску и спускают со второго этажа во двор. Гулять с ними будет Тамара. На свежем воздухе дети сразу засыпают.

– Мам, – говорит Наташка, стягивая ворот халата под горлом, – ты обратила внимание, Анжела на хантыйку похожа? Лицо круглое, и смуглая.

– А чего удивляешься? Дед у тебя – хант, гены должны сказаться… Ладно, иди, простудишься. Мастита ещё не хватало.

Соседка, которая утром собирала навоз, опять возится под окнами. Узкая полоса чёрной от торфа земли тянется метров на десять. Заметив Тамару, старуха выпрямляется.

– Убей бог, не могу без дела! – смеётся она. – Картошку дешевле купить, а я сажать надумала – всё занятие! Может, сына уговорю тепличку поставить…

И старуха рассказывает о том, что раньше у неё была забота, внуки. Сейчас выросли, в ней не нуждаются, а руки чешутся, делать чего-то хочется. Сын у неё хороший, невестка тоже, говорят, отдыхай, а она не может, всю жизнь работала. Пока здоровье есть, будет понемногу топтаться.

Тамара кивает, однако в ответ ничего не говорит, боится разбудить двойняшек. В самом деле, старуха сначала жила своей жизнью, потом жизнью сына, его детей, а сейчас вроде как и не для кого. Работа – желание занять себя, чтобы не чувствовать пустоты, своей бесполезности. Неужели и её, Тамары, тяга к Тимке и Анжелке оттого, что своя жизнь закончилась? Дочери и внуки вытеснили, они теперь замена её жизни, той, что настоящая, заняли место?..

От такой мысли Тамара перестаёт качать широкую двухместную коляску и останавливается. Нет, она не согласна! Она ещё сама жить хочет!

– Ты гордая какая-то, – недовольно бросает старуха. – Слова от тебя не дождёшься!..

Тамаре не до неё. Не отвечая, толкает коляску по деревянному настилу вдоль дома, уходит. Колеса то и дело съезжают с узкой деревянной дорожки на песок, проваливаются, грузнут, но женщина не замечает этого.

От открывшейся правды всё в ней оцепенело.

Не хочу, не согласна, сама ещё жить хочу!..

Василий появляется поздно, уже после ужина. Наташка уводит его на кухню кормить, и они там вполголоса о чём-то разговаривают. Судя по всему, весёлого мало. Тамара во второй комнате, где ей определили ночевать, смотрит телевизор, спать пока рано. Какое-то время спустя молодые подсаживаются к ней на диван, тоже начинают смотреть фильм. Оба молчат.

Фильм американский, у парня убили родителей и его же подставили. Ему приходится прятаться от полиции, одновременно собирая на убийц улики. К делу подключается ФБР, парня обложили со всех сторон, кажется, ему только и остается, что пойти сдаться. Но он не идёт, с разных телефонов звонит помощнику окружного прокурора, рискует, убегает, в него стреляют. В конце концов всё заканчивается хорошо. Помощник прокурора получает улики на убийц, один из них срывается с крыши небоскрёба, второй гибнет под машиной, суд присяжных парня оправдывает.

– Кино… – от долгого молчания или ещё от чего-то сипло говорит Василий. – Одно не могу понять, откуда у американцев такой оптимизм? Что ни фильм, правда обязательно побеждает. Или в Штатах на самом деле так? Добиваются, доказывают свое? Государство так устроено, у них можно?..

– Ладно, Вась. – Наташка берёт мужа за руку. – Проживём без цеха.

Но тот уже не может остановиться:

– Я никому ничего плохого не сделал! Хочу только своим трудом зарабатывать! Головой, руками! А на меня смотрят, как… Хоть на стенку лезь, все схвачено. Пустой дом какой-то, кричи, не кричи – никто не отзовется! Я для них хуже бомжа. Путаюсь под ногами, жить мешаю…

– Ва-а-сь, – тянет Наташка и прижимает руку мужа к себе. – Ну, вернёшься в экспедицию, будешь там работать. Я на детей получаю, с голоду не помрём…

Зять выдергивает руку.

– Не в этом дело! Я человек или скотина, чтобы со мной так?.. Налоги платил, что полагалось, делал! Почему такое отношение? Все понимают, а делают вид… – Он вдруг поворачивает отчаянно весёлое лицо к Наташке. – Может, взять ружьё и разобраться? Как в американских фильмах?..

Тут уже вмешивается Тамара:

– Брось фигню нести! Детей без отца оставить хочешь?.. Себе жизнь поломать и семье?!

Василий замолкает. Хохол, старших слушается. Наташка тихо всхлипывает сбоку.

– Вот что, – говорит Тамара, – сегодня дети пусть у меня спят. Перевезём кроватку в эту комнату. И давайте ложиться, поздно.

Пусть Наташка с мужем останутся вдвоём. Выспятся, и вообще, стресс снимут. В семейной жизни это бывает нужно. А то за нервотрёпкой, наверно, забыли, как это делается. Выпить бы ещё им.

И опять ей снится сон про утку.

Глухая старица, густая осока у берегов, ряска на открытых местах. Тамара и её жёлтые пушистые братья и сёстры пытаются нырять, радостно трясут хвостиками, крутят по сторонам головёнками. Всё вокруг такое яркое и интересное. На этот раз Тамара видит мать-утку. Она большая, сильная, родная. Крякает, напоминает об осторожности, говорит, что жизнь полна врагов. Тамара не думает об этом, её тянет к осоке, там мальки, она уже знает их сытный вкус. Из осоки неожиданно появляется чужая утка и бросается к Тамаре. За ней ещё одна и ещё, страшные, с раскрытыми клювами. В этих чужих утках столько беспощадной злобы, что Тамара в ужасе машет скелетиками будущих крыльев, пытается бежать по воде, прочь, прочь, скорее к маме!.. Страшные утки догоняют её, принимаются топить, но мать уже несётся навстречу, стучит чужих уток клювом по головам, бьёт крыльями. Тамара прячется за большое тело, которого нет надёжней и роднее. Всё, никуда от неё, рядом, дальше от страшных уток, от предательской осоки, от мальков. По крайней мере, пока помнит…

«Спокойные ребята», – думает Тамара о внуках. За всю ночь двойняшки ни разу не проснулись. Она приподнимается на локте, заглядывает в кроватку. Дрыхнут. Но приготовить есть надо, уже семь. Тамара встаёт, осторожно ступая, выходит в коридор. В комнате молодых тихо, куртка Василия на вешалке. Пусть побудут вдвоём.

Почти тот же сон, а впечатление совсем другое. Тамара сама удивляется своему спокойствию. Потому что закончилось хорошо? «Это мне предупреждение», – думает женщина. Что-то должно защищать и оберегать, вон какая теперь жизнь. Собственно, жизнь никогда доброй не была, только каждый раз недобрая по-своему. Решение появляется само собой. «Поторопилась!». Но ещё не поздно, по-настоящему она не уволилась. Тамара включает на кухне радиоточку, приглушает звук. Музыка, словно по заказу, энергичная, подталкивающая.

Надо лететь.

– Что-то у меня на душе неспокойно, – говорит она, когда Тимка и Анжела подмыты, перепеленаты и накормлены. Тамара берёт их по очереди на руки, держит «столбиком», чтобы срыгнули лишнее. – Оставила хозяйство на квартиранта, а как там он справляется, не знаю. Навоз в парнике горит, огурцы требуют регулярного полива. Да и пахать огород скоро пора, картошку сажать…

В семье Сашка известен как квартирант, хотя о настоящей его роли все догадываются. Наташка и Василий смотрят друг на друга. Ведь договаривались, что Тамара уволится с работы и приедет надолго.

– Ладно, давайте вместе позавтракаем, – говорит Тамара, чтобы перевести разговор на постороннее. – А то всё порознь да порознь. Наташ, накрывай на стол.

Сама уносит детей в комнату, укачивает. Молодые её решению, понятно, не рады, но ведь отпуск большой, она ещё прилетит. А вот насчёт того, чтобы уйти на пенсию… Можно подыскать Наташке кого-то в помощь. Да хоть ту же соседку с первого этажа, бабка ещё энергичная, мается без дела. Тамара заплатит.

Викторовна звонит в самый неподходящий момент, внуки только-только закатили глаза. Тамара быстро выходит в коридор, негромко отвечает:

– Да, Маш?

– Хреново дело, подруга! Утром Лариска выходила из твоего дома.

Тамара несколько секунд молчит.

– Откуда знаешь?

– Люди видели! Вчера Сашка фестивалил в пожарке с комиссией, Лариску тоже пригласили. Вроде как для компании. А утром…

– Подожди, – останавливает Тамара. – Комиссия где ночевала?

– К тебе домой Сашка повёл, куда ещё?!.

– А с чего ты решила, что Лариска с Сашкой была? Может, кто из комиссии пригрел.

– Удивляюсь твоему спокойствию, Тома! У неё мужика уводят, а она!..

– Что-то ты слишком заботишься обо мне, – сухо отвечает Тамара. Может, не шутила тогда Викторовна, на самом деле имеет на Сашку виды. Насчёт женской дружбы Тамара давно не заблуждается. – Надо будет, я сама с ними разберусь. Брось сплетни распускать.

Викторовна оскорблена:

– Я? Сплетни?!. Будешь ещё локти кусать, да поздно будет! – И отключается.

Завтракают молча. Ещё одна причина, чтобы не уходить с работы. Викторовна, скорее всего, паникует, но, может, Сашка в самом деле хочет прилепиться к Лариске, чтобы была поддержка и защита? Однако не он всё же главное, пятьдесят лет, не так уж ей мужик и нужен. Кто Тамара без своей должности? Пенсионерка. Пустое место. Ничто.

– В аэропорт подбросишь? – спрашивает она у зятя.

Тот, не поднимая головы, кивает.

– Прямо сегодня, мам?.. – Наташка смотрит тоскливыми глазами.

– Я не надолго. Кое-какие вопросы решу, и обратно. Через пару дней буду.

К рейсу Тамара успевает. И с билетами проблем нет – летит вертолёт, билеты дорогие. Зато и условия хорошие, с боингом не сравнишь: просторный салон, мягкие, как в автобусе, сиденья на два человека, чистые круглые, будто иллюминаторы, окошки.

– Садись ко мне, – хлопает по сиденью рядом возвращающаяся из города Полина Николаевна. Заметив Тамару, она оживляется.

Тамара тоже рада видеть знакомого деревенского человека. Подсаживается к бывшей продавщице рыбкоопа, принимается расспрашивать, как дела, чего удалось добиться. За разговором женщины не замечают, как вертолёт поднимается и ложится на курс. Вверху грохочет двигатель, но слова разобрать можно. В районной администрации Полине Николаевне сказали, что ЖКХ теперь им не подчиняется, пусть обращается в суд. А это опять лететь в город. Не налетаешься, если ты пенсионер, и гостиница дорогая. К тому же неизвестно ещё, как суд решит.

– Испугаются жэкахашники судиться! – говорит Тамара, приблизив лицо к уху Полины Николаевны. – Подумайте сами, зачем им проблемы, зачем скандал?.. Испугаются, точно говорю!

Бывшая продавщица, а ныне гадалка в сомнении пожимает плечами.

– Испугаются, испугаются! – напористо повторяет Тамара, свято веря в то, что говорит. – Суды у нас демократичные, справедливые! Там всё по закону, честно!

Своего заявления на отпуск с последующим увольнением она ещё не переписала, но уже чувствует себя уверенно, твёрдо. Если захотеть, добиться можно всего. Было бы лишь желание.

И даже то, что под вертолётом сотни метров леденящей душу пустоты, Тамару теперь не пугает.

Начали женщины. Альбина Сухих, обычно спокойная и немного даже заторможенная заведующая клубом, отмечала свое тридцатилетие. Как водится, не хватило. Накинув куртки, весёлая компания направилась к магазину. Там была очередь, стоять в которой Альбине и её гостям, понятно, не хотелось.

Дебелая юбилярша, легко раздвинув людей, прошла к прилавку и громко заявила продавщице:

– Ящик «Русского размера», Маша! Нашего размера, по самое не хочу!.. Закончишь работу, приходи. Ты для меня желанный гость, поняла?.. – Альбина и продавщица были дальними родственницами.

Видеть завклубом в таком состоянии было забавно, и в очереди заулыбались. Однако не все. Оксана Коковихина, находившаяся на шестом месяце, почувствовала себя уязвленной.

– Между прочим, здесь беременные стоят и без очереди не лезут, – упрекающим голосом сказала она. – Могли бы тоже постоять.

Альбина с пьяным высокомерием посмотрела на очередь.

– Это кто там возникает?.. Не слышу ответа!

– Зальют глаза, и совести для них не существует, – не отступала Оксана, которую беременность делала смелой. Обычно с многочисленным кланом Сухих в Прилепино старались не связываться. – Постеснялась бы, работник культуры, называется!..

Альбина подбоченилась.

– А тебе какое дело до моей работы? Чего вякаешь?

– Сама вякаешь!..

Слово за слово, дошло до мата. В конце концов завклубом оттаскала Оксану за волосы – благо была на голову выше и раза в два тяжелее. Рыдая, растрёпанная Оксана убежала домой, а Альбина с компанией покинули магазин в ещё более приподнятом настроении.

На этом дело, однако, не закончилось. Оксанин муж Эдик вступился за жену. Но время для выяснения отношений выбрал не лучшее. И хотя к Сухих Эдик пошёл на следующий день, там, как оказалось, ещё гуляли.

– Твоя Оксанку мою побила. Что за дела? – довольно спокойно сказал Эдик Альбининому мужу, Витьке. Для разговора он его вызвал во двор.

– Погоди, я сейчас. – Неизвестно чему обрадовавшись, Витька быстро скрылся за дверью. Он был моложе жены и занимался тем, что охотился и рыбачил. В основном потому, что с работой в Прилепино напряженка, да и кому нужен крепко поддающий мужик.

Через минуту Витька появился с ружьем в руках.

– Ага! – азартно оскалившись, сходу заорал он и выстрелил в воздух. – Вали отсюда, козёл долбаный!..

Эдик опешил.

– Ты чего? Я по-человечески…

– Будет тебе по-человечески!.. – Витька саданул из второго ствола Эдику по ногам. – Гуляй, козёл!..

Поначалу Эдик боли не почувствовал, даже не шелохнулся, но, когда из дома вывалили гости, упал на снег. Гости собирались принять участие в событиях на Витькиной стороне, однако им хватило благоразумия поднять побелевшего Эдика и отвезти на «Буране» в фельдшерско-акушерский пункт, который прилепинцы коротко именовали ФАПом. Там Эдику наложили повязки и остановили кровь.

А через полчаса к Олегу Шляхтину, известной в селе личности, ворвалась Оксана Коковихина и закричала, сжимая кулачки и трясясь всем телом:

– Сделай что-нибудь!.. Сделай, Олег, а то я их всех спалю! Детьми клянусь, спалю!..

Поезда ему в обычное время нравились. Опускаются, чтобы опять взлететь вверх, телеграфные провода на столбах. Бегут перелески за окном – стремительно вблизи и медленно, едва заметно поодаль, – кажется, что мир – это огромный диск, вращающийся на гигантском проигрывателе. Стучат колёса, внося особый уют в жизнь замкнутого вагонного пространства, несущего людей в другом пространстве, бесконечном и необъятном, словно космос.

А если ещё в купе подберется хорошая компания, усядутся у откидного столика, раздадут карты, пойдут анекдоты… На остановках – светлый асфальт перронов, лёгкий после вагона воздух, быстроглазые женщины, торгующие бутылочным пивом и варёной картошкой с малосольными огурцами, прогуливаются попутчицы в удобных домашних бриджах – отлично! И снисходительное чувство транзитного пассажира, у которого только и существует настоящая жизнь, а всё вокруг – необязательное, мимолетное, затерянное в глуши и, в общем-то, убогое.

То раньше. Сейчас вплоть до Урала он был готов к тому, что неожиданно ударят по голове, сильно и унизительно. Чувство было неконтролируемое, глубоко засевшее, подспудное. А главное, удар он принял бы как должное. И всю дорогу до Свердловска (к новому названию города никак не мог привыкнуть) незаметно для себя втягивал голову в плечи.

Спохватывался, понимая, что так нельзя, этим себя можно выдать. Пробовал читать, но его серьезность привлекала внимание омоновцев, часто двигавшихся вдоль вагона, несколько раз проверили документы. Хорошо ещё, не ссадили и не стали искать, как на Казанском вокзале, синяков на плече и не делали смывов на пороховую гарь. А то просто могли вывести в тамбур и на всякий случай отметелить дубинками. Это у них запросто.

Надо было срочно что-то придумать. Позволить себе напиться, чтобы сойти за рубаху-парня, далёкого от всех этих дел и просто возвращающегося из отпуска, он не мог. Знал свою беду. Выпив, сам стал бы цеплять омоновцев или дорожную милицию, которой в эти дни тоже были полны поезда и вокзалы. Тогда уж точно задержат и станут копать – откуда злоба на представителей законной власти? Где был, куда едешь?..

Помог случай. После Владимира долго не открывали туалет. В тамбуре скопились люди, терпеливо ждали. Девочка лет пяти смотрела снизу вверх на мать, жалась, топтала одной ногой другую, тихо спрашивала: «Мам, скоро?..» – «Потерпи, не маленькая, – отвечала, делая строгое лицо, молодая загорелая мать. Видимо, возвращались через Москву с моря. – Все терпят, и ты терпи». Он почувствовал, как в голове законтачило, злость прожгла тело, как напряглись и окаменели желваки. Вот так и будут стоять, все обоссутся, а к проводнице подойти побоятся! Рыбья кровь, овечье стадо, страх даже перед таким вот начальством!..

Он с силой толкнул дверь в вагон. Не доходя до купе проводников, приостановился, сумел всё-таки взять себя в руки. Не срываться, иначе точно найдешь на задницу приключение! Спокойный, доброжелательный тон, улыбка, немного юмора. «Девушки, народ собирается штурмом брать туалет…» Ничего, что проводница в кургузом форменном пиджачке смотрит недовольно – оторвал от пересчёта пустых бутылок. Что-то сердитое бормочет. Но всё же достает эмпээсовский треугольный ключ и идет к туалету. Он за ней, улыбаясь поверх головы проводницы и успокаивающе кивая девочке и её матери. «Товарищи, пропустим вперед ребенка!..»

Но как противно, как саднит душу! Зажравшаяся баба должна сама всё делать, без просьб и напоминаний! Чуть власть почувствуют – всё, короли, обратная сторона этих скотских натур!..

На ближайшей остановке он купил мороженое. «Можно угостить вашу дочку?» Девочка с матерью ехали в соседнем купе, у молодой женщины в глазах удивление. Она пожимает загорелыми плечами, стараясь выглядеть равнодушной, – понимает, внимание не столько к ребёнку, сколько к ней. Отворачивается к окну. По тому, как она всё это проделывает, ясно – разведённая или просто одинокая. То, что едут без отца, не случайно. «Можно».

Понемногу завязывается разговор, заглядывающие в купе омоновцы видят дружную семейную пару с ребёнком и проходят дальше. «Сколько их, – изумляется он, – ещё не всех в Москву согнали, оказывается!..» Женщина действительно не замужем, он не ошибся. Впрямую об этом не говорится, но по некоторым деталям понятно. Он тоже намекает, что уже два года как один, есть сын, в сентябре пошёл в школу. Конечно, плохо без близкого человека. Секс, когда тебе под тридцать, не проблема, а вот чтобы по-настоящему, чтобы душа была…

Она понимающе смотрит на него, согласно кивает. Когда девочка засыпает, выходят в тамбур – соседи по купе давно уже недовольно поглядывают на них. Он принимается женщину целовать, прижав спиной к прутьям тамбурной двери. Она отвечает, но пытающуюся пробраться под футболку руку решительно отводит. «Здесь? Ты что! Я так не могу». – «А как можешь?» – шепотом выдыхает он. Она уклончиво улыбается, прячет лицо: «К другу надолго? Когда обратно?..»

– Не задуши девушку, – слышится добродушное из наряда омоновцев, с топотом проходящих через тускло освещённый тамбур.

– Всё нормально, мужики, – отвечает он. И на некоторое время застывает, убирает с её тела руки.

«Когда обратно? – шепотом повторяет разгорячённая женщина и уже сама льнет к нему. Она не понимает, что с ним. – Заедешь?.. Я отдельно от родителей живу. Ты Асе понравился…» Не поблядушка, не любительница дорожных приключений – нормальная женщина, ищущая тепла и постоянства. «Может, и заеду. Напиши адрес, – с расстановкой говорит он и зевает. – Вообще-то спать пора. Поздно».

Она ждёт чего-то ещё, но он отстраняется, закуривает. На лице женщины проступает обида. Он видит это и мстительно добавляет: «А вообще-то… Если к каждой прошмандовке заезжать…».

Нехорошо, несправедливо, но почему ему одному должно быть плохо?!

– Заявление участковому написала? – спросил Шляхтин, переждав Оксанину истерику. Он наконец понял, в чём дело.

Отложив шариковую ручку, потёр подбородок. Шляхин как раз сочинял заметку для газеты и был недоволен, что оторвали от дела.

– Не успела, Олег. – Оксана то и дело осторожно поглаживала свой выступающий живот. – Нет, ты подумай, какие сволочи! Меня на всё село опозорить, ещё Эдьку этот ублюдок… Нет, я их спалю! Детьми клянусь, так дело не оставлю!..

Шляхтин поднялся, но ходить по комнате не получалось. Уж слишком она была маленькой. Здесь только и помещались что стол, койка и давно не белёная печь.

– Успеешь спалить. Участковый в селе?

– Не знаю. – Оксана уже не плакала, но и успокоиться никак не могла. – Ты напиши о них, Олег, пусть весь район знает! Такие сволочи!.. Сухие, ага, все им позволено. Я этого никогда не прощу!..

Шляхтин снял с гвоздя куртку.

– Пошли. Сейчас заявление составим.

– Ты в газету…

– Это само собой.

Заканчивался заметно прибывший мартовский день. Наливался чернотой близко подступивший к селу ельник. На огородах синел пышный нетронутый снег, тоскливым жёлтым светом обозначились окна просторно разбросанных бревенчатых домов. Сами дома сейчас казались низкими, будто присели в сугробах. На полпути Оксана замолчала.

– Ты как? – оглянулся шагавший впереди Шляхтин.

Женщина, держась за живот, шла всё медленнее, осторожней.

– Ничего… Сейчас пройдёт.

– Может, в ФАП отвести?

– Ну его.

Кроме лежавшего на диване Эдика в доме Коковихиных находилась его сестра Галина с мужем Геннадием – нестарым, но уже полностью лысым мужиком по прозвищу Кучерявый, который работал в жилищно-коммунальном отделе водителем. Галина с окаменевшим, недобрым лицом слушала Эдика. Лысый Геннадий сидел на краешке стула, зажав ладони между коленями.

– Кость не задета?

– Вроде нет. – Эдик попробовал пошевелить забинтованными ногами, поморщился. – Шиндер говорит, точно рентген покажет.

– До рентгена ещё добраться надо… Дробью стрелял?

– Ну. Целое блюдечко в ФАПе наковыряли.

– Шиндер дробь доставал? – поинтересовался молчавший до этого Геннадий.

– А то кто.

– За хозяйство не лапал?

Галина рассердилась:

– Нашел время фигню нести!..

– Хе, фигню, – ухмыльнулся Геннадий. – Наш фельдшер с голубым отливом. Кое-кому из мужиков предлагал…

Галина, досадливо махнув на мужа рукой, продолжала:

– Хорошо, хоть не пулей стрелял… Этот Витька своей смертью не умрет, вот увидите! Допрыгается!..

– Не говори так. – Геннадий с неопределенной улыбкой оглянулся на Шляхтина. – Люди могут подумать, угрожаешь. Случись что…

Галина сорвалась:

– Ты-то уж помолчи! На тебя не подумают, не бойся! Всем известно, какой ты отчаянный!.. Оксана, ты чего? Плохо? – Она подалась к тяжело опустившейся на стул невестке, стала помогать раздеваться. Что-то шёпотом спросила и, услышав ответ, осторожно повела в соседнюю комнату. Оттуда появились недовольные девчонки Коковихиных.

– Быстро за Шиндером! – приказала им Галина, выглянув через минуту из-за двери. – Пусть санрейс вызывает!.. Генка, посмотри на плите теплую воду. Эдька, где у вас чистый таз? Быстрей!..

Ни о каком заявлении участковому, понятно, речи сейчас быть не могло. Шляхтин стоял у порога, решая, что делать.

– Вы не уходите, – сказала всё замечавшая Галина, быстро проходя мимо с эмалированным тазом. Она была старше Шляхтина, но, как и многие в Прилепино, говорила ему «вы». Шляхтина в селе уважали и побаивались: всё-таки пишет в газету. – Поможете в случае чего носилки на вертолётную площадку отнести. Эдька видите какой…

– Роды начались?

Галина с чувством махнула рукой:

– Ой, не знаю! Какой ребёнок, шестой месяц…

Вскоре появился Шиндер – невысокий, черноглазый, с саквояжем, как в кино о земских врачах. Он подал руку Шляхину, неуверенно – Геннадию и прошёл в соседнюю комнату. Через несколько минут вышел озабоченный.

– У кого телефон поблизости?

– У Петровых, – быстро отозвался лысый Геннадий. Он возвращался с кухни, где мыл руки после того, как поздоровался с Шиндером. Бойко заговорил, стараясь разрядить напряжение: – Ну, как там дела? Смотри, лепила, не подкачай! Хозяин сына ждет, УЗИ в городе показало – сын, точно. Не всё же время девки!..

– В больницу надо отправлять. Сложный случай.

Санрейс прибыл, когда уже совсем стало темно. Стараясь не трясти молчаливую, будто в рот воды набравшую, Оксану, Шляхтин и Геннадий доставили носилки на вертолётную площадку на краю села. Сбоку, спотыкаясь в снегу, старались не отставать Галина и Шиндер.

По углам вертолётной площадки горели красные сигнальные огни. Тревожно мигал проблесковый маячок на темной массе приземлившейся и работавшей на холостых оборотах машины. Быстро погрузили носилки. Чуть не свалив ветром из-под лопастей, вертолёт ушёл в черное небо.

– Дождался Эдька сына, – крякнул, отдуваясь после носилок, Геннадий. – Самого дробью нашпиговали, ещё это…

– За всё ответят! – с силой сказала в темноте Галина.

Шляхтин и Шиндер молча смотрели на удаляющиеся огоньки вертолёта.

В клубе, как обычно днём, никого не было. Высящаяся в углу голландка излучала тепло. Шляхтин это сразу ощутил лицом, как только ступил в помещение.

Кабинет заведующей одновременно служил и реквизиторской. На стенах висели сарафаны, расшитые бисером и разноцветными нитками косоворотки, на полу в углу приткнулись синтезатор «Ямаха» и колонки светомузыки.

– Вызывали? Какие проблемы? – спросил Шляхтин, снимая рукавицы на меху (по-местному – шубинки) и пряча нос в кулак. Март в здешних краях, оказывается, был ещё зимним морозным месяцем.

Альбина Сухих что-то писала на полосе ватмана красным фломастером. Выглядела она усталой. «Ещё бы, двое суток день рождения отмечать!», – насмешливо подумал Шляхтин.

– Знаете, что-то у нас со светом, – оживилась Альбина, отодвигая ватман и поднимаясь. Видно было, что оживление даётся ей с трудом. – Представляете, лампочки вдруг перестали гореть. Все! Ладно бы лето, когда световой день большой, а то ведь работать невозможно!.. Так что выручайте, на вас вся надежда.

Шляхтин щёлкнул включателем. Действительно, лампочки не загорались.

– Они целые, не смотрели?

– Разве я в этом разбираюсь? – Крупная Альбина стояла, сцепив под грудью руки, чем-то напоминая певицу классического репертуара на сцене. Видимо, считала, что именно так следует держаться работнику культуры. – Я этого не касаюсь, дома у меня такими делами муж занимается.

Шляхтин дотянулся до одной из лампочек, вывинтил. Нет, вольфрамовый волосок цел. Может, предохранитель сработал?.. С этого, в общем-то, и следовало начинать, но не так-то просто радиомонтажнику сразу переключиться в электрики. Он окинул взглядом стены. Обычно счётчики крепились на виду, здесь его видно не было.

– Счётчик у вас где?

– Счётчик? – удивилась заведующая клубом, словно её спросили о чем-то экзотическом. – Ах да, счётчик! Вот здесь, за занавеской, пожалуйста, за мной.

Шляхтин усмехнулся («Театр одного актера!») и двинулся за Альбиной. Так и есть. Он утопил выскочивший из корпуса красный стержень предохранителя, нажал на включатель. В помещении стало светло. Неужели сама не могла догадаться?..

– Ой, спасибо! Выручили!.. – преувеличенно обрадовалась Альбина. – Чай, кофе? Должна же я вас как-то отблагодарить!..

Она была по-своему интересна, как многие люди, с которыми Шляхтину в последнее время довелось столкнуться. И нет ничего плохого в том, что тянется вверх, хочет быть лучше. Вот только природа даёт себя знать. Шляхтину подумалось, что по-настоящему собой она была в магазине, когда крыла матом и таскала Оксану Коковихину за волосы. Всё остальное – наигрыш. Интересно, зачем он ей понадобился? Свет, похоже, был только поводом.

– Почему бы и не попить? Если позволите, с большим удовольствием чашечку кофе, – сказал он, невольно впадая в Альбинин тон. И снял куртку, повесил на спинку стула – вызов затягивался, можно вспотеть. Вон как голландку накочегарили.

Не успел закипеть респектабельного вида белый импортный электрочайник (здесь, на Севере, Олег их видел у многих), как на крыльце затопали. Альбина выглянула в вестибюль. В помещение ввалились двое пацанов в валенках.

– Мы на бильярде играть. – Шмыгая носами, пацаны уставились в открытую дверь на Шляхтина.

Альбина по-свойски развернула их за плечи и подтолкнула к выходу:

– Технический перерыв, электропроводка не в порядке. Через час приходите. – Вернувшись к Олегу, измождённо закатила глаза. – Ох уж эти мне бильярдисты!.. Уроки бы лучше делали. Вам сколько ложечек сахара?

– Две, с вашего позволения.

– Кофе делать крепкий?

– Средний.

Шляхтин ждал, что последует дальше. Альбина, конечно, знала, что с Эдиком Коковихиным они друзья. После того, что случилось, ей рискованно было бы заводить какие-либо разговоры о произошедшем в магазине и возле дома. Олег прихлебывал кофе и листал подшивку районной газеты, в которой обычно печатались его заметки. Отправленной на прошлой неделе заметки о семье репрессированных Болдыревых в газете пока не было.

– Я с большим удовольствием читаю ваши статьи. Они такие гуманные и с душой написаны.

– Стараюсь.

Альбина улыбнулась, расценив его ответ как шутку польщённого человека.

– Газете повезло с таким корреспондентом.

– Хочется надеяться.

Помолчали.

– Знаете что, – вдруг сказала заведующая клубом, – давайте не будем ходить вокруг да около.

– В смысле? – вскинул брови Шляхтин.

– Мы с мужем готовы извиниться перед Оксаной и Эдиком за то, что произошло. Собственно говоря, Оксана сама спровоцировала. Видела, что у меня праздник, зачем портить своими замечаниями?.. Если бы она не стала ругаться, всё было бы нормально.

Шляхтин отложил подшивку.

– Вы хотите, чтобы я передал ваши слова Коковихиным?

– В общем, да. Мы сожалеем.

Шляхтин усмехнулся:

– Сожалеете… Вы бабушку Болдыреву знаете?

– Разумеется, – сказала Сухих. Ей, похоже, нравилось это слово, она произнесла его с удовольствием. Как и сказанное перед этим «мы сожалеем». – Только я не понимаю, при чём здесь бабушка Болдырева.

– Она мне недавно показала цидулку из Генеральной Прокуратуры СССР. Там написано, что в действиях её отца нет состава преступления, он репрессирован незаконно. Другими словами, извините, ребята, ошибочка вышла. Забудем, что мы его просто так расстреляли… Интересно, правда? Убить человека, а потом – извините, недоразумение!

Лицо завклубом изменилось, стало настороженно-отчуждённым:

– Вы это к чему?

– К слову, исключительно к слову!.. – Шляхтин язвительно щурился. – А если по делу, то ситуация такая. Оксана и Эдик пусть сами решают, извинять вас или нет. Молитесь Богу, чтобы у Оксаны всё нормально было. И чтобы ноги у Эдика зажили, обошлось без осложнений… А передать просьбу я передам! Это запросто, это без проблем!..

Глядя в чашку, Альбина сделала несколько глотков – думала.

– Возможен другой вариант. – Она посмотрела на Шляхтина толкающим твёрдым взглядом. – Если они обратятся в суд, мы им устроим такую жизнь, что мало не покажется. У нас везде знакомые – и в милиции, и в суде, где хотите. Тоже передайте.

– Не боитесь говорить это мне?

– А чего бояться? Разговор без свидетелей, ничего не докажете.

– В газете могу напечатать.

– Собака лает, ветер носит.

– Ого!.. – Шляхтин с любопытством посмотрел на Альбину. Не думал, что она такая неосмотрительная. Какому корреспонденту, пусть даже внештатному, понравятся подобные слова?..

Шляхтин отставил кофе, молча надел куртку и вышел из клуба.

– Ты уже?

– А ты разве не понял?..

– Скорострелка однако!

– Мог бы привыкнуть. – Чувствовалось, Ольга в темноте улыбается.

– Тогда держись.

Женщина негромко хохотнула:

– Напугал!..

Шляхтин опёрся на локти, с нарастающей звероватой силой ударил бедрами. Ольга сосредоточенно, молча принялась помогать, подаваясь навстречу. Кровать отчаянно заскрипела. Шляхтин взял в ладони её мягкое полное лицо, коротко застонав, прижался губами. Сорокалетних женщин у него ещё не было. Это, наверно, правда – самая сладкая вишня та, что подвялена солнцем.

– Разбудим Афанасьича…

– Переживёт!

– Развалим избушку… – вполголоса, со смешком заводила Ольга.

– Хрен с ней!..

– Положи сюда руку… Ага, сюда.

– Развратница.

Потом лежали молча. Возвращались на свои места светлое пятно печки, крест незанавешенного окна. Опять стало слышно, как стучит будильник на столе.

Шляхтин в полудрёме, расслабленно думал, как это странно – немолодая посторонняя женщина с густыми мужскими бровями вдруг становится близким, почти родным человеком. Конечно, это не Власта, которую он не может и никогда не мог представить в постели, хотя армия, женщину хотелось до муки, до смертной тоски. Сравнения с Властой никто не выдерживает, ни бывшая жена, ни другие женщины, но всё равно покой и умиротворённость оттого, что Ольга здесь, лежит рядышком, что ощущает её бедро и полное плечо.

