© Слободчиков О. В., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

В Сибири о конце света задумывались мало по причине множества других забот. На великой реке Лене месяц зимобор, по-европейски – март, то звенел капелью с крыш, то понуждал надевать по пять порток. И всё же это была весна: холодные ночи менялись такими оттепелями, что в полдень в закрытых от ветра местах можно было погреться на солнце. И в той сладостной весенней дрёме баламутило души ссыльных пашенных и служилых казаков манящее слово «воля», одолевал соблазн бросить всё и бежать куда подальше от всей тягостной несправедливости нынешнего бытия. Кроме как на восход, бежать было некуда, и смущал души податных ленских жителей круг теплеющего солнца, поднимавшийся над изморозью бескрайней тайги.

Ленские деревни постились и готовились к Пасхе. Дел было много, в ожидании праздника мужики глушили работой соблазны, навеянные весной. Ссыльный московский стрелец Мишка Черничёнок по прозвищу Сапожник царским указом был посажен на ленскую пашню, в семи верстах выше Киренского погоста. Он пахал на государя десятину ржи и полдесятины пшеницы-яри. На него весенняя тоска напала среди бессонной ночи, когда в оконце, затянутое бычьим пузырём, заглянула полная луна и высветила выстывавшую печку со спавшей на ней семьёй.

Призвания к пашне Мишка никогда не имел, в чине стрельца попал в подчинение к заносчивому пленному поляку, за побои начальствующего был сослан на Лену и жил здесь семнадцатый год. Крестьянская жизнь без женщины непомерно трудна. Сапожник купил у ленского казака кабальную якутскую жёнку, не выкупленную родственниками. Жён на Лене не хватало ни служилым, ни пашенным, промышленные и вовсе почти все были холосты. Мишкина якутка оказалась хорошей хозяйкой, родила от него двух сыновей, и он считался удачливым семьянином.

Мучимый мыслями ссыльный стрелец проворочался остаток ночи, чем раньше обычного разбудил жену с сыновьями. Они тихонько слезли с печки, залопотали между собой по-якутски, а Мишка подумал: «Я это или не я? И где я? И не сон ли всё это? Не пора ли бежать, как самовольно бежали на Амур воровские ватажки Проньки Кислого, Васьки Черкашина и Давыдки Кайгорода, потом и целый полк Мишки Сорокина?» Кому из них повезло, те влились в Амурское войско Онуфрия Степанова, вдоволь хлебнули казацкой воли, вернулись и были прощены.

Мишка ещё не знал, что нынешняя весна прельщает Амуром не его одного, что на Киренском погосте теми же помыслами делятся с приказчиком якутский казак Федот Лукьянов и ссыльный запорожец Микулка Еремеев, который, как и он, Мишка, был посажен царским указом на ленскую пашню. Той же ночью на Чечуйском погосте, недавно отошедшем от Илимского к Якутскому воеводству, едва только заглянула в оконце дома здешнего мельника полная луна и бросила тень на тесовый пол, проснулся в обнимку со своей русской женой Ивашка Перелешин. На печи было тепло, на полатях посапывали дети: брат с сестрой тринадцати и десяти лет. Семья не голодала, но лунный свет или беспокойные сны нагнали на супругов утреннюю тоску-кручину. Ивашке приснилось, что илимский воевода Обухов со своими дворовыми людьми нагрянул в его дом искать припрятанные излишки муки.

– С чего бы? – шёпотом жаловался жене. – Который год снится жернов: крутится и крутится, а тут воевода, да ещё илимский? Мы теперь в Якутском воеводстве.

– Не к добру! – сонно зевнула Анна Мельничиха. – Поганый человечишко, говорят, из казачков.

– Было дело, вымучил с меня кабалу, когда мы были в Илимском. А я прошлый год подписал на него жалобную челобитную. Может, узнал и задумал месть?

– Мы теперь не под ним! – попробовала успокоить Ивашку жена.

– Кабала-то на мне по Илимскому…

Пропал сон, громче зашептались мельник с мельничихой, всё об одном и том же: они бежали в Сибирь и венчались без благословения родителей. Анна была из бедной крестьянской семьи, Иван – из зажиточных мельников. Родители не разрешили ему жениться на приглянувшейся девке. В Сибири они надеялись быстро разбогатеть и вернуться с покаянием, но на Чечуйском погосте будто в ловчую яму попали: не голодали, дети росли, но даже на одёжку денег едва хватало.

– Добры люди соболя промышляют, а тебе, кого там, ни зимой, ни летом от мельницы не отойти, кабальную оплатить не можем, а долг растёт: алтын с рубля. Бросить бы всё, уйти на промыслы, только вместе…

Весна брала своё, переходя в жаркое лето. Сошёл лед с Лены и Киренги, закончился сев яровых. Ссыльный пашенный Федька Евсеев, с женой-тунгуской и дочкой-полукровкой сплыл на струге в деревню Поворотную, восемью верстами ниже его заимки, к своему товарищу Осипу. Оба они были запорожскими казаками, воевали против поляков, вышли на Русь, чтобы в той войне послужить православному царю, но через пару лет службы от обид бежали обратно, в пути были пойманы и отправлены на Лену в государеву пашню. Осип успел жениться на Руси, Федька прибыл сюда холостым.

Таких расказаченных запорожцев с одинаковым прошлым проживало на Лене четыре десятка. Кроме обычных податных работ с них требовали пахать на государя по десятине ржи и полдесятины пшеницы. Иные ненавидящие землепашество скрепя сердце терпели, а Федька даже приохотился к земле, обзавёлся крепким хозяйством, купил у тунгусов сиротку за мешок муки, крестил её, женился и долгое время потешал соседей, терпеливо приучая жену к русской жизни, к бане и мытью щёлоком, от которого у эвенкийки было ощущение, будто с неё содрали кожу. Одну за другой она родила трёх дочерей и на том остановилась, а за семнадцать лет совместной жизни научилась варить кашу и выпекать хлеб. В православии же смогла запомнить, что надо креститься, входя в дом и садясь за стол, при гостях надевать поневу, в остальном оставалась прежней тунгуской: носила кожаные штаны, охотилась с собаками и ненавидела земледельческие работы.

Степенный, как крестьянин, медленно, но верно соображавший Федька был светло-рус, широкоплеч, коротко стриг бороду и былые запорожские усы. К этому времени он выдал замуж двух старших дочерей за гулящих людей, бывших у него в работниках, готовился выдать и младшую, которая при подростковом ещё теле уже вышла в невесты по возрасту. Федька дочку с замужеством не неволил, сама согласилась на уговоры жениха, а тот был толковым, спокойным и работящим, на такого можно было с уверенностью положиться.

В Поворотной деревне, в гостях у соседа Оськи Подкаменного, Федька похвастал:

– Вот и отмучился! Выдаю замуж младшую, передаю на трёх мужиков государево тягло – и свободен, как ветер. А то, было дело, беглые казаки лаяли и срамословили, что променял волю на бабу, да ещё нерусскую.

– То меня не лаяли, – насторожился хозяин. Хоть и были они с Федькой сосланы на пашню в одно время, но Оська до сих пор брил голову и щёки, оставляя узкий клок казацкого чуба и длинные запорожские усы. – Грозили остричь наголо, забрали пищаль и топор, – добавил, пристально глядя на соседа.

– Я топор с котлом загодя спрятал, а телка забили. – Посмеиваясь, Федька вспомнил о проходивших на Амур вольных ватагах. – Сильно хотелось уйти с ними, а дочек бросить не смог, без меня они бы тогда не выжили. Эта бы не пропала, – кивнул на жену.