Наплывало совсем странное, диковатое: внешность, оболочка мешает, она разделяет людей, их единую, общую для всех сущность. Эта сокровенная сущность разбита на кусочки и замурована в разные тела. Почему люди не одно большое целое? Было бы правильно – гармония, счастье…

– Курить хочешь? – Ольга, задев тяжёлой грудью, потянулась к столу, взяла пачку сигарет. Огонёк зажигалки рельефно высветил её лицо, показавшееся в его свете крупнее обычного. Она раскурила сигарету, протянула Шляхтину, закурила сама. – Олег, ревновать не будешь?

Понемногу возвращаясь в себя, он вяло поинтересовался:

– Есть причина?

Ольга хмыкнула, помолчала, решая, говорить или нет.

– Вы, мужики, в такие моменты как маленькие дети. Прижала бы к себе и жалела.

– Многих пожалела?

– Ну вот, ревнуешь!.. – всплеснула руками Ольга. – Тяжело с вами, молодыми.

– Зато, наверно, хорошо – можно до упора… – Шляхтин затянулся, медленно выдохнул дым. Серьёзным голосом добавил: – Что мне ревновать? Ты взрослый человек, я взрослый человек. У каждого была своя жизнь.

Ольга ничего не сказала. Шляхтин поднялся, шлёпая босыми ступнями, прошёл к печке и открыл дверцу. В лицо ударило сухим, сводящим кожу жаром, по раскалённым углям сновали голубые огоньки. Малиновый отсвет топки волшебно отразился на стене.

– Ещё дров подбросить надо. За ночь избушка выстынет… Вставай, чаю попьём. Что-то мне есть захотелось.

Ольга, белея телом, тяжело села на кровати, коротко, понимающе засмеялась:

– Это уж само собой!.. Я пирог со щукой принесла, посмотри в пакете. Афанасьича позовем? Хозяин всё-таки.

– Ты на любовь втроём намекаешь?

– Ну тебя!..

С Ольгой он познакомился в клубе, когда отмечали Новый год. Шляхтин ещё не знал здешних обычаев и удивился, когда в половине двенадцатого люди стали подниматься и уходить, хотя висевшая на двери клуба программа обещала веселье до утра. Он поднялся тоже. Возвращаться к Коковихиным не хотелось – чувствовал, что мешает. Эдик и Оксана ничего не говорили, но радушия, которое было в первое время, поубавилось. Это и понятно – чужой в семье. Лена, бывшая жена, тоже начинала нервничать, когда приезжавшие в отпуск Коковихины задерживались больше чем на неделю. «Подумаешь, служили вместе!.. Совесть надо иметь».

Шляхтин вышел из клуба, остановился на утоптанном снегу, достал из кармана сигареты. После праздников нужно будет искать жилье, это ясно. С работой Эдик помог, а вот с жильём сложнее – не город. «А я всё думаю, кто мой новогодний стол украсит? Вот он, попался!.. – Перед Шляхтиным появилась подпившая женщина в распахнутой дублёнке. Даже в небогатом свете лампочки над входом в клуб бросались в глаза её густые чёрные брови. Рядом стояла ещё одна женщина, скованно улыбаясь, она дёргала первую за рукав, пошли, мол, не задерживайся. – Не, без мужика не пойду, мужик нынче в дефиците!.. – Первая женщина по-свойски, грубовато подхватила Олега под руку. – Всё, забито, мой!..».

Она больше притворялась пьяной, чем была на самом деле, и Шляхтин решил подыграть: «Украшать стол, это как – в виде жареного поросёнка? С зеленью в зубах?.. Я не согласен!» Женщина захохотала: «О, наш человек, с юмором!.. В самом деле, пойдёмте. Встретим Новый год – и обратно в клуб. Чего молодому неженатому скучать?».

Минут через десять они уже оббивали от снега ноги возле одного из приземистых бревенчатых домов. Когда вошли внутрь, женщины засуетились, принялись заставлять стол заранее приготовленными закусками. Нашлась работа и Шляхтину – открывать водку и шампанское. Глушь, отдалённое село, а стол выглядел богато, от такого Олег за перестроечные годы отвык. Даже ананас торчал своими короткими жесткими листьями из вазы с фруктами посередине стола. Северные зарплаты, понятно.

«А где все остальные?» – поинтересовался Шляхтин. По всему чувствовалось, Ольга (так назвалась бойкая чернобровая женщина) живёт не одна. «А! – махнула она рукой. – Разбежались мои обормоты по своим компаниям – молодёжь. Я не против, надо же личную жизнь устраивать. Как Новый год встретишь, так его проживёшь!.. – Она оглянулась на телевизор. – Шампанское, шампанское скорее! Ельцин сейчас говорить будет!..»

Шляхтин тогда ещё мало что знал о прилепинских жителях, а вот им, оказывается, интересовались. Женщинам было известно, что он из Подмосковья, разведён, ему двадцать девять лет. А после того как встретили Новый год, выпили, а потом вернулись в клуб, Олег тоже уже знал, что Ольга работает бухгалтером в сельской администрации, у неё трое детей и что разведена. В клубе долго не задержались. «Слушай, чего тянуть? – Ольга в медленном танце налегала на него грудью. – Пошли ко мне, пока никого нет». – «Зубы сводит?» – пошутил Шляхтин, вспомнив анекдот. Он тоже подумывал о том, чтобы уединиться. Что-то в этой женщине дразнило, притягивало. «Сводит, – серьезно ответила Ольга. – У меня давно никого не было».

В перегородку со стороны Афанасьича три раза стукнули. Шляхтин хмыкнул:

– Телепатия. Услышал родственник твой призыв. Сейчас будет.

И в самом деле, через минуту хлопнула дверь, и появился пожилой низкорослый мужичок в футболке, но в валенках. Перед собой, как древко знамени, он держал бутылку водки.

– Сегодня цельный день от алконавтов прячусь… С вами выпить хочу. Слышу, притихли – значит, можно идти!..

Ольга, быстро взглянув на Шляхтина, опустила голову и засмеялась.

– Не бережёшь ты себя, Афанасьич. – Олег, заваривая чай, тоже ухмыльнулся. – Мороз, а ты раздетый выскакиваешь.

– Ничего мне не будет! Главное, чтобы ноги в тепле, а то ревматизм, зараза, замучил, от рыбоучастка память… – Мужичок без особого почтения сдвинул на край стола Олеговы бумаги, опустил водку и посмотрел по сторонам. – Где тут у тебя стаканы, а то я измучился. Легко ли – как пенсию утром получил, так терплю!..

У Афанасьича была слабость – выпив, он становился необыкновенно щедрым. Этим в Прилепино пользовались. В день, когда выдавали пенсии, местные алкаши наскребали последние рубли, покупали бутылку водки и заявлялись к Афанасьичу в гости. Сами они почти не пили, в основном подливали хозяину. В конце концов их выдержка с лихвой вознаграждалась. Афанасьич за сутки мог спустить всю пенсию. Дело доходило до того, что с его согласия собутыльники как-то за ящик водки продали лодку-казанку и мотор к ней.

Когда Афанасьич брал на квартиру Шляхтина, он поставил единственное условие – не допускать к нему алкашей в дни выдачи пенсии. За квартиру можно было не платить. Видимо, причиной стало то, что Олег особо не стеснял – после смерти жены старик жил один. Но вполне возможно, Афанасьич решил сделать так потому, что принять Шляхтина на квартиру просила Ольга, приходившаяся ему племянницей.

– И кто только эту гадость придумал, скажите мне за ради бога!.. – проговорил Афанасьич. Не дожидаясь, когда Олег найдёт подходящую посуду, он узловатыми пальцами сорвал «бескозырку» на бутылке и налил в первую подвернувшуюся чашку. Торопливо выпил. Выдохнул с чувством: – Честное слово, Героя тому дать не жалко!..

Заулыбавшись, выпили и Шляхтин с Ольгой. Ольга, как большинство здешних женщин, не жеманилась, пила водку наравне с мужчинами. Отставив стакан, принялась угощать пирогом со щукой. В головы приятно ударило. Заговорили о том, что рыбы нынче мало – река горит, замор, по осени была низкая вода. Урье, в котором старший Ольгин сын ставит под лёд сети, почти сухое.

Осторожно жуя оставшимися зубами, Афанасьич сказал, что видел рядом с селом медвежьи следы. Кто-то поднял шатуна – по всему, городские охотники. Подняли из берлоги, а застрелить не смогли, теперь он бродит злой, задрать может. Витька Сухих понавезёт из города кого ни попадя, они и стреляют. Может, первый раз ружье в руки взяли, а туда же – медвежья охота, как же, потом хвалиться можно!..

– Забыла сказать… – Ольга повернула к Шляхтину порозовевшее лицо. – Сегодня Витька в администрацию приходил, о чём-то с Виталием Николаевичем долго разговаривали. Деловой такой, трезвый.

Приятная волна первого хмеля растекалась по телу, Шляхтин словоохотливо заметил:

– Не всё же время ему пить. Когда-то за свои дела отвечать надо. А то взрослый мужик, а ведёт себя, как безответственный пацан. Разве это нормально?..

– Думаешь, Виталий Николаевич выговаривал за Коковихиных?

– Должен, всё-таки глава администрации. – Олег вытащил изо рта щучью кость, положил на край тарелки. – Витька, конечно, вашему Сухих брат, но ведь натворил дел. Эдик заявление участковому написал, следствие будет.

– Как он теперь?

– Поднимается потихоньку, по дому ходит. На костылях, конечно.

– Женщины в администрации говорят, Оксану не хотят выписывать из больницы. На сохранение вроде оставляют.

– Чего не знаю, того не знаю, Эдик не докладывал… А насчёт заявления я его поддерживаю. Если уважаешь себя, такие вещи прощать нельзя.

– Э, гнилой народ – участковый, суд, милиция!.. – Афанасьич потянулся за бутылкой. – Раньше как было? Ты, допустим, меня обидел. Мало ли чего быват, подрались или ещё чего – жизнь! Я, обрати внимание, в милицию не иду, жду момента. Ага, ты охотиться собрался, хорошо. Я тоже собираюсь, патроны жаканом снаряжаю, но чтобы ни одна живая душа не знала, ни-ни!.. – Афанасьич разлил водку, с удовольствием выпил, на этот раз медленно, со вкусом. – Слушай дальше. Ты ушёл, я ружье за спину – и за тобой. Ты стережёшься, понимашь, что я тебе не забыл. Можешь самострел на лыжне поставить, ещё каку-нито гадость приготовить. Я тоже воробей стреляный, держу уши топориком. Стараюсь тебя по-тихому скрасть, а то наперёд зайти, в урмане подстеречь. А там уж как выйдет, кто первый другого заметит. Или я тебя, или ты меня. Тайга всё спрячет, особенно когда зима. И никакой милиции не надо. Мне на руку неожиданность играт, а у тебе – страх, тоже хреново дело…

– Так всё, выходит, от случая зависит? – Шляхтин пристальным взглядом смотрел на Афанасьича. – А я считаю, надо, чтобы справедливо было. Кто прав, тот и должен наказать, а сам остаться живой.

Афанасьич развеселился, хлопнул себя ладонями по ляжкам:

– Держи карман шире – «справедливо»! Где ты её видел, справедливость? Кабы так, давно б при коммунизме жили!.. Нахрап и удача – вот в жизни главное. Справедливость, скажет тоже…

– Скучно как-то рассуждаешь, Афанасьич, – натянуто улыбаясь, Шляхтин отвёл глаза, заиграл желваками.

– Скучно, однако жизненно… Так что, добьём бутылку? Олежка, ты меня потом на замок запри, а то эти шаромыги, мать их за ногу, стучаться будут.

Шляхтин прищурился. Чувствовалось, рассказ старика задел его.

– Боишься не устоишь?

– Слаб человек, но сильны беси. – Афанасьич любил порой ввернуть в разговор что-нибудь из книг, читать которые был большой любитель. Благо зрение ещё позволяло, а времени у пенсионера много.

– А я считаю, во всём должна быть справедливость!.. – Шляхтин ударил по столу кулаком. – По-другому – скотство! Добиваться надо, чтобы всё честно было, а не «как выйдет»! – зло передразнил он хозяина. – Драться надо, зубами грызть!..

Ольга удивлённо посмотрела на него, успокаивающе заговорила, касаясь руки:

– Ты чего? Афанасьич-то при чем?.. Брось, Олег, не надо.

Шляхтин, опустив голову, скрипнул зубами. Какое-то время сидел молча. Пить больше не стал, понимая, что станет только хуже.

Было уже за полночь, когда он пошёл провожать Ольгу. Делать это совсем не требовалось – Прилепино село спокойное, – но захотелось пройтись, подышать морозным воздухом. Ольга сбоку по-молодому обхватила его руку, прижалась грудью. На улицах было тихо, даже собаки не лаяли. На чёрном небе отчётливо проступал Млечный Путь.

– Смотри, северное сияние!..

– Где?

– А вон! – Ольга показала за реку. – Зимой я его ни разу не видела, а в марте – пожалуйста! Каждый год так.

Это было не то северное сияние, о котором Шляхтин читал в книгах, – разноцветное переливающееся полотно, охватывающее полнеба. Здесь всё было намного скромнее. Белесые, не сразу различимые волны дрожали над горизонтом. Едва заметные, они стремительно уносились куда-то к зениту и пропадали. Несколько минут Шляхтин и Ольга стояли, глядя на север.

– Почему не хочешь жить у меня? – вдруг спросила женщина, поворачиваясь к Олегу. – Стесняешься, что я старше? У нас многие так живут, на возраст не смотрят.

Шляхтин медленно двинулся вдоль улицы. Ольга говорила правду. Прилепино – село небольшое, выбора особого нет, и никого не удивляло, если муж был моложе жены, порой намного.

– Чего молчишь? – Ольга догнала его.

– Тесно у тебя, – сказал Олег. – И дети взрослые, неудобно.

– А когда Афанасьич всё слышит – удобно?

– Ну, если тебе не нравится…

– Нравится! – заторопилась женщина. – Нравится!.. Но как-то на ходу всё. Будто в столовке обедаешь.

Шляхтин пожал плечами:

– Нормально.

– Ты мне мозги не пудри! – разозлилась Ольга. – Нормально… По-собачьи! Не хочешь, чтобы у нас серьёзно было?

Олег посмотрел на неё.

– Давишь?

– Сразу и «давишь»… – сбавила тон женщина.

Какое-то время шли молча.

– Я тебе всё расскажу, – сказал Шляхтин. Хмель прошёл, и жизнь сейчас казалась пустой и никчемной. Олег с тоской огляделся по сторонам. – Когда-нибудь расскажу. Потом.

Ольга смотрела на него, не зная, как реагировать. Похоже было, это не просто мужская отговорка. Она вздохнула, второй раз за вечер сказала:

– Трудно с молодыми.

Олег усмехнулся:

– А кому легко? Знаешь таких?..

И всё-таки он не выдержал, сорвался. Случилось это позже, когда уже миновали Казань с её хорошо просматривающимся из вагона кремлем, когда на неприметной станции сошла та молодая женщина с дочерью Асей. «Дядя, до свиданья!..» – радостно закричала в открытую дверь купе девчонка. Мать с большой сумкой в руках, которую она в узком вагонном проходе подталкивала впереди себя бедром, сурово одернула: «Не останавливайся!» и прошла к тамбурной площадке, даже не взглянув в его сторону.

Он почти не заметил их. Ночью спал плохо, хотя любил, чтобы стучали колеса, чтобы переговаривались в тишине сонных станций рабочие с молотками на длинных ручках, любил торопливый звон проносящихся за окном переездов. В обычное время было во всём этом уютное, милое, из детства, когда с мамой и её мужьями ездили из Куйбышева к деду Казимиру в гости. Сейчас по кругу опять и опять шло то, о чём старался не думать днём. Огромная толпа на перекрёстке Калининского проспекта и Садового кольца, угрожающе орёт в мегафон милицейский чин в каске и куцей шинели, издевательские слова Родимцева рядом: «Зря боится, эти не полезут, эти на шоу пришли посмотреть!..»

Он ворочался, стонала вместе с тонкой перегородкой вагонная полка, мял подушку, стараясь устроить удобней. Несколько раз поднимался и выходил курить в тамбур, остро чувствуя тоску и одиночество в куда-то несущемся в темноте громыхающем вагоне, возвращался в купе обратно. Стоило лечь – внизу справа огромная раскрытая книга бывшего СЭВ, здание Верховного Совета не разглядеть, но остро осязаемы идущие оттуда тревожные токи. «Мы с лекций сорвались, чего там ловить…», «Прикинь, мент на эсэсовца похож…», «Отвечаю, Ельцин надерёт жопу чечену, у него всё схвачено…», «Пиво где брали? Чё так дорого?..», «Короче, одни козлы на других поперли…», «Какой на фиг колхоз, сейчас не посылают!..» – реплики ребят студенческого вида с откупоренными бутылками пива в руках. Это уже на высоком крыльце кинотеатра «Октябрь», откуда лучше видно. Лица у ребят молодые, свежие, радостные. Рядом парни постарше, мужики. Эти больше молчат. Сдержанные разговоры о снайперах, засевших на крышах и верхних этажах. Зачем все это Ельцину надо, у него полномочий больше, чем у американского президента. С парламентом работают, а не берут в осаду. Клинтон, например, договаривается, Буш тоже договаривался. «Здесь не пройти, – зло цедит Родимцев и, пригнув голову, по-волчьи озирается. – Айда к метро, к «Краснопресненской». Там с тыла попробуем!..». Вид у него непреклонный, узкие губы сжаты, побелели. Женька! Они ещё не понимают, во что ввязались, примчавшись из своего Чифилевска. Время слов, упрёков и обвинений закончилось. Всё начиналось всерьёз, беспощадно. Где теперь твоя душа, Родимцев?..

Не выдержал он потом, за Свердловском и Тюменью, а в тот день ещё держал себя в руках. Ближе к обеду в купе появился странный человек в чёрной одежде. Он не выспался, всё было тускло, неинтересно, но этот молчаливый непонятный мужчина заставил исподволь присматриваться к себе. Действительно, странный. Отвечал на вопросы, если спрашивали, но сам первым не заговаривал. Немолодой, однако с длинными волосами, перехваченными на затылке резинкой. Аккуратная борода с пробивающейся сединой. Переодетый фээсбэшник?.. Не такая он большая птица, чтобы подсылать агентов. Для таких, как он, достаточно омоновца с дубинкой или снайпера (Родимцев!), неизвестно откуда посылающего смерть.

Некоторая отчуждённость, соблюдение границы между собой и другими заставляли думать, что это священник. Но не обычный – почему-то было ясно сразу. Раввин?.. Тогда где знакомые по анекдотам пейсы? Опять же свиной окорок, который этот человек с удовольствием ел, разложив снедь на откидном столике, пища явно не кошерная. Старообрядец?.. К таким мыслям подталкивали книги, неторопливый Мельников-Печерский, Заволжье – в армии читал. Наверно, до сих пор сохранились эти люди. Немногие из всего народа, кого власть не подмяла, как ни старалась, как ни ставила раком.

– Вы старообрядец? – напрямую спросил он, увидев, как попутчик после еды перекрестился двумя пальцами.

Тот спокойно, не удивившись бесцеремонности, ответил:

– Да, мы старой веры, истинного благочиния. – И принялся аккуратно убирать еду в целлофановые пакеты, а свиной окорок тщательно завернул в фольгу.

Он истосковался по серьёзным, выходящим за пределы обыденности разговорам, и потому сказал:

– Любая религия – это идеология. А идеология становится силой, когда у неё много сторонников… – И замолчал, ожидая реакции.

Попутчик сидел молча, никак не выражая своего отношения к сказанному.

– А какие могут быть сторонники, если служба идёт на непонятном языке? – продолжал он, привычно заводясь. – В Европе давно уже служат не на латыни, а на языках своих стран. У вас тоже на древнеславянском, как в официальной церкви?

– С Богом надо говорить на его языке, – не сразу ответил старообрядец. – Мирской язык, где ложь и сквернословие, не должен касаться Божьего слуха.

– А как же понять, что сказано в молитве или, например, в проповеди, если не знаешь древнеславянского?

Старообрядец посмотрел ясным взглядом.

– Я тоже не понимал, когда ребенком был. А всё равно родители в молельный дом водили. Потом как-то сразу понимать стал, суть Божьего слова мне открылась.

– Количество перешло в качество, – хмыкнул он, а сам подумал: «издевается». Однако сдержался. Этот человек был достоин уважения за одну только стойкость. По-настоящему она была разве что у ранних христиан да революционеров. Собственно, первые христиане и были революционерами.

Хотелось продолжать разговор, отвлечься от больного, саднящего. И он спросил о том, во что не верил, но о чём на исходе тысячелетия много говорили, в том числе в газетах и по телевидению – о предсказанном Библией конце света. Ему была ясна подоплека подогреваемого СМИ интереса (отвлекают, сволочи продажные, внимание от происходящего в стране скотства!), но хотелось поговорить с незаурядным человеком, хотя бы на время избавиться от бессильных убивающих мыслей.

– Не надо бояться конца света. Он не такой, как понимает человек слабым умом своим. Спаситель сказал, конец света придёт незаметно, как незаметно приходит весна.

– Весна!.. Весна – хорошее. А конец света – это конец всему, жизни – разве хорошо? – Он с досадой чувствовал, что слова звучат легковесно, глуповато, и злился на себя.

Старообрядец не стал ничего говорить, опустил глаза, губы его едва приметно зашевелились – надо полагать, молился. В Свердловске его встретили, в вагон вошёл крепкий молодой мужчина, почтительно поцеловал старообрядцу руку. «В здравии ли добрались, наставник?.. Машина ждёт вас». Легко подхватил багаж, двинулся следом за священником.

Конечно, не стоило идеализировать, наверняка и среди старообрядцев всякого дерьма хватает – человеческую природу не переделать. Но он всё равно проводил попутчика и встретившего его мужчину завистливым взглядом. Крепкие люди, сохранили веру в себя, в свою правоту, если столько времени не сдаются.

Жаль, жаль, мало таких!

У калитки Коковихиных Шляхтин столкнулся с главой сельской администрации Виталием Николаевичем. Судя по всему, старший из братьев Сухих только что побывал у Эдика. Плотный мужчина лет сорока протянул Олегу руку, широко заулыбался:

– Проведать бывшего сослуживца?.. Это дело, это правильно, друзей забывать нельзя. Вас как по отчеству?

– Не заслужил по отчеству.

– Не скажите. На работе о вас хорошие отзывы, и вообще. Вы бы зашли как-нибудь, есть что для газеты рассказать о работе администрации. А то ведь как? Люди только претензии привыкли предъявлять, никак после перестройки остановиться не могут. А хорошего не замечают.

– Можно зайти, – сказал Шляхтин. Он не мог привыкнуть к вниманию, с которым к нему относились в Прилепино как внештатному корреспонденту. – Было бы только о чём писать.

– Об этом не беспокойтесь. Не один же негатив кругом, хорошего тоже хватает.

Олег легко, с необязательным видом кивнул. Ступивший несколько шагов от калитки Виталий Николаевич вдруг обернулся:

– Пребывание продлили? Вы ведь у нас не прописаны? В смысле, регистрацию по месту жительства не прошли?.. Продлите, наш участковый за этим внимательно следит. Зачем вам неприятности?.. – И Виталий Николаевич опять широко, доброжелательно улыбнулся.

Эдик сидел перед телевизором. Он неловко, стараясь не потревожить ноги, повернулся на чмокнувший звук утеплённой, оббитой дорнитом двери. Рядом стояли его костыли.

– Непрост, смотрю, ваш глава! С подходом, – сказал, снимая куртку, Шляхтин. – Прописка, то да сё. Намекает, что завишу от него… Ты как?

– Вроде нормально… А чего ты хочешь, он лет десять рыбоучастком командовал. А мужики там такие, без подхода нельзя – пошлют… Чего стоишь, проходи.

Шляхтин снял недавно купленные унты, с удовольствием пошевелил пальцами.

– Жаркие… Правда, что Виталий Николаевич сам себя на главу выдвигал? – Приглаживая ладонями волосы, он ступил на Оксанино произведение, широкий, в полкомнаты, половик, сплетённый из разноцветных лоскутов. – Без комплексов, видно, мужик!..

– Ну. Говорит, вы на моё прошлое внимания не обращайте. Любая власть нуждается в руководителях, что советская, что новая. Лучше буду я, свой, чем пришлют кого-то… Родня, понятно, поддержала – Сухих полсела.

– Вот и посадили их себе на шею.

Эдик помолчал, поправил костыли. Чувствовалось, что-то не даёт ему покоя.

– Он ещё ничего, самый толковый среди них. Говорят, даже по молодости в драки не лез, как другие братовья… Чай будешь?

– Сиди. Чего он заходил?

Эдик взглянул чуть ли не виновато:

– Говорит, летом будут ремонтировать наш дом. Вроде как очередь подошла… Оксанка сколько раз ходила в администрацию, всё отказ. А тут… Чего вдруг?

Шляхтин усмехнулся:

– Началось. Альбина угрожает, этот умнее… Ты случайно заявление у участкового не забрал?

– Да ты что! Я Витьке не прощу.

– Правильно.

По телевизору выступал Ельцин. Представительный, с тщательно уложенными седыми волосами, в длиннополом кашемировом пальто, он стоял среди толпы, внушительно говорил, по обыкновению аффектированно, почти карикатурно напрягая губы. Маленькие заплывшие глазки казались злыми. Его окружали такие же, как он, рослые охранники с неподвижными лицами и быстрым взглядом. Рядом стояли какие-то простоватые тётки, ловили каждое слово Ельцина, благостно улыбались.

– Не могу смотреть, выключи!.. «Шта», «памашь», – передернуло Шляхтина. – Убийца!..

Он сделал несколько шагов по разноцветному половику. Пол под ногами ощутимо покачивался.

– Играет, – сказал Шляхтин после паузы. Ему было неловко за свою вспышку. – Отвык, сколько уже у вас не живу…

– А чего ты хочешь, – с готовностью подхватил Эдик, откладывая в сторону пульт. Он тоже рад был перевести разговор на другое. – Лаги прогнили, я хотел сам сменить, но тогда надо срывать полы. Возни до хрена. Домик-то не мой, сельсоветовский, пусть они и ремонтируют.

Олег взял со стола альбом в бархатной обложке.

– Дембельский?

– Ну. Телевизор надоел. Девчонки в школе, делать нечего – листаю…

На первой странице альбома значилось ровное, через трафаретку выведенное: Клатови 1984–1985. Дальше фотография Коковихина во внутреннем наряде. Стоит, как полагается дневальному, у тумбочки со штыком от АКМ на поясе. Сразу видно, «дух» – хэбэ не обмято, глаза испуганно уставились в объектив… А вот ребята дурят, надели костюмы химзащиты, изображают пьяную драку. Наверно, кто-то из земляков был дежурным по роте, открыл в отсутствие старшины оружейку и выдал костюмы. Сам прапор Малетин никогда не разрешил бы… Спортзал, он, Шляхтин, в гимнастёрке распояской показывает удар пяткой, Эдька внимательно смотрит. Лицо преданное, бесхитростное. Когда сделана фотография, понять трудно… Новый год, ёлка в ленкомнате, Эдька играет на баяне. Блестят за спиной игрушки и серебрится канитель, Коковихин смотрит открыто, радостно – такого бы брата…

Эдька обратил на себя внимание Шляхтина странным поступком. Вместе с парнями своего призыва он тогда только-только попал во взвод. И сделал то, чего от «духа» никто не ожидал. Находясь в кухонном наряде, забрался вечером в хлеборезку, набрал сахара, масла, белого хлеба и всё это принёс в казарму. Он не стал отпираться, когда его уличили в воровстве. Оказалось, даже хотел, чтобы это произошло. Свой поступок Коковихин объяснил так: на хлеборезке плохой замок, в неё многие лазят, воруют масло и сахар. Он хочет, чтобы прапорщик, заведующий солдатской столовой, поставил настоящий замок. Он ему как-то сказал об этом, но прапорщик стал ругаться, скомандовал: «Кругом марш, засранец! Не твоё дело». Так что иначе было никак. А ещё лучше, если дело дойдёт до командира части.

Шляхтин не знал, доложили полковнику о случившемся или нет, но замок на хлеборезке действительно вскоре висел другой. Эдьку тем не менее наказали. «Значит, решил пожертвовать собой ради общего блага?» – подколол Шляхтин. Ему, замкомвзвода, старшина приказал отвести Коковихина на «губу». Он с интересом посматривал на необычного парня. «Так воровали же, товарищ старший сержант! – словно удивляясь непонятливости, сказал «дух». – Кто-то должен набраться смелости!..»

А вот ребята сидят в курилке вокруг вкопанной в землю металлической бочки, щурятся то ли от сигаретного дыма, то ли от солнца… А эта фотка у него есть. Они в увольнении, памятник какого-то чешского короля на коне, на его фоне – он, Власта и Коковихин. Рядом с Коковихиным была подруга Власты, но здесь она отрезана – наверно, работа ревнивой Оксаны.

Шляхтин всматривается в милое Властино лицо, на минуту задерживает дыхание. Может, дурак, что прятался, не хотел, чтобы Власта приехала в Чифилевск, видела их жизнь?.. Любовь у них была настоящая, ничего похожего к другим женщинам Олег не испытывал. Сейчас-то наверняка Власта замужем, дети, муж, который не стесняется, что сантехник или станочник на заводе. Как не стеснялся своей работы Властин отец, продавец рыбного отдела в местном гастрономе. Отутюженный белый халат, очки в золочёной оправе, сачок в крепких руках – Власта его как-то Олегу показала. Внимательный взгляд, готовность дружелюбно подсказать и выполнить пожелание покупателя. Профессор. На Черномырдина похож. Почему у нас не так?..

– Я первое время по армии скучал, – сказал Эдик.

– Не рад был, что к Оксанке вернулся?..

Коковихин был единственным во взводе женатиком, Оксана окрутила его ещё до армии. Ребята постоянно Эдьку по этому поводу подкалывали.

– Да нет, рад. Но всё равно… А это, когда тебя уже в Союз перевели. Я в госпитале лежал с аппендицитом.

– Насыщенная у тебя жизнь была в моё отсутствие, товарищ лейтенант! – Олег усмехался, рассматривая фотографию Эдика в свободной байковой куртке и таких же штанах.

– Ага, лейтенант! Так рядовым и уехал на дембель.

Тоже по-дурацки вышло. Не дали бдительные особисты дослужить со своими парнями. И от Власты оторвали. Ему тогда стукнула идея присваивать звания. Этакий теневой кабинет лейбористской партии, общество вольных каменщиков. Командиру их роты он присвоил звание полковника и назначил командовать частью. Прапорщика Малетина разжаловал в ефрейторы. Некоторых офицеров роты повышал в звании, некоторых понижал – в зависимости от того, кто чего, по его мнению, стоил.

Конечно, офицеры об этом не знали. Знали ребята, которым Олег тоже раздавал звания. Поначалу было забавно наблюдать, когда один рядовой распекал другого: «Как стоите! Почему не приветствуете старшего по званию?!. Кругом! Строевым шагом!..» Вскоре Олег понял, ребята не догадываются, для чего он это всё придумал. Для них вроде как игра и возможность показать власть. А он хотел другого – чтобы каждому по заслугам, чтобы было справедливо и честно. В конце концов кто-то стукнул, всё стало известно первому отделу. Особисты решили, что в части готовится переворот, а рядом НАТО. Стали копать. Ничего серьезного не накопали, но на всякий случай Шляхина и ещё нескольких ребят, его «заместителей», из Чехословакии перевели дослуживать в Союз.

Сейчас-то Олег понимал, что повезло. Во времена службы деда Казимира вольные каменщики клатовского разлива получили бы сроки. Это в лучшем случае. Подпольная организация в воинской части – можно и так было их игру рассматривать.

– Знаешь, мне этот Виталий Николаевич… – заговорил Эдик. – Беспокойно как-то. То слышать не хотел о ремонте, а сейчас…

– Все нормально. Он купить тебя хочет, ты это должен понимать.

– Я понимаю.

– Ну и не поддавайся.

– Так мы с Оксанкой… – Эдик не договорил.

Снова чмокнула обитая дорнитом дверь. Шляхтин и Эдик повернули головы. На пороге, не двигаясь, стояла Галина.

– Только что в больницу звонила… – Эдикова сестра замолчала. – У Оксаны выкидыш.

Многое в Прилепино до сих пор было Шляхтину непривычно. Например, «вахта». Так здесь называли КамАЗ с оранжевого цвета утеплённой будкой – он выполнял роль автобуса.

Забираться в него нужно было по лесенке – пожилым, особенно женщинам, это было тяжело, сзади их обычно подсаживали. Зато внутри «вахты» было тепло при любой температуре на улице – из-под переднего сиденья шёл мощный поток горячего воздуха. Правда, тепло становилось не сразу, первые километры зимника дизель только нагревался. Но потом пассажиры оба часа езды до города изнывали от жары, некоторые даже снимали верхнюю одежду.

Шляхтин сразу сел подальше от печки. На задних сиденьях трясло, холод промерзшего за ночь дерматина проникал сквозь брюки и бельё, но лучше уж это, чем жара. Время от времени открывалась дверца, снизу за поручень хваталась рука, затем показывалась голова, а потом и целиком вырастал новый пассажир. Поднявшиеся в будку здоровались редко – здесь, как Олег заметил, здороваться не было особенно принято.

Ещё нет и семи, а уже светло. С конца января день стал на глазах прибывать – и намного быстрее, чем в Чифилевске. Там в это время Шляхтин добирался до своего «почтового ящика» в темноте, а здесь – пожалуйста, уже отчётливо видны труба котельной, ближний от дороги дом с окнами, затянутыми целлофаном, чтобы не дуло, лайки, провожавшие уезжающих хозяев. Оттого, что вокруг светло и заря широко раскинулась на востоке, даже дремать, как обычно утром в «вахте», не хотелось.

В очередной раз распахнулась дверца, и с улицы закинули тяжёлый мешок. Судя по всему, со щукой – мороженая рыба постукивала в мешке, как поленья. Потом показался Витька Сухих, чисто выбритый, в новом пуховике.

– Все из города везут, а ты в город, – пошутил кто-то не выспавшимся сиплым голосом.

– Так чё мне на других смотреть… – Трезвый Витька хмуро огляделся, прикидывая, где пристроить мешок, чтобы за дорогу щука не оттаяла и не потекла.

– На продажу?

– Ну.

– А то в деревне покупателей нет. Я бы у тебя взяла.

– Есть покупатели, да не те.

– Смотрите на него, разборчивый какой!..

Перед самым отправлением в «вахту» поднялся участковый.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он.

Это был где-то его, Шляхтина, возраста молодой мужчина с аккуратно постриженными усами и с армейской планшеткой в руке. Участковому ответил одинокий женский голос. Милицию в Прилепино не жаловали. Олег тоже нежности к этой структуре не испытывал, но подумал, что так относиться к человеку только из-за формы нельзя. Мужик, похоже, неплохой. Он хотя и заставил Эдика переписать заявление так, как у них полагается, но всё же принял. Похоже, в душе даже посочувствовал.

– Идите сюда. – Шляхтин поднял руку, привлекая внимание участкового. – Есть место.

Тот, секунду поколебавшись, ответил:

– Там трясёт. – И опустился на сиденье в передней части салона. Как раз посередине между ним и Витькой Сухих.

«Может, он прав, – подумалось Олегу. – Чтобы не упрекнули в необъективности. Здесь всё замечают».

В «вахту», живо поглядывая по сторонам, поднялся Геннадий. Подражая голосом Ельцину, заговорил:

– Россияне! Прошу обратить внимание на объявление!.. – И ткнул пальцем в красочную наклейку в торце салона. – Для слабовидящих и близоруких зачитываю. Землю – крестьянам, фабрики – рабочим, деньги – водителю! Так что, россияне, обелечиваемся!..

В «вахте» заулыбались, принялись разглядывать недавно появившуюся наклейку с профилем Ленина и процитированными Геннадием словами. Женщина, которая была готова купить у Витьки Сухих щуку, неопределённо хмыкнула:

– Ничего народ не боится…

С работников жилищно-коммунального отдела, к которым относился и сам, Геннадий денег за проезд не брал. Но к Шляхтину всё-таки подошёл. Наклонившись, зашептал:

– Думал, мент сядет в кабину, спросил бы, как с заявлением. А бабка Болдырева первая впёрлась, не гнать же… – И Геннадий быстрым движением поправил шапку, то и дело сползающую с лысой головы.

Участковый наезжал в село нечасто. За ним было закреплено ещё несколько вахтовых посёлков неподалёку от нефтяных месторождений. Так что приходилось ловить момент. Шляхтин сказал:

– Я сам спрошу.

Сразу за последними домами начинался чёрный еловый лес. Давно не было ветра, и лапы опустились под тяжестью снега, делая высокие ели узкими, похожими на острые пики. Довольно часто лес отступал, тогда по обеим сторонам распахивалось заснеженное пространство с редкими худосочными деревцами – болота, догадывался Шляхтин. По ним только зимой и можно было ездить, когда они промерзали. Олег слышал, летом и ранней осенью до города долго и нудно нужно добираться на катере по петляющей реке. Сам он прилетел на вертолёте – другой возможности попасть в Прилепино в октябре не было. Заглушая в себе беспокойство – как-то встретит Эдька, ведь явится незваным, даже не предупредил, – Олег с удивлением смотрел сверху на непривычно ранний снег, на деревья, росшие прерывистыми дугами, напоминавшими части огромных концентрических кругов, расходившихся из неизвестного центра. Тогда ещё подумалось: может, в здешних краях тоже что-то вроде Тунгусского метеорита упало?.. А что, ведь Сибирь.

Порой зимник петлял по горельникам. Жутковато тянулись вверх чёрные стволы без ветвей. «Сколько сухих дров пропадает!» – подумалось Шляхтину. У них с Афанасьичем намечался топливный кризис – запасённые с осени дрова не были рассчитаны на две печки.

– Добрый день. – Шляхтин решительно подсел к участковому. Место рядом с ним никто так и не занял.

Участковый, повернув голову, кивнул. По лицу было видно, что он знает, о чём сейчас заговорит Шляхтин и готов ответить на любой вопрос, входящий в его компетенцию.

– Как там с заявлением Коковихина?

– Работа практически завершена. С подозреваемого Сухих сняты все необходимые показания.

Олег хмыкнул:

– Подозреваемый…

– Таков порядок. Пока суд не установит его вину, он подозреваемый.

– И где сейчас заявление?

– Все материалы переданы в отдел внутренних дел.

– Дальше суд?

– Да. Если начальство решит, что всё сделано как надо.

Боковым зрением Шляхтин отметил, что Витька на своём сиденье подобрался, стараясь за шумом мотора разобрать, о чём они говорят. Участковый, казалось, не обращал на Витькину заинтересованность внимания.

– Есть ещё вопросы?

– В общем, нет. – Олег уже приподнялся, чтобы вернуться на место, но неожиданно для себя спросил: – Вы в армии в каком звании были?

Участковый удивлённо вскинул глаза.

– Капитан. А почему вы решили, что я из армии?

Шляхтин пожал плечами.

– Газеты пишут, сейчас многие из армии увольняются. Не хотят против собственного народа воевать. Как возле Белого дома.

Участковый отвёл взгляд, ничего не ответив. Никакой реакции.

В город Олег ехал по делу. Нужно было закупить для ЖКО разной мелочёвки по электрической части – розеток, патронов, предохранителей. Запас провода для внутренней проводки тоже подходил к концу.

Высадив на автостанции пассажиров, они с Геннадием принялись колесить по выросшему на нефтяных дрожжах городу. Он наполовину был ещё барачным, деревянным, но центр уже заполняли высокие белые многоэтажки. Под стать были и улицы – широкие, как проспекты где-нибудь в Москве или Питере. То ли всё здесь шло ещё по инерции, то ли корёжащие страну реформы миновали здешние места, но строился город с размахом. Это вызывало смешанное чувство уважения и неприязни.

– Что ты скажешь! – сокрушался Геннадий, когда в очередной раз оказывалось, что нужного магазина на прежнем месте нет. – Отличные «Электротовары» были, перед Новым годом микроволновку с Галиной покупали. Куда что девается!..

Видно было, ему перед Шляхиным неудобно – старожил здешних мест, а города, получалось, толком не знает. Перебравшийся в кабину Олег поглядывал на его сосредоточенный профиль. После спокойного Прилепино Эдькин зять, похоже, чувствовал себя на городских улицах неуютно. Подавшись вперед, он обеими руками держался за баранку.

– Торговля, смотрю, у вас нормально живёт, – попробовал ободрить его Олег. – Расширяется, раз на новые места переезжает.

Геннадий будто не слышал.

– Обидно, я ж город сам строил, срок в колонии рядом тянул!.. – Он не отрывал взгляда от дороги. – Все время чё-то меняется, чё-то по-другому. Привыкать не успеваешь.

– У вас хорошо. Не то что на большой земле.

– Ну! Бабки у народа имеются. На большухе, говорят, нищета…

Наконец, купили всё, что было нужно. Заехали в больницу. Оксана спустилась в вестибюль бледная, с кругами под глазами. Однако голос у неё был бодрый:

– Как там мои девки? Эдька ещё на костылях? – Она плотнее запахнулась в махровый халат, достающий ей почти до пят.

– Не бери в голову, всё нормально. Эдька скоро плясать будет. – Геннадий преувеличенно бодро улыбался.

– Скажи, пусть позвонит. Совсем про жену забыл, плясун… Галя винегрет передала? Я просила.

– Держи. Вот ещё апельсинов купили… Когда домой отпустить обещают?

– А кто их знает! Боятся осложнений.

Все трое чувствовали себя скованно. Если бы здесь была Геннадиева Галина, было бы по-другому. Не станешь же говорить с Оксаной о её несчастье – выкидыше. Есть грань, о чём можно мужикам с женщиной говорить, о чём – нет. Так что попрощались с Оксаной они довольно быстро, почти с облегчением.

Возвращаться в село «вахте» предстояло в пять часов, и Шляхтин, пока ещё было время, попросил подбросить к редакции. Она находилась на окраине города, как говорили здесь, в промзоне. Олег в редакции уже несколько раз бывал и кое с кем успел познакомиться.

Ничем не примечательную дверь он открыл, немного волнуясь. Ему казалось, что на всём в редакции была особая печать. Комнаты как комнаты, вытертый линолеум, довольно обшарпанные столы. Внешне заурядные люди курили на лестничной площадке, ходили по коридорам, перекидываясь малозначащими словами – всё, как в какой-нибудь конторе жека. Но то, что в редакции думали и писали, расходилось в тысячах экземпляров, получало самостоятельную жизнь. Быть может, более реальную и важную, чем та, что существовала на самом деле.

– Заходи. – Виктор Дарьин, заместитель главного редактора, выключил диктофон. Он поднялся навстречу и протянул руку. – Как Прилепино поживает? Привез что-нибудь?.. Привози и присылай, материалов из района не хватает.

На самом Дарьине лежала как бы двойная печать. Он был не только известным в здешних краях журналистом, но и депутатом расстрелянного Верховного Совета. Газета довольно часто печатала его материалы о том, как всё происходило. Первое, что Олег делал, раскрывая районку, это искал статьи Дарьина.

– Ты только послушай. – Саркастически улыбаясь, Дарьин включил диктофон и отошёл к окну. – Как люди чувствуют конъюнктуру, позавидуешь!..

Мужской голос раздумчиво говорил о том, что баррикады – плохое место для творца. Портится зрение. Ты уже видишь мишень, а не человека с его божественной, непонятной и загадочной сущностью. Наше общество ещё очень плохо, ещё очень медленно встраивается в глобальную интеллектуальную систему. Мир давно уже мыслит в других категориях, нет безоговорочно правых и безоговорочно неправых. Петр Великий был жесток, сотни тысяч людей погибли, возводя Петербург. Но ведь остались великолепные образцы архитектуры, непреходящие шедевры. Это лучший памятник строителям Петербурга, запечатлённый в камне след их жизни, которая сама по себе могла мало что значить.

– Кто это? – тихо спросил Шляхтин.

Дарьин, не останавливая записи, вполголоса назвал имя известного художника, тоже недавнего депутата Верховного Совета.

– Привозил в город свою выставку, горсовет оплачивал. Чёс по городам и весям, на особняк в Швейцарии зарабатывает… Ты дальше, дальше слушай! Сейчас самое интересное.

Известный художник говорил об ошибочности расхожих стереотипов. Кто Савва Морозов или его тезка Савва Мамонтов? Коммунисты их считали фабрикантами, эксплуататорами. А сколько полезного оба сделали для русской культуры! Или тот же купец Третьяков. Мир сложен, всё в нём переплетено и взаимосвязано. Старая система представлений рушится и крошится, новая ещё не родилась, есть какие-то догадки, предположения, но в действительности будущая реальность не только дальше нашего знания, но и дальше нашего воображения…

Известному художнику недавно рассказали потрясшую его до глубины души историю. Ребята, школьники, отправились в экспедицию по местам боёв – кажется, в Брянской области. Это было ещё при коммунистах. Нашли не захороненные останки. Похоронили их, как полагается, с почестями. Потом оказалось, что это были немецкие солдаты. Так что бы вы думали? Отряд разогнали, директора школы исключили из партии. Дикость? Однозначно! Жизнь человека самоценна, немец ли это, русский, казах или англичанин. Человек погиб, прекратила существовать целая вселенная…

– Ну и так дальше! – Дарьин выключил диктофон. – Хорош, правда? Общечеловеческие ценности! Болтая о них, Союз развалили. Сейчас за Россию взялись… Я ему отвечу! Жаль, не успеет прочесть, уедет.

Олег решился не сразу:

– Кое-что он правильно говорит.

– Что именно? – живо повернулся Дарьин.

– Дико живем. С человеком у нас никогда не считались и не уважали. Ни при царе, ни при коммунистах, ни сейчас. Это нормально, что через столько лет не все солдаты похоронены?..

Дарьин терпеливо улыбнулся:

– Приманка, неужели не понимаешь? Сама по себе правда – приманка. О ней начинают говорить, когда выгодно. Горбачёв на этом перестройку провернул!.. А насчёт Мамонтова и Морозова, так прибавочную стоимость никто не отменял. Чтобы они могли меценатствовать, дети фабричных рабочих недоедали. О фашистах не говорю – их никто на нашу землю не звал. Для меня не всё равно, кого с почестями хоронят!..

Наверно, это было правдой – то, что говорил Дарьин. Но Шляхтина в интервью больше задело другое. Слишком легко именитый художник отдавал человеческие жизни за красоты Петербурга. Если уж говорить об этом городе, то Олег считает, что и блокада, которую так героизировали в советское время, того не стоила. Позволь жителям покинуть осажденный город, таких жертв не было бы. Свои не выпускали из Ленинграда, свои, сейчас из этого уже не делают тайны!.. А главное, что и красоты архитектуры не вечны. Так стоят ли они человеческих жизней? Получается, шило на мыло, даже если жизнь людей сама по себе бессмысленна.

Но сказать всё это Дарьину Олег не успел. Тот взглянул на часы.

– Извини, старик, надо идти. – В его лице появилось нечто официально-отстранённое. – Сейчас планерка, главный редактор будет цэу давать… Где материал про дебошира, о котором по телефону говорил? Напечатаем однозначно. А вообще-то больше упор делай на социальные проблемы, на отношение народа к режиму. А кто из деревенских хороший, кто плохой… Нужно, конечно, но не это сейчас главное. Ну, бывай.

– Это кто? – спросил Олег, когда они впервые приехали из Куйбышева к деду Казимиру в гости. И показал пальцем на портрет усатого военного со звездой Героя Советского Союза и большой красивой звездой на золотых погонах. По случаю приезда вся семья сидела за празднично накрытым столом, взрослые уже были навеселе.

– Неужели не знаешь? – громко удивилась мама прежде, чем Олегу ответили, и округлила глаза. Здесь, у дедушки в гостях, она вела себя преувеличенно оживлённо. – Мы же с тобой в книжке читали! Мальчик, а память прямо-таки девичья. Ну-ка, вспоминай, сладкий мой!.. – И мама подалась к Олегу, прижала к себе его голову.

Олег знал эту мамину привычку при посторонних преувеличенно удивляться, быть ласковой до приторности и громко смеяться. В такие минуты она была ему неприятна. Он отодвинулся.

– Девушка с характером, – то ли упрекнула, то ли одобрила тетя Ванда, жена дедушки Казимира, рыхлая, с мучнистым бледным лицом.

– Я не девушка. – Олег посмотрел на неё исподлобья.

Все засмеялись.

– Ребёнок, не знает!.. Олежка, это фильм так назывался, старый, ещё довоенный.

– Замолчали! – громко перебил всех дедушка Казимир. – Молчим!.. Вопрос задан и требует ответа. – Дедушка поднял глаза на портрет и выдержал паузу. – Это, Олег, великий человек, генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин. Под его руководством мы победили фашистов. И я горжусь, что носил имя сталинского сокола, как бы ни смеялись над ним прихвостни Никитки Хрущёва и Лёньки Брежнева!.. – Дедушка неожиданно ударил по столу кулаком. Рюмки на столе подпрыгнули и опрокинулись.

– Казимеж, по цо то робиш? – сказала тётя Ванда и быстро взглянула на гостей. Ей было неловко.

– Брось своё пше-пше! Я не поляк, я советский человек!.. Никитка с Лёнькой Сталину в подметки не годятся, а в грязь втоптали, ублюдки. Кем они были? Мелкота! Хозяин сказал бы говно жрать – жрали бы и спасибо говорили. Кто их поднял, кто возвысил? Быдло неблагодарное!..

Дядя Кирилл, новый мамин муж, достал сигареты и молча вышел на крыльцо. За ним, встревоженно оглядываясь на дедушку Казимира, вышла мама. Шмыгнул следом и Олег, испуганный случившимся.

– Крутой у тебя старик, – сказал дядя Кирилл, закуривая и сплёвывая попавшую на язык табачную крошку.

– Сталин – его больной мозоль, имей в виду.

Дядя Кирилл пренебрежительно повёл плечом.

– Мне что с ним, детей крестить?.. Хоть сейчас могу уехать.

– Он хороший, увидишь. Просто выпил.

– Сталинский сокол… Контуженный?

– Да нет же, говорю. Характер такой.

Мама и дядя Кирилл замолчали. Через неплотно прикрытую дверь слышалась непонятная речь, Олег различал только «пся крев» – эти слова он иногда слышал от мамы, когда та на кого-нибудь очень сердилась.

– Ты тоже по-польски говоришь? – Дядя Кирилл с интересом взглянул на маму.

– Так, отдельные слова. Родители развелись, когда я ещё в школу не ходила. Как Олежка сейчас… И отец почти не говорит, это Ванда его с толку сбивает.

Минут через пять на крыльце появился дедушка Казимир.

– А чего это вы сюда удрали? Ну, погорячился я малость, так не на вас же. За стол, живо! Ванда беспокоится, её фирменный бигус остынет. Если на мой вкус, так он даже лучше, когда холодный. Ну, вперёд и с песней!..

Приезжали из Куйбышева к дедушке они почти каждый год. Как позже понял Олег, мама считала необходимым показывать деду каждого своего нового мужа. Она, видимо, хотела услышать, что ей ждать от этого брака. Мама была пышнотелой блондинкой, работала в ресторане, и как-то так получалось, что часто выходила замуж. Во время каждого приезда дедушка ругался на неё, обзывал нехорошими словами. Мама плакала, но выходить замуж и привозить на смотрины новых мужей не переставала. Когда Олегу исполнилось десять лет, дедушка объявил:

– Я у тебя хлопца забираю. Пусть твоего блядства не видит. Ты в свою мать, а яблоко от яблони – сама знаешь.

Мама зарыдала. С тем, что Олег будет жить у деда, она смирилась довольно легко, а вот свою мать в обиду давать не хотела:

– Ты несправедлив к ней, она женщина. Если б кто знал, сколько у женщины соблазнов, если б кто знал!..

Дедушка Казимир отрезал:

– А я мужчина, соблазнов не меньше. Но о семье всегда помнил, с чёрными ишачками не вязался.

Здесь была какая-то история, в подробности которой Олега, даже когда он вырос, не посвящали. Что-то насчёт военного городка на окраине Баку, скучающих женах морских лётчиков, некоторые из которых заводили любовников-азербайджанцев. И что-то ещё – смутное, с двусмысленным подмигиванием, с намёками на какой-то шоколадный бар, до которого азербайджанцы любители. С возрастом Олег стал догадываться, о чём речь, но точно знал одно: после развода с первой женой дедушке, в ту пору подполковнику, командиру эскадрильи, вынесли строгий выговор по партийной линии. А тут как раз подоспели хрущёвские сокращения, дедушку из армии уволили.

Ему вместе с фронтовыми оставалось чуть больше года до двадцати пяти лет выслуги, которые давали право на полную пенсию, но дослужить не позволили. По вскользь обронённым словам Олег знал, что некоторые офицеры грозились застрелиться, их жены валялись в ногах у командира части. Дедушка просить и унижаться не стал. Довольно часто по разным поводам повторял: «Хоцяж пенендзы не мам, але гонор мам!»[3]. По выражению лица трудно было понять, то ли дед ёрничает, то ли говорит серьезно.

Воспитывать Олега он стал жёстко. Сразу установил почти военную дисциплину с чёткими часами подъёма и отбоя, помощи по хозяйству, прогулок на улице. Уроки никогда не проверял, но за двойки спрашивал строго. Когда в Чифилёвске полуподпольно появились первые секции каратэ, отвел Олега в одну из них. «Бокс – детские игрушки, а это дело, – сказал он. – Своё достоинство надо уметь защищать, желающие нагнуть всегда найдутся».

Олегу врезалось в память, как дед колол свиней. Их дом стоял на окраине Чифилёвска, рядом – огород и сарай с курами и поросятами. Хозяйством в основном занималась тетя Ванда, но подросших поросят в начале зимы колол дедушка Казимир сам, специально никого не приглашали. В марте поросят привозили (обычно двоих) откуда-то из деревни, тетя Ванда их выхаживала, на первое время помещала в ящик у печки и кормила из бутылочки молоком. Олеговой обязанностью было рвать для них траву, он же летом пас поросят в переулке. Это было мучительно. Во-первых, стыдно перед ребятами, во-вторых, поросят приходилось защищать от собак. Те любили их гонять, особенно собакам нравилось кусать большие уши. Визга было на пол-Чифилёвска, поросята неожиданно быстро бегали, так что от Олега требовалась немалая прыть, чтобы уследить за ними.

Оснований для нелюбви к этим животным у него было достаточно, однако Олег всё равно старался уйти из дома, когда дед собирался их колоть. Но однажды тот сказал: «Будешь помогать. Привыкай к жизни». Он достал трофейный немецкий штык, надел старую телогрейку и кивнул: «Пошли». «Может, рано ему, Казик, то видеть?» – попыталась вмешаться тетя Ванда. «Не рано, – отрезал дед. – Где таз для крови?»

Когда свинья – с предсмертным визгом, со стекающей в эмалированный таз дымящейся кровью – была заколота, состояние у Олега было полуобморочное. «Не отворачивайся! Смотри! – прикрикнул дед. – Ты мужчина!..» Он вытер и отложил в сторону штык, взялся за паяльную лампу, чтобы опалить щетину. Свинья, вытянувшись, лежала на брезентовой плащ-палатке, глаза у неё были закрыты, как у мёртвого человека. В закуте, чувствуя неладное, билась другая. «Никуда от жизни не денешься. Надо сразу быть готовым, – спокойно сказал дед. – А эта пускай пока поживёт, картошки ещё много».

Ни кровяной колбасы, но борща со свининой Олег тогда есть не стал. Но позже привык, стал есть опять и уже не бледнел, когда нужно было помогать деду. А в лет пятнадцать, когда появилась сила, сам заколол первую свинью. И удачно – сразу попал в сердце.

Но это всё быт, приземлённая повседневность, в которой жила семья. Духовную ауру составляло другое. Дед Казимир воевал в морской авиации Северного флота, имена адмирала Головко, первого во время войны дважды Героя Советского Союза летчика Сафонова, его друга Коваленко, тоже Героя (оба были сослуживцами дедушки), командира легендарной подлодки «Щ-417» Гаджиева, других известных североморцев, лётчиков и моряков, постоянно витали в неказистом домике на окраине Чифилёвска.

Дед Казимир говорил о них так запросто, даже панибратски, что казалось, эти люди минуту назад по-соседски заходили на чай. Олег иногда думал, что дед до сих пор сердцем там, под Мурманском, среди бомбёжек, боевых вылетов, незаходящего солнца летом и полярной ночи зимой, когда солнце можно увидеть, только поднявшись на лендлизовском «харрикейне» на несколько сот метров над землёй. Возможно, это были лучшие годы деда, несмотря на гибель друзей, на то, что сам он мог запросто не вернуться с задания, что морскому лётчику ещё хуже, чем обычному военлёту – тот хоть мог спастись на парашюте, а прыгать в холодное Баренцево море означало верную смерть.

23 февраля дед особенно тщательно правил на ремне вечную золингеновскую бритву, необыкновенно острую, перерезающую на весу волос.

– Старый пёс, – бормотал дед, взбивая в пластмассовом стаканчике мыльную пену и придирчиво рассматривая в зеркале своё немолодое, в жёстких складках лицо. – Но порох в пороховнице ещё есть! Правда, пани Ванда?

Жена махала на него рукой.

– Ты что такое при ребёнке говоришь!..

Дед удивлялся:

– А что я сказал? Пусть будет стыдно тому, кто подумал дурное!

В такой день дед надевал парадную форму. Чёрный китель с глухим стоячим воротничком, ордена на правой стороне груди и медали на левой, морской клёш брюк и чёрные ботинки. Олегу особенно нравились ордена Боевого Красного Знамени, они почему-то были привинчены слева, над медалями. Их у дедушки было три. «Одного не хватило, дали бы Героя», – с горделивым сожалением произносил дед. На встречи с пионерами он обычно брал с собой фотографии военной поры.

– Вот Коля Яценко и Миша Вохрушев. А здесь Витька Зайцев и Валя Бурковский. Эти оба погибли, эти живые. – Дед на секунду озадаченно вздёргивал брови, но печали в его голосе не чувствовалось. Похоже, все четверо сослуживцев оставались для него живыми. Может быть, потому, что мёртвыми Колю Яценко и Мишу Вохрушева он не видел. Просто не вернулись с задания, растворились в заполярном небе, в низких северных облаках. И всё.

Олег уже тогда подозревал, что у деда особое отношение к жизни и смерти. Он, похоже, отдавал себе отчёт в том, что жизнь лётчика может в любой момент оборваться. И не только во время войны. Когда в конце сороковых полк перевели под Баку и стали переучивать на новой, реактивной, технике, лётчики тоже гибли, и немало. Дед Казимир, должно быть, подготовил себя к смерти ещё в довоенной Каче, в лётном училище, когда понял, что у красивой формы и завидного звания «военлёт» есть оборотная сторона. И принял её как неизбежное.

Здоровье у деда было отменное. Когда Олег вернулся из армии и, случалось, они выпивали, дедушка в конце застолья, отбросив ногой стул, поднимался. «А теперь проверка на вшивость! Давай «волчок». Это означало, что нужно нагнуться, почти касаясь головой пола, и вращаться. Олег терял равновесие быстро. «А ещё старший сержант Советской Армии! Учись!» – насмешливо говорил дед Казимир и принимался вращаться сам. Олег не помнил, чтобы он когда-нибудь упал, несмотря даже на выпитое. И «ласточку» держал в любом состоянии.

Олегу порой казалось, дед сознательно следит за своим здоровьем, чтобы быть готовым в любой момент сесть за штурвал. Но только боевого самолёта. Все гражданские машины он именовал кукурузниками и отказывался работать в мирной авиации, хотя предложения после увольнения в запас были. Его уверенность, что может ещё пригодиться, не колебал даже возраст. Дед ждал войны. Война было то, где он жил полной жизнью. Олег помнил, с какой пристальностью дед следил за событиями во Вьетнаме, за ковровыми бомбардировками американцев. «Они слабенькие, перегрузки переносят плохо, – говорил он о вьетнамских лётчиках-истребителях. – Разве на рисе много навоюешь?! А этих козлов бить можно. Наших бы ребят туда!». Чувствовалось, под нашими ребятами он имеет в виду себя тоже. Позже с таким же пристальным вниманием дед Казимир ловил сообщения о действиях советской авиации в Афганистане. Говорил: «Там климат похож на бакинский!..» И ноздри у него раздувались.

Дед хотел, чтобы Олег стал военным и, разумеется, лётчиком. Исподволь подводил его к такому решению. Кроме рассказов о бравых сослуживцах и боевых вылетах классе в девятом заставил надеть свою отдающую нафталином парадно-выходную форму. Олег нехотя подчинился. Дед с удовольствием смотрел на него. «Полубокс бы ещё, а не эти лохмы». Тетя Ванда заахала: «Красавец!». Но ни её восхищение, ни тусклый блеск наград не произвели на подросшего Олега особого впечатления. «Не хочу, чтобы со мной поступили, как с тобой». – «А как со мной поступили?» – надменно вздёрнул подбородок дед. «Дали под зад коленом из армии». – «Олег!..» – вскрикнула тебя Ванда. Дед потемнел лицом, но ничего не сказал. В тот день он напился и кричал на всю улицу: «Прав засранец! Тыщу раз прав! Спасибо партии и правительству! Слава Родине! Да здравствует Никитка Хрущёв, сука кукурузная!..»

С Олегом после того случая дед не разговаривал несколько недель. А когда после школы, недобрав баллов, Олег не поступил в институт и пошел в ПТУ при опытном производстве КБ имени Цандера, дед только махнул рукой: «Пусть делает как знает! Его жизнь». И разговоров о военной службе больше не заводил.

К Горбачёву дед сразу отнесся с подозрением – считал, что новый генсек слишком болтлив. И ещё это родимое пятно на лбу. Как ни странно для человека его характера, дед был суеверным, верил во всякие приметы. «Мишка-меченый», или просто «Меченый» – так он прозвал Горбачёва. Там, где в действиях демократичного, располагающего к себе первого лица государства Олег видел желание наконец-то дать простому человеку почувствовать своё достоинство, позволить распрямиться и перестать быть безропотным холопом, дед саркастически хмыкал: «Этот ещё похлеще Никитки будет. Заведёт куда-нибудь, не выберемся» – «Дед, ты же поляк, гордый человек! Смотри, какие дела «Солидарность» у себя закрутила, а ты!..» – «Я советский человек, а не поляк! Пошли они со своей «Солидарностью»!.. Раскачивает Меченый страну. Везде план выполняется и перевыполняется, а продукты и водка по талонам. Скажи, зачем народ озлобляет? Чего добивается?»

Откровенно говоря, Олег и сам не понимал, почему так происходит. Чтобы купить спиртное на свадьбу, ему пришлось записываться на приём к секретарю горкома – иначе было не достать. Как-то их с Леной (они тогда только начали встречаться) дождь загнал в магазин «Часы». От нечего делать стали рассматривать витрины. Выбор был большой – от дорогих в золотом корпусе до самых простеньких, для подростков. «Какие ты мне на свадьбу подаришь?» – впервые закинула тогда удочку Лена. Она кокетливо закусила губу и смотрела искоса. «Не торопишься ли, радость моя?», – усмехнулся Олег. А когда через несколько месяцев и в самом деле пришлось думать о свадебном подарке, он решил зайти в тот самый магазин. Прежнего изобилия и в помине не было, будто водой смыло. Никак не могли все часы раскупить за это время, не такая уж большая потребность в них была у жителей Чифилёвска! А тем не менее.

С продуктами ещё хуже. Как-то под Первое мая, когда стали отоваривать талоны на мясо, тетю Ванду увезли из магазина на «скорой». Стоять ей пришлось с самого утра, в толчее и духоте она так и не дождалась своей очереди. «Это Меченый специально делает, – убеждённо говорил дед. – Кузбасские шахтёры уже бастуют. По забугорному радио передавали, Меченый может вздохнуть с облегчением. – И передразнил Горбачева: – Процесс пошёл, мать его! Главное, товарищи, начать!..» Олег полушутливо изумился: «Дед, ты что, «голоса» стал слушать?! Ты, коммунист с довоенным стажем!..» Дед не смутился: «Они хоть меру знают. А почитай «Огонёк» или «Московский комсомолец». Так только враги пишут. Хуже геббельсовской пропаганды». – «Хватит, намолчались. Пора и правду говорить» – вступился за прессу Олег. «Всё подряд обсирать – это правда?!» – «А что, мало у нас глупостей и скотства, скажешь?» – «Ни хрена ты не понимаешь! – прикрикнул дед. – Молод судить, что хорошо, что плохо». – «Ну вот! Чуть что – молодые, не понимаем!..» – «Ладно, закрыли тему. – Дед непримиримо сжал губы. Помолчал. – Сам увидишь, к чему Меченый приведет. Мы-то отжили, вас, дураков, жалко».

Непонимание отдалило их друг от друга. При Олеге дед перестал комментировать телевизионные и газетные новости. Срывался лишь тогда, когда речь заходила о войне. «Какого хрена положили под Будапештом две армии, если сейчас разрешают венграм называть нас оккупантами? За что брат погиб на Зееловских высотах? Восемнадцать лет парню, бабы не знал, ничего!.. Меченый просирает все, что кровью добыли. Лучший немец! – передергивало деда от газетных сообщений о том, что объединённая Германия так назвала Горбачёва. – Ты стань лучшим русским, иуда! Не американцы нас поставили раком – свой сдал! Зачем воевали и миллионами гибли – чтобы этот к разору привёл?!»

Особенно деда возмущала история с Хоннекером. Престарелый бывший руководитель ГДР искал пристанища в посольствах третьестепенных стран, отовсюду его гнали, не давали умереть спокойно – у Хоннекера был рак в последней стадии. «Тебе бы, скотина, такое! – свирепел дед, имея в виду Горбачёва. В такие моменты он забывал, что рядом Олег. Сочувствие деда к такому, как сам, старику было сильнее. – В гости ездил, обнимался, а сдал не за х…р!..». – «А зачем Хоннекер приказал стрелять в тех, кто хотел жить в ФРГ? Сотни людей погибли, когда пытались границу перейти» – вступался за Горбачева Олег. «Если в Москве были бы против, Хоннекер не посмел бы! Нечего на него всё валить. Мы их вот так держали! Имели право, от Гитлера спасли. Всю эту мелкую пиздобратию тоже – румын, болгар и другую шелупонь…»

На 9 Мая дед обычно ездил в Москву, в сквер у Большого театра. Там собирались фронтовики, искали своих однополчан, обнимались, пели под гармошку «Катюшу» и «Синий платочек», пробовали плясать. Дед возвращался домой пьяненький, высокомерно требовал у Ванды ещё водки, сердился, если та не давала. «Не розумеш, дурна кобета, цо то за праздник! – мешая русские и польские слова, кричал он. – Никого от всей дивизии не оставось! У прошлому року быво, зараз нет!..»

В последний раз он вернулся рано. Тетя Ванда позвонила по телефону: «Олежка, приди до нас, надо». Он с Леной и Павлушкой собирались в парк, договорились с Родимцевыми покатать молочных брата и сестру на каруселях. На недовольный взгляд жены Олег сказал: «Надо идти. Ванда просто так срывать не станет». И оказался прав. Дед с разбитым лицом лежал на диване, на спинке стула висел его разорванный чёрный китель с остатками наград. Несколько вырванных с мясом орденов лежали на столе.

«Что случилось?» – «Хулиганы в электричке напали», – тетя Ванда отвела взгляд. Олегу бросилось в глаза, как она за последнее время сдала. Даже перестала пудриться и подкрашивать губы, что делала раньше постоянно. «Не клепай на хлопцев, нормальные читатели демократической прессы! – Дед Казимир пробовал ухмыляться распухшими губами. – У тебя, говорят, много наград, ты виноват. Если бы немцы победили, мы жили бы хорошо… Стали срывать ордена. Ну, я им тоже показал!..» – «Скорую вызывали?» – спросил Олег. «Какая на х…р скорая! – возмутился дед. – Ну, побили старого дурака, пройдёт!.. Ванда, там у нас есть? День Победы всё-таки».

Однако случившееся подкосило деда, как он ни бодрился. «Скорую» вызывать всё-таки пришлось, случилось это ночью. Обширный инсульт. Тело почти перестало слушаться деда, он не мог говорить. Но воля была не сломлена. Дед упрямо шёл к цели, которую на этот раз себе поставил. Отказывался от лекарств, вырывал из вены иглу капельницы. Тете Ванде ничего не объяснял, а когда в больницу приходил Олег, показывал вверх пальцем действующей руки – туда, мол. Пора.

Вряд ли дед рассчитывал на рай, да и не верил он ни в Бога, ни в чёрта. Когда после его смерти Олег вспоминал этот направленный вверх сухой стариковский палец, то невольно думал: если дед и имел в виду небо, то лишь как место, куда ушли его боевые друзья, морские лётчики. Он хотел опять оказаться там, где свои словечки и подначки, где хорошее это хорошо, а плохое – плохо. Закончилась эпоха, а в новом времени дед Казимир был чужой.

Олег ловил себя на мысли, что объясняет жест деда слишком патетично и красиво. Но что все наши оценки перед лицом смерти?