Она не была красавицей, даже по тунгусским понятиям. Голова небрежно повязана платком, из-под него по ключицам свисали две тонкие чёрные косицы, поневу надела поверх штанов, только сходя со струга, и путалась в ней. Мужа Евсеевиха не слышала, вынюхивая вдавленным носом бражный дух в чужом доме. Жена хозяина Зинаида, такая же крепко сбитая, как муж, с хмурым лицом выставляла на стол хлеб и молоко. Их сын Ивашка, годом старше Марийки, оценивающе разглядывал соседскую невесту.

– Воля-воля! – глубоко вздохнул Оська, задёргал длинными усами, свисавшими ниже подбородка, и заводил по сторонам глазами, чем сразу насторожил Марийку, Федькину дочку. – А пойдём-ка во двор, что-то покажу.

Мужчины поднялись из-за стола. Оськина жена и сын, входивший в служилый возраст, остались с гостьями. Федька мимоходом взглянул на дочку. Её чёрные приуженные глаза с пухлыми веками стали круглыми, как срезы ружейных стволов. «Что-то учуяла?!» – подумал отец и усмехнулся, зная, что это значит. Из всех дочек младшая казалась ему самой красивой, и привязан он был к ней больше других. А глаза её кого пугали, кого смешили, по-тунгусски узкие, широко расставленные, вразлёт, как крылья птицы в полёте, временами они могли становиться круглыми и выпуклыми.

Мужчины вышли во двор, и Федька был посвящён в тайну, что ленские ссыльные и казаки готовятся к побегу в Дауры и он, Осип, в том заговоре участник. От слов товарища на Федьку так пахнуло забытой запорожской волей, что затрепетала кровь в груди. Как у всех ссыльных, у него были причины ненавидеть здешнюю жизнь и власть, особенно илимского воеводу, его племянника и пасынка, которым не мог простить вымогательств.

– То, что беглые казаки пограбили, зла не держу, а воеводских гадёнышей, племянника с пасынком, простить не смогу. Вот бы кого поставил на четвереньки да воздал батогами… – Мстительно скривив губы в стриженой бороде, он пояснил: – Прошлую зиму жена добыла двух соболей, мездрила шкуры, а эти … зашли требовать лошадей на прогон и походя, с усмешками соболей забрали. Ещё и пригрозили, если не подарю их в поклон и почесть, найдут причину взять с меня больше.

– Бежишь с нами? – в упор спросил Оська.

– А то как же?! Приодену дочку к свадьбе – и прощай, Лена.

– Вот и воздашь за обиды, – озираясь, приглушённо сообщил Оська о главном. – Сразу после ярмарки пограбим воеводу и уйдём.

На сибирской реке Лене конца света не ждали, но и здесь недовольство властью было на пределе терпения народа. Довольными ею сибиряки никогда не были, но, с тех пор как Илимский острог выделился в самостоятельное воеводство, каждый новый царский воевода был хуже предыдущего, а Лаврентий Обухов в своей гордыне, корысти и подлости превосходил всех прежних.

Летом 1665 года на погосте между Леной и Киренгой проходила обычная ярмарка, собиравшая торговых людей из сибирских острогов и даже с Руси. Из тайги выходили с мехами русские промышленные и ясачные тунгусы, из окрестных заимок прибывали пашенные крестьяне: одни, чтобы продать и купить товары, другие – повеселиться. Русские люди отгуляли Купалу, отплескались в холодной ещё воде реки, отпарились в банях. Лето пошло на жару, солнце – на зиму.

С торговыми людьми на их стругах на Никольский погост прибыла дочь здешнего приказчика Никифора Черниговского и сразу бросилась к отцу с жалобами, что её мужа, илимского целовальника Петра Осколкова, тамошний воевода велел схватить и заковать. Грех за целовальником был – в нужное время у него не оказалось казённых сорока рублей. Для казака или пашенного такие деньги были немалыми, но для торгового человека с оборотами товаров в сотни и тысячи рублей – сущий пустяк. За Петра тут же поручились знакомые посадские люди, но это не помогло ему спастись от правежа.

Пётр Осколков с братом скупал соболей сотнями на Индигирке и Колыме, затем продавал в Енисейском остроге и Тобольском городе. Сам уже в матёром возрасте, с первым инеем на скулах, проходя мимо Никольского погоста, он высмотрел молоденькую дочь здешнего казачьего пятидесятника, высватал её и увёз в Илимский посад, где у него был свой дом. Никифору зять не понравился с первого взгляда: торговая хитринка в плутоватых глазах, подозревавших всех в корысти и подлости, блуждавшая ухмылка в бороде. Впрочем, с купцами отношения у приказчика складывались трудно из-за должности, поскольку приходилось брать с них разные налоги. Дочь свою он не неволил, прельщённая подарками и обещаниями, она сама захотела идти замуж за небедного торгового человека и теперь искренне не понимала, за что её муж попал в воеводскую опалу. Никифора же будто ледяной водой окатили, он понял больше услышанного.

Перед началом покосов на громоздком дощанике с устья Куты сплыл на Киренгу илимский воевода Лаврентий Авдеевич Обухов с женой Ульяной, с её сыном и своим племянником, с подьячими, дворовыми и служилыми людьми. Он приезжал сюда почти каждый год или посылал вместо себя племянника с пасынком для разбора судебных дел по сыску государева десятинного хлеба и пашенных крестьян, недовольных земельными наделами, для судов, проверок служб приказчиков и хлебных целовальников. Всякий приезд воеводы или его родственников, требовавших от пашенных и служилых людей прогонов, кормов и подарков, вызывал глубокую озлобленность ленских жителей.

На этот раз воевода первым делом навестил строившийся Троицкий монастырь, старцев-строителей Ермогена и Варлаама. Еще не получив благословения на строительство от преосвященного тобольского архиепископа, Обухов своей властью отвел будущему монастырю земли возле Киренского погоста вверх по Киренге от креста, поставленного Ерофеем Хабаровым, до Мельничного притока, где стояла хабаровская мельница. А чтобы братии было чем кормиться, воевода безданно и безоборочно приписал им заимку бывшего киренского приказчика Василия Скоблевского с её арендаторами-половниками, со всеми сенными и рыбными угодьями.

Ко времени приезда воеводы на ярмарку чёрный поп Ермоген со старцем Варлаамом и братией срубили часовню и кельи, прибрали разных чинов старых людей, которые клали обещания постричься в иноческий чин и по мере сил помогали строить Троицкий монастырь. Все они ждали благословения, присылки антиминсов от тобольского архиепископа, и встретили своего благодетеля-воеводу с большими почестями. В голубом польском жупане, по-польски стриженный в кружок, с гладко выбритым лицом, покрытый шапкой из чёрных соболей, со шпагой на боку Лаврентий Обухов по-хозяйски осматривал строения и всем своим видом показывал, что вполне доволен работой братии: его выбритые щёки сыто подрагивали, на полных губах блуждала самодовольная ухмылка.

– Молитесь за меня, грешного, – отвечал на поклоны строителей, при этом обещал придать монастырю киренскую церковь Пресвятой Богородицы.

Братия с открытыми, ясными лицами свободных от суеты людей обещанию воеводы обрадовалась, стала громче благодарить благодетеля, кланяться ему в пояс, а вот Ермогену такое бесчинство не понравилось: передать монастырю церковь мог только преосвященный тобольский владыка, воевода таких полномочий не имел. Монастырь еще не был построен, но уже превращался в богатое поместье, которое требовало не молитв, а правления и надзора.

Сосновый бор благоухал душистым запахом смолы, вода в реке пахла рыбой, шумела весенняя ярмарка, гулял воеводский двор. Лаврентий Обухов со зловещей ухмылкой чинил на погосте суд и управу. Его непомерно толстая жена в семи юбках под сарафаном и горностаевой шубе, несмотря на жару, с лицом, густо покрытым бородавками, с золотом в ушах и на пальцах, одышливо переваливалась с бока на бок, важной гусыней похаживала среди лавок, справлялась о ценах и недовольно фыркала.

Пока воеводы не было, вся власть в Усть-Киренской волости принадлежала пашенному приказчику – сыну боярскому Ерофею Хабарову, но его прошлым летом вытребовал в Якутский острог тамошний воевода для правежа по долгам. Без него волостью правил киренский казачий пятидесятник и приказчик Никифор Черниговский. По мстительным взглядам и щурившимся глазам Лаврентия Обухова он чуял, что близится расплата за жалобную челобитную, отправленную им царю через Якутский острог.

Все было сделано разумно и осторожно через якутского сына боярского Федора Пущина и якутского воеводу – князя Кутузова-Голенищева. Воевода принял челобитную благосклонно, отправил её в Москву с государевой казной под началом казака Семейки Епишева, ходившего на Охоту и Улью к Охотскому морю. По пути в Илимский острог и Москву казак останавливался на Никольском погосте. После встречи с ним в душу приказчика запало нехорошее предчувствие. Ничего плохого о Епишеве он сказать не мог, разве тот показался ему не в меру болтливым и суетливым. Но предчувствие, похоже, не обмануло. Скорей всего, Епишев проболтался про жалобную челобитную киренских людей и дал её прочесть Обухову. Изъять её из воеводских бумаг илимский воевода не мог, но непременно должен был отомстить. Арест зятя, похоже, был началом этого мщения. Едва приехали на погост дворовые люди Обухова, чтобы приготовить к приезду хозяина воеводские покои, по их лицам и взглядам Никифор понял, что не ошибся. А воевода в нынешнем своём приезде, явно зная о жалобной челобитной, не спешил расправляться с жалобщиками и наслаждался наводимым на них страхом.

Сначала холопами воеводского двора был беззаконно взят и посажен в железо никольский поп Фома – второй зять Никифора, и по воеводской прихоти отправлен с приставом на Никольскую заимку ниже устья Киренги косить сено. Поп был небезгрешен: прикрываясь рясой, камилавкой и тестем-приказчиком, не бедствовал, больше занимался перепродажей соболей, чем церковными делами. Среди служилых и промышленных людей Никольского погоста было много недовольных им, но не воевода по его чину должен творить дознание и расправу над попом и уж тем более принуждать его к податным работам. Второй зять Никифора, илимский целовальник Пётр Осколков, сидел на воеводском дощанике в колодках за что, про что, никто не знал, а сам воевода ничего не говорил киренскому приказчику, будто тому и дела не было до его зятьёв. Никифор всё понимал, осторожничал и ещё только примерялся выспросить у воеводских дворовых, за какие грехи попали в немилость мужья его дочерей.

Но вот настал и его черёд. С воеводского двора в дом приказчика пришли обуховские дворовые, Макарка, Ивашка и Маска, за ними, смущённо глядя под ноги, приволокся киренский подьячий Гришка Максимов. Дворовые с ухмылками велели Никифору собираться и следовать за ними, дескать, Лаврентий Авдеевич велел немедля поставить перед собой, при этом с насмешками сняли с пятидесятника саблю. Случилось то, чего он со страхом ждал со дня прибытия воеводы на Никольский погост. Первое, что увидел при входе в сени воеводской избы – четыре задницы со связанными за спиной руками, задранными к продольной сенничной балке. Через неё, с намёком, была перекинута и пятая верёвка, болтавшаяся впусте.

Подельники Никифора неуклюже, из-за склонённых плеч, обернулись к вошедшему в сени приказчику, взглянули на него красными, налитыми кровью глазами. Это были ссыльные запорожские казаки, посаженные на Ленскую пашню: сват Никифора – Оська Подкаменный, задумщик побега Микулка Еремеев, рядом с ним длиннобородый якутский казак Федотка Лукьянов и чечуйский мельник Ивашка Перелешин, – часть тех, кто подписал жалобную челобитную на Обухова.

– И что? – с жёсткой ухмылкой спросил воевода, пристально глядя в глаза приказчика. При этом его лощёные щёки самодовольно затряслись подкожным жирком. – Будем жаловаться или подпишем похвальную челобитную, чтобы мне подольше служить на Илимском воеводстве?

Якутский казак Федотка сипло засрамословил, браня воеводу, которого знал ещё по Енисейскому острогу казачком Лаврушкой. Никифор тоже знал его в те поры, но быстро оценил своё и их положение, подумал, плетью обуха не перешибёшь, скинул лисью шапку, обнажив стриженную в скобку голову – он числился казаком по иноземному списку – перекрестился на образа, отвесив три низких поклона, приосанился и с бравым видом, но дрогнувшим голосом спросил:

– А что, братцы? Может, похвалим воеводу, лучше его всё равно не пришлют?! – И, словно заручившись злобными взглядами товарищей, откланялся Обухову: – Чего уж там, подпишем!

По лицу Обухова видно было, что он разочарован таким быстрым согласием. Уже и огонь был разведен в чувале, рядом лежал сухой берёзовый веник, чтобы пожечь животы строптивцам. Киренский заплечный мастер-палач воротил окаменевшую от напряжения морду, смущаясь встретиться взглядом с приказчиком, но, к его облегчению, воевода удовлетворился и этим: обуховское мщение только начиналось.

Палач торопливо отпустил верёвки, развязал руки ленским пашенным и якутскому казаку, подьячий Распута развернул грамоту и торжественным голосом стал читать царские титлы, затем похвалы воеводе Лаврентию Авдеевичу, следом просьбы пашенных и служилых людей задержать Обухова на нынешнем Илимском воеводстве. Двое освобождённых от верёвок знали грамоту и подписали челобитную сами, за двоих и Никифора Черниговского приложил руку промышленный Семейка Колпаков, бывший при воеводе в доверенных лицах. Федот Лукьянов, растирая запястья, чертыхнулся. Никифор положил руку ему на плечо, пристально взглянул в разъярённые глаза своими светло-карими с затравленными прожилками на белках. Федька под приглушённый хохоток воеводы ещё раз чертыхнулся, тьфукнул и кивнул киренскому подьячему, растерянно переминавшемуся у двери, чтобы тот подписал лист вместо него.

– Смотрите у меня! – пригрозил воевода, помётывая глазами ненавистные, но победные взгляды, и велел всех отпустить.

Пятеро с озлобленными лицами вышли во двор. Никифор с Федоткой забрали у дворовых сабли, пашенные крестьяне и мельник – засапожные ножи. Все вышли из ворот гурьбой, спустились к Лене, к квасной избе, стоявшей у самой воды, сели в тени.

– Уходить надо! – кусая длинный запорожский ус, первым нарушил молчание сват Никифора, Оська Подкаменный. Он был широкоплеч и дороден, узкий чуб, свисал из-под бараньей шапки на его щеку. Все пятеро доверяли друг другу и были повязаны сборами к побегу на Амур.

– Сразу после ярмарки! – согласился Никифор, пристально глядя на медлительные воды Лены. – Но не без мщения! Без этого никак нельзя! Пограбим воеводу, заставим под кнутом подписать признание в грехах и воровстве, отправим покаянную челобитную через Нижнюю Тунгуску. Авось вразумят подлеца Господь и царь!