Ночью Олега разбудил стук в перегородку. Он не сразу понял, где он и кто стучит. Перед этим снился Павлушка. Сын сидит за столом на высоком складном стуле, зажал в кулаке ложку, пробует есть самостоятельно. Ему где-то годик, он весь измурзался, щёки в манной каше. Лена смеётся и, наклонившись к Павлушке, облизывает их… Воскресное утро, солнце ломится в окно кухни, семья в сборе, и так было хорошо, что не хотелось просыпаться.

– Хреново дело, – встретил его Афанасьич. Полусогнутый, он едва доковылял от дверей до лежанки, со стоном опустился. – Радикулит, мать его, прихватил… Сходи за Шиндером, пусть укол поставит.

– Может, водкой растереть? Моему деду помогало. – Олег не знал, стоит ли будить фельдшера среди ночи. Это в городе «скорая» должна в любой час суток приезжать, а Шиндер работает днём.

Афанасьич, похоже, понял его сомнения.

– Шиндер нормальный мужик. День, ночь – приходит. Бабки на него молятся, такого фельдшера у нас ещё не было… Знаешь, где почта? Ну вот, дом рядом, там живёт.

Фельдшер и в самом деле собрался без лишних слов. Вскоре они уже шли по тёмным улицам, казавшимся в этот час особенно глухими. Оба ещё до конца не стряхнули с себя сон и потому молчали.

Шиндер выслушал Афанасьича, сделал укол, но уходить не торопился – ждал, когда тот начнёт действовать.

– Олежка, напои человека чаем, – глухо сказал хозяин. Укрытый полушубком, он лежал на животе, лицом в подушку. – Рыбоучасток даёт себя знать, зараза! Всё план, план!.. – Афанасьич выругался.

Чай разогнал сон. Похоже, Шиндер был не из тех людей, которые с охотой рассказывают о себе. Единственное, что узнал Олег, это то, что раньше Шиндер жил в Смоленской области. Там до сих пор его родители. Фельдшер и о Горбачёве с Ельциным говорил уклончиво. Оценок не давал, отводил в сторону беспокойные чёрные глаза. Олег с интересом наблюдал за ним. То ли политика Шиндеру была безразлична, то ли за этой сдержанностью что-то стояло.

Единственный раз Шиндер приоткрылся. Это когда заговорил о Глинке – оказывается, имение композитора находилось неподалеку от городка, где раньше Шиндер жил, этим городок и был знаменит. Якобы, уезжая в Европу, Глинка обернулся назад и плюнул.

– В сторону России, что ли?

– Наверно. – Фельдшер отвёл глаза.

– Так что же он всех под одну гребёнку? – удивился Олег. – В России разные люди, большинство хорошие.

– Вопрос, сами понимаете, не ко мне. – Шиндер пожал плечами. Кажется, он уже жалел, что упомянул об этом факте из биографии Глинки.

Шляхтин хмыкнул. Слышать такое именно от Шиндера было неприятно.

Следующее утро началось необычно. Часов в семь Афанасьич как ни в чём не бывало стоял на пороге Олеговой комнаты. Всё происходившее ночью, казалось, не имело к нему никакого отношения.

– Собирайся! Я неподалёку пару сушин приметил. У нас дров с гулькин нос осталось!..

Шляхтин у печки умывался из рукомойника. Предстояло позавтракать и идти в балок жилищно-коммунального отдела, куда по утрам собирался на планёрку весь немногочисленный штат ЖКО. Невыспавшемуся Олегу бодрый хозяин был неприятен.

– Уже выздоровел?..

– Всё нормально, собирайся!

– Афанасьич, давай на выходные перенесём. Тебе надо прийти в себя. И мне с работы не придётся отпрашиваться.

– Какой на хрен опрашиваться! У нас народ понимающий, никто слова не скажет. Сейчас самое время ехать, наст хорошо снег схватил.

– До выходных не подождёт, растает?..

– Растаять не растает, а чем топить будем?

– И поясницу тебе нагружать нельзя.

– Ты за меня не переживай, не отговаривайся!..

На работе Шляхтина и в самом деле отпустили без всяких. «Надо, так иди. Когда в любое время вызывают проводку чинить, ты не отказываешься, верно?..» Олег был приятно удивлён такому отношению.

– Ну что, перекурим? – говорил час спустя Афанасьич. Он заглушил «Дружбу» и, подложив шубинки, уселся на ствол сухого дерева. – Где мои шестнадцать лет, ёкарный бабай! Через каждые пять минут перекуриваю.

Олег воткнул в сушину топор, достал сигареты и протянул хозяину.

– А сколько тебе? – Он чувствовал, как по спине вдоль ложбинки течёт пот. Нелегкое это, оказывается, дело – в глубоком снегу обрубать на спиленном дереве сучья.

– Считай, пацан. – Афанасьич, весело поглядывая на квартиранта, вытащил из пачки сигарету. – Летом шестьдесят три стукнет.

Олег, присев на свежий, пахнущий скипидаром срез чурбака, закурил тоже.

– Дай бог мне в твоём возрасте так управляться с пилой.

Афанасьич хмыкнул:

– Я что!.. Дед женился в мои годы. И ничего, ещё детей настрогал!..

Лес обступал их со всех сторон. После того как умолкла бензопила, он казался особенно тихим. На днях был ветер, стряхнувший с еловых лап снег, и сейчас они, свободные от белых шапок, делали лес тёмным, почти чёрным.

– Ты, я слышал, хочешь опыт деда повторить… – Шляхтин, потягивая сигарету, старался говорить серьёзным тоном.

Афанасьич быстро взглянул на него.

– С чего решил?

– Слух идет.

Афанасьич помолчал, потом ударил себя по коленкам ладонями.

– Вот бабье! Не успеешь подумать, а они… Ольга, что ли, сказала?

– Почему сразу Ольга… – Шляхтин, пряча улыбку, наклонился к унтам, похлопал по ним шубинкой, сбивая снег.

Афанасьич угадал. О том, что дядя надумал жениться, сказала Ольга. И жениться не просто так, а с вывертом, по-старинному. Якобы так в здешних местах испокон века делали. Родственницы со стороны жениха и стороны покойной жены должны были пойти по деревне свахами. Выбирать невесту им полагалось по своему разумению, но чтобы не слишком молодая и не слишком старая, для супружеской жизни ещё пригодная.

«Наслушался нас с тобой за стенкой, самого потянуло!..» – приглушённо смеялась Ольга. Её Афанасьич попросил быть одной из свах. «Ну и как, ходили?» – «Ходили. Никто не хочет». – «Конечно, немолодой. Зато пенсию получает, рыбачит…». «Они горячей любви хотят, как в мексиканских сериалах. Советуют Афанасьичу резиновую женщину купить – в городе, говорят, в магазинах продают, секс-шопы, что ли…» – «Это зря. Зачем обижать старика». – «Так мне тоже смешно, хоть и дядя! Всему своё время». – «Он, может, от одиночества» – «Ладно тебе! Дети, внуки есть – какое такое одиночество? Весна, вот причина!.. Ладно, обними меня. Нашли на что время тратить».

Насчёт наста, который прочной коркой должен был покрыть сугробы, Афанасьич, похоже, ошибся. По крайней мере здесь, в лесу, наст оказался слабый. Шляхтин, обрубая сучья на поваленном сухом дереве, то и дело проваливался в снег по пах. «Тяжелый ты!» – перекрикивал «Дружбу» старик, насмешливо поглядывая на Олега. Его, невысокого, щуплого, наст держал хорошо. Афанасьевич налегал на мотопилу, как на качелях, то опуская, то задирая её конец со стремительно вращающейся цепью. Глядя на него, не верилось, что ещё сегодняшней ночью хозяин лежал пластом. Горки розовых опилок быстро росли на снегу.

– Ну что, поехали? – Шляхтин поднялся с чурбака. Мокрая от пота одежда начинала холодить тело.

– Подожди, бензина в пилу долью. – Афанасьич явно не торопился, всё так же покуривал мелкими затяжками. – Я недавно про ГУЛАГ в книжке читал. Там ведь всяки были, некоторы никогда физическим трудом не занимались. А их зимой в лес – пилите! Да не такой пилой, как сейчас, а дружбой-два. Сколько наработал, таку пайку получи. А что он наработат, если никогда лес не валил?! От дерева к дереву ползком пробирались – снег в метр, а где и выше. Многи не выдерживали, умирали. Счетоводы там разные, учителя – интеллигенция, одним словом… – Афанасьич значительно посмотрел на Шляхтина.

Олег с силой опустил топор на толстый сук. Выдохнул:

– Ельцин, слава богу, пока до такого не додумался… Что за дружба-два такая?

Афанасьич довольно засмеялся:

– Двуручная! Два пильщика её таскат. Потому и назвали – дружба-два!..

Шляхтин вырвал засевший в дереве топор, размахнувшись, ещё раз с силой вонзил в сук. Ничего, привыкнет и он к деревенской работе! Зря Афанасьич подкалывает. Заметил, наверно, что он потом обливается. Не боги горшки обжигают, да и какой он интеллигент!..

Чурбаки возили в низких, похожих на корыто, санях – по-местному, коробушке. Лавируя между деревьями, Афанасьич как можно ближе подгонял к разделанной сушине «Буран», и Шляхтин принимался укладывать в коробушку чурбаки. Важно было, чтобы по дороге стопка не развалилась, и потому сверху её крепили верёвкой. Снегоход уезжал в деревню, и минут на пятнадцать Игорь оставался один.

Лёгкий морозец, тишина, между деревьями яркие полосы солнца. Откуда-то прилетела синица, зацепившись коготками за ствол сосны, стала шустро заглядывать в трещины коры. Неужели где-то есть Москва, здание Верховного Совета с обгоревшими верхними этажами, свиноподобный Ельцин?.. Неужели были мёртвые глаза Родимцева, враждебный простор тёмного чердака, визг этого дурачка со снайперской винтовкой?.. Можно жить простой жизнью, ни во что не вмешиваться. Быть довольным, что молод, что есть отзывчивая женщина, что без задержки получаешь зарплату – и совсем неплохую, если по чифилёвским меркам…

Шляхтин разложил из обрубленных сучьев костёр, повернувшись к огню, снял куртку. Тепло ласково обхватило спину. Нужно быть благодарным за обычные вещи, ничего особого не требовать. Ни от Ельцина, ни от Хасбулатова не зависят тепло костра, эти солнечные полосы между деревьями, ныряющий лёт шустрой синицы, вдруг сорвавшейся со ствола сосны куда-то в сторону. Но всё же плюнул почему-то в сторону родных мест Глинка, если Шиндер не врёт. А музыка ещё меньше зависит от того, что было и есть в России. Человек не растение, не мерин, которого каждый день запрягают, заставляют тащить груз, бьют, если решат, что плохо влегает в хомут. Хотя есть своя радость в тёплом стойле и в пахнущем летом сене. А чтобы конь ценил это, его кастрируют – ни к чему его взбрыки, желание свободы…

– Ты чего?! – Подъехав в очередной раз, Афанасьич заглушил «Буран». – Дымишься! Считай, сгорел!.. Ладно, шучу. Что у нас осталось? Ну, ерунда, это мы за раз заберём!..

Однако в деревню он сразу не поехал, а свернул перед первыми домами вбок. Дороги здесь не было, и снегоход стал часто проваливаться – схватившийся за ночь наст на открытом месте почти растаял под солнцем.

– Куда едем? – прокричал на ухо Шляхтин, сидя за спиной Афанасьича.

Тот, приподнявшись на сиденье, чтобы лучше видеть, ничего не ответил. Через несколько минут остановились. Из снега едва выглядывали кресты и верхушки пирамидок со звездами. «Кладбище», – понял Шляхтин.

Не глядя на квартиранта, Афанасьич сошёл на наст и взял из коробушки срезанный в лесу осиновый прут. Подошёл к одной из могил и принялся молча стегать. Олег с недоумением смотрел на старика.

– Пусть знает, – сказал Афанасьич, усаживаясь опять на «Буран». – Невест с того света отваживат.

– Жена, что ли?

– Ну.

– Так семейное дело, меня-то зачем привёз?

– Я специально при постороннем человеке отходил, чтобы ей стыдно было.

– Тогда понятно, – серьезно сказал Олег.

Ну, Афанасьич!..

Перед домиком Коковихиных разгружали машину с длинными бортами. Два незнакомых мужика в ладных импортных комбинезонах сбрасывали на снег прогибающиеся, медово светящиеся доски. Как бывает в теплую погоду, дерево туповато, глухо постукивало. У двери избушки, опираясь на палочку, стоял Эдик. На его плечи была наброшена куртка.

– Афанасьич, тормозни. – Шляхтин соскочил с «Бурана» и, подойдя к Эдику, пожал руку. – Дело движется к ремонту? Выходит, не обманул глава администрации?

– Выходит.

– И ты уже без костылей, смотрю.

Эдик кивнул, всем видом показывая, что ходить теперь может без костылей, и это, в общем-то, хорошо. Но получилось это у него как-то вяло, скучновато.

– А что невесёлый? Ремонт намечается – радоваться надо.

Эдик ответил не сразу.

– Оксану выписали.

– Так двойная радость!..

– Мужики, легче! – неожиданно зло закричал Эдик. – Не своё, так ломать надо?! – Он повернул к Шляхтину покрасневшее лицо, хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

– Ты чего?

Собравшийся уйти в дом Эдик остановился.

– Мальчик! Пальчики уже были, ноготки видны. Маленькие, розовые… Оксана сама видела. А!.. – Он опять махнул рукой и в сердцах хлопнул за собой дверью.

По-настоящему сорвался он после того, как в купе появился казак. Вагон был полупустой, за почти двое суток дороги попутчиков можно было пересчитать по пальцам, порой он даже ехал в одиночестве и, в общем-то, должен был бы радоваться каждому новому человеку. Потому что отвлекало от увиденного в последние дни. Потому что так было легче затеряться.

Это, если рассуждать здраво. Сейчас подобное давалось с трудом. Казак ему не понравился сразу. Сытое, с румянцем во всю щеку лицо, синие шаровары с лампасами, крепкий загривок – самодовольство и ограниченность во всём виде. Такие в армии бывают ефрейторами, а если офицеры, то молодцеватые дуроломы. «Здравы будьте, господа! – сказал казак, расстегивая заскрипевшую портупею и снимая шинель, под которой оказались кресты. – Как насчет чаю? Проводники мышей ловят или совсем обнаглели? У меня не забалуешь!.. – Он обвел попутчиков выпуклыми глазами, согнал складки на гимнастёрке за спину. – Промёрз, понимаешь, пока поезда дожидался. Вокзал не топят, а хромачи хороши, да холодные. Зашлись пальцы!..» Казак несколько раз притопнул начищенными хромовыми сапогами и выглянул в проход, зычно позвал: «Мамаша, где вы там все попрятались? Служивого поить чаем собираетесь?.. Давай-давай, положено!»

Севшая в Свердловске пожилая женщина, всё время сокрушавшаяся, что ехать приходится в дорогом купейном вагоне, а не в общем – в него, дескать, нет билетов (ехала она в Сургут, к сыну-нефтянику – на пенсию, жаловалась, сейчас не проживёшь, и ладно бы сразу давали, а то задерживают на несколько месяцев), попутчица замолчала и стала с любопытством смотреть на казака, прислушиваться к каждому его слову. Похоже, ей нравился этот здоровый румянощёкий мужик, и она вот-вот могла сказать: «Ай да молодец! Ай да орёл!..»

Это было непонятно. Магазины с дикими ценами, ваучеры, на которые обещают золотые горы (обманут, конечно, обманут Ельцин с Чубайсом!), японская секта Аум-Сенрикё, в открытую расставляющая в стране свои непонятные сети, предприятия, месяцами не платящие зарплат, – всё это было из новой жизни. Из новой жизни были и похожие на попутчицу старухи, которые рылись в мусорных контейнерах, выискивая что-нибудь съедобное. Казалось, эти бабушки должны были ненавидеть всё, что принесла новая жизнь, в том числе опереточных, до зубовного скрежета фальшивых казаков, а она, пожалуйста, ими любуется!..

Появилась хмурая проводница, буркнула, чай, мол, будет вечером, а сейчас давайте билет. «Э нет! – не согласился казак. – Мы порядки знаем! Титан в вагоне должен кипеть круглые сутки, а чай предоставляться по первому требованию пассажиров. Так что будьте любезны!..». Непонятно произошло и здесь. Проводница не стала спорить, быстро ушла. Однако не насовсем, как можно было бы ожидать. Вскоре на столике уже позвякивали в подстаканниках стаканы с разбухшими в кипятке новомодными пакетиками. Проводница пошла дальше – почти гостеприимно предложила печенье. Новый пассажир, похоже, ей тоже понравился.

«Подожди, мать, – подавшись через столик, заговорил казак, когда попутчица в очередной раз стала жаловаться, что в железнодорожной кассе специально не продают дешёвые билеты, а стараются всучить дорогие. – Погоди немного, мы наведем порядок! К нашему президенту примазалось много всякого говна, все эти бурбулисы, чубайсы и гайдары. Они сбивают с толку, а он – наш мужик, поднимет Россию с колен, отвечаю!.. Ты потерпи немного, мать, мы президента инородцам не отдадим. – Казак потянулся к вешалке, вытащил из кармана шинели газету, тряхнул, разворачивая, и с удовольствием хлопнул ладонью по первой странице. – Дай срок, с инородцами, как с этими, будет! Чечена с прихвостнями поймали, в Лефортово нары парит! Шашечкой бы их приласкать, знатно вышло бы!..»

«Дай-ка», – он взял у казака газету. Двое суток не знал, что происходит в Москве. Обтекаемая информация, даже у продажных журналюг не хватает наглости в открытую радоваться. Есть жертвы. Руцкой, Хасбулатов, Макашов в тюрьме. Хорошо, что не убили сразу, а могли запросто – в неразберихе, мол, при штурме. Впрочем, в Лефортово с ними могут всё что угодно сделать, даже легче – без посторонних глаз. «А ты чего здесь? – Он посмотрел на казака. – Ты должен был штурмовать Верховный Совет в первых рядах, на лихом коне!..». – «Дак мы так и думали! – пристукнул казак кулаком по вагонному столику. – Специально на сборы съехались, чтобы быть готовыми в случае чего. Не позвал президент! Уж мы бы разобрались с выродками!..» – «А чего они тебе сделали?». – Он всё ещё старался выглядеть спокойным. – «Как чего? – изумился казак. – Да ты чё такое несёшь? Назад обратно тянут, не въезжаешь?! К коммунякам! В совдепию!..» – «Что, там очень плохо было, в совдепии?» Казак опустил голову, не найдясь сразу что ответить. А он, прищурившись, продолжал: «Кресты у тебя за какие такие подвиги?» – «Кресты-то? – Казак любовно притронулся к наградам. Видно было, ему хочется возразить насчёт советской власти, но про кресты говорить интересней. – За службу отечеству, за что ещё». – «В стройбате отличился?..» Казак молча уставился в глаза, начиная понимать, что над ним издеваются. «Ты чего залупаешься? Ты кто такой?» – «Я-то ладно, а вот ты – браток с рынка, челноков обираешь. – Его уже во всю несла тяжёлая, все заслонившая злоба. – Ты такой казак, как я английская королева! Клюнул на эти цацки и шаровары с лампасами. Вас Ельцин поимеет, потом под жопу коленкой даст!..». – «Закрой хлебало! Мои деды с Ермаком ходили, Сибирь покоряли!..» – угрожающе приподнялся с места казак. «Прощение у царя за разбой твои деды вымаливали! Чтобы на дыбе не висеть, чтоб ноздри не рвали! Сибирь они покоряли…»

Как оказалась в руках у казака нагайка, он не понял. Возможно, была за голенищем. Первый удар пришёлся по плечу, второго казак сделать не успел. Зверея от унижения, он ударил этого крепкого, но сырого, неспортивного мужика в солнечное сплетение раз, и ещё, заломил руку, вырвал нагайку и с силой вытянул по гладкой спине. «Коммуняка недобитый! – сдавленно хрипел казак. – Мы вам кишки выпустим!..» Попутчица испуганно запричитала: «Да что ж это такое делается-то!..» и засеменила было из купе. Он крепко взял её за локоть, усадил на место: «Тихо!». Очень удобно было дать сейчас казаку ногой снизу, чтобы хрустнула переносица и вонзились в губы осколки зубов. Но это было бы слишком. Не его вина, что дураком родился. Как и тот по-заячьи визжавший салага со снайперской винтовкой на чердаке. Думать не способны. Или не хотят.

Оставаться в поезде было нельзя. Связав казаку одним полотенцем руки, другое затолкав в рот, он приказал забившейся в угол купе старухе: «Сидеть и молчать!» Та часто закивала головой. Возможно, она ненавидела его, возможно, зауважала – вон какого орла осилил. Не поймёшь этих людей! Прикрыв за собой двери купе, он оглянулся. Слышно было, как мычал и бил ногами в перегородку казак.

Стараясь двигаться неторопливо, он минул вагон, ступил в тамбур, пошёл вдоль состава, с радостью отмечая, что поезд притормаживает. Похоже, впереди была станция, срывать стоп-кран или прыгать на ходу не придётся.

Криво улыбнулся. Если подумать, казаки тоже немногие из народа, кто выбрал свободу и правду. Не эти ряженые – настоящие. Которых, видно, уже и не осталось.

В части ходила история о великой любви. Хотя неизвестно, случилось это на самом деле или же было обычным солдатским фольклором. Олег впервые услышал историю в начале службы, когда находился в карантине. Порядки в учебном подразделении – так официально именовался карантин – были жёсткие, но случались минуты, когда в сержантах проглядывало что-то человеческое.

«Не спишь, дух? – спросил дежурный по роте, выходя из ленкомнаты. Было около двух часов ночи, младший сержант говорил вполголоса. – Молодца, понял службу!..». По тону дежурного, по тому, как совсем не по-уставному он назвал Шляхтина «духом», было ясно, младший сержант в хорошем настроении и считает дневального едва ли не равным себе.

«Конспект на родину сочинил! Заочнице!.. – Дежурный опустил письмо на тумбочку с телефоном, возле которой томился Олег. – Головой отвечаешь, почтальону утром прямо в руки отдашь!.. – Он свойски подмигнул Олегу. – Заочница фотку прислала. Нормальная тёлка! Поеду на дембель, загляну. Старики рассказывали, в части случай был, вроде как любовь с первого взгляда. Я что, хуже?..» И возбуждённый младший сержант поведал историю о необыкновенной любви солдата и чешки.

Шляхтину только ещё предстояло узнать, что 9 Мая несколько взводов их полка возили в Пльзень. Там вместе с ротой чехословаков они участвовали в параде. Исходную позицию подразделения занимали на улице Готвальда, неподалёку друг от друга. Нарядно одетые пльзенцы гуляли по тротуарам, поглядывали на отутюженных солдат, своих и советских. Народа на улицах было много, похоже, здесь никого не заставляли участвовать в демонстрации в обязательном порядке. Среди прогуливающихся было немало девушек – все, как казалось ребятам, красивые.

Шляхтину вообще многое в Чехословакии понравится. Дома основательной старинной кладки, чистые улицы, вежливые люди… Ему порой станет казаться, что он когда-то жил среди всего этого – синеватой брусчатки улиц, лепных карнизов, аккуратных, будто игрушечных, скверов с тщательно выкошенными газонами и коротко, под самый ствол, подрезанными деревьями. Получить увольнительную будет непросто, ходить по городку Клатови, на окраине которого стояла часть, полагалось по три человека, но Шляхтин каждый раз будет стараться отбиться от группы.

Он полюбит в одиночку слоняться по мощёным улицам, станет смотреть на цветы, растущие в ящиках, подвешенных под каждым окном, будет слушать мягкую чешскую речь, и ему начнет казалось, что даже воздух здесь не такой, как в Союзе. Где-то в этих старинных домах с красными черепичными крышами и готическими шпилями вполне могли жить Храбрый Портняжка или Крысолов. А в поросших буковым лесом горах за Клатови обитать гномы. В детстве у Олега была книга немецких сказок, улицы и дома на её цветных картинках выглядели очень похоже на здешние, хотя здесь и была Чехословакия.

«Деды» в части рассказывали, что сейчас к советским солдатам отношение не то. После шестьдесят восьмого, когда наши ввели войска, чехи изменились. Не все, конечно, но многие. А раньше офицерам приходилось всё время быть начеку – чехи угощали солдат знаменитым пивом, старшеклассницы пльзенских лицеев старались познакомиться. Тогда-то и произошла история, которая в части передавалась от одного призыва к другому.

Якобы одной молодой чешке понравился наш правофланговый. Парень и в самом деле был симпатичный – рослый светловолосый новгородец с голубыми глазами. За время, пока взводы дожидались на улице Готвальда своей очереди пройти перед трибуной, чешка и наш солдат почти ничего не успели сказать друг другу – офицеры вежливо оттирали девчонок, мол, не положено. Они только смотрели друг на друга. Но эта чешка потом не отставала от колонны, всё время шла по тротуару рядом. И тогда, когда взводы рубили строевым перед местным начальством на центральной площади Пльзеня, и позже, когда ребят стали рассаживать в крытые КрАЗы.

Всё это время девушка не отрывала глаз от нашего правофлангового. А у КрАЗа якобы бросилась ему на шею. По-своему стала кричать, что не хочет расставаться, сейчас его увезут в часть и она его никогда не увидит. Чешка плакала. Наш парень, оказывается, тоже влюбился в неё с первого взгляда, но что он мог сделать? Солдат. Только неловко обнимал и гладил по волосам. Чешку оторвали от него, а парню приказали садиться в машину. Такого в части ещё не было.

«Вот это, «дух», любовь!.. – Дежурный по роте восторженно прищёлкнул языком. – Не каждому с любовью везёт. «Деды» рассказывали, замполит потом стал тюльку гнать – рядом НАТО, возможны провокации, в том числе через женский пол, и всё такое. Да на фиг кому мы сдались! Говорят, американские спутники засняли парад на Красной площади, там даже просветы на погонах у офицеров видны. Всё, гады, знают! На кой хрен им какой-то рядовой!.. – Поняв, что говорит не то, младший сержант замолчал. – Ладно, забыли. Я спать. В три часа поднимешь смену. И чтоб муха не пролетела!..»

Продолжение истории Шляхтин услышал уже во взводе связи, куда попал после карантина. Оказывается, чешка всё-таки узнала, где служит её новгородец. Как – неизвестно. Возможно, объездила все советские части в окрестностях Пльзеня. Она стала появляться в Клатови, на контрольно-пропускном пункте просила позвать своего парня – имя она знала, показывала, что он высокий и красивый. Удивлялась русскому слову «не положено». Но они якобы всё-таки увиделись.

Неизвестно, какое продолжение имела бы эта любовь, если бы патруль однажды не остановил парня в городе. Тот не таясь гулял со своей чешкой, хотя увольнительной у него не было. Когда его задержали, он попробовал возмутиться – было стыдно перед девушкой, но этим только ухудшил своё положение. За самовольную отлучку парню дали десять суток «губы», а потом от греха подальше перевели служить в Союз. Говорили, чуть ли не на Камчатку.

У Шляхтина с Властой всё вышло по-другому.

– Ты про этого бойца говорил? – Зам по вооружению задержал на Олеге взгляд.

– Так точно, товарищ подполковник, – вытянулся командир взвода связи лейтенант Кузин. – До армии радиомонтажником на режимном предприятии работал, проводку проложить – для него не вопрос. И вообще…

Зам по вооружению пытливо смотрел на Шляхтина. Это был длинный нескладный человек, его лицо казалось постоянно небритым из-за густо растущей щетины.

– Самому не придётся, только помогать будет… Главное, чтобы надёжный был. Не напился и за чехами присматривал.

– Как за себя ручаюсь, товарищ подполковник!

– Ну-ну, – неопределённо буркнул зам по вооружению. – Отведи его. На ключи.

Зам по вооружению был в части новым человеком. Прежде чем вызвать из Союза семью, подполковник решил сделать ремонт в выделенной ему квартире. Олег, в ту пору уже «дед», обрадовался, когда лейтенант Кузин предложил поработать в военном городке. Предстояла неделя относительной свободы, а это в армейской жизни ценилось.

– Где эти чёртовы чехи? – Лейтенант с досадой поглядывал по сторонам. Уже добрые полчаса они топтались у КПП военного городка. – А ещё говорят, пунктуальный народ!..

Неподалеку на площади виднелся газетный киоск. Шляхтин, кивнув на него, с легкой небрежностью спросил:

– Я смотаюсь?..

– Только по-быстрому. – Особой субординации между молодыми офицерами и «дедами» в части не существовало. Старослужащие были опорой офицеров. – На кроны, возьми мне сигарет.

«Его будто молнией пронзило», «он остолбенел, увидев её», «он не мог вымолвить ни слова…» – так описывалась любовь в книжках. Ничего подобного Олег не почувствовал, когда увидел Власту. Конечно, продавщица газетного киоска была симпатичной – кареглазая, с юным, немного скуластым лицом, с модно постриженными каштановыми волосами, – но таких девчонок хватает. Удивило то, что она хорошо говорит по-русски. Акцент, конечно, чувствовался, но словарный запас у чешки был неплохой. Потом Шляхтин узнает, что многие Властины покупатели живут в военном городке, так что знать русский ей было необходимо. К тому же чехи учат его в школе.

– Мне картинок. – От неловкости он развязно кивнул на переводных красоток в бикини. Полуголые девицы пользовались успехом, ребята ими обклеивали дембельские чемоданы.

– Здравствуйте, – как-то слишком аккуратно выговаривая слова, сказала продавщица. – Вам нужно блондинки или брюнетки? Какие хотите?

Олег смутился. Чешка учит его вежливости? Или так у них принято – здороваться с покупателями?..

– Неважно. Десять штук.

Девушка отсчитала картинки.

– Пожалуйста… Вас хотят звать.

Шляхтин оглянулся. Возле подъехавшей «шкоды» стоял лейтенант Кузин и махал рукой.

– И пачку сигарет. – Олег ещё раз взглянул на продавщицу. И почувствовал, что уходить не хочется. Стоять бы вот так, смотреть на мягкий овал лица, на короткую стрижку, чувствовать на себе её карие глаза… Приятная девчонка. Уютная какая-то, что ли, – сразу слова не подберёшь. Шляхтин медленно достал кроны, рассчитался. Как бы извиняясь за то, что не поздоровался, сказал: – До свидания.

– До свидания, – отозвалась девушка. Похоже, она поняла, почему он сказал это, и улыбнулась.

С ощущением чего-то хорошего, славного он подошёл к машине. Рядом с лейтенантом стояли двое мужчин в солидных костюмах с галстуками, в руках оба держали «дипломаты».

– Двинули. – Командир взвода взял сигареты. Перехватив удивлённый взгляд Шляхтин, сказал: – Я тоже сначала подумал, какая-то профессура… Такие у них работяги! И «шкода» их, личная.

Чехи в самом деле мало походили на людей, занимающихся ремонтом квартир. Олег помнил, как дед Казимир однажды нанял маляра, чтобы обновить накатку в комнатах. Тот явился в заляпанных краской штанах, долго курил, задумчиво глядя на стены. Поработав пару часов, маляр выпросил в качестве аванса десять рублей и исчез на несколько дней. Вернулся понурый, с опухшим лицом, запах перегара наполнил дом. Отводя глаза, маляр попытался ещё занять денег. Дед Казимир отругал его и пригрозил избить, если немедленно не возьмётся за дело. Это заставило маляра довести работу до конца.

В пустой, гулкой квартире зама по вооружению чехи раскрыли свои «дипломаты». Кроме инструмента там оказались аккуратно уложенные комбинезоны и бейсболки. Чехи не торопясь переоделись, повесили костюмы на плечики. Кивнув на них, лейтенант вполголоса заметил:

– Во дают. Точно, профессура!.. Ладно, я пошёл. Ты в списке, на КПП проблем не будет. К отбою возвращайся в часть.

В часть Шляхтину приходилось возвращаться не только для того, чтобы лечь спать. На обед и ужин тоже нужно было приходить. И каждый раз он ждал этого времени. Предстояло идти мимо газетного киоска, а там девушка, которую неизвестно почему нужно было увидеть. Никакая не красавица, Олег даже не знал, какие у неё ноги, но он каждый раз останавливался у киоска, делал вид, что рассматривает витрину, а сам поглядывал на продавщицу. Если не было покупателей, заговаривал с ней и чувствовал, как сердце обдает нежность.

Шляхтин подозревал, что у него не так, как должно быть у мужчины. Когда ему нравилась девчонка, он не мог думать о постели. Ребята в Чифилёвске рассказывали, как трахали своих подруг, а Олегу даже подумать об этом было неприятно, если девчонка по-настоящему нравилась. Как мужчину его привлекали другие – полные, с широкими бедрами. Но чтобы влюбиться, бедер, оказывается, было мало. Требовалось что-то ещё, чего в тех девчонках не было.

Ему теперь хватало того, что видит Власту, разговаривает с ней, провожает до остановки трамвая, когда девушка вечером закрывала свой киоск. Вернувшись в казарму, он не мог заснуть, чувствуя, что началась какая-то новая, необыкновенная и счастливая жизнь. Он лежал на койке, смотрел в потолок, вспоминал слова и лицо этой невысокой милой девушки с карими глазами. И опять сердце обдавала нежность. «Тебе что, отпуск домой объявили?» – спросил Эдька Коковихин. Любого другого Олег осадил бы, но у Коковихина благодушно поинтересовался: «Почему так решил?» – «Сияешь!..» Конечно, он ничего даже Эдьке рассказывать не стал. И от этого в душе делалось ещё полнее, ещё радостней.

Всё чуть не испоганил старший лейтенант Голуб, заведующий клубом. Олег несколько раз видел, как тот, перекрестив ногой ногу и прислонившись к киоску плечом, балагурил с Властой. Похоже, старлей был здесь своим человеком. В отличие от строевых офицеров, времени у заведующего клубом было много. «Сержант, купил что надо и ушёл!» – повелительно сказал Голуб, когда однажды Олег, по его мнению, слишком долго задержался у киоска.

Шляхтин смерил старшего лейтенанта взглядом. Он ненавидел любителей унизить тех, кто не мог ответить. На гражданке это были физически сильные, в армии – старшие по званию. Однако на этот раз сдержал себя – конфликтовать с офицером не стоило, опыт показывал, окажешься крайним. «Во-первых, старший сержант, а не сержант. Во-вторых, порядочный человек не станет пользоваться тем, что офицер». – «Как разговариваешь!..» – Завклубом не ожидал отпора от какого-то срочника. Он повысил голос, и Олег краем глаз отметил, как у Власты неодобрительно дрогнули брови. «Что-то не припомню, когда мы с вами пили на брудершафт». Олег чувствовал, его спокойное достоинство нравится девушке. «Ты почему за пределами части? Кто разрешил?.. – злобно зачастил старлей. – На «губу» хочешь? Совсем обнаглела солдатня!..» Благородство, похоже, не было знакомо этому человеку. «Все вопросы к заместителю командира по вооружению. – Шляхтин с улыбкой кивнул Власте: – Пока». Вышло немного театрально, но он был доволен своей выдержкой. А главное, чувствовал, что выиграл в глазах девушки.