– Но сперва за всякий его наглый взгляд батогом да по морде, – скрипнул зубами казак Федот Лукьянов. И он, и Никифор знали нынешнего илимского воеводу по Енисейскому острогу воеводским холопом Лаврушкой, казачком, исполнявшим при дворах начальствующих самые постыдные работы, чтобы заслужить их доверие и привязанность. Но унижался Лаврушка-казачок не зря, в нужный час женился на воеводской дочери-вдове, при покровительстве тестя вышел в чин сына боярского, а потом и в должность воеводы. Теперь бывший Лаврушка-казачок мстил своему прошлому и всем, кто знал его в воеводских дворовых холопах.

Степенно несла свои воды на полночь река Лена, шумела киренская ярмарка, веселился и ссорился народ. То и дело начинались драки между подвыпившими тунгусами, якутами и бурятами, казаки со скучавшим видом равнодушно растаскивали буянивших, принимали ясак от родовых князцов, десятинную подать добытыми шкурами от промышленных. Целовальники собирали налоги с продаж и покупок, пятинные подушные годовые пошлины. Родственники Обухова продавали сукна, бисер, железо и скупали меха, боясь прогневить воеводу, с них не требовали покупных и продажных пошлин. О беззаконии, творимом людьми воеводы, казаки и целовальники смущённо доносили киренскому приказчику Никифору Черниговскому, который, отмалчиваясь, скрипел зубами и терпел.

Поп Фома был сослан на Никольский луг косить сено, промышленный Пётр Осколков, скованный железом, сидел на дощанике. После всего, что Никифору пришлось пережить на воеводском дворе, просить отпустить зятя не было смысла: Лаврушка бы только торжествующе посмеялся. Попадья, старшая дочь Никифора и его любимица Пелагея-Пелашка, в слезах прибежала к отцу, стала просить заступничества за мужа. Но что мог сделать опальный приказчик: почесал выстриженный затылок, поскоблил щеки, поросшие щетиной, перераставшей в бороду, чуял, что подписанной хвалебной челобитной воеводская месть не закончится, хотя и утешал себя надеждой, что Обухов, посмеявшись над жалобщиками, подобреет и успокоится. Но тот не успокоился.

Не помочь любимой дочке Никифор не мог, побежал к монахам, строившим монастырь, стал жаловаться. Они смущённо сочувствовали, обещали молиться о вразумлении тщеславного гордеца, но помощи не обещали, и только строитель Ермоген, теряя обычное степенство, неприязненно осудил воеводский грех, но не самого Обухова.

Не дождавшись помощи от отца, молодая попадья решила пасть в ноги воеводе, просить милости за бездумные дела мужа. Ушла и пропала. Никифор забеспокоился, стал искать её и нашёл на поповской заимке, рыдавшую и растрёпанную. «Снасильничал, иуда!» – прямо под сердце кольнула шальная догадка. Никифор часто закрестился, сел на нары рядом с рыдавшей дочкой и понял, что не ошибся.

Но слезами делу не поможешь, а утешительных слов в голову не приходило. И попадья была опозорена, и сам поп. Никифор представить не мог, как после этого зять войдёт в алтарь, и обозлился пуще прежнего, намекнув рыдавшей дочке на скорое мщение. Затем он велел домочадцам быть всем вместе в своём доме, дескать, семейно легче пережить любое горе, сам же поднялся на яр, привычно осмотрел окрестности, которыми правил в отсутствие воеводы. Как ему казалось, правил справедливо, жалоб на него не подавали. Никифор на своих службах отличался тем, что умел уговаривать и мирить.

Равнодушно несла воды сибирская река Лена, в неё впадала мутная и беспокойная Киренга. Против их слива-стрелки на высоком яру стоял крепкий лиственничный крест, поставленный Ерофеем Хабаровым. Ещё целым было казачье зимовьё, срубленное первыми здешними государевыми насельниками Василием Бугром с товарищами. Сделанная из сырого леса три десятка лет назад изба просела и покосилась, нижние венцы покрылись зелёным мхом, крыша была перекрыта свежим драньём, нагородни сняты за ненадобностью. Воеводским был дом первого в здешних местах пашенного приказчика Скоблевского, отстроившего себе просторные хоромы. Во дворе его суетилась воеводская дворня, стараясь показать, что не бездельничает. И не только дворня. Не по чину даже подьячие и служилые кололи дрова, варили квас, выбивали цветные кошмы, мели и мыли воеводские покои. Обухов мстил и им, ни в чём неповинным, не знавшим его Лаврушкой казачком, за то, что когда-то сам делал всё это доброй волей и вот ведь – вышел в большие люди.

Неподалёку от воеводских хором был гостиный двор, напротив – часовня и таможня с сенями и клетью. С восточной стороны таможни, на стене – лик Спаса в киоте за слюдяной оконницей. Приказчик Никифор остановился перед ним, скинул лисью шапку, трижды перекрестился, отвешивая поясные поклоны, бормоча просьбы и оправдания. Ниже, над Леной, скучились десяток лавок илимских торговых людей, плативших за них годовой оброк, среди лавок выделялся хлебный амбар. У самой воды на берегу, возле квасной поварни, сидели, шатаясь, похаживали, гулявшие и приценивавшиеся к товарам промышленные, пашенные, ясачные. У позорного столба стоял на правеже Федька Давыдов, ссыльный верхотурский конный казак, тоже посаженный в пашню. Киренский палач время от времени бил его батогом по обнажённым икрам, призывая добрых людей погасить долг перед воеводой. А долг был несправедливым: Обухов вымучил с бывшего казака кабальную грамоту за посевное зерно для государевой десятины, которое должен был дать ему без платы. Это тоже была месть.

Продолжалась ярмарка, кому-то весёлая и прибыльная, кому-то горестная. Истекали постные деньки набравшего зной хлебороста-июня, начинались сенокосы, затихал Киренский погост, по старинке называемый Никольским. Стучали топоры в Троицком монастыре. Быстрое течение реки Киренги, встречаясь на сливе со спокойными водами Лены, бугрилась спинами огромных рыбин. Солнце стояло в зените, от реки приятно веяло прохладой, сосновый бор благоухал смолой. На крутом высоком берегу, в тени сосен сидели монах и казак. Монах с густой проседью в гриве волос, покрытых камилавкой с белой бородой, казак – с проседью в вислых запорожских усах, в стриженных кружком тёмно-русых волосах. Со стороны могло показаться, что он раздосадован и в чём-то упрекает монаха, а тот покорно, с покаянным видом то ли слушает, свесив на поджатые колени длинную бороду, то ли дремлет, но это была страстная исповедь без аналоя, распятия и Евангелия.

– Многогрешен, подл и мерзок, прежнюю жизнь вспоминать тошно, только и делал, что выискивал выгод. В младенчестве был крещён в русскую веру, с которой мог служить королю разве только холопом. Выкрестился в униатство и вскоре стал двуконным казаком, считай, шляхтичем. А что? – вскинул затравленные глаза на монаха. – Униаты тоже верят в Святую Троицу?!

– Верят! – тихо вздохнул монах. – Да только в раздельную. После Отца – аминь, Сына – аминь, Святого Духа – тоже.

– Ну да, – поморщился пятидесятник. – И не поют литургию, а говорят. За папу молятся, и постный день у них – суббота… Так я только для вида сказывался униатом. Крест с шеи не снимал. На войне с полудюжиной ляхов попал в плен к московитам, сперва открылся литвином. Гляжу, а ляхов что король, что русский царь почитают боле, чем своих, русских, православных. И платят им за выход больше. Подумал, что я бжекать не умею? Сказался ляхом. А как узнал, что папистам за выход из их веры царь дает по восьми рублей и сукно, а за крещение в православие – ещё три с полтиной, так назвался католиком и заново крестился в свою же веру. Что? Большой грех?

Монах приподнял голову, покрытую выгоревшей камилавкой, вскинул на говорившего большие, пристальные глаза:

– Нательный крест снимал? – спросил.

– Утерял, когда держали в Вологодском монастыре, – в запале обронил казак и осекся, некоторое время смущённо помолчал, затем тихо признался: – Снял, держал в кармане. – И снова с жаром заговорил: – Своей волей с четырьмя ляхами остался на Руси. В Москве женился на Анфиске – падчерице старого выходца из Литвы, а поставили меня в казачью службу по Туле, в иноземный гусарский полк, содержания на жену не дали. Бросил я, грешный, жену и службу, самовольно бежал обратно в Литву. Когда поймали, объявил «государево слово и дело», чтобы не забили до смерти. В кандалах отправили в Енисейск, потом на Лену. Анфиска доброй волей пошла за мной, родила трёх сыновей, двух дочерей. Двенадцать лет я прослужил по Енисейскому острогу, на Байкал ходил, по разным рекам за ясачным сбором, служил на Чечуйском волоке.

– Оправдываешься, что ли? – спросил монах, не поднимая головы.

– Нет! Грешен! Но что в Литве, что на Руси, что в Сибири служилым ляхам, прошлым и нынешним врагам, начальствующие правят, чины дают, а на своих смотрят, как на грязь. Ходил я в Москву с казной, просил государя, чтобы поверстал меня в дети боярские по иноземному списку. Отказали! Здесь, по Никольскому погосту, больше десяти лет верой и правдой служил царю, из десятников вышел в пятидесятники и приказчики. Как ушел Ярко Хабаров со своим войском на Амур, самовольно побежали за ним в Дауры служилые, гулящие, пашенные. Я получил наказ – не пускать, ловить, вязать, и они шли на меня приступом, но я не дал разграбить государев амбар. А когда бежали на Амур ленские плотники Проньки Кислого да пашенные с промышленными, это я задержал Ваську Черкашина, но его у меня отбили. На другой год проходил в Дауры воровской полк Мишки Сорокина, по погребам от них прятался. Жену и детей грозили увезти. И вот ведь приспело… Самому бежать в Дауры. А что делать?

Никифор резко умолк, метнул на монаха испуганный взгляд. Не впервой проговорился Ермогену. Он знал о способности чёрного попа так слушать, что из говоривших с ним слова сыпались, как сухой горох из мешка. Монах чуть встрепенулся, поднял голову, большими глазами без тени сна пристально взглянул на казака:

– Хабаров с вами?

Казак смутился от его слов и взгляда:

– Ему царь своим указом запретил ходить на Амур. Да и сам не пойдёт. И люди за ним не пойдут, помня прошлое. Долгов на нём за тот поход больше четырех тысяч, а он богатеет. У него же язык с аршин, может чёрта уговорить перекреститься. Хозяин-то хороший, да только для своих деревень тянет льготы со всего присуда. – Из Никифора полезла неприязнь к Хабарову, бывшему его начальником по Усть-Киренскому уезду. – Трёх воевод заморочил, а прежний долг как был на нём, так и есть. Прошлым летом стольник Кутузов вызвал его на смертный правёж, но отпустил зимовать за приставом на Чечуйский волок… Сплыл ли, нет ли обратно, не знаю!

– Сплыл! Отдал монастырю свою мельницу со всеми постройками, но оставил за собой право молоть своё зерно всю жизнь… Ловок. Мельница наша, безоборочная, а работает на него. Знать, время тянет, – с пониманием прошептал монах, снова опустил голову на колени, и его коричневое от солнца лицо утонуло в пышной белой бороде.

Казак же, смущенно помолчав, спросил дрогнувшим голосом:

– Откуда знаешь про Дауры?

– Говорили, собираетесь бежать и ты зачинщик, – пробормотал монах.

– Не я! – начал было испуганно оправдываться приказчик. – Мишка Сапожник, Федотка Лукьянов, Микулка Еремеев с Сорока Мучеников прельщают идти в Дауры.

Монах снисходительно усмехнулся. Никифор опасливо сглотнул слюну, дёрнув подбородком, смахнул ладонью по длинным усам.

– Донесёшь? – спросил слезливым голосом. – Зятя-попа ковал в железо, дочь мою, попадью, имал насильством. Другого зятя, Петрушку, на дощанике в колодках держит. Сколько терпеть-то велит Господь? – шмыгнул носом.

– Не донесу! – опять поднял голову монах. – А побежите – возьмите меня, будто силой и понуждением. – Снова метнул на казака пристальный взгляд: – Что сказать-то хотел? Вроде как оправдываешься, всё вокруг да около, а главного не вымолвишь.

– Хочу захватить воеводу, под кнутом заставить дать царю признание на свои грехи, а моим посыльным – подорожную грамоту. Отправлю их в Москву с жалобами, а самого выпорю, может, так Господь приведет к покаянию в спеси и гордыне… Благословишь ли? Господь, и тот рёк: «Мне отмщенье и Аз воздам», что уж нам, грешным? Какой с нас спрос? – сказал и опять спохватился: не должен был этого говорить, не за тем начал разговор с Ермогеном, хотел всего лишь пожаловаться, снискать сочувствия, попросить совета.

– Благословить не могу! – поднялся на ноги монах и распрямился. Не старик ещё, высокий, широкоплечий, жилистый. – И отговаривать не стану: на все воля Божья. А побежишь – не забудь про меня.

– Тебе-то зачем? – удивился Никифор, надевая шапку. – Обласкан извергом дай бог всякому. Прибрал пашен, хозяйств, дворов поболе Хабарова, и всё безданно, безоброчно.

– Его ласка хуже наказания, – ответил монах, отряхивая полы застиранного подрясника. – Основал пустошь, а бес понуждает стать помещиком. Скоро за делами некогда будет о душе подумать. Такова вот милость воеводская.

Никто не знал, откуда появился на Киренге этот высокий, мосластый монах, сам о себе он ничего не говорил и был не беден. Ссыльный запорожец Пётр Аксамитов продал ему свой двор за большие деньги: сто девяносто рублей. Ермоген основал в нём пустошь и самовольно начал строить Троицкий монастырь, невольно прибирая под себя от вкладчиков другие дворы, заимки и пашни. К нему прибивались немощные старики, увечные и вкладчики, чтобы, оставив мирские соблазны, вместе отмаливать свои грехи и грехи мира, сохранять в чистоте русскую православную веру. Душа Ермогена мучилась, примечая, как безобразно меняется всё вокруг и сами русские люди: у священников и монашества всё больше тяги к роскоши, а церковь уже попахивает душком униатской ереси.

Отшумела киренская ярмарка. Илимский воевода приказал своим людям готовить дощаник к возвращению на устье Куты. На судне, причаленном против мясной лавки, суетились его люди. Важный и самодовольный, покрытый собольей шапкой с лебяжьим пером, с лёгкой латинянской шпажонкой на поясе, Обухов прошёл мимо приказной избы, чем озадачил приказчика. С одного его боку шагал нарядный и заносчивый пасынок Богдашка, с другого – боевой холоп мунгальской породы с саблей и длинным колесцовым пистолем за кушаком. Никифор настороженно наблюдал за ними из окна, предполагая, что воевода идёт к нему, но трое направились к строившемуся монастырю.