Объяснение с командиром взвода было коротким. «Чего он качает права на глазах у девчонки? Салагу нашёл, «духа»?..». Лейтенант Кузин выслушал, согласно кивнул и, подавшись к Олегу, доверительно понизил голос: «Мы ему тоже говорим, женись, привези жену из Союза! А он местных клеит. Надоело в Чехословакии служить? Запросто выпрут!.. – Лейтенант помедлил. – Но ты тоже не борзей. Он всё-таки офицер». – «Он офицер для меня в части. – Власту Шляхтин уступать никому не собирался. – Да и то…» Отношение к Голубу в полку было ироничное – завклубом, кино и художественная самодеятельность…

Олег чувствовал, в жизни существует предопределённость. Не случайно именно в то лето ему в руки попал томик Куприна. Он в армии стал много читать, в части была хорошая библиотека. К книгам подталкивал недостаток впечатлений – в армейских буднях всё изо дня в день было одно и то же. Скучно. А стоило начать читать – и появлялось о чём размышлять, жизнь становилась не такой однообразной.

«Суламифь» Олег прочёл за ночь. Собирался почитать до отбоя, а потом лечь спать – всё-таки уставал, чехам приходилось помогать, хотя зам по вооружению и говорил, что делать ничего не понадобится, но Олег не любил сидеть без дела. Начав читать, он не заметил, как за окном стало светать. Дежурный по роте несколько раз заглядывал в ленкомнату, но, увидев склонившегося над книгой «деда», осторожно закрывал дверь.

В повести рассказывалось о необыкновенном и красивом чувстве, мало похожем на то, что испытывал с доармейскими подругами Олег. Но восторг и преклонение царя Соломона относились всё же к телу Суламифи. А это было не то, что Олег чувствовал к Власте. Она тоже была драгоценностью, как та девчонка из древней страны, но иначе, по-другому, ещё прекрасней.

Следующим вечером он читал «Гранатовый браслет». От предыдущей бессонной ночи в глаза будто песка насыпали, но Олегу сказали, что эта повесть тоже о любви. После двенадцати он хотел было отложить книгу – день рождения княгини Веры Николаевны и съехавшиеся на дачу гости с их разговорами были неинтересны, но появился Желтков. Слова этого человека со смешной фамилией отозвались в сердце с такой силой, что на несколько минут Олег замер. Это было о нём и Власте. «Я сказал себе: я её люблю потому, что на свете нет ничего похожего на неё, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее и нежнее…»

Утром Олег едва дождался, когда откроется Властин киоск. Стараясь не смотреть девушке в глаза, протянул книгу: «Прочитай… Вот здесь, заложено». Ему хотелось рассказать Власте, что он чувствует. Но все слова, которые приходили на ум, казались избитыми, плоскими, ненастоящими. Желтков сказал то, что хотел сказать он. «Нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее и нежнее… Да святится имя Твое…»

Ремонт закончился быстро. По крайней мере, так Олегу показалось. Со дня на день должна была приехать семья зама по вооружению, и тот распорядился, чтобы окна в квартире оставались открытыми круглые сутки. Из комнат должен был выветриться запах краски. Олегу приказали перенести из казармы свою постель, он должен был в квартире ночевать. Перехватывало дыхание, когда Олег думал, что сможет пригласить к себе Власту. Конечно, может здорово влететь, если попадется – старлей Голуб при встречах смотрел злобно, – но упускать такую возможность было нельзя. Возвращая книгу, девушка так взглянула на него, что он понял: Власта обо всём догадалась. Но как эта прекрасная девушка относится к нему?..

Власта согласилась прийти не сразу.

– Олег… – Она отвела глаза. – Так делать плохо.

Шляхтин смотрел на милое лицо, на родинку над верхней губой, на лёгкий пушок на щеках – и сердце сжималось от любви и нежности.

– Ну почему плохо? Если бы я был гражданским, мы пошли бы в парк или в кино. Посидели бы в кафе. А так… Без увольнительной патруль сразу заметёт… Ты не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю!

– Я не боюсь, – тихо сказала девушка и неуверенно посмотрела на него. – В военном городке мои покупатели живут. Будут думать…

– Но это же не так, мы знаем!.. И вообще мне надо тебе что-то важное сказать. Самое главное в моей жизни… Давно хочу.

Девушка улыбнулась:

– Давно?.. Мы знакомы шесть дней.

– Ты тоже считаешь?..

Наконец решили, что идти вместе не стоит. Власта придёт после работы одна, Олег будет ждать. Он купил в военторге коробку конфет, а бутылку полусладкого вина ещё раньше заказал через чехов. После ужина в солдатской столовой вернулся в военный городок. Подрагивающими руками вставил ключ в замок, торопливо открыл дверь. В лицо пахнуло запахами ремонта. В открытые окна квартиры доносились голоса игравших у дома детей офицеров и прапорщиков. Всё приготовив к Властиному приходу, Олег принялся слоняться по комнатам. Время тянулось улиткой.

Наконец в прихожей коротко звякнул звонок. Войдя, Власта обессиленно прислонилась к стене, перевела дыхание.

– Как русские говорят – сердце в пятке?..

– В пятках. – Олег взял её за руку и провёл в комнату. С шутливой приподнятостью заговорил: – Прошу вас, мадемуазель! Не взыщите за скромность обстановки. Располагайтесь!.. – От волнения у него взмок лоб.

Потом они сидели на расстеленном на полу солдатском одеяле, пили вино и смеялись. Всё теперь стало легко сделать, и Олег взял в ладони Властино лицо и сделал то, о чем мечтал – поцеловал девушку.

– Я люблю тебя.

– Я знаю. Нет ни растения, ни звезды, ни человека…

– Правда, красиво?

– Да. Скажи сам…

Они целовались. Счастьем были сумерки за окном, запах непросохшей краски, голоса офицерских жен, звавших детей домой. Олегу сделалось мало Властиного лица, шеи с завитком мягких волос. Задыхаясь от нежности, он принялся через футболку целовать её грудь.

– Олег, то нехорошо…

Не слушая, он снял с девушки футболку. Встав на колени, прикоснулся губами к тёмным ореолам, окружавшим соски, к самим соскам, похожим на аккуратные ягодки лесной земляники. Осторожно и бережно провел ладонью по светящимся в сумеркам незагорелым полусферам. Сердце глухо бухало.

– Я ничего плохого тебе не сделаю… Я люблю тебя.

Девушка молчала. Она прикрыла ладонью пояс джинсов, но Олег не думал прикасаться к ним. Стоя перед девушкой на коленях, он покрывал её тело поцелуями – грудь, плечи, нежный живот с трогательной впадинкой посередине. Ничего прекраснее не было.

– Милая моя!.. Нет никого на свете лучше, нет никого дороже…

Он неожиданно подумал, что мог и не узнать Власту. Жил бы за забором в нескольких сотнях метров от её киоска, как жил все предыдущие полтора года, и не подозревал бы, что есть такая девушка. Какая странная жизнь, как всё тонко, сколько зависит от случая!.. Надо было попасть служить в Чехословакию, именно в Клатови, и чтобы Власта работала в киоске неподалёку, и чтобы в часть назначили нового зама по вооружению, и чтобы его, Олега, отправили помогать ремонтировать квартиру… Один шанс из миллиона! Как случайно счастье! Как ненадёжно!..

Шляхтин опустился рядом, тихо поцеловал застывшую на поясе джинсов руку девушки. Удивлённая его молчанием, Власта вопросительно посмотрела. Глаз её не было видно, лишь на мгновение в свете проехавшей под окнами машины мелькнули белки.

– Вот видишь, ничего плохого я тебе не сделал. И не сделаю никогда.

Девушка потянулась к нему, обняла. Олег прижал её к себе, зашептал на ухо важное, сокровенное, нежное. Он выставил в стороны локти, словно защищая и оберегая от мира вокруг, такого ненадёжного и враждебного.

…Потом было ещё много хорошего – увольнительные в Клатови, почти ежедневные встречи у киоска или у ворот КПП с красными армейскими звездами (за пределы части выйти удавалось не всегда), долгие полуночные разговоры по телефону во время дежурств на коммутаторе… Но тот вечер в пахнущей краской чужой квартире остался самым памятным и лучшим.

Он был счастье.

Публикация заметки о Сухих и перевод Геннадия на ассенизаторскую машину удивительным образом совпали.

Утром, когда Шляхтин появился в балке жилищно-коммунального отдела, его заметку читали вслух.

– …Подобное безобразие было бы невозможно, если бы нынешняя власть не разрушила, как многое другое, систему лечебно-трудовых профилакториев, – взглянув на Шляхтина и слегка запнувшись, читал Женька Крючков, молодой слесарь котельной, из-за ворота которого выглядывала недавно вошедшая в моду тату в виде дракона. – По большому счёту, и Виктор Сухих, и его жена являются жертвами режима. Хотя это не снимает с них ответственности. Власть озабочена не здоровьем спивающегося народа, который высокомерно именует населением, и не улучшением… – Женька опять запнулся. – Кри… кри-ми-но-генной обстановки в стране. Ей важно создать класс поддерживающих её собственников, и она не останавливается ни перед чем – ни перед расстрелом Верховного Совета, ни перед другими преступлениями. Народ отдан на откуп ну… нуво… нуворишам. В ущерб государственному бюджету передана в частные руки такая сверхприбыльная отрасль, как производство спиртных напитков… Всё! – Женька отложил газету. – Кто хочет, читайте! У меня от таких слов язык деревянный.

– А ты его тренируй, – с усмешкой бросил Шляхтин, садясь на скамейку у стены. Женька Крючков был старшим сыном Ольги, и Шляхтин обращался с ним по-свойски. Газета пришла вчера, он её уже видел. В заметке Дарьин многое добавил от себя, но Олег был с ним согласен. – Планерки не было? Где мастер?

– Срочно в администрацию вызвали.

– По работам не распределял?

– Пока нет.

– Давай, я почитаю, – сказал Геннадий и потянулся к газете. Сегодня рейса «вахты» в город не было, и он находился в балке вместе со всеми. – Ты где остановился? Ага, в ущерб государственному бюджету… так, так… сверхприбыльная отрасль, как производство спиртных напитков и торговля ими… Ага, вот. Но это ещё не всё. Власть расчищает дорогу для бесконтрольного их употребления. Тем самым давая беспрецедентную возможность наживаться новым хозяевам жизни. Ликвидация лечебно-трудовых профилакториев – один из шагов на этом пути. Режиму безразлично, что обобранный Гайдаром и оставленный без работы народ деградирует. Почему в деревнях и сёлах нашего района закрыты рыбоучастки и промыслово-охотничьи хозяйства? Почему лишены поддержки совхоз и рыбоперерабатывающий завод? Где селянам и ханты работать? На что жить?.. На эти и многие другие вопросы придётся отвечать. Частный случай, в котором замешана семья дебоширов Сухих, имеет глубокие социальные корни. Но это, повторюсь, не освобождает их от ответственности. В том числе уголовной.

Закончив читать, Геннадий поднял голову. Какое-то время в балке было тихо. Мужики молча курили. Как всегда после публикации заметки в газете, Шляхтин ловил на себе уважительно-отчужденные взгляды.

– Не позавидуешь Витьке и Альбине. На весь район прогремели, – сказал кто-то.

– А им пофиг.

– Брось. Почти с каждым рейсом Витька в город мотается. То рыбу кому-то везёт, то лосятину…

– Понятно, кому.

– Засуетился.

– Засуетишься! Эдик заявление участковому написал. Сроком пахнет.

Женька Крючков потянул у Геннадия из рук газету.

– О, здесь кроссворд!.. – Он подался вперёд, и стало видно, что извивающееся чешуйчатое тело дракона-тату уходит глубоко за ворот его свитера. – Объявляю конкурс на лучшую ручку! Есть у кого?.. – Женька неуверенно посмотрел на Шляхтина.

Олег усмехнулся. Знакомая история. Он тоже не знал, как обращаться к мужьям матери. «Папа» – смешно, «дядя» – тоже как-то не то. Да и какой он Женьке дядя, если старше всего лет на десять.

– Держи.

– Часть прибыли акционерного общества, предназначенная для распределения между акционерами… Восемь букв. Активней, товарищи, активней!

– Дивиденд.

– Подходит… Документ, дающий право на часть общегосударственной собственности… Ну, это понятно, ваучер! – Женька, положив газету на стол мастера, принялся аккуратно вписывать буквы.

Геннадий, наблюдая за ним, негромко сказал:

– Зачем в человека стрелять? Мужского хозяйства мог лишить. И вообще, у Эдькиной жены выкидыш… Виноват – ответь.

– Ты чего лезешь? – отозвался молодой мужик с нагловато-выпуклыми глазами – видимо, один из родственников Сухих. Их в селе было много, в том числе среди работающих в ЖКО. – Тебе чего надо?

Геннадий промолчал. Шляхтин, усмехаясь, посмотрел на лупоглазого защитника. Он был готов к тому, что начнут угрожать, но тот отвёл взгляд.

У мастера Пуртова – длинного, смуглолицего, с жёлтыми белками глаз – была необычная походка. Когда Олег видел Пуртова, он каждый раз думал о том, что этот сорокалетний мужик законсервировался в своей приблатнённой молодости. Мастер приволакивал ноги и в такт шагам с ленцой поводил плечами. Носил он короткую, до пояса, кожаную «косуху» и модно вытертые джинсы, а руки постоянно держал в карманах. Выражение лица у мастера было то ли усталым, то ли брезгливым.

– Так, – сказал, входя в балок, Пуртов. Чувствовалось, он чем-то недоволен. – Слинкин, ключи от «вахты» на стол.

Растерявшийся Геннадий посмотрел по сторонам, поднялся.

– Не понял…

– Ключи на стол, я сказал! – повысил голос Пуртов. Ему нужно было на ком-то сорвать досаду. – Принимай ассенизаторскую машину. И не выступать!.. Не хочешь – пиши заявление!

Несмотря на безработицу, желающих идти на ассенизаторскую машину в селе не находилось. Здешние мужики считали это занятие унизительным. Пуртову приходилось самому время от времени садиться за руль, чтобы очистить септики школы и детского сада.

– В самом деле, бардак! – раздраженно заговорил он. – На Виталия Николаевича многие обижаются, я сам, бывает, тоже. А он прав, если по-настоящему! Я вам что, палочка-выручалочка? Пацан на побегушках? Попривыкали!.. В общем, так – или говновозка, или заявление.

Кто-то засмеялся.

– Почему я? – спросил Геннадий.

– Так надо. Распоряжение начальства.

– Какого?

– Не твое дело. Моё распоряжение!

– Не пойду.

– Пойдёшь, куда денешься!..

Геннадий не ответил. Втянув голову в плечи и не глядя по сторонам, он поднялся и вышел из балка.

Быстрым шагом в конец платформы, чьи-то лица, запах креозота от шпал, дощатое сооружение с буквами «М» и «Ж», неприкаянные берёзки с полуоблетевшей листвой, вонь хлорки, жухлая трава пригорков вдоль сбегающихся за станцией путей, размытая дождями тропа – и быстро вправо, в пролом в заборе с неровными ржавыми зубами выступающей арматуры!..

Всё, можно вздохнуть спокойней, здесь не достанут. Но всё равно подальше от вокзала, от людных мест, от центра! Будут искать, казак наверняка стукнет, они злобные, эти тупые крепкие мужички, нынешние хозяева жизни. Хотя какие хозяева – так, на подхвате, одноразового пользования!..

Он хлопнул себя по куртке, по внутреннему карману. Слава богу, паспорт на месте, не выронил, возясь в купе. Какая скотина – нагайкой!.. Ельцинские опричники, такие все подходы к Верховному Совету перекрыли. Они с Родимцевым весь день тогда кружили в районе «Краснопресненской», так и этак пытались пробраться с тыла к осаждённому Верховному Совету, но пути и здесь были блокированы. Солдаты – ещё ничего, а рослые, сытые омоновцы в бронежилетах, в шлемах с калёными прозрачными забралами смотрели злобно, обещающе поигрывали тяжёлыми резиновыми «демократизаторами».

Сейчас на этом забытом богом полустанке нужно было думать, как не загреметь в обезьянник, потом, может, ещё хуже, надо уходить и путать следы, но оскомное чувство поражения снова заполнило его. То же! Опять!.. Выходы со станций «Краснопресненская» и «Баррикадная» в тот день были полупустые, люди старались побыстрее прошмыгнуть, косились по сторонам. Поговаривали, ни с того ни с сего налетели омоновцы и били у метро всех подряд, женщин тоже. «С-сука! – сквозь зубы цедил Родимцев. – На собственный народ головорезов напускает. Ублюдок беспалый!..» Он не сдержался, уколол: «Вот тебе и классный мужик». «Кто знал!.. Горбачёв надоел со своей волынкой, сам себя перехитрил». – «По крайней мере порядочный» – «Ну уж и порядочный!..» У них с Родимцевым были свои счёты.

Он вышел на окраину. Собственно, весь посёлок казался окраиной. Вокзал отсюда не просматривался, его заслоняли ещё не облетевшие тополя. Тёмные от дождей бревенчатые дома, большие лужи на разъезженной дороге, бельё на веревках и ржавые, побитые холодом астры в палисадниках. Здесь осень наступала раньше, чем в Москве. Поодаль виднелось двухэтажное панельное здание с давно не крашенными металлическими воротами. Какой-нибудь заводик, дающий местному люду заработок. Вернее, дававший – вид у заводика заброшенный. Знакомая картина, слишком знакомая! Если бы почти не двое суток дороги, можно подумать, что опять оказался в Чифилёвске. Глушь и убожество, разве они для Власты? Десять лет прошло, а сердце и сейчас ноет, когда он думает о девушке. Но правильно поступил, правильно – не для неё такая жизнь!..

Ночью пройти к Верховному Совету тоже не получилось. Часа два они с Родимцевым подремали на ступеньках в каком-то подъезде. Утром вернулись на Калининский. Здесь уже было по-другому. Всю проезжую часть занимал ОМОН в разномастном камуфляже, колонна чего-то ждала. «Откуда, мужики?» – спрашивали с тротуаров. Народа было заметно меньше, чем вчера. По омоновцам видно – не москвичи, другие лица. Омоновцы молчали. «Военную тайну боитесь выдать?» – «Из Свердловска». – «С родины всенародно избранного?..» – издевательски уточнили с тротуара. «Есть и другие». Какая-то женщина принялась стыдить омоновцев, цепко хватать за рукава, с силой тормошить. Те молчали, напряженно заглядывали через головы в сторону спуска к Верховному Совету. «Эх ма!.. Кушать-то хоцца всем, не только на Москве!..» – дурашливым голосом протянул кто-то. Внизу неторопливо, веско застучал крупнокалиберный пулемет, круша тишину, давая новую точку отсчета событиям. Колонна задвигалась, подтянулась. Женщина истерически зарыдала: «Будьте вы навеки прокляты! И дети ваши, и внуки!.. Своих убивать идете!..» Задёргался и Родимцев: «Надо что-то делать! Так и будем с этим быдлом стоять?!» Рядом с ними оказался какой-то человек с испитым, небритым лицом, горячечно зашептал, блестя глазами: «Я знаю, мужики, есть проход, пошли!..»

За ближним штакетником тупо ударила разбухшая дверь, во двор вырвались крики. Мелькая белыми голыми ногами, из калитки выскочила молодая женщина в домашнем халате, с визгом понеслась по улице. За ней бежал мужик с берёзовым поленом в руке, матерился. Лицо у мужика было зверское.

Первым порывом было остановить мужика, защитить женщину, но он сдержал себя. Дело пахло милицией, это сейчас ни к чему. Надо думать, как выбраться отсюда, сесть на другой поезд и ехать дальше. Или как-нибудь по-другому. Лучше по-другому, на вокзал нельзя. Опять усмехнулся: «Власта – и такая жизнь, дикая, тупая, с мордобоем, с застиранным бельём на верёвках». Горько, до сих пор саднит, но поступил он тогда правильно!..

Сначала он не среагировал на «господин». Лишь потом, когда слово вполне серьезно было произнесено ещё раз, оглянулся. Какой-то пацан лет семи-восьми, рядом сильно потертый мужичонка с собачьим зависимым взглядом. «Господин, вы на нас не обижайтесь. – Мужичонка говорил «нас», словно защищался этим чистым пацаном, прикрывал свою никчемность. – Такая беда, к поезду не поспели. Шарнирному весь навар, а эта сука рваная разве поделится?.. Ой, беда, чего домой понесём, все Шарнирному досталось!.. – Мужичонка не отводил глаз, чувствовалось, собирается о чём-то просить. – Сотенку-другую подкиньте, а? Дома мать-старуха, его вон бабка, жена больная, дети малые… Не обижайтесь, господин, не от добра выходим побираться».

Нищие в последние годы стали привычны, уже не стеснялись своего занятия. Говорили складно, жалостливо, били на слезу. Он грубо остановил: «Трубы у тебя горят! Потому и пацана с собой по поездам таскаешь, на опохмел сшибаешь». – «Христом-богом клянусь! – Мужичонка принялся истово креститься. – Не пью, нужда заставила. Сань, скажи господину, не пью я, скажи?..»

Эта скотская покорность, словечко «господин»… Нашёл господина! Ругаясь про себя, он достал почти ничего уже не стоившую тысячу, сунул в руку мужичонке. Скрывая неловкость, грубо спросил: «До следующей станции как добраться? Я от поезда отстал». – «А нет проблем! – Мужичонка был рад деньгам, сразу перестал называть господином и даже перешёл на «ты». – Иди прямо, выйдешь на трассу. Там голосуй. У нас водилы нормальные, за так до Тобольска подбросят».

Что-то не давало уйти сразу. Он взглянул на пацана и понял – тот. Ясным взглядом, русыми волосами пацан напоминал Павлушку, сына. Сердце сжалось. «Мой папа не пьёт водку, – сказал пацан. – Не обижайте его».

Невозможно было смотреть в эти чистые глаза.

В субботу к Шляхтину заглянул Эдик. Дела у него явно шли на поправку. Теперь Эдик на палочку почти не опирался.

– Ну, как поживаешь? – Он медленно, всё ещё осторожно присел на стул и огляделся. – Тесновато у тебя.

Олег отложил «Советскую Россию», поднялся с койки.

– Конечно, не твои хоромы.

– Скажешь, хоромы… Не можем дождаться, когда ремонт начнётся.

– Материалы все завезли?

– Вроде.

– Ну вот, будут хоромы! А мне, холостяку, и этого хватает.

Шляхтин с удовольствием смотрел на друга. Конечно, Эдька уже не тот наивный салажонок с открытым лицом – заматерел, настоящий мужик. Но Шляхтин до сих пор испытывал к нему чувство, которое было в армии. Младший брат, его нужно опекать. Сколько Олег себя помнит, он всё время жалел, что своего, настоящего брата у него нет. Из-за всей этой круговерти с мужьями мать на второго ребёнка так и не решилась.

– Что пишут? – Эдик мотнул подбородком на «Советскую Россию».

– А что могут писать? Ельцин с компанией употребляет народ во все дыры!

Эдик засмеялся, но по лицу было видно, что думает о другом. Однако заговорить об этом не решается.

– Проблемы?

Эдик опустил голову, поковырял палкой доски пола.

– Да какие проблемы… Генку хочу проведать. – И быстро посмотрел на Шляхтина. – Пойдёшь со мной?

В четверг в селе произошло чэпэ. Геннадий вскрыл себе вены. После того как его перевели на ассенизаторскую машину, он несколько дней пил, бегал в трусах по Прилепино, на разные голоса разговаривал сам с собой. Вроде как объяснял гражданину начальнику, что его вины никакой нет, он распорядок не нарушал, всё делал как положено. И тут же грубым голосом матерился, грозил карцером… Классическая «белка». Галина пробовала запирать Геннадия на ключ, но он выставлял окно и опять носился полуголым по заснеженным улицам. Пока в конце концов не вскрыл себе вены.

– Галина на меня наезжает. Говорит, я во всём виноват. – Эдик опять принялся ковырять палкой пол.

Шляхтин удивился:

– В чём виноват? Что Геннадия с «вахты» сняли?

– Ну. Говорит, если бы я заявление не написал, его бы не тронули.

Шляхтин потер подбородок, хмыкнул:

– Быстро твоя сестрица переиграла. Забыла, что в тебя стреляли и про выкидыш у Оксаны.

Эдик неловко улыбнулся, пожал плечами. Шляхтин внимательно посмотрел на друга:

– А ты сам как считаешь?

– Я правильно сделал.

– Пошли, – сказал Олег и стал одеваться.

При фельдшерско-акушерском пункте имелось что-то вроде больничной палаты. В неё и поместили Геннадия. Он лежал на койке бледный, отрешённый, запястья обеих рук были перебинтованы.

– Здорово, – сказал Эдик, когда вместе со Шляхтиным они ступили в палату.

Порядки здесь были простые, Эдик и Шляхтин прошли, никого не спрашивая. Разве что поздоровались с моложавой медсестрой, которая сидела за белым столом при входе в ФАП.

Геннадий на приветствие не ответил, наоборот – закрыл глаза. Бледной у него была даже лысина. Ему было то ли стыдно, то ли его основательно накачали транквилизаторами – как-никак попытка суицида.

– Шиндер где?

– Обедать ушёл, – отозвалась медсестра у входа. – А что?

– Генке переливание делали?

Медсестра появилась в дверях. Приталенный белый халат подчёркивал грудь, плотно облегал бедра.

– Конечно. Столько крови потерять. Организму помочь надо… – Она оглянулась на стукнувшую дверь. – О, Галя пришла! Ты кормить?.. Проходи. Вот только не знаю, станет ли.

Эдик, стукнув палкой, беспокойно переступил с ноги на ногу. Шляхтин понял, что встречи с сестрой он побаивался, потому-то и позвал его с собой. Серьёзно, видимо, поговорили…

Галина хмуро посмотрела на них и не поздоровалась.

– Почему посторонние в палате? – сказала она в пространство и поджала губы. – Где Шиндер? Почему разрешает?.. Сами довели, сейчас навещать ходят, хорошие какие!

Шляхтин взглянул на Эдика, тот опустил глаза.

– Чем же это мы довели? – поинтересовался он. Отличие нынешней Галины от той, какой она была, когда Эдика ранили, было разительное.

– Сами знаете! – отрезала женщина. Она грохнула на тумбочку целлофановый пакет с выглядывающим из него термосом. – Столько лет работал, никаких претензий – и вдруг такое унижение. На говновозку!.. Всё эта дура Оксана!

– А она чем виновата?

– Не надо было выступать в магазине. Я Эдьке говорила, не женись на ней, слишком любит себя, локти кусать будешь. Не захотел сестру слушать!.. Сначала Эдьку, теперь мужика моего…

– Она свое достоинство защищала. В этом её вина?

– Знать должна, с кем можно связываться, с кем нет! Не маленькая.

Олег прищурился.

– Одни, значит, не имеют права тебя за волосы таскать, другие – пожалуйста. Так, что ли?

– Вы мне голову не морочьте. Вы приехали и уехали, много вас таких было, а нам здесь жить!.. – Похоже было, ещё немного – и Галина сорвётся на крик. – Мужика моего довели, ему на зоне досталось, вы его ещё тут, правдолюбцы хреновы!..

Геннадий на койке, не открывая глаза, вдруг внятно произнес:

– Кончай базар. Достали.

Эдик словно ждал этих слов. Он потянул Шляхтина за рукав:

– Пошли.

На крыльце ФАПа они столкнулись с Шиндером. Смуглый черноглазый фельдшер в нерешительности остановился, не зная, подавать руку или нет.

– На перевязку приходил? – наконец спросил он.

– Так я вчера был, – отозвался Эдик, первым здороваясь. Вид у него в этот момент был снисходительный. – Рано вроде ещё.

– Кашу маслом не испортишь. В понедельник обязательно приходи. В баню сегодня не надо.

– У Геннадия как?

– Нормально, насколько может быть в его положении.

– В город не надо?

– Думаю, нет. Отлежится у нас.

Когда отошли метров на пятьдесят от фельдшерско-акушерского пункта, Шляхтин спросил:

– Он что, действительно голубой?.. Что-то не верится. Вон у него какая тёлка в медсёстрах ходит.

Эдик ухмыльнулся:

– Так она наоборот – конкурент ему. Мужики говорят, во время отсидки зэки опустили. Еврей, им интересно… Я слышал, документы на Израиль втихаря оформляет.

– В Израиль?.. – Шляхтин оглянулся, но фельдшера на крыльце ФАПа уже не было. – Шиндер осторожный, а там чуть не каждый день теракты.

– Зато никто не будет знать, что опущенный.

– Презирают?

– А то ты не заметил. Теперь у него такая масть. Не имеет права отказать, если найдутся любители. У зэков с этим строго.

Несколько шагов прошли молча. Шляхтин переваривал информацию.

– Что он такое сделал, что на зону попал? Врачебная ошибка?

– Понятия не имею. Шиндер не наш, приезжий… – Эдик вдруг остановился. – Знаешь, мне как-то неудобно перед Кучерявым. Будто я в самом деле виноват.

Шляхтин понял не сразу.

– Перед кем неудобно?

– Ну, перед Генкой. Что, если Галина правду говорит, через него сводят счёты за заявление?.. Виталий Николаевич – мужик тёртый, своими руками делать ничего не станет и Витьке не разрешит. Через Пуртова и Кучерявого. Намёк – мол, и с тобой можем так разобраться…

Эдик отступил к краю дороги, опёрся на палочку. Подождал, пока проедет «Буран» с бочкой на полозьях. Вода плескала через неплотно сидящую крышку, жидким блеском отсвечивала на металлических боках бочки.

– Галина хочет, чтобы я заявление из милиции забрал. Говорит, пока не поздно.

Шляхтин тоже остановился, рассеянно посмотрел вслед сильно чадящему «Бурану». Снег из-под гусянок густо пятнал бочку с водой.

– И чем они только свои «Бураны» заправляют! Нефтью, что ли, – гари на всё Прилепино!.. – с досадой сказал он. Затем повернул лицо к другу. – Смотри, Эдька, дело твое! Можешь забрать. Но будь готов, что Оксану и дальше будут бить, а в тебя стрелять!

Эдик помолчал.

– Перед Кучерявым как-то… – И дернул шеей, будто ему жал ворот.

И вот пустынные, несколько дней не метёные проходные дворы. Ярусы одинаковых окон, редкие машины на приколе. Порой пробивается больное октябрьское солнце, окна вспыхивают, крыши легковушек начинают лосниться. И всё мирно, буднично, скучно, если бы не стук крупнокалиберного пулемёта. Тяжёлый прерывистый звук то на несколько секунд затихает, то возникает опять.

Родимцев матерится сквозь зубы. Мужик с испитым лицом горячечно бормочет: «Есть проход, гад буду… Ночью там был, держатся наши… Макашов, тот вообще!..» Он оборачивается, глаза у него хмельные, но мужик не пьян, Олег видит. «Так где твой проход? – выдавливает он сквозь зубы и чувствует, что со стороны выглядит таким же, как этот полоумный мужик. – Быстрей!..» – «Тихо ты, – мужик выглядывает из подъезда, стремительно отшатывается назад. – Уже здесь, суки!..» Он смотрит на Родимцева и Олега, будто ждёт от них подсказки, как быть. Похоже, на улице пост ОМОНа или солдаты. Стук крупнокалиберного пулемёта за домами вдруг перекрывает гулкий тяжкий звук. Потом ещё раз и ещё. Эхо прыгает между домами. «Танки, твою мать! – говорит Родимцев, и его лицо наливается кровью. – Семьдесят вторые бьют!..» Он знает, служил в танковой части.

По-мальчишечьи шкодливо оглянувшись по сторонам, мужик втягивает голову в плечи и кричит: «За мной!..» Он выскакивает из подъезда, куда-то косолапо бежит, сильно размахивая руками. Думать некогда, Олег за ним, канализационный люк, мужик железкой подхватывает край, тяжело отваливает, прыгает вниз. Метрах в семидесяти пятнистые камуфляжи, оттуда несётся «Стоять!» и одновременно очередь – это Шляхтин отмечает краем сознания. Страха нет. Нет и удивления, что свои, русские, стреляют в него, русского. «Стрелки х…ровы!» – с радостной издевкой бормочет он, поняв, что пули прошли мимо. Ржавый металл скоб, канализационная вонь, на голову сваливается Родимцев.

В колодце ничего не видно. Глухой, сдавленный голос мужика доносится откуда-то сбоку: «Сюда давай! Гранатой могут!..» Ударившись головой, натыкаясь на влажные стены, Олег бросается на звук. Мужик прав, надо уходить как можно дальше от люка. Сзади громко дышит Родимцев. «Не зацепило?» – «Все нормально». Они уже бредут по щиколотки в вонючей жиже, впереди шлепает мужик. «Фонарик есть? Включи». – «Одурел? – отзывается тот. – Заметят!». Но те, в камуфляже, спускаться в колодец не спешат. Для острастки дают сверху несколько гулких очередей. «Боятся, сволочи, – удовлетворенно произносит Родимцев. – Эх, пистолет хотя бы!.. Долго идти?»

Мужик ничего не отвечает, другое не дает ему покоя: «Ещё утром запросто прошёл, никакого поста не было, – вновь по-мальчишески изумляется он. – Серьёзно взялись». – «Серьёзней не бывает. Из танков». – «Тише вы!..» – прикрикивает Родимцев. Этот начальственный окрик заставляет Олега стремительно обернуться: «Заткнись! Врежу!..» Ничего не видно, но он ясно представляет крупное, одутловатое лицо Родимцева, чем-то напоминающее ельцинское, тонкие безжалостные губы – и злоба захлёстывает его. Здесь нервы последних дней, два часа полусна на ступеньках подъезда, неприязнь к всегдашней безаппеляционности Родимцева – и ненависть к «всенародно избранному».

Вот тебе и мировой мужик! Дураку было ясно, ездил в Штаты на смотрины и нажрался на радостях, когда получил карт-бланш. Едва держался на ногах перед камерами. «Непра-а-вда, это всё итальянская жёлтая пресса, макаронники позорные…» Как бы не так! С самого начала было видно, что за птица. Обкомовский выкормыш. Нашли, придурки, демократа. Вот он вам и показывает свою любовь к демократии!.. У Олега ненависть к таким безотчетная, на генном уровне. Внешность, манера говорить, бьющее в глаза жлобство. Ну а то, что сейчас делает, – производное. Такие перед кровью не останавливаются.