Приказчик, скрываясь за избами и деревьями, последовал за ними. Видел, как монахи и вкладчики бросили работу, почтительно склонили головы. Ермоген о чём-то поговорил с воеводой и повел его в часовню. «Донесёт!» – заподозрил приказчик, тайком наблюдая за послушниками и людьми Обухова. Вскоре двое вышли из монастырской часовни, откланялись друг другу, явно прощаясь, и Никифор, так же скрываясь, побежал обратно. Затворил дверь в избу, сел под образами с колотящимся сердцем.

Он не ошибся, трое вошли, не сняв шапок, не крестясь на образа. Воевода, помётывая презрительные взгляды по углам, потребовал у приказчика людей тянуть его судно против течения Лены. Черниговский, не показывая неприязни, вглядывался в его лицо с немигающими глазами в прищуре, пытаясь высмотреть в них знание о заговоре или хотя бы покаяние за изнасилованную дочь. Ни того, ни другого он не заметил, угодливо склонил голову, обещая дать в помощь своих бурлаков до Поворотной деревни. Дальше им должна быть смена от податных пашенных с верхней Лены. Едва воевода с пасынком и холопом вышли, Никифор побежал к своему дому и застал там трёх сыновей, которые терпеливо ждали отца. Одной плоти и крови, одного семени, все они были разными: средний, Анисим, грузноватый, добродушный, медлительный крестьянин. Он принял на себя хозяйство умершего пашенного вместе с его женой, сыном и государевой десятиной. Старший – Федька, широкоплечий, поджарый, вздорный, служил в казачьем окладе по Илимскому воеводству, при прежнем воеводе ходил с отцом в Москву с илимской ясачной казной, был женат на дочери Оськи Васильева Подкаменного. Младший, Васька, ещё только входил в служилый возраст и был похож на мать: тихий, с ласковыми глазами монастырского послушника.

– Начинаем! Господи, благослови! – Отец окинул сыновей испытующим взглядом, размашисто перекрестился и низко поклонился на образ Николы Чудотворца в красном углу. – Старшие, потяните воеводский дощаник до Поворотной, там вас переменят, зайдёте к свату. Васька, обежишь всех наших, чтобы поспели вперед дощаника туда же, к свату. Во всём слушайтесь его. А как вас переменят – вы скопом, под началом Мишки Сапожника, обгоните воеводский дощаник, нападёте, свяжете воеводу и сплывёте к погосту. Здесь я вас буду ждать…

Сыновья поклонились отцу и послушно вышли из дома. Никифор, перекрестив их в спины, обернулся к жене:

– Ну, бабка, собирайся! С Богом!

Его послушная жена Анфиса, в миру Аноска, со вздохами встала и покорно начала собирать вещи в дальнюю дорогу. Насколько она будет дальней, Анфиса не задумалась, зная одно, что жена всегда должна следовать за мужем, как нитка за иглой. Никифор отстранённо взглянул на неё со стороны и подумал, что хотя бы с женой ему в его многогрешной жизни повезло.

Он вышел на берег. Заговорщики побега особняком стояли среди толпившихся бурлаков, призванных тянуть дощаник. Ниже пристани, на галечнике берега, дымил костерок, возле него бобыль Кондрат Суханов ловил удочкой рыбёшку. Его сыновья-двойняшки лет шести-семи, похожие как две капли воды, пекли её на углях. Кондрат был немолод, борода с проседью, в кожаной рубахе и кожаных штанах, быстро нагревавшихся на солнце, почему-то бос и простоволос. Он жил в работниках у вдовы ссыльного запорожца, которая платила за него подушный налог, и числился гулящим человеком. В прошлом он промышлял соболя и лис, но не разбогател, торговал и проторговался до долгов, при этом не обозлился на весь белый свет, был весел и радовался тому, что имел.

Его хозяйка была из литвинок, редкой в здешних местах русской породы, имела трёх взрослых сыновей от покойного мужа и двойняшек от блудной связи с Кондратом. Мужем его она не считала и при всём недостатке женщин на Лене едва ли не десятый год вдовела из-за своей вспыльчивости и вздорности. Будь Кондрашка один, без сыновей, Никифор отправил бы его бурлаком. Теперь же только спросил:

– Что без шапки?

– Бабища отобрала, – со смехом ответил Кондрат. – Не пускала на ярмарку, спрятала чирки. Я пошёл самовольно босым, так догнала, сорвала с головы шапку и укусила за грудь, – распахнул ворот кожаной рубахи, показывая опухший кровоподтёк.

Никифор окинул взглядом его сыновей в льняных рубахах. Гулящий понял этот взгляд по-своему:

– Тайком убежали за мной. Ох, и задаст нам стерва… Хоть не возвращайся.

Ни один работник не задерживался у вдовицы дольше года, упреждая других от всяких связей со злой бабой. Кондрата со смехом выспрашивали о его жизни в полюбовных работниках, и он, тоже со смехом, потешая слушателей, охотно рассказывал то ли правду, то ли небылицы.

– Известное дело, коня бойся с заду, быка – с переду, бабу и медведицу со всех сторон.

– Так как огулял-то медведицу и притом жив остался?

– Это она меня огуляла, не я её. Лежу на сеновале, заскакивает, злющая, хватает за грудки и орёт: «Почто кормлю бездельника?!» И ну насильничать. А я и противиться боюсь. Убьёт. А как рожала двойняшек, каких только проклятий ни наслушался…

Пётр и Павел день убавил. Ночи стали дольше и темней. В это время, перед праздником, в Илимский острог вместе с воеводой следовали около сорока человек. Промышленные, казаки и даже подьячие с раннего утра до заката тянули судно против течения бечевой. Среди бурлаков были и жалобщики, обиженные на воеводу, Лаврентий Авдеевич насмешливо поглядывал на них с высокого борта дощаника, принимая их старание за страх и покаяние.

Сын пятидесятника Никифора, казак Федька Черниговский, с братом, казак Федот Лукьянов, пашенный Мишка Сапожник с мельником Ивашкой Перелешиным и другие заговорщики, тянули дощаник весь долгий и жаркий летний день. Злобствовали комары, и ревели оводы. На закате солнца, против заимки Федькиного тестя Оськи Подкаменного, бурлаки переменились, передали бечёвы тягловым людям с верхних деревень. Возле Поворотной деревни их ждали около десятка обиженных воеводой служилых и пашенных.

Когда дощаник скрылся за поворотом реки, все они сели в два длинных и узких струга с тремя парами вёсел, греблей и шестами стали быстро подниматься против течения реки. Скрываясь протоками и за нависшим над водой кустарником, они быстро обогнали медленно продвигавшееся, тяжёлое судно. К сумеркам отбесились оводы, навязчиво лезли в лица комары, роилась мошка, плескалась и плавилась рыба. Начинались покосы. После жаркого дня с берегов веяло свежескошенной травой и прелыми листьями. В пути прошла сумеречная ночь на Самсона-сеногноя. Гребцам-бунтарям она показалась короткой. Спряталось и снова зарозовело восходом солнце. Несмотря на бессонные сутки, Федька с удальством грёб на весле, хватался за шест и посмеивался над робевшими братьями. Васька вздыхал, оглядывая берега Лены, жалостливо улыбался.

Выше поднялось солнце, встал на крыло, загудел овод, комары щекотно полезли в лица. Ещё весной братья вместе с отцом решили бежать на вольные земли Амура, откуда после гибели атамана Онуфрия Степанова был выбит весь его полк. Почти все русские служилые с Амура вышли, но, хлебнув московских порядков, заведённых присланными воеводами, помалу возвращались обратно беглыми воровскими ватагами.

Заговорщики выгребли к длинному узкому острову, покрытому кустарником, укрыли струги под нависшим над водой тальником, решив здесь дождаться дощаник и напасть на него. Все были вымотаны спешным переходом, братья, сыновья Никифора Черниговского, и вовсе едва держались на ногах. Ступив на землю, гребцы попадали на траву, укрылись от гнуса шапками и зипунами. Небо начали затягивать серые тучи, за ними и среди них то пропадал, то снова ненадолго показывался нежаркий розовый круг солнца. Перестал лютовать овод, гуще зароилась мошка, попискивали комары, душно пахло терпким прелым тальником.

Вечер перед Петровками случился пасмурный и сырой. Небо обложили тяжёлые тучи. Наконец послышались уханье и ругань бурлаков, затем показался дощаник, медленно поднимавшийся против течения реки.

– Похоже, своих блюдолизов запряг до Кудриной, – вглядываясь в сумеречную даль, пробормотал Фёдор Евсеев.

Зачинщики бунта сели в струги и стали ждать, когда дощаник поравняется с островом. Передовщики, Мишка Сапожник с Оськой Подкаменным, договаривались, кому с какого борта приставать к воеводскому судну. Оська бросил своему зятю железный крюк:

– Накинешь на бечеву, подтянем дощаник к берегу.

Полтора десятка бунтарей, волнуясь и подначивая друг друга, дождались, когда дощаник вытянут вровень с ними. От тлевшего трута они запалили фитили пищалей, у кого были фузеи, проверили кремни на ружьях. Оська скинул баранью шапку, смахнул на ухо чуб и перекрестился:

– Господи благослови! Начали!

Гребцы изо всех сил налегли на вёсла. Другие, сидя в стругах, схватились за пищали и луки, громко с посвистами закричали, стали стрелять. Бурлаки, увидев их, зацепили бечеву дощаника за крепкий пень, чтобы его не выбросило на мель, пугливо оглядываясь, скрылись в лесу. С борта спрыгнули в воду и выбрались на берег с полдесятка воеводских дворовых, которым терять и защищать было нечего. За ними, перекрестившись, скакнул воеводский ларешный ключник.

Казаки и пашенные со струга Мишки Сапожника приткнулись к дощанику с правого борта. Якутский казак Федотка Лукьянов с киренским пашенным Микулкой Еремеевым, расказаченным запорожцем, ухватились за борт, удерживая лодку. Остальные с гиканьем и посвистом вскарабкались на воеводское судно. Федька Давыдов криком велел сторонним людям сойти на берег. Неожиданно из льяла, проема в борту для вычерпывания воды, в одной рубахе выскочил воевода Обухов и бросился в воду, обдав брызгами Микулку с Федькой, всё ещё державших струг под бортом. Ссыльный верхотурский казак Федька Давыдов выстрелил в воеводу из лука, стрела плюхнулась рядом с вынырнувшей головой. Воевода саженками быстро поплыл к острову.

– Держи, гада! Уйдёт! – закричал Давыдов, срамословно понося изверга, ещё раз выстрелил в плывущего из лука и опять промахнулся. Икры его ног ломило от недавнего правежа.

Бородатый Федотка Лукьянов с длинноусым Микулкой Еремеевым оттолкнулись от борта дощаника, схватились за вёсла, стали торопливо грести, догоняя плывущего. Воевода на плаву оборачивал к ним голову и пугливо взвизгивал: «Господи, помилуй!». Давыдов с дощаника пустил по нему третью стрелу и опять промахнулся. Уж он-то со всей ясностью понимал, что будет, если воевода выберется на берег, скроется и придёт на погост пусть даже без порток: уже завтра служилые, пашенные и торговые гости забьют их, бунтовщиков, кольём и заставят под пытками давать на себя признания.

С другого борта дощаника на него взобрались пятеро удальцов с Оськой Подкаменным. Чечуйский мельник Ивашка Перелешин с пищалью наперевес при тлевшем фитиле, столкнулся с промышленным Семейкой Колпаковым, бывшим в чести у воеводы за какие-то дела или посулы. Семейка схватил ствол пищали, пытаясь вырвать её из рук Ивашки, ружьё вдруг выстрелило. Едва дым рассеялся, Ивашка увидел выпученные глаза Семейки и кровь, брызнувшую из его груди.

Федька Черниговский с братьями и с Федькой Евсеевым, накинули на бечеву крюк, выскочили из струга, стали подтягивать дощаник к берегу. Едва он приткнулся, братья, сыновья Киренского пятидесятника, с разбойным посвистом бросились на борт, поспешая на помощь товарищам. Васька, получив от кого-то отпор на дощанике, упал за борт. Его старший брат-казак в ярости заколол обидчика.

С другого борта струг нагонял плывущего к острову воеводу. Тот оборачивался на плаву, всё громче вскрикивал, призывая в помощь святых покровителей. Казак Федот схватил его за волосы:

– Врёшь, не уйдёшь!

Воевода завизжал, как хряк под ножом, схватился за борт, пытаясь перевернуть лодку. Микулка бросил весло, схватил тунгусскую пальму и стал колоть воеводу прямо в воде, вскрикивая: «За кабалы! За правёж!» Вопль захлебнулся, забулькал водой и кровью, тело за бортом ослабло, Федот плюнул на плешь, притопил голову, и, убедившись, что воевода мёртв, отдал его течению Лены.

В это время на дощанике шел бой. Боевого холопа убили одним из первых. Обласканные воеводой промышленные и торговые, шедшие на Илим, понимали, что будут дочиста ограблены, и оказали сопротивление. Безоружные подьячие, жена Обухова, пасынок и племянник заперлись в казенке при илимской казне. Дверь в неё бунтовщики выломали, подьячие сдались на их милость. Племянник и пасынок были жестоко избиты. Каждый удар и пинок сопровождался напоминанием о прошлых обидах, а они наделали их много здешним пашенным и служилым. Толстая воеводская вдова, сидя на сундуке, орала, как корова, окружённая волками. С неё содрали горностаевую шубу, сбросили с сундука, раскрыли его и ахнули, вынув тридцать сороков воеводских соболей и триста рублей денег. Иной раз со всего Илимского воеводства в Москву отправляли меньше.

Федька Евсеев ворвался в казённик одним из последних, подскочил к воеводскому пасынку, желая припомнить обобранных соболей, уже замахнулся на окровавленного, корчившегося, вопящего от боли и побрезговал ударить, только плюнул обоим в разбитые морды.

Переранены были около десятка служилых и промышленных. Бунтари с бою отбили илимское знамя государя, взяли на саблю дощаник со всем добром, освободили из колодок илимского целовальника, зятя Никифора Черниговского, Петрушку Осколкова, и Савку Иванова, обвинённого в убийстве. Затем, успокоившись и засовестившись пролитой кровью, стали разбираться со сдавшимися на их милость, при этом называли атаманом Мишку Сапожника и говорили, что идут в Даурию Олёкмой через Тугирский волок.

Против государя они не бунтовали, поэтому обещали отпустить подьячих, целовальника Митьку Семёнова, городничего Саву Брагу с товарищами и при многих свидетелях передали им казённых ясачных соболей, денежный, таможенный и пятинный сбор, печать, уложенную книгу съезжей избы и всякие приказные дела. Из бывших на дощанике людей к ним доброй волей пристали три служилых поляка, дожидавшихся обмена пленными, Иван Сташкеев, Григорий Кулаковский и воеводский повар Станистав Каурко.