Он наталкивается на спину. «Тихо!» – шепчет мужик. На минуту все трое замирают. Впереди слышны неясные звуки, то ли шаги, то ли вполголоса бубнящие голоса. Какое-то время они прислушиваются, боясь переступить в смрадной жиже, ноги давно мокрые. «Ладно, пошли!» – опять командует Родимцев. Он пропустил мимо ушей угрозу Шляхтина. Его голос дрожит от нетерпения, Родимцев там, на поверхности, среди стреляющих. Мужик молчит, потом шепчет: «Чего-то затевают. Надо подниматься на волю».

Опять двигаются в темноте, похоже, в боковое ответвление. Но вонь та же и стены такие же скользкие. «Долго ещё? – нервничает Родимцев. – Ты куда нас завёл?!» Спустя минут пять не выдерживает и Олег: «Заблудился, что ли? Чего молчишь?» – «Всё путём», – неуверенно отвечает мужик и включает фонарик. Батарейки сели, жидкого света едва хватает, чтобы рассмотреть красную кирпичную кладку по бокам. Что впереди – не разобрать. «Я тебя сейчас утоплю в дерьме!» – грозится Родимцев. Мужик молчит. Наконец облегченно: «Ну вот, правильно всё! Коллектор, я говорил… Не мой участок, чего хотите. Если б мой – другой вопрос!..»

Последние слова доносятся приглушенно, сверху, мужик поднимается по шахте, приподнимает крышку люка. Появляется яркая щель, свет бьёт по отвыкшим глазам. Становятся видны вделанные в цементную стену скобы, ожидающе поднятое вверх напряжённое лицо Родимцева. «Что там?» – «Нормально, – мужик сдвигает в сторону крышку, выбирается на поверхность. – Давай!..» Выбираются и они, быстро смотрят по сторонам. Просторно и чисто, вкусный воздух. Улица с жёлтыми тополями, дома тридцатых годов для передовиков труда, почти никого прохожих. Ни солдат, ни омоновцев тоже не видно. И стрельба не так слышна, как раньше.

«Не понял. – Родимцев распрямляется и требовательно смотрит на мужика. – Где мы?» Тот умелым движением задвигает крышкой люк, оглядывается. «Сейчас через чердак. Видишь, пожарная лестница… Бл…дь!» Пригнувшись, мужик вдруг бросается в сторону. Всё так же косолапя и нелепо размахивая руками, бежит к ближнему дереву, прячется за ствол. «Беги! – кричит он Шляхтину. – Не стой!..» Ничего не понимая, Шляхтин смотрит на завалившегося на асфальт Родимцева, на его неудобно подвёрнутую ногу, на спокойное лицо. Оступился? С чего вдруг?.. «Беги! – надрывается мужик. – Снайпера посадили!..» Шляхтин подчиняется этому сумасшедшему крику, тоже бросается к дереву, прижимается грудью к стволу. Потрескавшаяся грубая кора давит через куртку, от дерева пахнет парком, качелями, лотком мороженщицы, женскими духами. Родимцев возле люка не шевелится. Расстояние невелико, и Олег видит его по-прежнему спокойное лицо, открытые глаза и появившуюся из-под головы тёмную струйку.

Так это и происходит – просто, неожиданно?..

Олег не может согласиться. Он выскакивает из-за дерева, бросается к Родимцеву, подхватывает безвольное тело под мышки, тянет к дереву – может, не убит, может, болевой шок. «Назад! – кричит мужик. – Застрелит!..» Он прав. Первая пуля входит рядом, отколов кусок асфальта. Вторая – в тело Родимцева. То ли снайпер плохой, то ли спешит, не ожидал такого безрассудства. «Ты мне ответишь! – шепчет Шляхтин, укрывшись за деревом и глядя туда, откуда стреляли. – Я тебя достану, скотина!..»

В двух шагах лежит Родимцев, в его мертвых глазах отражается жёлтая крона тополя.

Олег давно зазывал Дарьина в гости. Он соблазнял его рыбалкой, которая, по словам прилепинских мужиков, весной самая лучшая – щука идёт икряная. А вообще-то Шляхину хотелось посидеть с думающим человеком, не спеша поговорить. В Прилепино ему не хватало общения.

Часто вспоминался Чифилёвск, споры с коммунистами и сторонниками Ельцина, когда дело доходило до оскорблений, едва не до драки. Конечно, с Дарьиным спорить особенно не о чем – их взгляды во многом совпадали. Но по крайней мере можно высказаться, облегчить душу. А в Чифилёвске была ещё и вера, что слова – не просто сотрясение воздуха, а возможность повлиять на других и в конечном итоге изменить жизнь.

В Прилепино, конечно, тоже можно с мужиками посидеть и выпить, но о серьёзных вещах не поговоришь. Здешних мужиков мало интересовало то, что происходит за пределами села. Это вызывало у Шляхтина досаду. Когда он ехал сюда (убегал, точнее), то надеялся, что люди здесь другие, не такие, как холодно расчетливые, себе на уме москвичи. Собственно говоря, он и сейчас в душе на это надеялся. Ведь то, что происходит в Москве, на местных мужиках, на их жизни рано или поздно скажется. Должны же они в конце концов это сообразить.

Дарьин заявился в начале апреля, в выходной. Он просунул голову в дверь, весело поинтересовался:

– Гостей принимаете?.. – Увидев участкового, добавил, не меняя шутливого тона: – Так-так. И что же этот человек натворил, любопытно знать?

– Проверка паспортного режима, – скупо отозвался участковый. Он зашёл к Шляхтину минут за пять до то, как появился Дарьин, и сейчас сидел за столом, листал Олегов паспорт. Участковый не знал, кто перед ним, и потому ответил сдержанно.

Дарьин свободно, не смущаясь милицией, подошёл к Олегу, пожал руку. Беглым взглядом окинул комнату.

– Так вот, значит, как живёт наш лучший внештатный корреспондент… Капитан, вам ещё долго?

Уверенный тон смутил участкового. Он, видимо, решил, что этот бесцеремонный мужчина в добротной дублёнке имеет право так себя вести. Скорее уже для проформы участковый скороговоркой обратился к Олегу:

– Вы из Подмосковья, появились у нас в октябре. Не выписались с предыдущего места жительства и не уволились с работы. Такое впечатление, что уехали под давлением обстоятельств. Вы случайно не принимали участие в попытке государственного переворота?

Было видно, участковому не хочется спрашивать ни о чем подобном, но почему-то было необходимо. Он закрыл паспорт и, положив на стол, отодвинул его от себя.

– Вы о защите Верховного Совета? Не успел. Не дали. – Олег твердо смотрел в глаза милиционеру. Про себя удивился: никому про свои попытки попасть в блокированное здание Верховного Совета и обо всём остальном он не рассказывал. И вообще, зачем это вдруг участковому понадобилось?..

– А что это вас интересует, капитан? – вмешался Дарьин и удивлённо вздёрнул брови. – Если вам так интересно, случайно (он с нажимом произнес это слово) участвовал в защите Верховного Совета я. Это в меня случайно стреляли из танков, а потом случайно били безоружного… В вашей конторе вышло распоряжение выявлять защитников Верховного Совета? Назовите, пожалуйста, фамилию и должность человека, который приказал это делать. Нашим читателям будет интересно узнать. – Дарьин демонстративно достал блокнот и ручку.

Когда участковый, прихватив со стола армейскую планшетку, ушёл, Олег заметил:

– Что с него взять… Подневольный человек.

Капитан не вызывал у Шляхтина недобрых чувств. И не только потому, что дал ход делу со стрельбой в Эдика, хотя знал, что Витька Сухих брат главы администрации. Участковому приходится делать не то, что хочет, а что приказывают. Как и тому салаге со снайперской винтовкой на чердаке. И оттого, что он поступил тогда с подневольным человеком жестоко, теперь заставляло быть снисходительным.

– Они все не виноваты. Послушать, каждому надо жить, у каждого семья и дети. А между тем всё их руками сделано, – жестко парировал Дарьин. – Что Ельцин сам по себе? Хамоватый забулдыга. Такие возле винного магазина с пустым стаканом отираются, пока им физиономию не начистят.

Шляхтин спорить не стал, вслух подумал:

– Виталий Николаевич натравил?.. Вряд ли по собственной инициативе.

– Ты про участкового?

– Да. Или действительно им цэу в райотдел пришло выявлять сочувствующих?

– А то они не знают. Все нормальные люди! – Дарьин пытливо прищурился. – У кого-то здесь на тебя зуб? Сводят счёты за публикации?.. Ты говори, я раскручу это дело. Кстати, у меня к тебе разговор. В редакции вакантное место появилось. Потом потолкуем об этом.

Шляхтин кивнул:

– Ладно. – И заулыбался, глядя на добротно, по-городскому одетого Дарьина. – Вы что, в таком виде собрались на рыбалку?

– Обижаешь, начальник! – вновь шутейным голосом заговорил Дарьин. – Чай, не первый год на северах! Дублёнка – одна видимость, можно сказать. Всё необходимое у меня в машине. – Он кивнул за окно. Там сверкала на солнце нарядная «хонда». – Где твой Дерсу Узала? Зови знатока фартовых мест!..

Через полчаса они уже ехали на «Буране» по заснеженной реке. Дарьин – на сиденье за спиной у Афанасьича, Олег – полулежа в коробушке, рядом с пешней, широкой фанерной лопатой и сетью.

По обеим сторонам реки тянулся предвесенний тальник, его кора уже понемногу наливалась нежно зелёным цветом. Иногда к реке, будто животные на водопой, спускались невысокие вытянутые холмы – по-местному, гривы, – поросшие курчавым кедрачом или чёрным ельником. Блестящий на солнце наст бежал почти на уровне Олеговых глаз – борта у коробушки были низкие.

С интересом поглядывал по сторонам не только Дарьин. Олегу тоже нечасто выпадало бывать в окрестностях села. Кроме поездки с Афанасьичем за дровами ещё только раз – с Ольгой и её знакомыми выбирались на Восьмое марта жарить шашлыки. При здешней зиме, если нет снегохода, надо ждать лета, чтобы побывать на реке или в лесу. В другое время не пройдёшь – утонешь в снегу.

Внимание Олега привлекла пара ворон. Они носились поодаль, неуклюже пикировали, преследуя друг друга. Наверно, каркали – «Буран» заглушал все звуки. «Весенние брачные игры», – подумалось Шляхтину. Он усмехнулся: ничего себе весна! Апрель, а снег и не думает таять, это не Подмосковье… Афанасьич тоже поглядывал в сторону резвящихся ворон. Неожиданно он заглушил «Буран».

– Самая верная примета. – Хозяин повернул лицо, махнул шубинкой в сторону птиц. При Дарьине, постороннем человеке, он немного важничал. – Ханты знают, если прилетела серая ворона, значит – весна. У хантов даже праздник такой есть, серой вороны.

– В самом деле? – оглянувшись на Олега и подмигивая, подыграл Дарьин. Он, конечно, знал о местной экзотике. Просто с самого начала взял почему-то с Афанасьичем слегка насмешливый тон.

– Ну. Серая ворона любит, чтобы по весне было много детей. Это сейчас всякие пелёнки и памперсы, а раньше ханты стружку от берёзы или тальника под детей ложили. Потом высыпали на пеньки вокруг стойбищ – такой закон у них. Вороны прилетят, а еще холодно, они в тех стружках лапы греют. Потому любили стойбища, где много грудников. Считалось, весна на таких стойбищах раньше приходит.

– А вы откуда знаете? По виду вроде не хант.

Афанасьич приосанился.

– Поживёшь с моё, будешь знать… А насчёт того, хант или нет, точно не установлено. У нас здесь понамешано всякой крови, каждый на каку-нито часть хант. Скажи, Олег?

– Он-то откуда знает? – Дарьин прищурился. – Он недавно на Север приехал!

– Хм, в газету пишет. А там людей подкованных печатают.

Дарьин опять подмигнул Олегу.

– Это точно!

Когда приехали на место, Афанасьич долго ходил по насту, топал ногой и что-то прикидывал. Из его солидных пояснений следовало, что осенью в реке была низкая вода, легко попасть на мелкое место, а там, понятно, сеть не поставишь. Наконец он сказал:

– Ладно, долбите тут. Я за шестом. – И, отцепив коробушку, уехал.

– Ну что, раззудись плечо, развернись рука?.. – Дарьин скинул камуфляжной расцветки куртку, бодро потёр ладони. – Значит, так. Я пешней вскрываю наст, а ты за мной выгребаешь снег до льда. Потом долбим лунки… Сеть стандартная?

Олег пожал плечами.

– Бог знает. Я первый раз.

Он с интересом поглядывал на Дарьина. Бывший депутат и известный журналист быстро превращался в ухватистого деревенского мужика, твёрдо знающего, что и как надо делать. Да и вёл он себя совсем не так, как в редакции.

– Если по виду, то стандартная. Так что лунок десять хватит. Ну, поехали!..

Работалось с удовольствием. Пласты отколотого наста походили на небольшие угловатые льдины, снег под ними был сыпучий, словно песок. Шляхтин выгребал его вместе с кусками наста фанерной лопатой, оббитой по кромке жестью, отбрасывал в сторону. Получалась достаточно глубокая траншея. Олег чувствовал, как просыпаются, наполняются бодрой силой застоявшиеся мышцы. Было радостно от движения, от яркого солнца, от голубых теней на снегу.

– Виктор, вы сами из каких мест?

Дарьин опустил пешню.

– Брось выкать, старик, не в конторе!.. Почему спрашиваешь?

– Смотрю, знаешь дело. Будто вырос здесь.

– Так за двадцать-то лет на северах научишься! Медведя вон на мотоцикле можно выучить ездить!.. Я смоленский, приехал в семьдесят третьем комиссаром комсомольского эшелона. Тогда Самотлор гремел. С тех пор здесь в разных качествах и работаю. Само собой, охотиться приходилось, рыбачить… Работал одно время на буровых, а они не всегда хорошо снабжались. Подножный корм в таких случаях, доложу тебе, незаменимая вещь. Да и просто интересно!.. Ты не устал? А то давай подменю.

– Нет, всё нормально.

Дарьин перехватил пешню, вновь принялся колоть наст. Получалось это у него размашисто, красиво. Некоторое время он сосредоточенно работал. Неожиданно сказал, будто с кем-то спорил:

– Согласен, нахрапа и бесхозяйственности было выше крыши! Ради метров проходки и дебита скважин забывали обо всём – они были божествами. Но ведь и хорошего работягу ценили! Ордена, премии, почёт – все было. Нефтяники за тысячу километров летали в Тюмень на выходные пиво пить. Могли себе позволить, не каждый министр столько получал, сколько они!.. – Дарьин остановился, воткнул в наст пешню. – Ты смотри, как получается. Избитая вроде бы формула: ощущение причастности к великому делу. Кондовое журналистское клише, штамп с бородой. А верно! Великая страна – и на меня падает её слава, я тоже имею право гордиться собой. Это я сделал её великой, моим трудом она такой стала!..

Олег перестал бросать снег, слушал, опершись на лопату. Кровь жарко гудела в мышцах, дышалось легко, свободно, едва заметный в солнечном свете пар отлетал от лица.

– Так бы что? Ну, жил бы я себе, коптил небо, производил бы на свет детишек. А по большому счету, пропадало бы то, что во мне потенциально существует. – Дарьин помолчал. – Чтобы по-настоящему реализовать себя, русскому человеку нужны экстремальные условия, в этом я совершенно уверен. Петр там, Сталин – тираны, говорят. Скрутили, дескать, народ в бараний рог. А без Петра Россия не стала бы мировым государством, империей. В восемнадцатом веке ни одна пушка в Европе не смела выстрелить без согласия России. Сталину мы обязаны победой в войне. Его воля, жёсткость, ум заставили русского человека проявить свой потенциал, выложиться, до конца реализоваться! А так бы вся сила пропала без толку, разошлась по мелочам, ушла в песок. Мы особый народ, самобытная нация – вот это в первую очередь надо иметь в виду!

– Умом Россию не понять, аршином общим не измерять…

– Ты не улыбайся, прав Тютчев! У нас выбор – или впасть в ничтожество, как когда-то говорили, или за счёт напряжения всех ресурсов быть мировой державой. Расслабуха не для нас, сойдём с мировой арены, такая у нас судьба, такой менталитет! А Горбачёв, теперь Ельцин именно к этому ведут дело. Они не самостоятельные фигуры. Они выполняют заказ. Чужой заказ, геополитический.

Быть может, следовало промолчать. Дарьин был, по сути, единственным человеком, на которого Олег мог рассчитывать, и не только в редакции. Но опять неуспокоенно заныло: с Ельциным все понятно, властолюбивый пропойца, ломает страну через колено. Но почему не хотят видеть, что Горбачёв – другое? Да, доверчив, торопливо стал во всем уступать американцам, это так. Но ведь старался избавить людей от рабской психологии, хотел, чтобы русский человек ощутил наконец свое достоинство, выпрямился. Люди же мы, не стадо баранов!..

Ради какой такой цели жертвовать всем? Чтобы весь мир Россию боялся? Зачем это простым людям? Тем более, что и это проходит. Боялись Рим, боялись Египет – что от них осталось? Надо жить теперь, сейчас, как все живут, как должны жить. Как в Европе, как в тех же Штатах. Мы что, второй сорт? Унтерменшы?.. Почему власть не может с уважением относиться к народу, а обязательно давит, унижает, обирает? Будто завоевали страну и делают всё, что хотят. Придумали себе великую цель, то третий Рим, то коммунизм во всём мире и этим свой сволочизм оправдывают. Мол, потерпите. Не только при Сталине – всегда. Что при царях, что сейчас. Достаточно почитать историю. Один к одному!..

Приблизительно это Олег и сказал Дарьину. Тот слушал, кивал головой, улыбался.

– Ты мне за то нравишься, что искренний, не держишь камня за пазухой. Тебе сколько?

– В смысле? – Олега от возбуждения познабливало.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать. Почти.

– Я в твоём возрасте был проще. Многое на веру принимал. Это сейчас понимаю, что даже правду можно сделать орудием своих целей. Я неверующий, но Библия великая книга. Там сказано, что придёт Антихрист и станет говорить всё правильно, как Горбачёв, например… Не надо, не спорь! Сам со временем поймёшь. А может, и нет, это уж как кому дано… Россия – не страна. Россия – цивилизация. Особая цивилизация. У неё свой путь, не все это понимают… Ага, Дерсу Узала на горизонте нарисовался, а у нас с тобой лунки не готовы. Навались!..

Но, отколов несколько кусков наста, Дарьин опять выпрямился.

– Один остроумный англичанин о нас так сказал. Великое несчастье русских заключается в том, что они белые. Поэтому все думают, что русские должны быть, как остальные европейцы. К китайцам или арабам никто с такими мерками не подходит – цвет кожи другой… – И Дарьин, как показалось Олегу, посмотрел на него сожалеюще.

Афанасьич привёз не только жердь, которой предстояло заводить сеть под лед. За «Бураном» скользили по насту несколько сушин в руку толщиной.

– Хозяин, нам и без костра жарко!..

Афанасьич заглушил снегоход, критически осмотрел сделанное.

– С чего это вам жарко?.. Пока вы тут прохлаждались, я мешок щуки поймал.

– Да ну!.. – Дарьин опять заговорил насмешливым голосом.

Афанасьич сбросил с заднего сиденья подмокший вместительный рюкзак.

– Смотри сам.

– Когда успел?!

Старик довольно ухмыльнулся.

– Да уж успел. Думаешь, у меня в одном месте сети стоят?.. Ладно, мужики, вы продолжайте, а я пока костерок разложу, подовушку из свежей щуки сварганю.

Технология установки сети под лед была проста. Когда Олег и Дарьин, согнав с себя семь потов, продолбили в полуметровом льду лунки, Афанасьич привязал к концу шеста сеть и, аккуратно разбирая ее, чтобы не запуталась, стал заводить шест в крайнюю, самую широкую, лунку. Шест подо льдом надо было направлять так, чтобы он поочередно прошёл все лунки. Сеть, соответственно, тоже. Из последней, тоже широкой лунки, шест вытаскивался, а конец сети закреплялся. Другой конец крепился в первой лунке.

– Ну, все, теперь пусть стоит, – сказал Афанасьич, когда сеть была поставлена.

Дарьин сделал наивное лицо.

– И долго ждать?

– Зачем долго? Подовушки поедим и вытащим. – Вид у Афанасьича был серьезный.

Дарьин захлопал глазами, изображая недоумение.

– Щука что, косяками здесь ходит?

– Вроде того.

– Иди ты!..

– Правду говорю.

– Ну, дед! – засмеялся, не выдержав тона, Дарьин. – Ловок ты за нос водить!..

Афанасьич усмехнулся:

– А то ты поверил. Это Олежка без понятия, а ты знаешь что к чему, только придуряешься чего-то… Пошли, подовушка остынет.

Дарьин смутился, хотя старался не показывать вида. Кивнул на Афанасьича – понимает!

Пить на реке вроде не собирались, но как-то так получилось, что в спортивной сумке Дарьина оказалась бутылка водки, а в бардачке под сиденьем «Бурана» эмалированная кружка. Через несколько минут все трое уже сидели у костра и по очереди прикладывались к кружке. Закусывали подовушкой – выпотрошенной и распластанной наподобие камбалы щукой. Насаженная на тальниковые прутья, она прожарилась на костре до золотистой корочки.

В алюминиевую миску, тоже отыскавшуюся в бардачке снегохода, Афанасьич вывалил щучью икру и молоки. После первых глотков водки стал уверять, что молоки особенно полезны – дают мужскую силу. Именно сырые, слегка подсоленные. Его дед каждую весну специально ради них щуку ловил, потому в шестьдесят с лишним и потянуло ещё раз жениться.

– Тебе молоки сейчас тоже в самый раз… – подначил Олег, хрустя подовушкой.

Дарьин переводил непонимающий взгляд с Олега на Афанасьича и обратно.

– О чём речь?

Шляхтин искоса взглянул на Афанасьича.

– Да вот женские голоса в последнее время слышу за стеной…

– Это ты загнул. Один голос, – возразил хозяин. – Приходит тут одна… Характерами пока притираемся.

– Молоки как, притираться помогают?..

– Ладно вам, черти, – пробурчал Афанасьич. Однако чувствовалось, недовольство его наигранное.

Сценка на кладбище, которой Олег был свидетелем, похоже, пошла на пользу дела. На половине Афанасьича стала появляться какая-то толстуха лет пятидесяти. Ночевать она не оставалась, но за хозяйство взялась. Олег однажды видел, как женщина вытряхивала половики. Ольга выбором дяди была недовольна. «Агрессивная, – сказала она о толстухе. – Один муж у нее повесился, второй в город сбежал». – «Толстые обычно агрессивными не бывают». – «Так то обычно… Ох, Олежка, плохо ты женщин знаешь!»

Бутылка была на исходе, когда Дарьин, набрав полную грудь воздуха, с чувством сказал:

– Сам себе иной раз удивляюсь! Казалось бы, чужие места, а как к ним привязался! Приезжаю на родину – нет, не то, обратно тянет. На Смоленщине и климат лучше, и всё растет, а уже чужое. Пару недель побуду – всё, больше не могу! Родственники обижаются, мол, зазнался, а меня тянет обратно. Сердце моё уже здесь!..

Заговорил о любви к родным местам и Афанасьич. Этого Олег от хозяина, которого считал довольно суровым, без сантиментов мужиком, не ожидал. Выяснилось, когда Афанасьич служил в Закарпатском военном округе, он сбежал из части – так домой тянуло. За что получил потом два года дисбата. Афанасьича поймали уже под Станиславом, так раньше украинский город Ивано-Франковск назывался. Ночью он шёл, а днём отсыпался в лесополосах. Оборвался и отощал – только-только начиналось лето, на полях ещё ничего не было, а заходить в села он боялся. Однако на восток всё равно шёл упорно.

– Живут там хорошо, но русских не любят, особенно военных. Я, скажем, на танцах девушку приглашаю, а она – нет! Как я, дескать, пойду с тобой, у тебя на погонах кровь моего отца. Я младший сержант, лычки красные, а они, понятно, бандеровцы, с нами воевали… И союзники – ну, Варшавский договор – тоже говно. Совместные учения, к примеру, они смеются, что нам дают исть. У нас суп из горохового концентрата и кирза, а у них картошка с сосисками, белый хлеб, паштет, масло… Но мы им показали! Поняли, что такое русский солдат! Выводят всех в поле, команда лечь и окопаться. Ну, совместные учения, понятно. А жара, земля твёрдая, сапёрными лопатками не угрызешь! Наш иван пыхтит, потеет, но окапывается. А союзники так себе, ни шатко ни валко – сачкуют, по-нашему говоря. А чего – учения, не настоящая война!.. А тут танки. Наверно, целый полк. И всерьёз так прут на позиции! Не то что обозначили атаку и свернули, а по-настоящему прут. Гляжу, сто метров, пятьдесят, тридцать… Сначала румыны драпанули, потом чехословаки с поляками. Мы – хоть бы один дёрнулся! Х…р вам! Вы смеялись над нами, а сами обосрались! Мы кирзу исть будем, а выстоим. И никакие сосиски с паштетами вам не помогут!..

Афанасьич разошелся не на шутку. Глаза его горели, лицо было боевое, решительное. Старик даже моложе стал. Дарьин смотрел на него и одобрительно кивал. Олег не выдержал:

– Афанасьич, ты мне один анекдот напомнил. Рассказать?

Хозяин был весь там, в армейской своей молодости, анекдоты его сейчас не интересовали, но Дарьин кивнул:

– Давай.

– Это ещё советский анекдот. Один мужик вступает в партию. Его спрашивают: если партия прикажет бросить курить, вы – как?.. Мужик подумал и говорит: ну, если партия прикажет, брошу. Ему опять вопрос задают: а если партия прикажет бросить пить?.. Мужик опять задумался, наконец со вздохом отвечает: что ж делать – брошу. Ему еще вопрос: а если партия прикажет отказаться от женщин?..

Дарьин захохотал:

– Это где они таких садистов для партбюро выкопали?!

– Брехня, – недовольно сказал Афанасьич. Он вылил остатки водки в кружку и в одиночку выпил.

– Вы слушайте, слушайте. – Олег был серьёзен, будто не анекдот рассказывал, а поучительную историю. – Мужик, значит, опять задумался. И долго так думал. Наконец в сердцах махнул рукой и говорит: раз партия прикажет, и от женщин откажусь!.. Тогда ему ещё вопрос: а если партия скажет отдать жизнь за правое дело? Мужик сходу: отдам! На кой хрен такая жизнь нужна!..

На этот раз засмеялся и Афанасьич:

– Во даёт!..

Дарьин внимательно посмотрел на Олега.

– Анекдот, я понимаю, с подтекстом?

– Правильно понимаешь! – Олега понесло. Сказывалось выпитое. – Союзники побежали, потому что им жизнь дорога, а нашему солдату чего жалеть? Кирзу, которую собаки жрать не станут? Концентрат гороховый, от которого в казарме не продохнуть? Или того, что старшину-дуролома больше не увидит?..

– Оригинально ты стойкость и патриотизм толкуешь однако.

– Какой к черту патриотизм – забитость! Злость не на отцов-командиров и родину-мать, которая держит за скотов, а на тех, кому лучше. На чехов с поляками!.. А насчёт патриотизма, я только недавно по-настоящему понял выражение «патриотизм – последнее прибежище негодяев». Когда власть не может предложить ничего стоящего, она взывает к чувству патриотизма. Сволочи!..

Некоторое время Дарьин и Афанасьич неловко молчали, будто Олег сказал что-то неприличное. Наконец Афанасьич негромко спросил:

– Олежка, ты что так русских людей не любишь?

– Я русскую власть не люблю! А людей – потому что они эту сволочную власть терпят. Потом отыгрываются друг на друге.

– Ладно, мужики, хорош, – бодрым, подводящим итог голосом сказал Дарьин. – Сеть мы поставили, за удачу выпили – пора обратно. Афанасьич, ты мне авансом мою долю не выдашь?.. Или куплю, если хочешь. Я обещал жене сегодня вернуться.

Олег удивился:

– Так мы договаривались, ты с ночевой приедешь. Посидели бы у меня, пообщались…

– Нет, надо ехать. – Дарьин не смотрел в глаза.

– Говорил, у тебя разговор ко мне насчет работы…

Дарьин хлопнул Олега по плечу, громко засмеялся:

– Какие наши годы, старик, ещё пообщаемся и потолкуем!..

Через час он уехал на своей нарядной «хонде» из села.

Всё входит в память остро, резко – навсегда. Гулкие пустые пролёты, запах кошачьей мочи, жёлтая плитка лестничных площадок. Во всём отчуждение и опасность. Мужик сзади, его загнанное дыхание, прерывистые слова: «Куда?.. На пожарную лестницу надо!.. Ты что, тупой?..» Шляхтин оглядывается, на мгновение выхватывает истово выкатившиеся глаза, задыхающийся рот, злобно цедит сквозь зубы: «Пшёл ты!..»

Ему кажется, в том, что Родимцев лежит внизу на асфальте и жёлтая крона тополя отражается в его мёртвых глазах, виноват не только снайпер. Этот придурок тоже. Он задавит сейчас любого, кто будет мешать. «Отвали, козёл!..» Но мужик упрямо поднимается следом по лестнице, перешёл на шаг, бежать уже не может. «Напорешься, его охраняют!..» Шляхин сам понимает, снайпера должны прикрывать и останавливается. Старается выровнять дыхание, осматривается. Опять остро чувствует неприязнь всего вокруг – чужих лестничных площадок, пустоты пролётов, дерматиновых дверей квартир.

Одна открывается, женщина в халате и шлепанцах с мусорным ведром. Испуганно останавливается, будто натыкается на что-то. Шляхтин смотрит на неё – женщина из другой жизни, где нет омоновцев, злобы, стрельбы. «Снайпер у вас?» Окна квартиры должны выходить на улицу, и этаж подходящий, с хорошим обзором. Он отталкивает женщину, пробегает узкую прихожую, от телевизора непонимающе повернул голову мужчина в спортивном костюме, подросток стоит сбоку от зашторенного окна, осторожно выглядывает на улицу. Во второй комнате бабка на диване, в нос бьёт запах старости, лекарств, несвежей постели. Окно тоже закрыто, цветы на подоконнике. Шляхтин выскакивает на лестничную площадку прежде, чем обитатели квартиры успевают что-то сказать.

На чердаке?.. Хорошо бы проверить все квартиры с этой стороны. Он надавливает на звонок этажом выше. Не открывают. То же через два марша. И ещё выше. Шляхтин осторожно ступает по жёлтой плитке лестничной площадки, пахнет свежей краской от мусоропровода, последний перед чердаком марш. Он поднимает голову, перестает дышать – замок на крышке сбит, под ногами валяются его искорёженные части. Олег медленно берётся за армированный прут, поднимается по сварной лестнице к чердаку, касается ладонью крышки. Для тех, кто наверху, он уязвим – хуже не бывает. Если в голову, не успеет ничего почувствовать, всё произойдёт мгновенно, как с Родимцевым.

Он задерживает дыхание, поднимает крышку…

Не стреляют.

Шляхтин резко отбрасывает крышку, стремительно выносит тело на чердак, сразу пригибается. Неровная поверхность под ногами, протухший воздух, запах пыли и железа. Груда старых батарей справа, тёмные стропила. Но ещё раньше Шляхтин видит пристроившегося у лаза на крышу солдата.

Свет из распахнутых створок падает на его лицо, на тёмную трубку оптического прицела. То, что снайпера ставили одного, привычный армейский бардак мстительно радует, и Шляхтин несётся к солдату, от злобы забывая всё, что умеет. Прыгает на него, сбивает на пол, трясёт, тычет кулаком куда попало. «Скотина! Ублюдок! Урод!..» Он колотит снайпера спиной о пол, тот не сопротивляется, лишь мотается его коротко стриженая голова. «Убил человека! Урод! Убью!..»

«Мы его судить будем». Это мужик, он поднялся на чердак тоже. Тон спокойно деловитый, для Шляхтина дикий. «Ты погоди, остынь. Видишь, пацан». – «Этот пацан Генку застрелил! – вызверяется на мужика Шляхтин и бьёт снайпера по лицу. – Ублюдок!..» – И ещё раз бьет. Но он уже немного отошёл, поднимается с пола, с силой дёргает за ворот солдата и ставит на ноги. «Стоять, говно!» Солдат перепуган, кровь течёт по губам. Водянистые глаза, бесцветные ресницы, желтоватые редкие зубы. Но не затурканный «дух», скорее всего, «черпак» – что-то в его виде заставляет Шляхтина так думать.

«Таскаться, конечно, с ним… – Мужик озабоченно скребёт затылок. Тут же добавляет: – Зато по справедливости будет. Макашову верить можно. В Белом доме все мужики справедливые. И Руцкой с Хасбулатовым…» Шляхин не понимает: «Ты что, с собой его хочешь взять?!» – «А чего? Нормально, по закону». Шляхтин притягивает мужика к себе, яростно дышит в лицо: «Он человека убил, Родимцева! Меня убить хотел! Тебя!..» – «Дак солдат, приказали». – «Своего, русского!..» – «Присягу давал. И ты давал, и я». – «Голова для чего? Пилотку носить?! Чем думал?» – Шляхтин отталкивает мужика, быстро поднимает валяющуюся у лаза на крышу винтовку. «Зассал? Крови боишься? – презрительно бросает он мужику. Кивает в сторону то затихающей, то вновь разгорающейся стрельбы у Верховного Совета. – Алкаш беспалый не боится. Раком всех вас ставит и ставить будет!.. – И командует бледному от страха снайперу: – Руку на пол! Руку!.. Которой стрелял! Ну!..» Тот послушно опускается на четвереньки, кладет на грязный пол ладони, правую впереди. «Это ты зря», – говорит мужик. Шляхтин коротко и сильно бьёт по руке прикладом. Снайпер кричит, прижимает кисть к животу, нянчит её, будто ребёнка, раскачиваясь вперёд-назад. Шляхтин отшвыривает винтовку и идёт к лазу на чердак.

Этого комиссуют, а Родимцев… Надо было застрелить. Правильно было бы. Но назад он всё же не возвращается.

– Тебя мать просила зайти. Разговор у неё. – Женька Крючков стоял у входа в кондейку, где Шляхтин обычно хранил всё необходимое для работы.

Олег, не поднимая головы, продолжал подбирать инструмент. С минуты на минуту из города должна была приехать бригада, которая начнёт устанавливать на улицах Прилепино светильники. Ему предстояло помогать.

Женька у порога переминался с ноги на ногу и не уходил.

– Так что передать?

В Олеге шевельнулось сочувствие. Паршивое это дело, когда у матери появляется любовник – он на себе испытал. Мать почти перестаёт тебя замечать. Особенно обидно, когда ты маленький. Но и когда вырос, тоже, наверно, не сладко. Унизительное стояние в дверях и затянувшееся молчание делает его для Генки почти врагом. Ему, конечно, всё равно, но зачем Ольга ставит парня в дурацкое положение, впутывает в их отношения? Тем более, что ничего это не изменит.

– Обедать мать домой пойдёт? – Шляхтин знал, работники сельской администрации часто вместо обеда обходились чаем с домашними припасами.

– Ну.

– Скажи, в обед зайду.

У Олега так бывало и раньше – он вдруг понимал, что женщина, с которой встречается, его тяготит. Почему так происходило, он не знал. Просто неожиданно чувствовал: хватит. Так было до армии, так было после развода с Леной. Подруги обижались, некоторые устраивали сцены, со слезами допытывались, что случилось, а он не мог ответить ничего внятного. Просто что-то кончилось, и всё. Не любовь – её не было, – а интерес, что ли, тяга.

Так вышло и с Ольгой. Шляхтин однажды отчетливо понял, что спать с ней ему больше не хочется. Посмеиваясь, вскользь обмолвился об этом. «Ну, ты даёшь! – скорее удивилась, чем обиделась, женщина. – Я только разошлась. Мне теперь только давай!.. – Она озабоченно взглянула на Олега. – Может, заболел? По телевизору говорили, сейчас мужики импотентами рано становятся». Он в тот раз показал ей, какой он импотент, не отпускал до самого утра. Однако встреч стал избегать. Всё чаще не открывал дверь, когда Ольга стучалась. А когда всё же виделись, стал замечать то, на что раньше не обращал внимания. Например, что не моет после туалета руки. Бесцеремонная. Да и брови… Разве такие должны быть у женщины? Почти брежневские.

Водителя машины с поднимающимся «скворечником» и единственного монтажника именовать бригадой, пожалуй, было слишком громко. Но так у них, видимо, было принято. После того как приезжие отметились в балке у мастера, Шляхтин предложил:

– Ну что, чаю с дороги? – Он чувствовал себя хозяином, встречающим коллег из города.

– Можно. – Пожилой водитель, показывая глазами на широколицего парня в шнурованном тёмном подшлемнике на голове, сказал: – Мне-то ладно, я в кабине, а ему сейчас на верхотуру, на ветер. Согреться не мешает.

За чаем в кондейке Шляхтин обратил внимание на то, что парень почти не разговаривает. Кивнул, когда ему налили чай и предложили печенье, стал есть, аккуратно прихлебывая из кружки, – и всё молча. Взгляд у него был медленный, ни на чём долго не задерживающийся. Казалось, парень о чём-то всё время думал.

– Я в Гаграх был, в санатории. Море, пальмы – красота!.. – Водитель, обращаясь к парню, говорил так, как обычно разговаривают с выздоравливающими, но ещё слабыми больными.

Тот едва заметно улыбался, согласно кивал головой.

– Улетал, здесь уже снег, а там солнце, платаны зелёные, люди купаются, мандарины копейки стоят… Лет десять назад было, ещё при советской власти.

Парень сдержанно заметил:

– Полтора градуса не хватает, бананы могли бы созревать.

– Это где же? – поинтересовался Шляхтин.

– В Абхазии.

– Ты жил там?

– Да, вся семья.

Немолодой водитель грузно повернулся всем телом к Олегу.

– Он говорит, мать заплакала, когда в Адлере увидела курицу на вокзале в буфете. Они там голодовали. На одной мамалыге сидели. Знаешь, что такое мамалыга? Каша из кукурузы. У нас в станице мамалыгой свиней кормили…

Беженцами в последнее время удивить было трудно, но здесь, как выяснилось, было другое. Толик (так звали широколицего парня) если и был беженцем, то временным. Он отпросился вывезти из Абхазии семью, а сам собирался вернуться. Его, сапера, бывшего лейтенанта Советской Армии, командующий абхазскими гвардейцами долго не хотел отпускать даже на время. Если бы Толика не ранило, когда брали Сухуми, его вообще вряд ли бы отпустили.

– А что ты здесь делаешь?

– Заработать приехал.

– Хочешь родных обеспечить?

– Нет, отвезу деньги в Абхазию.

– Тебе не платят?

– Никому не платят. Я не для себя. Можно будет боеприпасов подкупить.

Шляхтин с интересом смотрел на бывшего лейтенанта.

– Ты русский?

– Да.

– А воюешь за абхазов?

– Да.

– Почему?

– Грузины над ними издевались. Многих убили. Над Сухуми сбили в море самолет с женщинами и детьми.

– В самолете твои родственники были?

– Нет. Я за справедливость. Абхазия была самостоятельной республикой, грузин Сталин её сделал автономией. Гамсахурдия вообще автономию отменил.

– Это для них так важно?

– Да. Другой народ будет править, абхазам места на своей земле не останется. Это Кавказ, у них всё по-своему.

Разговор был любопытный, слова лейтенанта Толика задевали за живое, но нужно было работать. Уже на улице, когда устанавливали светильники, Шляхтин поймал себя на том, что то и дело смотрит на фигурку в «скворечнике». Широколицый неказистый Толик был ему симпатичен. Убеждённостью? Спокойствием? Ощущением надёжности?..

К Ольге он решил взять его с собой. Во-первых, хотелось подробнее расспросить о делах в Абхазии, о которой довольно часто говорили по телевизору и писали газеты. А во-вторых, при постороннем Ольга вряд ли станет выяснять отношения. Этого не хотелось больше всего. Чтобы не идти с пустыми руками, Шляхтин купил в магазине «Рыбкоопа» два целлофановых мешочка пельменей и недавно завезённого китайского пива в высоких зелёных бутылках.

Ольга встретила спокойно.

– Это друг твой, что ли? – спросила она о Толике.

Шляхтин подмигнул остановившемуся у входа лейтенанту.

– Однополчанин… Ты раздевайся.

– Как Эдька?

– Почти.

– Ну и хорошо! Сможете втроём фирму организовать, так даже лучше. Женька тебе ничего не говорил?

– В смысле? – У Шляхтина отлегло от сердца. Похоже, Ольга имела в виду не выяснение отношений, когда зазывала через сына, а что-то другое.

Женщина возбужденно заговорила:

– Деньги в районной администрации выделяют под частный бизнес! Чего бы тебе не заняться? Будете с Женькой рыбачить, рыбу можно так продавать или коптить, свой ларёк на рынке поставите. Оформить документы я помогу. Это дураком надо быть, чтобы такой шанс упускать! Время сейчас такое, люди долларовыми миллионерами за год становятся – мы чем хуже?..

Шляхтин усмехнулся. Непростая она всё-таки женщина, Ольга, несмотря на всю свою незатейливость! Может, и в самом деле не хочет упускать возможность, пока работает в администрации и имеет доступ к кормушке. Но не исключено, что просто пытается привязать его, сделать зависимым.

– Ну что, пельмени сварим, или у тебя приготовлено? – спросил он, переводя разговор на другое.

Ольга с готовностью отозвалась:

– Есть борщ, грибов сейчас достану, колбасы нарежу – без пельменей обойдемся! А пиво давай.

Она смотрела преданными глазами, и Олегу стало не по себе. Зачем пришёл, зачем даёт надежду?.. Надо сразу рвать, не тянуть, не канителиться.

Стол на кухне был просторный, за него без труда поместились все четверо, в том числе Генка. Младшие дети ещё не пришли из школы. Выпив пива, Ольга опять принялась было рассуждать о частном предприятии, документы на которое надо оформлять немедленно, но послушно замолчала, услышав от Шляхтина:

– Не гони лошадей. Потом.

Мало-помалу Толик разговорился. Оказалось, он родился и вырос в Абхазии, куда в своё время приехали по направлению после института мать и отец. В девяносто первом, когда посыпался Союз, уволился из армии и вернулся к родителям – у них квартира в Гадауте, это на берегу моря. Уже при нём в Абхазию грузины ввели свои войска. Абхазы никогда не любили грузин, как только появилась возможность, их Верховный Совет объявил о независимости, а тут – прямая агрессия.

К Толику пришли из правительства, попросили обучать сапёрному делу добровольцев из абхазской гвардии. Он согласился. Офицерам в Ростове, где он служил, приходилось ездить в часть в гражданке, потому что были случаи, когда за форму избивали. А тут уважаемые люди просят помочь. И сами по себе абхазы Толику нравятся. Абхазами были их соседи и ребята, с которыми учился в школе. Их немного, но чувство собственного достоинства у народа сильно развито. Почему они не имеют права иметь собственную республику? Эта земля всегда им принадлежала!..

Было тяжело, когда грузины захватили почти всю Абхазию. Один Гадаутский район остался. Многие тогда бежали за речку Псоу, в Россию. Толику пришлось тоже. Помогли кавказцы, есть так называемый абхазский батальон, там большинство чечены. Грузины их боятся. Чечен, например, забирается сверху на танк, начинает стучать прикладом по люку, кричит, что он чечен, – грузины сразу вылазят и сдаются. Сейчас практически вся Абхазия освобождена, Сухуми тоже. Грузинам не помогло, что обороной руководил сам Шеварднадзе. Он из Сухуми едва ноги унёс. Теперь грузины только в Кодорском ущелье. Занимаются бизнесом – взрывают ЛЭП, которая ведёт в Абхазию, а потом за доллары разрешают абхазам ремонтировать…

Женька слушал, раскрыв рот. Шляхтин тоже забыл о времени. Напомнила Ольга:

– Я вас не гоню, но уже два часа. На работе не хватятся?

Шляхтин поднялся. Действительно, пора.

– Тебя куда ранили?

– Лёгкое осколок пробил, – сказал Толик.

– Север не лучшее место для тебя.

– Деньги нужны. Боеприпасов куплю.

В коридоре Ольга дождалась, когда остальные выйдут, и прижалась всем телом к Шляхтину, быстро зашептала:

– Я приду сегодня, ладно?

Олег молча отстранил её. Особенно ненужными эта женщина и её слова казались сейчас, после разговора с Толиком.

Звон стекла, звук упавшего на пол чего-то тяжёлого, дробно покатившегося. «Окно!» – стремительно вынырнул из сна Шляхтин. Он вскочил с кровати, на ощупь сбросил с двери крючок и выбежал в тамбур, потом на крыльцо.

На улице было темно. Нигде никого. Олег бросился к калитке, сгоряча пробежал в одну сторону улицы, потом в другую. Тихо и темно, как бывает перед рассветом.

Ругаясь сквозь зубы, он вернулся в дом. Только сейчас заметил, что бегал по снегу босый. Осторожно ступая, чтобы не порезаться, включил свет и стал собирать с пола осколки разбитого стекла. Взял веник, подмёл. С недоумением посмотрел на подтаявший кусок большой сосульки. Её, что ли, бросили в окно?..

В общем-то, Шляхтин был готов к чему-то подобному. Заметки в газете ему не забудут. И того, что поддерживает хорошего, но неустойчивого, слабого Эдика, тоже. Наскоро завесив разбитое окно одеялом, Олег оделся. Нужно было пройтись по деревне, посмотреть, у кого в окнах свет. Хоть какую-нибудь зацепку найти, а уж там он разберётся.

Прилепино спало. Тишина была такая плотная, что её, казалось, можно резать ножом. У калиток, свернувшись калачиком, лежали на снегу собаки. Подняв головы, они молча провожали Шляхтина взглядом. В мягком воздухе – была оттепель – остро пахло навозом из ближних стаек. В обрамлении наличников чернели окна домов. Похоже, спали даже самые завзятые полуночники.

«Так они тебе и оставят свет! – усмехнулся Шляхтин, думая о тех, кто разбил стекло. – Нагадили – и под одеяло». Сам он сейчас не смог бы заснуть. На минуту замедлил шаг у дома Ольги. И здесь всё было тихо и темно. «Хорошая женщина, – с неожиданной теплотой подумал Шляхтин. – Простая, искренняя». Но разные они люди, хватит ему бывшей жены. Пять лет мучили друг друга, хотел, чтобы Ленка была, как он, а она не понимала. Или не хотела понимать. Выросли в разных семьях, в каждой свои представления, какой должна быть жизнь. С Ольгой всего этого ещё больше. А Власта – совсем другое, хотя нерусская, чешка…

Свет горел только у Коковихиных. Шляхтин приостановился. Ступая по оттаявшему, пахнущему мокрым деревом настилу, прошёл от калитки к двери и постучал. Долго никто не открывал, наконец послышались шаги.

– Кто?

– Свои.

Слышно было, как Эдик включил свет и отбросил крючок. Встретил молча, смотрел хмуро.

– Что-то случилось?

– А! – Повернувшись спиной и прихрамывая, Коковихин двинулся в дом.

На диване с мокрым полотенцем на голове лежала Оксана. Вид у неё был измученный. В комнате пахло валокордином и был беспорядок, который появляется, когда в семье больной. Эдик вполголоса сказал:

– Заснула… Пошли на кухню. – Там он тяжело опустился на табуретку, озадаченно покачал головой. – Едва успокоилась. Типа, истерика. Девчонок перепугала, я их к Галине отправил.

– А что такое?

– Не обратил внимание? Стройматериалов нет.

– Где они?

– Вечером мужики приехали и забрали.

– Какие мужики? Куда забрали?

– Говорят, на другой объект.

– С какой стати? Ремонт обещали вам.

– Ну. Вот Оксанка и побежала в администрацию к Виталию Николаевичу. Вернулась – и вот такое… Я уже хотел Шиндера вызывать.

– Наступление по всем фронтам, – сказал Шляхтин.

Эдик непонимающе смотрел на него.

– Чего?

– Это я так. – Олег поднялся. – Утром пойду к главе, у меня тоже к нему вопросы… Окно кто-то разбил.

Эдик, похоже, не удивился.

– Когда?

– Только что. Заодно и насчёт вашего ремонта поинтересуюсь.

Эдик поднялся проводить.

– Бесполезно, – сказал он в коридоре. – Дохлый номер… Я вот что подумал. Может, Галина права, надо было Оксанке промолчать – ну, тогда в магазине. Ничего бы и не было. Подумаешь, без очереди Альбина полезла!.. Слишком дорого Оксанкина гордость обходится.

Идти к главе администрации Шляхтину не пришлось – тот сам явился на планерку в балок ЖКО. Деловито бодрый, Виталий Николаевич обошёл сидящих вдоль стен на лавках работников жилищно-коммунального отдела, каждому пожал руку. Затем опустил на стол мастера прозрачную папку с какими-то листками и окинул всех весёлым взглядом. Громко сказал:

– Ну что, господа-товарищи, отстрелялись? В смысле, самый напряжённый период отопительного сезона позади?.. Не стану говорить, вы без меня прекрасно знаете, тепло для Севера – всё. Будет котельная нормально работать – будет детишкам хорошо в садике и в школе. Не будет – нашей, как говорится, смене хреново. Прав я или нет?..

Все промолчали. Сказывалась настороженность, вызванная посещением начальства. Только мастер Пуртов – он встал сбоку от Виталия Николаевича – поправил свою «косуху» и сказал:

– Однозначно. – Получилось похоже на Жириновского. Кажется, мастер немного ерничал.

По пути в ЖКО и теперь в вагончике Олег остро поглядывал на людей, внимательно прислушивался к разговорам – надеялся, что кто-нибудь выдаст себя злорадным взглядом или неосторожным словом. Но пока всё было безрезультатно.

– Отопительный сезон получился напряженный, – бодро продолжал Сухих. – Но жилищно-коммунальный отдел к нему хорошо подготовился. Скажем прямо, здорово подготовился! Запорную арматуру вовремя отревизовали, опрессовку провели, нефть завезли в достаточном количестве… В общем, нормально, мужики! – Виталий Николаевич со значением опустил руку на папку. – Администрация сельсовета поручила мне вручить наиболее отличившимся грамоты. Это не значит, что остальные работали плохо. Всех хороших специалистов мы ценим, они тоже будут отмечены. А пока… – Виталий Николаевич достал из папки листок плотной бумаги, принялся читать: – За добросовестный труд почетной грамотой администрации Прилепинского сельсовета награждается оператор котельной жилищно-коммунального отдела Виктор Михайлович Козлов…

С лавки поднялся немолодой Козлов и, неловко оглядываясь по сторонам, подошёл к столу мастера. Виталий Николаевич долго тряс ему руку, вручая лист бумаги розоватого цвета.

– Почетная грамота – это свидетельство того, что суммы в конверте не будет, – развязно сказал Пуртов. Он, похоже, хотел продемонстрировать перед подчиненными свою независимость.

– Ты это зря, Сергей Георгиевич, – добродушно укорил его глава администрации. – Будет и сумма в конверте, не всё сразу… Почётной грамотой администрации Прилепинского сельсовета награждается слесарь котельной Евгений Валентинович Крючков. – Виталий Николаевич оторвал глаза от текста. – Это наш молодой сотрудник. Обращаю внимание, молодой, но не зелёный!.. А сумму в конверте, которую ты, Женя, получишь в бухгалтерии. – Виталий Николаевич бросил усмешливый взгляд на Пуртова, – используй на что-нибудь толковое. А то моя Танька тоже надумала сделать себе татуировку – говорит, как у Женьки Крючкова, дескать, модно. Да ещё на таком месте, что стыдно сказать…

Мужики засмеялись. Покрасневший, как рак, Женька взял грамоту и поспешил на место. В балке стало по-свойски просто, напряжение, с которым связано всякое посещение начальства, исчезло. «Умеет!» – подумал о Сухих Олег.

Совершенно неожиданным для него стало то, что пятой или шестой была названа его фамилия. Олег наморщил лоб:

– Мне-то грамоту за что? Котельную к отопительному сезону я не готовил, электродвигателями не занимался…

– Скромность, конечно, дело хорошее, – Виталий Николаевич понимающе улыбался, – но все знают, вы безотказный работник. Вас два раза просить не надо. Когда, например, в деревне сгорел трансформатор, вы ночь не спали, а справились. И в котельной много чего сделали, мне Сергей Георгиевич докладывал.

Шляхин поднялся, однако выходить за грамотой к столу мастера не стал.

– Я вам всё-таки сломаю кайф, Виталий Николаевич, – сказал он. И выжидающе замолчал. В балке стало так тихо, что было слышно, как в котельной поблизости гудят котлы. – Алиби себе и родственникам готовите? Какое, дескать, преследование корреспондента – наоборот, мы его грамотами награждаем. Так, что ли?..

Сухих искренне удивился:

– Какое преследование? О чём вы говорите?

– Окно мне, например, сегодня разбили.

– Это не ко мне, это к участковому.

– Коковихиным тоже к участковому? Вы надеялись, они заявление из милиции заберут, за это обещали ремонт. Они заявление не забрали, вы стройматериалы увезли. Это не преследование?

Виталий Николаевич развел руками, недоуменно посмотрел на Пуртова.

– О чем он?.. Из района пришло распоряжение в честь пятидесятилетия прорыва ленинградской блокады отремонтировать дом живущей в нашем селе блокадницы. Дополнительных средств не дали. Что я должен был делать?.. Эдик с Оксаной пусть немного потерпят, они молодые. Как только средства появятся, обязательно поставим дом на ремонт. У меня самого сердце не на месте – вижу, пора ремонтировать, за муниципальный жилой фонд мне отвечать… – Виталий Николаевич опять в искреннем недоумении пожал плечами, покачал головой. – Вы ещё скажите, что с Кучерявым тоже по моей вине случилось. Ну, с Геннадием Слинкиным… Человек допился до белой горячки, вены себе перерезал, а глава администрации отвечай – так, по-вашему?..

– Демагог. Хотите сухим из воды выйти.

Виталий Николаевич заулыбался:

– Я и так Сухой, фамилия такая… Кстати, я совсем не обязан перед вами отчитываться. Объясняю для того, чтобы люди, – глава администрации повел рукой вдоль стен балка, – знали правду. А то мало ли что могут нафантазировать такие, как вы… Ну что, господа-товарищи, закругляемся? Оставшиеся грамоты вам Сергей Георгиевич вручит сам.

Проходя мимо Шляхтина, Сухих сказал:

– Заглянули бы как-нибудь ко мне. Есть о чём потолковать. Кстати, второй раз приглашаю.

Если бы во время службы Олегу сказали, что ему захочется обратно в армию, он бы только усмехнулся. Как и для большинства парней, дембель значил для него всё. Даже в надписи, нацарапанной на грибке для часового у склада ГСМ «Дембель неизбежен, как смерть», было что-то утешительное.

Конечно, положение «духа» с положением «деда», тем более старшего сержанта, не сравнить. Но и на втором году службы каждый прожитый день Шляхтин в своём дембельском календарике перечеркивал с удовольствием. Свобода становилась ближе ещё на одни сутки.

Первые месяцы в Чифилёвске он об армии не вспоминал. А если и вспоминал, то с облегчением – всё позади. Сказывалось, наверно, ещё то, что дослуживать пришлось в Союзе, а не в Клатови среди своих парней и знакомых офицеров. Но после увольнения в запас минуло полгода, и Олегу стало скучно. Ему удалось поступить в институт на заочное отделение, и с остальным вроде всё было нормально – с работой и вообще, – а он вдруг почувствовал себя неприкаянным.

О том, как на разводе часть единой грудью выдыхала «Здра-жла-тва-полквн!» – да так мощно, что с окрестных деревьев срывались перепуганные вороны, – Олег стал вспоминать почти с нежностью. Со сходным чувством думал теперь и о наряде на кухню. Вечер, всё к завтрашнему суматошному дню готово, он, дежурный, кивает старшему рабочему: «Давай!». Сметливый Саня Мирутенко, которого обычно назначали старшим рабочим, достаёт пару заначенных банок тушёнки, ребята быстро водружают на электроплиту большой, чтобы на весь кухонный наряд хватило, противень, вываливают заранее нарезанную картошку, на край электроплиты пристраивают пятилитровый алюминиевый чайник…

Не то главное, что будут есть домашнее – жареную картошку с мясом, – а появляющееся в такие моменты чувство родственной близости. Каждый из парней в это время становился братом. Наверно, потому, что делали запретное, а потому объединяющее. Теперь Олег оказался за пределами жизни, в которой, получается, было много хорошего. И оказался навсегда.

Возможно, неприкаянным в ровно текущих гражданских буднях он почувствовал себя ещё потому, что решил не встречаться с Властой.

– У тебя что, в Чехословакии знакомые остались? – спросил как-то дед Казимир. Он только что вернулся от калитки, где висел почтовый ящик. Зажав под мышкой газеты, крутил в руках необычной формы продолговатый конверт.

У Олега ударило сердце. Неужели?.. Он взял у деда письмо. Точно, от Власты. Дослуживая в Союзе, он отправил ей несколько писем, но ответа не получил. Тогда обиделся и только на гражданке понял, что письма могли не дойти. Бдительные особисты – или кто там такими делами занимается – скорее всего, выбрасывали их. С чего это военнослужащий переписывается с иностранной гражданкой? Не положено.

– От девушки? Ну-ну… – Дед Казимир понимающе усмехнулся. Жесткие складки на его, как всегда, тщательно выбритом лице смягчились. Дед тряхнул, разворачивая, «Красную Звезду» и, как обычно, скороговоркой пробормотал: – И в годы мирного труда, и в час военной непогоды мила советскому народу газета «Красная Звезда»!.. И добавил: – Ужинать идёшь?

Не снимая с шеи полотенце (мылся под рукомойником во дворе после смены), Олег двинулся к скамейке под яблоней. Хотелось прочитать письмо в одиночестве. Писать Власте после дембеля он не стал. Жалко, больно, но всё равно ничего у них быть не может. Он в Чифилёвске, она в Клатови, а это не только разные страны – разные жизни, одна с другой несовместимые. Вернувшись домой, он каждый день в этом убеждался.

Власта писала, что купила туристическую путёвку в Советский Союз, три дня группа проведёт в Москве. Она называла гостиницу, в которой их группа должна остановиться, и время, когда это будет. Ей очень хочется увидеть Олега. Если он сможет, пусть приедет.

Сколько он просидел под яблоней, Олег не помнил. Уже несколько раз из окна кухни выглядывала тетя Ванда, звала ужинать, а Олег всё сидел с полотенцем на шее. Деда Казимира и тётю Ванду он не стеснялся. Не стеснялся, в общем-то, и их хозяйства с поросятами и курами. Но как провести Власту по невысыхающим улицам, на которые постоянно выплескивают помои, хотя это горсовет и запрещает? Ведь пригласить девушку в гости придётся, Чифилёвск от Москвы недалеко, полчаса на электричке. Как пройти мимо туалета у платформы, вонь из которого чувствуется за сто метров? Что Власта подумает, увидев у пивной «Голубой Дунай» алкашей с опухшими синюшными лицами?..

Власте он не ответил. И в Москву тоже не поехал.

В это время и подвернулась Лена. Они познакомились на скачках – так называли дискотеку в парке. Как водится, перед этим Олег с ребятами с электромонтажного участка, куда он вернулся после службы, выпили для настроения. Покуривая, стояли в стороне и отпускали реплики в адрес танцующих. Те в долгу не оставались, огрызались.

Когда музыканты в «ракушке» заиграли медленный танец, Олег бросил сигарету и направился к ближней лавочке. «Пойдем?» – сказал сидевшей с краю девушке. Светловолосая, в модном брючном костюме, та оглянулась на подруг, будто спрашивая, идти танцевать или нет. Проделала она это кокетливо и совсем не обидно, Олегу даже понравилось. «Знакомиться будем?» – спросил он, когда зашли в гущу танцующих. Он плотно привлёк её к себе, как на скачках было принято. Девушка пожала плечами, но по всему было видно, что не против. От неё пахло то ли духами, то ли дорогой туалетной водой. «Духи, надо полагать, из самого Парижу?» – поинтересовался Олег. Девушка оценила юмор. Откинув голову, весело посмотрела на него. Она была старше девчонок, составлявших большинство на дискотеке. «А вы сомневаетесь?». И опять это получилось как-то хорошо, в тон.

Он ещё несколько раз приглашал её. А после скачек пошёл провожать. «Видишь впереди дерево?» – спросил по дороге. «Вы про липу?» – Девушка повернула к нему лицо, казавшееся в сумерках таинственным. На его «ты» она говорила «вы». «Липа, дуб – неважно… Под ним я тебя поцелую». И в самом деле поцеловал. Лена сопротивляться не стала.

Не стала сопротивляться она и тогда, когда дело дошло до постели. Хотя, конечно, трудно назвать постелью жёсткую осеннюю траву. Они собрались как бы за грибами. Доехали на шатурской электричке почти до конечной остановки, потом долго бродили по лесу – Олег всё не решался. Наконец это произошло. Как-то неловко и скомканно. В электричке она положила ему голову на плечо, с беглой улыбкой сказала: «И надо было так далеко ехать?..»

От ребят Олег знал, любимый приём девчонок женить на себе, это сказать, что залетела. Так что Ленины слова не стали для него неожиданностью. Можно было бы сказать, чтобы сделала аборт, а потом перестать встречаться – так, по рассказам, поступали многие, – но Олег не стал. Да, ласковая лисичка, себе на уме, Олег несколько раз ловил её на мелком вранье, но с ней было не так одиноко. Он любил деда Казимира, был привязан к тете Ванде, но настало, видимо, время отпочковаться. Олег чувствовал, пришла пора заводить собственное, только его – жену, семью. Тогда должно исчезнуть подспудное, но постоянное чувство неприкаянности, которое возникло, несмотря на то, что свободного времени почти не оставалось – работал, помогал деду Казимиру на огороде, писал контрольные для института, по выходным выпивал с ребятами. Знакомые пожимали плечами: «Так она старуха!». Но Олегу даже нравилось, что Лена старше. С девчонками его возраста поговорить не о чем, глупые.

Свадьбу справляли в столовой, где работали Лена и её мать – Лена – на кассе, мать – заведующей производством. Народа пришло много. Играл баян, застолье твёрдой рукой вела специально приглашённая тамада. Громким голосом она произносила полагающиеся слова, говорила, когда налить и выпить, без церемоний поднимала молодёжь из-за стола, заставляла танцевать. «Вы что, сюда жрать пришли?!» – как бы шутя покрикивала тамада. Ей подчинялись беспрекословно. А когда пьяные ребята затеяли драку, тамада сама бросилась растаскивать их, раздавая затрещины налево и направо.

На свадьбу приехала мать с очередным мужем. Склонная к полноте и раньше, мама раздалась ещё больше, бросался в глаза излишек макияжа на лице и золота на шее и руках. С новой роднёй она держалась солидно, несколько даже высокомерно. К тому располагали как полнота, так и должность – маму недавно назначили директором ресторана. Кивая на своего молодого мужа, она не смущаясь говорила: «Чем-то брать надо – не годами, так положением». Дед Казимир на этот раз не сказал ей ни слова – похоже, наконец смирился с любвеобильным нравом дочери.

Выпив, мама стала звать Олега к себе в Куйбышев: «Сынок, устрою, как сыр в масле будешь. Знал бы ты, какие дела вокруг делаются, какие деньги крутятся!..» Трезвый Олег терпеливо слушал, вежливо кивал. Он чувствовал себя по-дурацки – будто манекен в витрине, все на тебя пялятся. А Лена в роскошной фате, похоже, наслаждалась своей ролью. Наконец Олег не выдержал, сорвался на раздражавшую с самого начала тамаду: «Ты что здесь колонию строго режима устроила?! Пошла отсюда, чтобы я тебя не видел!..» Новоиспеченная тёща обиделась. Эта тамада была нарасхват, заполучить её удалось с трудом, по знакомству.

Насчёт беременности оказалось враньем. Лена забеременела позже, они тогда уже жили отдельно – Ленины родители купили им однокомнатную квартиру в жилищном кооперативе. Квартира оказалась кстати, многое в чужой семье Олегу не нравилось. Тёщиным коньком было заводить нужные знакомства, приглашать в гости, лебезить, а за глаза насмехаться, называть таких знакомых «нужниками». Здесь считали каждую копейку, но принесённую с работы вырезку могли забыть положить в морозилку, и она благополучно начинала вонять. Или выливали в унитаз вчерашний борщ – сварим ещё. В семье деда Казимира такого не было. Прямолинейный по характеру, он пресекал любые попытки неискренности. И еда у тети Ванды не пропадала, потому что даром семье ничто не доставалось, поросят и курей нужно было сначала вырастить. К тому же детство дедушкиной жены пришлось на войну, когда вместе с другими польскими семьями из Львова тетю Ванду и сестёр вывезли в телячьих вагонах в Красноярский край, где на счету у них были каждый кусок хлеба и каждая картофелина.

Странным Олегу казались обожание и сочувствие, которыми в семье была окружена Лена. Конечно, единственная дочь, окончила музыкальное училище, ей прочили консерваторию, но Лена «переиграла руку». Неприятно было то, что сочувствие распространялось на её нынешнее положение. Тёща как-то намекнула, что дочь достойна лучшей партии, а не простого рабочего. Олег чуть не взорвался – что же принц не появился до двадцати пяти Лениных лет?.. Но жена опередила, сама одёрнула мать.

За обман с беременностью Олег Лену отругал, и потом не раз припоминал ей это. Но скорее для видимости. Если бы он не захотел жениться, никакие разговоры о беременности не заставили бы это сделать. А в общем жили они неплохо. Своя семья в самом деле оказалось то, что Олегу было нужно. Особенно он почувствовал это, когда родился Павлушка. Дался сын непросто – у Лены пропало молоко, пришлось искать женщину, которая согласилась бы продавать свое. Дело оказалось нелёгким, к поискам подключились Ленина мать, но даже с её связями ничего не получалось. Приходила тетя Ванда, смотрела на Лену и Павлушку, пила на кухне чай, но помогать найти кормилицу почему-то не стала. Сыну пришлось давать детские смеси, каждое утро до работы невыспавшийся Олег бегал в домовую кухню за кефиром и творожком, однако всё было не то, требовалось настоящее материнское молоко. Помог случай.

В курилке между обычным трепом зашла речь о кормящих матерях. У комплектовщика Генки Родимцева, мордастого парня с постоянными блокнотом и авторучкой в нагрудном кармане белого халата, тоже, оказывается, недавно родила жена. Молока столько, что она им заливается, дочь не успевает высасывать. «А ты помоги!» – стали подначивать ребята. Родимцев шутки не принял: «По репе хочешь?.. Нашли над чем хохмить». Связываться с ним не стали, Родимцев был крепким парнем. Олег впился в комплектовщика взглядом: «Насчёт молока правда?» – «Буду я врать». – «Не продадите? У моей пропало». Родимцев пожал плечами: «Спрошу». А на следующее утро принёс бутылочку сцеженного молока. Счастливый Олег отпросился у мастера и побежал домой. С радостью смотрел, как сопит и чмокает из бутылочки Павлушка. Через неделю щеки у сына округлились. Было приятно положить его на живот и гладить гладкую спинку.

Когда жена вышла из декретного, Олег настоял, чтобы ничего из столовой она не носила. «Так я за деньги», – Лена смотрела удивленно. «Это ты другим расскажи, – ответил Олег. В его характере оказалось много от деда Казимира. – За деньги в магазине купи». – «Ты с луны свалился? Не знаешь, какие везде очереди?..» – «Я сказал, – отрезал Олег. – Ворованное моя семья есть не будет». Лена молча смотрела на него. «Олег, давно хочу спросить у тебя. Ты что такой… идейный?» Это словечко потом прочно вошло в её лексикон. Жена каждый раз употребляла его, когда поведение Олега ставило её в тупик.

Например, когда они с тёщей решили открыть семейное кафе, а Олег отказался в нём работать. Тогда как раз вышел указ о кооперативах, Генка Родимцев по этому поводу тряс Олегу руку, радостно повторял: «Поздравляю! Свобода! Наконец-то!..» Он оказался, в общем-то, нормальным парнем, молоко для Павлушки сделало их почти друзьями, две молодые семьи стали бывать друг у друга. «А тебе-то что с этого? Или тоже в кооператоры решил податься?» – «Тупой, не понимаешь! Горбачёв от говорильни к делу перешёл. Частное предпринимательство, конкуренция!..»

Олег хмыкнул. Его больше интересовали не кооперативы, а то, что происходило на съездах народных депутатов. Люди поднялись с колен, заговорили о больном, остром, о том, что давно накипело, но годами замалчивалось, тонуло в государственной лжи. Олег брал с собой на работу приёмник, паяя платы, слушал прямые трансляции со съездов. Этими передачами жил не он один. В Чифилёвске они стали такими же популярными, как мексиканский сериал «Дикая роза» по телевизору. Что касается работы, то менять её он не собирался. Чем классный радиомонтажник на закрытом предприятии не профессия? Тем более, что после третьего курса можно будет перейти в конструкторское бюро. Радовало и то, что начальство теперь стало можно выбирать на собраниях трудового коллектива – своих, толковых, а не прихвостней директора. «А то смотри, если хочешь в кооператоры, могу порекомендовать, – сказал он Родимцеву. – Тёще экспедитор нужен». – «Да хрен с твоей тёщей! Принцип важен. Альтернатива неповоротливому госсектору. Вот увидишь, будет изобилие товаров и услуг. – Родимцев вытащил из кармана газету, потряс перед носом. – Умные люди пишут, академик Аганбегян, академик Абалкин!..»

Тёща об альтернативе госсектору не думала. Через Лену передала, что можно будет хорошо зарабатывать, она всё подсчитала. «Ловчить, выкручиваться… Нет, это не моё!» – «Кто тебе сказал, что нужно будет ловчить и выкручиваться? – возразила жена. – Деньги нам нужны, до сих пор рассчитаться за мебель не можем». – «Тебе мало, что я приношу?» – «Конечно. Хороших сапог купить не могу». – «Босиком ходишь? – разозлился Олег. – Поубавь запросы!» Лена вполголоса бросила свое: «Идейный!» и отошла, больше спорить не стала. Как оказалось, отложила до удобного случая.

У нее был пунктик, не любила, когда Олег трогал грудь. Это ещё можно было понять, когда они не были женаты – девушка стесняется. Хотя, как тогда в лесу выяснилось, не такая уж и девушка. Но подобное продолжалось и после свадьбы, и даже тогда, когда родился сын. «Нельзя, а то смылятся», – шутливо говорила Лена, но руку мужа отводила твёрдо. Олега это задевало. Он давно подметил, жена будто выстроила между собой и другими людьми стенку, держится как-то обособленно, на дистанции. Шутит, улыбается, всё мило и к месту, но близко к себе никого не подпускает. Даже его, мужа. Кошка, гуляющая сама по себе. С Властой у Олега постели не было, и то они были намного ближе.

Олег пробовал заговорить с женой об этом, вызвать на откровенность, почувствовать душу, а то, действительно, странно. Он выбирал минуты, когда оба расслабленно лежали ночью, казалось, ближе быть не могли. «Я тебя не устраиваю как женщина?» – вопросом на вопрос отвечала Лена. «Да нет, все нормально». – «Может, как жена, хозяйка?» Олег молчал. «Тогда в чём дело, сударь?..» В этом «сударь» Олегу чудилась насмешка. И когда однажды жена вдруг взяла его руку и сама положила на свою красивую крепкую грудь, Олег понял – неспроста. Лена обняла его, стала шептать глупости, села сверху, в такт фрикциям заговорила, что они молодые, надо хорошо выглядеть и одеваться, особенно женщине, жизнь только начинается, она не собирается едва сводить концы с концами, как большинство людей. Надо суметь заработать на машину, побывать за границей, купить хорошую квартиру и не бояться, что разбудишь сына, когда занимаешься сексом. Так что мать предлагает дело, надо использовать шанс.

«Ты плохо живешь?» – «Существую», – между вздохами отвечала Лена. «Для будущего и грудь себе стягивала?» – вдруг озарило Олега. Он слышал, некоторые женщины так делают, чтобы не было молока и грудь не теряла форму. Да и опытная тетя Ванда странно тогда себя повела, хотя ничего ему не сказала.

Жена перестала двигаться. «Почему так решил? Ничего подобного». Но по тому, как она легла рядом, стараясь не касаться его тела, Олег понял, что попал в точку. «И второго ребёнка не хочешь, чтобы фигуру не портить!». Олег не раз заводил разговор ещё об одном ребёнке – жалел, что сам у матери один, нет рядом ни сестры, ни брата. «Нищету плодить?! – приподнялась на локте Лена. – Нет уж!». Произнесла она это с неуместной горячностью, и Олег ещё больше утвердился в том, что прав. Он оценивающе посмотрел на жену. Хороша. Лицо и тело – всё как надо. Рождение Павлушки пошло ей на пользу, превратило в по-настоящему красивую женщину. «Может, мы вообще для тебя временный вариант? На принца рассчитываешь? Тёща не зря намекала».

В общем, поругались. В тёщин кооператив Олег так и не пошёл. Но защищать его пришлось всё равно.

Случилось это позже, когда кафе проработало около года. Время от времени Олег с улыбкой интересовался, как идут дела и где обещанные тёщей тысячи. Жена отвечала, что смешно ждать результата сразу, нужно зарекомендовать себя на рынке услуг, раскрутиться, а пока они работают на имидж, то есть на репутацию. Обслуживание должно быть на уровне и цены приемлемые – ты ведь знаешь, наши чифилёвцы прижимистые, расстаются с деньгами трудно. А состоятельных людей в городе не так много.

Лена стала в кафе администратором («менеджером», как именовала она себя), а по сути заведующей. Тёща занималась, что называется, общим руководством – ссуды, договора на аренду помещения, поставки продуктов и всё остальное, где требовались связи. Олег однажды решил зайти с сыном в кафе. Теперь Павлушку из садика забирал он, впереди был одинокий вечер – Лена задерживалась на работе допоздна. Кафе производило приятное впечатление. Броский интерьер, приглушённый свет, тихая музыка. И меню богатое. В магазинах практически всё уже было по талонам, а здесь несколько видов мясных блюд, пирожные, вино. Удивили посетители – одни молодые ребята, почти школьники. Людей, даже Олегова возраста, не было видно. Откуда у этих салаг деньги?..

Молодая официантка оказалась, на удивление, расторопной и вежливой. «Потому что ты начальница?» – поинтересовался Олег. «Нет, – ответила подсевшая к ним с Павлушкой жена. – Я других не держу. Малейшая жалоба от клиентов, трудовую в зубы – и до свиданья! Желающих работать хватает, я плачу регулярно». В Чифилёвске уже начались задержки зарплат, в том числе на почтовом ящике, где работал Олег. – «Круто! Не жаль девчонок?». – «Сентиментальному человеку делать в бизнесе нечего», – просто сказала жена. Олег усмехнулся: «Бизнесменша…». – «Да уж! – Лена повела головой, стрельнула глазами. – Привыкай, жена у тебя бизнес-вумен». – «Кто-кто?» – «По-английски это деловая женщина». Лена недавно стала ездить в Москву на курсы, где кооператоров учили премудростям нового для страны дела. «Павел, ещё пирожное будешь? – Она повернулась к сыну, поцеловала русую головку. – Вы поужинайте здесь, чтобы дома не готовить. Не знаю, когда сегодня приду».

Основательно посидели в кафе на Ленин день рождения. Кроме тёщи и тестя пригласили Родимцевых. На дне рождения и выяснилось, что в кооперативе проблемы. Недавно приезжали крепкие парни в малиновых пиджаках, сказали, что надо делиться. Лена сначала не поняла, но ей объяснили, что каждую неделю кафе должно платить определённую сумму. «За что?» – «Не за что, а почему. Потому что мы тоже кушать хотим», – с юмором ответили ей малиновые. Но тут же серьёзно добавили, иначе у кооператива будут проблемы. Неизвестные дебоширы, например, могут всё в кафе раскурочить и скрыться до того, как появится милиция. Или того хуже, пожар… Чувствовалось, ребята не шутят.

О рэкете в Чифилёвске тогда знали понаслышке – всё-таки не Москва. И даже не Люберцы. Тёща обратилась к начальнику поселкового отделения милиции, тот пакет с вырезкой и коньяком благосклонно принял, но поскучнел, когда выяснилось, в чём дело. Стал жаловаться, что людей не хватает, а речь, по сути, идёт об отдельном милицейском посте. Лучше обратиться в охранный кооператив, такой недавно зарегистрирован в Чифилёвске. Дело, конечно, новое, но председателем там толковый человек. Зовут Геннадий Викторович Родимцев, вот телефон.

«Так это же Генка!.. – удивилась Лена, когда мать рассказала о своём визите. – Странно, Олег мне ничего не говорил». А Олег всерьёз не воспринял разговоры приятеля о том, что нарождающееся предпринимательство нуждается в защите. Желающие погреть руки на кооператорах в больших городах уже появились, скоро до Чифилёвска доберутся. Так можно и задушить ростки нового.

Олег в ту пору был занят другим – участвовал в предвыборной кампании. Между кандидатами в Верховный Совет РСФСР, сторонниками симпатичного ему Горбачёва и оголтелого Ельцина, шла нешуточная борьба. Олег видел, что люди всё больше разочаровываются в Михаиле Сергеевиче, и ему становилось досадно. Неужели не понимают, как важно то, чего Горбачёв для них добивается?! Перед его носом захлопывали двери, когда он обходил дома и пытался вручить листовки. Газеты писали, что в Советском Союзе может начаться гражданская война, как в Югославии. Было по-настоящему тревожно. В Нагорном Карабахе и Абхазии уже началось.

«Твой Горбачев хочет перепрыгнуть пропасть двумя прыжками, – заявил Родимцев за столом. Самоуверенности у него и прежде хватало, а сейчас, когда он открыл кооператив, она била через край. – Ни у кого ещё не получалось, и у него не получится!» – «А вот у Ельцина получится, – язвительно подхватил Олег. – Тот одним прыжком перемахнёт, через колено всех ломать будет!.. Не Сталин, а тот ещё повар, острые блюда тоже любит». – «Вот этого не надо! – Генка пренебрежительно отмахнулся. – Не надо!.. Коммунисты такие слухи распускают, не могут Ельцину простить, что из партии вышел». – «Конечно, это коммунисты его на смотрины в Вашингтон вызывали, карт-бланш дали!..» Оба не замечали, что говорят ходовыми газетными клише, приводят набившие оскомину доводы. Оба верили в то, что читали.

Женщины переглядывались, пытались повернуть разговор в другое русло. Но Олег и Родимцев не обращали на них внимания. В конце концов вмешался тесть. Обычно этот низкорослый мужичок в очках с большими диоптриями помалкивал, всем в семье заправляла тёща, но на этот раз встал, постучал ножом по графинчику с водкой: «Ребята, ну её, эту политику!.. Всё равно там, – он поднял лицо вверх, – сделают так, как хотят, нас не спросят. Давайте о жизни поговорим. Хотим, Геннадий, твоими клиентами стать. Обидно деньги ни за что отдавать». Слова тестя подействовали. Олег и Родимцев сбавили тон, между тостами за новорожденную договорились, что Родимцев обеспечит охрану. «Сколько?» – подалась вперёд всем телом тёща. Плата оказалась приемлемой, хотя тёща, похоже, надеялась на меньшую – как-никак знакомые. В любом случае рэкетиры требовали больше.

«Олег, а ты что в мой кооператив не хочешь?» – поинтересовался Родимцев, когда вышли на улицу. Кафе пользовалось успехом, рядом припарковалось с десяток машин, в том числе несколько иномарок, редких в ту пору. Народ в кафе собирался молодой, но уже состоятельный, и не только из Чифилёвска. Пока отмечали день рождения, за столик передали несколько бутылок дорогого вина, в честь Лены издали поднимали рюмки. Олег хмурился, популярность жены ему не нравилась. «Думаешь, на твоём почтовом ящике станет лучше? – продолжал настаивать Родимцев. Предприятие, на котором проработал не один год, было для него уже чужим. – Пока в стране настоящий хозяин не появится, ничего хорошего не будет – с зарплатой и вообще». – «Вот эти вот – хозяева?..» – мотнул головой на машины Шляхтин. «А почему нет? Лишь бы лучше стало».

На предприятии, действительно, дела шли неважно. Разговоры о конверсии, которыми были полны газеты и телевидение, превращались в болезненную действительность. На какую мирную продукцию их почтовый ящик перейдёт, можно было только гадать, а реальностью стало то, что заказов поступало всё меньше. Иногда приходилось простаивать всю смену, собирать и паять было нечего. Администрация охотно отпускала в отпуск за свой счёт, но никого это не радовало – семьи нужно было кормить. К тому же инфляция становилась всё ощутимее, продукты на глазах дорожали. «Ну так что, пойдёшь ко мне? Ты, я слышал, каратэ раньше занимался». – «Не знаю. Надо подумать». Олегу было неприятно, что его вклад в семейный бюджет становится всё скромнее, Лена теперь зарабатывала намного больше. Но казалось унизительным идти работать к Родимцеву – это как бы означало признать его правоту. Да и по-человечески Генка ему не очень нравился, хотя вроде и приятель.

Идти, однако, пришлось. Сдался Олег не сразу – решил было почелночить. С их почтового ящика этим стали заниматься многие. Наполняли сумки электропаяльниками, сверлами, другим подходящим инструментом и ездили в Румынию и Польшу, продавали на местных толкучках. Оттуда везли доллары или то, что можно с выгодой продать у себя. Особо предприимчивые добирались до Китая. Олег поехал в Польшу – соседка по подъезду ездила уже несколько раз, говорила, навар получается неплохой. Взять с собой Олега она согласилась с радостью – компанией ездить безопасней.

Теснота и грязные туалеты общего вагона, на границе поезд пришлось брать штурмом (казалось, в челноки подался весь Союз), а до этого провести шесть часов на продуваемом ветром перроне – как выяснилось, всё это только цветочки. Польская полиция с москалями не церемонилась. Дородный, в солидных очках начальник планового отдела получил увесистым берцем под зад, когда разложил товар в неположенном месте. Поляки инструмент брали, но своего пренебрежения не скрывали. Экономить приходилось на всём – горячего за дни поездки Олег поел только раз.

Но хуже всего оказались чёрные. На второй день Олег увидел, как вдоль рядов торгующих двигались несколько небритых кавказцев. Первый что-то коротко бросал, и люди или согласно кивали, или принимались быстро собирать свой товар. «Пятьдесят злотых», – сказал кавказец, подойдя к Олегу и сонным взглядом скользнув по разложенному. «Не понял». – «За всё даю пятьдесят злотых». – «Ты что, здесь не меньше, чем на двести!..» – Олег уже ориентировался в местных ценах. «Как хочешь, – всё тем же бесцветным голосом сказал кавказец. – Уходи. Через минуту тебя здесь нет». – «Олег, не связывайся с ними! – вполголоса заговорила соседка по подъезду, когда кавказцы отошли. Она сноровисто собирала свой товар. – Поедем дальше на запад, там хачиков меньше и дают больше». Шляхтин с усмешкой смотрел на челноков. Ни один не возмутился, будто обирать их всякая сволочь имела законное право. «Я останусь». – «Они обкуренные!..» – «Да хоть обколотые».

Через час кавказцы появились снова. «Я предупреждал, да?» – сонно сказал главный и неожиданно быстро дал пощечину. Олег ударил его ребром ладони, кавказец рухнул. Остальные на секунду растерялись, челноки шарахнулись от Шляхтина в обе стороны. «Полиция!» – закричал кто-то.

Жалко было бросать с такими трудами привезенные свёрла и паяльники, но нужно было уходить. Не хватало ещё проблем с полицией – с хачиками он уже себе обеспечил. Подлый, злопамятный народ. Олег нырнул в толпу. Вырученного ему не хватило даже на то, чтобы добраться домой. У границы пришлось продать часы. Благо на советские часы был спрос.

С Леной они развелись, не ругаясь и не выясняя отношений.

Однажды, когда у Олега были свободные от дежурства в кооперативе сутки, жена не пришла вечером домой. Перед этим в садике сказали, что Павлушку забрала мама. Обеспокоенный Олег стал обзванивать знакомых – Лены с сыном ни у кого не оказалось.

Заканчивался август, только что провалилась попытка ГКЧП отстранить Горбачёва, было, по сути, безвластие, когда активизируется всякая сволочь. Жену и Павлушку могли запросто выкрасть, и дай бог, если всё обойдётся выкупом. Газеты были полны сообщений о пытках и убийствах несговорчивых кооператоров. Олег позвонил тёще. Та сказала, что ничего о дочери и внуке не знает, и выкупа пока никто не требовал. Голос у тёщи был спокойный. Олег поднял с постели Родимцева, тот связался с начальником милиции, но ничего узнать так и не удалось.

Лена дала о себе знать сама. «Олег, я выхожу замуж, – сказала она на следующий день по телефону. – Будь дома, к тебе приедет наш адвокат». И положила трубку. Олег молча смотрел на аппарат. В голове было пусто. «Я выхожу замуж…» – это ему, мужу. «Наш адвокат…» Как в американском фильме.

Со временем он узнал, что Лена с сыном в Москве, её новый муж – один из совладельцев коммерческого банка. Семья много времени проводит за границей. С Павлушкой ему изредка разрешили встречаться, но в присутствии гувернантки и охраны. Увидеть Лену ему не пришлось ни разу. Но если бы даже была такая возможность, он не стал бы.

Весна, как и многое в здешних краях, тоже была странной – стремительной и скоротечной. Ещё неделю назад казалось, что погода и не думает подчиняться календарю – начало мая, а температура даже в полдень была минусовая, – но за два-три дня снег вдруг осел, стал зернистым и принялся быстро таять.

Тепло было так, что прилепинцы сменили пуховики и зимние куртки сразу на ветровки. Было непривычно видеть легко, почти по-летнему, одетых людей, шагающих по улице со снежными отвалами по сторонам. Даже напористые южные ветры не могли сразу растопить наваливший за зиму снег.

Все, кому нужно было по делам в город, старались успеть это сделать. «Вахта» вот-вот могла перестать ходить – зимник основательно развезло. Да и переправляться через реку с каждым днём становилось все опасней. Река была ещё подо льдом, но поверх него уже растеклась талая вода.

Шляхтин тоже решил не тянуть. Пуртову он сказал, что на время бездорожья нужно запастись расходными материалами. Но не это было главным. Днём раньше позвонил Дарьин и между прочим заметил, что хорошо бы повидаться, есть разговор, лучше не по телефону. Олег удивился – что за тайны мадридского двора? – но решил, пока есть возможность, всё-таки побывать в редакции.

Во время своего прошлого приезда в Прилепино Дарьин намекал, что Олега могут взять в штат газеты. Правда, до серьёзного разговора дело так и не дошло. Шляхтин сам не знал, хочет ли работать в штате. Конечно, появится больше возможностей в том, что происходит вокруг, поддерживать достойное, человеческое, без этой скотской покорности. А с другой стороны, новое дело, как-то немного не по себе. Но в любом случае было приятно знать о такой возможности. Это щекотало самолюбие.

«Вахта» была полна. Поднявшись по лесенке в салон, крашенный снаружи в оранжевый цвет, Шляхтин заметил Эдика и Галину. Кивнул им, отметив, что отношения между братом и сестрой наладились. И удивился реакции. Эдик отвел глаза, а Галинино лицо стало каменным. Шляхтин хмыкнул: толком не проснулись, что ли?.. Всю дорогу до реки он посматривал на них, но Эдик сидел прямо и ни разу не повернул в его сторону голову.

– Тоже дела в городе? – спросил необязательное Олег, когда пассажиров высадили на берегу, а «вахта», чадя выхлопной трубой, тяжело развернулась, чтобы ехать обратно в село. Высокие колеса машины на добрую треть утопали в грязи.

Эдик что-то пробормотал, а Галина, которую Эдик поддерживал за локоть – она стоя переобувалась в резиновые сапоги, – на Шляхтина не взглянула. Олег, уже догадываясь, что происходит, сделал ещё одну попытку разговорить Коковихина:

– Вон как солнце шкварит… Как бы нам обратно вплавь добираться не пришлось.

Эдик хотел было что-то сказать, но, взглянув на сестру, промолчал. Шляхтин усмехнулся.

С усмешкой он посматривал на него и позже, когда переходили реку по залитому водой льду. Для Шляхтина это было новое дело, к тому же опасное – прилепинцы говорили, можно угодить в промоину, – но он среди бредущих по воде односельчан всё равно отыскивал взглядом Эдика с сестрой и усмехался. С таким же презрительным сожалением он смотрел на бывшего сослуживца и в салоне автобуса, который дожидался прилепинцев на противоположном берегу, чтобы отвезти в город.

Слабак!

Олег был почти уверен, что Эдик с Галиной едут в райотдел милиции забирать заявление на Витьку Сухих. Иначе почему бы им так себя вести?..

В редакции выяснилось, что дело обстоит хуже. Дарьин, торопливо пожав руку и поглядывая на часы, сообщил, что пришло письмо за подписью Эдуарда и Оксаны Коковихиных. Они пишут, что факты, изложенные в заметке о якобы насилии над ними, не соответствуют действительности. Никто в деревне их не бил и никто из ружья не стрелял. Все это вранье. Газета должна напечатать опровержение.

Олег, выслушав Дарьина, несколько секунд молчал.

– В ФАПе должна быть запись, что Коковихин к ним обращался.

Дело принимало оборот, который и в дурном сне не мог привидеться. Оксана – ладно, слабая женщина, но Эдик-то мужик, вместе служили, почти брат. И так поступить!..

– Да верю я тебе, верю! – махнул рукой Дарьин. – Но ситуацию ты знать должен.

Олег покрутил головой:

– Ну, Сухие… Ещё опровержение им подавай.

– Никакого опровержения мы печатать не будем. Я с главным на этот счёт переговорил. – Дарьин всё понимал с полуслова. Он ещё раз взглянул на часы.

Однако Олег уходить не торопился.

– Здесь у вас есть организация, которая занимается установкой светильников. Не знаешь, как связаться с ними?

– Таких контор сейчас, как грибов после дождя. Зачем тебе? – удивился Дарьин.

– Поговорить с одним человеком надо.

– Эта контора в вашей деревне светильники устанавливала?

– Да.

– Подожди. – Дарьин быстро набрал какой-то номер (как Шляхтин вскоре понял, одной из служб районной администрации), представился и свойским голосом поинтересовался, кто монтировал в Прилепино светильники. Ему ответили. Дарьин, назвав женщину Анечкой, поблагодарил и протянул Олегу бумажку с адресом. – «Лумина» какая-то, товарищество с ограниченной ответственностью… Светильники ещё работают? А то у этих товариществ ну очень ограниченная ответственность. Ростки прекрасного капиталистического будущего, мать их за ногу!..

Шляхтину показалось странным, что защитник Верховного Совета так дружески ведёт себя с представителями власти. Дарьин, видимо, это почувствовал:

– Политика – искусство возможного. Теперь время собирать камни, а не бросать.

Олег отвёл глаза.

– Ладно, старик, извини, – опять заторопился Дарьин. Он в последнее время только и делал что торопился. – Мне материал надо срочно в номер гнать.

Разговора о работе в штате редакции, похоже, не предвиделось.

В «Лумине» Шляхтина тоже поджидала неудача. Лейтенанта Толика на месте не оказалось – командировка в дальнее село, вернётся через два дня. Олег взял номер телефона общежития, в котором Толик жил. Хотя бы таким образом можно будет связаться.

Ярое весеннее солнце делало своё дело. Ещё на подъезде к реке стало понятно, что перебраться на тот берег будет трудно, – воды поверх льда стало значительно больше. Похоже, она даже понемногу двигалась. Смущало и то, что «вахты» на той стороне не было видно. Наверно, не смогла пройти по окончательно раскисшему зимнику.

Прилепинцы направились выламывать в прибрежном тальнике шесты – переходить на тот берег нужно было всё равно. А там по остаткам зимника можно добраться до деревни пешком. К ночи будут на месте.

– Ну ты и говно, – сказал Олег Эдику. Они оказались рядом в зарослях тальника. В автобусе Шляхтин старался не замечать ни бывшего сослуживца, ни его сестру. А теперь не выдержал.

Эдик промолчал.

Прощупывая перед собой лед длинными палками, люди осторожно двигались по воде. Она заливала резиновые сапоги, и ноги вскоре окоченели. Важно было не попасть в промоину, а то, как слышал Олег, утащит течением под лёд. По-настоящему опасности он не чувствовал – досада на Эдика, Оксану, расчетливую Галину, которая ради спокойствия и выгоды забыла о неродившемся племяннике и унизительном ранении брата, заглушала теперь всё.

Олег не осторожничал и на берег выбрался первым. Вылив из сапог воду, ступил на расползшуюся дорогу. Нужно было идти, двигаться – и чем тяжелее это будет даваться, тем проще отвлечь себя от неприятных мыслей. Да и согреться тоже. Сапоги скользили по оттаявшей глине, вязли, каждый шаг давался с трудом. Через полчаса Шляхтин уже был мокрый от пота.

Понемногу мысли перешли на другое. Плохо, что не удалось встретиться с лейтенантом Толиком. Интересно, когда тот собирается обратно? Народ в Абхазии, похоже, настоящий, умеет постоять за себя. У него, Шляхтина, тоже неплохая военная специальность…

До Прилепино оставалось ещё несколько километров, когда он заметил впереди «вахту». Видимо, выехавшая из села машина смогла добраться только до этого места. Раскрасневшийся, с вязаным «петушком» в опущенной вниз руке и полным рюкзаком за плечами, Шляхтин минут через пятнадцать уже подходил к «вахте». С приглушённым усталостью удивлением увидел на месте водителя Виталия Николаевича.

– От вас прямо-таки пар валит!.. – Глава администрации открыл дверь кабины. Лицо у него было благодушное. – Где остальные, далеко?.. Эх, молодость! Когда-то и я был здоровый, как лось. Пешком в город и обратно ходил. А чего, в четыре утра встанешь, к обеду в городе! Дела сделал – и обратно. Меньше чем за сутки оборачивался!..

Виталий Николаевич опустился с высокой подножки на островок сухой, перезимовавшей под снегом травы. Протянул Шляхтину руку. «Специально поехал сам, чтобы перехватить Эдика с Галиной? – подумал Олег. – Так не терпится?..» Руки он главе администрации не подал – на мгновение раньше ступил в сторону, к луже, принялся отмывать от грязи сапоги. Виталий Николаевич сделал вид, что не заметил этого.

– Какой всё-таки у нас народ рисковый, а? Воды на реке полно, лёд вот-вот тронется, а они – вперёд, на другой берег! Хороший народ, настоящий, крепкий. Какие-нибудь американцы или французы скисли бы, а нашим только закалка!

– Это точно, – сказал Олег, не отрываясь от своего занятия. – Те на весенний лёд не полезли бы. Их бы как-нибудь иначе через реку доставили, позаботилась бы власть.

Глава администрации сразу не ответил, выдержал паузу.

– Ты несчастный человек, Олег, – неожиданно сказал он, переходя на задушевное «ты». – Ей-богу, несчастный!

Шляхтин с интересом поднял голову. Что-то новенькое.

– В смысле?

– Ничего не добьешься, только хуже себе сделаешь. И других зря баламутишь.

– Это почему же?

– А вот смотри. Живут, скажем, люди, каждый на своём месте. Не потому, что человек сам себе такое место выбрал, а потому, что от природы положено, гены такие. Ну, такой он, и всё тут!.. Ты не охотник, но понять должен. Например, куница. Белка её боится, а куница боится соболя – жрёт он её. Это же смешно, если белка начнет указывать соболю – от неё только шерсть полетит, согласен?.. Белка это знает. Птенцов там, грибы, орех ест, а соболя боится как чёрта, куницу тоже. Такой закон в жизни, что у животных, что у людей. Или, допустим, рыба. Я при советской власти много лет заведовал рыбоучастком – считай, профессор. Щука одно, чебак – совершенно другое…

– И только сумасшедший чебак бросается на щуку, – сказал Шляхтин.

Виталий Николаевич не смутился.

– Понимаю, соглашаться с этим многим не хочется. Особенно по молодости. Но это сначала, потом всё становится на свои места. А смотришь, жизнь себе уже подпортили, поздно спохватились! И что ещё плохо, думают, от власти всё зависит. Клянусь тебе, ничего! Ну, почти. Когда всякие там революции и перестройки проходят, всё к прежнему возвращается. Щука будет щукой, чебак чебаком. Скажи, при Брежневе кто управлял – чебаки, белки?.. Сейчас им ещё хуже будет. Тогда хоть светлое будущее обещали…

– Это вы к тому, что Коковихиным надо знать своё место? – перебил Олег.

– Зачем так говоришь? Я теоретически. Только глупые люди не понимают что к чему в жизни. Слава богу, село у нас спокойное, народ сам знает, кто они, белка или соболь. Зачем баламутить зря? Только проблемы создашь. Они же сами потом тебя и обвинят во всём.

Шляхтин усмехнулся. Ну, иуда!..

– Осталось сказать, чтобы я из Прилепино сматывал удочки.

– Вот этого не надо, ничего такого я не говорил!.. – Глава администрации, отгораживаясь от Олеговых слов, решительно выставил перед собой ладони. – Нет, ты сам посуди, идёт нормальная жизнь. Люди ругаются, мирятся, мало ли чего бывает. Нет порядка крепче того, когда каждый знает, кто он и своё место. Баламуты у нас не приживаются. Им сам народ даёт отпор. Немного разберётся – и даёт.

– Особенно, если его подтолкнуть в нужном направлении.

– Опять ты за своё. Да пойми, мне выгодно, чтобы в селе был корреспондент! Вон как ты написал про бабушку Болдыреву – у меня слёзы на глазах, когда читал. Весь район теперь знает, какой человек в Прилепино живёт, дочь незаконно репрессированного советской властью человека! А ты – «угрожаете»… А если даже и поддел кого, так что, все у нас ангелы? Я как глава тоже с такими делами борюсь. Некоторые, правда, видеть этого не желают, так я особо на благодарность не рассчитываю – дурное это дело, ждать от людей благодарности…

В село «вахта» прибыла довольно рано, высокое майское солнце ещё не успело сесть.

Галина и Эдик остаток дороги провели комфортно, в кабине – Виталий Николаевич сам пригласил их туда подняться.

Северная весна мало того, что была стремительной и скоротечной, она еще оказалась непредсказуемой. После по-летнему теплых дней, согнавших остатки сугробов, в конце мая вдруг выпал снег. Ледоход уже прошёл, и странно было видеть тёмную воду реки между белыми берегами. Прилепинские пацаны опять достали лыжи, радостно гоняли коньковым ходом по улицам. Похоже, зима им нравилась больше.

– Ты не смотри, что снег. Еще день-два – и снег сойдет, – сказал Афанасьич. Он засунул руку в Олеговы унты и изнутри ощупывал их. – У нас и не такое быват. Почки, к примеру, распустятся, а тут тебе снег с морозом. И чего, думашь, без зелени остались, деревья летом голые? Хрен, всё чин-чинарём! Лист ещё гуще, природа привыкла за столько-то времени. – Афанасьич пристально посмотрел на Шляхтина. – Так ты чё, окончательно решил?.. Может, моя хозяйка чего сказала?.. Ты не бери в голову, дом мой, кого хочу, того держу на квартире. Плюнь на то, что она говорит, и разотри.

Олег сдержанно улыбнулся. У него и в самом деле как-то произошла стычка с новой женой Афанасьича. Этой толстой, аляповатой какой-то тётке с оплывшими щеками не понравилось, что на Олеговой половине разбили окно. Можно подумать, он виноват. «Если разбили, значит, виноват! – заявила тетка. – Невиноватым не бьют». Железная логика.

– Тебе чего переживать, Афанасьич? Прямая выгода, что уезжаю – унты вон оставил.

– Не понадобятся на новом месте?

– Там тепло, зимы не бывает.

– Ну, дело хозяйское… И чего вы, молодые, всё ездите, ездите? Года не поживут, срываются. Чем у нас плохо – охота, рыбалка, северный коэффициент! Нет, не понимаю я вас!.. – И Афанасьич покрутил головой.

Насчёт переменчивости майской погоды он и в самом деле сказал правду. Снега выпало много, но он оказался недолговечным – в день, когда Олег должен был улетать, на улицах стояла грязь. О том, чтобы добраться до вертолётной площадки в туфлях, и речи быть не могло. Пришлось опять занимать у хозяина резиновые сапоги. Афанасьич пошёл с Олегом на вертолётную площадку, чтобы унести их обратно.

За раскисшими тёмными огородами на окраине села маячила какая-то фигура. Афанасьич всмотрелся.

– Вот тебе и попутчик – Шиндер!.. Он-то куда собрался? С чемоданом, сумками…

Когда они добрались до вертолётки, фельдшер встретил их неловкой улыбкой.

– А если меня опять радикулит прихватит? – крикнул, не доходя добрый десяток метров, Афанасьич.

– Валентина Николаевна осталась, поможет. – Глаза у Шиндера беспокойно бегали. Он то ли смущался, то ли опасался чего-то.

– Далеко?

– В отпуск, – быстро ответил фельдшер. Похоже, он заранее приготовил этот ответ.

Шляхтин задержал на нём взгляд. Что-то не так… Он оглянулся, запоминающими глазами посмотрел на Прилепино. Было тепло, лёгкое марево поднималось над землёй. Подсохшие, грифельного цвета избы едва заметно подрагивали в его токе. Разросшиеся на просторе осины и берёзы стояли в салатовых полупрозрачных накидках – уже проклюнулась листва…

Что ж, была без радости любовь, разлука будет без печали.

Когда вертолёт, гремя двигателем и повизгивая одной из лопастей, сделал круг над Прилепино и, покачиваясь, опустился на бетонные плиты площадки, подъехала «Нива» администрации. Секретарь сельсовета, она же по совместительству кассир авиаотряда, выбралась из машины и, прикидывая, куда ступить, осторожно прошла к вертолёту, передала пилотам ведомость на пассажиров.

На Шляхтина она демонстративно не смотрела, и он понял, неспроста – в «Ниве» Ольга. Поборола женское самолюбие и приехала проводить его хотя бы вот так, из машины. Однако думать об этом не хотелось.

Закинув в вертолёт сумку, Олег вскоре сидел у похожего на иллюминатор окошка. Кто-то из экипажа, подняв в салон дюралевую в заклёпках лесенку, закрыл дверь. Над головой взревело, земля, подрагивая, стала отдаляться. Раздаётся во все стороны горизонт, тёмные мокрые огороды, вон идёт становящийся всё меньше и меньше Афанасьич. Направляется к деревне с резиновыми сапогами в руке…

Набирая высоту, вертолёт прошёл над Прилепино. Шляхтин выхватил взглядом дом Коковихиных, вон Эдик возится у теплицы, натягивает на деревянные ребра целлофановую пленку. Что ж, пора – весна, похоже, наступила окончательно. Но строительных материалов возле дома что-то не видно. Однако надейся, дружок, надейся, может, и подвезут!..

Он взглянул на Шиндера. Тот у соседнего иллюминатора тоже смотрел вниз, на его лице застыла детская обида. Странно это было видеть у человека, обычно скрывающего свои чувства. «В Израиль собрался», – понял Шляхтин.

Сам Олег ни досады, ни разочарования не чувствовал. Он уже отделил себя от этих людей. Однако сколько позволял иллюминатор, всё смотрел и смотрел на косо уходящее в сторону Прилепино.

Смотрел до тех пор, пока село не исчезло совсем, а внизу, перепрыгивая из одного лесного озера в другое, пока не засверкало солнце.