На рассвете бунтовщики развернули дощаник и пошли вниз по Лене, к заимке Фёдора Евсеева. Тот быстро собрал зимние вещи свои и жены, оставшихся на Киренге, ничуть не сомневаясь, что урождённая кочевница с радостью бросит опостылевшее ей место. Жениху младшей дочери сказал, что невеста уже приодета к свадьбе и скоро вернётся. Ему было на кого оставить налаженное хозяйство.

– Работайте – и прокормитесь! – бросил напоследок и вскочил на борт отчаливающего дощаника.

Следующая остановка была у Поворотной заимки Оськи Подкаменного, свата Никифора Черниговского и тестя его сына Федьки. В бараньей шапке, в льняной рубахе и просторных кожаных штанах, заправленных в чирки, Оська расторопно спрыгнул на берег, окликнул жену Зинаиду с сыном Ивашкой:

– Собрались? Уходим!

Жена с насупленным лицом вышла вперед, прикрыв собой сына, и заявила, поджав губы:

– Мы остаёмся!

Спорить с ней Оське было некогда:

– Дура старая! – беззлобно выругался. – Мы невзначай воеводу убили. Нам теперь или плаха, или Дауры!

– Вот и беги! Как-нибудь прокормимся с пашни! – Зинаида указала глазами на узлы с зимней одеждой, приготовленные для мужа.

Он отмахнулся:

– Устроюсь, приеду или пришлю за вами! – Забросил узлы на дощаник, вскарабкался на борт и стал отталкиваться шестом от берега.

Во время этой недолгой стоянки Гришка, молодой сын ссыльного запорожца Петра Аксамитова, приставший к заговорщикам без благословения отца, заглянул в воеводскую каюту. Вдова Ульяна горой лежала на досках в исподней рубахе, устав проклинать воров и убийц, громко стонала. На её широком лице смешно двигались бородавки с волосками. Но не они заинтересовали Гришку. Её побитый сын лежал рядом на животе в рубахе и камчатых портках, а на ногах были красные сапоги с высокими каблуками, с загнутыми носками. Пограбить обуховскую семью пограбили, а сапоги с воеводского пасынка не сняли. Гришка скинул свои растоптанные чуни, сдернул сапоги с побитого, они пришлись ему в пору. Восчувствовав себя писаным красавцем, он выскочил на верхнюю палубу, стал искать, что бы ещё прихватить, и нашёл на корме женщину, клубком свернувшуюся под парусом. Открытая, она боязливо ойкнула. Гришка сел рядом, спросил:

– Ты-то чего прячешься? Тебя никто не пограбит.

Да и грабить с неё было нечего: под сарафаном белая рубаха, поверх душегрея, на ногах обшитые бисером летние чирки, голова повязана лёгким платком, так, что видны только глаза.

– Укрой! – попросила женщина и опасливо огляделась. – От мужа прячусь, не от вас.

Гришка, любуясь своими сапогами, прикрыл её парусом, тихо спросил:

– Чья ты?

Женщина по имени Настя была венчанной женой воеводского ключника, бежавшего с дощаника вместе с дворовыми.

– Так его здесь нет, – успокоил её Гришка.

Она осторожно села, укрыв ноги парусом, всхлипнула:

– Слышала, в Дауры бежите. Возьмите с собой… Будь что будет, а хуже не будет! Лишь бы подальше от мужа.

– Иди за меня! – предложил Гришка, шевеля ногами и любуясь обновкой. – Возьму с собой. А что? Я в самой силе, а невесты нет.

Настя смахнула навернувшиеся было слёзы, тихонько хохотнула, лёгким движением пальцев распустила платок, обнажив лицо.

– Я же старуха! Чуть не вдвое старше тебя. К тому же бездетная.

– Ничего не старуха! – всматриваясь в её лицо, неуверенно пробормотал Гришка. – Прокормлю как-нибудь. В Даурах разбогатеем.

Дощаник подошёл к хабаровской деревне. Какая-никакая, но была у бунтарей надежда раздобыть здесь ружья, порох, свинец, сабли. Всего этого у Хабарова было в избытке, но пограбить его людей было невозможно. Половники-половинщики, его дворовые люди, были сплошь из полка Онуфрия Степанова и могли дать такой отпор, против которого бунтарям не устоять. Пашенный приказчик Киренской волости, сын боярский Ерофей Хабаров, владел деревней, несколькими заимками с пашнями, двумя мельницами. Много лет он всеми силами пытался отпереться от долгов за Амурские походы, которые хитроумно вымучил с него прежний воевода Фаренсбах-Фаренцбеков, и это ему как-то удавалось. Отозванный к якутскому воеводе, князю Кутузову-Голенищеву, Хабаров продолжал с Чечуйского волока Якутского присуда управлять здешним хозяйством, сыновьями, дочкой, внуком и половниками-арендаторами.

Мишка Сапожник велел приткнуться к берегу против Бойдоновской заимки. С лицом, выдубленным ветрами и солнцем, изборождённым редкими, но глубокими морщинами, Семён Бойдон неспешно вышел к причалившему дощанику, молча уставился на беглецов льдинками глаз из-под суконной шапки, надвинутой на выгоревшие брови.

Хабаровский половинщик Семейка Фёдоров Бойдон ходил на Амур с Хабаровым в его первом походе. После ареста Ерофея служил на Амуре под началом Онуфрия Степанова, участвовал в обороне Комарского острога. До этого он был одним из первых промышленных на Лене, промышлял соболя, строил Верхоленский острог, сидел в нём с тунгусами в осаде от ангинских бурят, прижил там от крещёной бурятки двух сыновей, ходил на Байкал с Курбатом Ивановым. Едва услышал, что Хабаров на устье Куты собирает вольный полк для похода на Амур, бросил жену, сыновей, как это было в обычае у сибиряков, ушёл за волей и богатством. Возвращался он после разгрома войска Онуфрия Степанова вместе с казачьим головой Петром Бекетовым, служившим там же рядовым казаком, оба были вызваны в Тобольск для сыска по жалобам на Ерофея Хабарова. В Енисейском остроге Бойдон встретил своего сына Ивашку, служившего там толмачом, искренне удивился, что тот так быстро вырос. Морща лоб и дёргая себя за бороду во время встречи, всё пытался посчитать, сколько же лет они не виделись. Узнав, что у сына уже есть свой сын, вдруг почувствовал себя старым, с большим запозданием захотел покоя и семьи.

После тобольского сыска перед главным сибирским воеводой Семейка вернулся в Верхоленский острог, нашёл свою постаревшую бурятку, бывшую покладистой женой, и осел с ней на пашне в хабаровской деревне. Второй сын, продолжая судьбу отца, мотался по промыслам сибирской тайги.

На осторожное приглашение Мишки Сапожника идти с ними в Дауры Бойдон только грустно улыбнулся в седую бороду, а узнав, что воевода убит, посочувствовал:

– Вам только и осталось выбирать меж плахой и Даурами. Земли там много, вдруг и прокормитесь.

К дощанику подходили пашенные с других хабаровских заимок. На предложение Мишки Сапожника за хорошие деньги или соболей продать оружие, порох и свинец, Бойдон искренне рассмеялся, скаля поколотые остатки зубов:

– На свою плаху зазываешь?

В ночь на Петра и Павла заканчивался Петровский пост, в домах варили рыбу, призывая рыболова Петра впредь давать удачу в промыслах. Казачий пятидесятник и приказчик Никифор Черниговский не смыкал глаз с того утра, как отправил сыновей с дощаником. Летняя ночь на Петра и Павла показалась ему самой тяжкой и нестерпимо долгой. Семье было не до праздника. Жена, дочь-попадья и снохи перетаскали пожитки в приготовленный для бегства струг. Все понимали, если воеводские люди побили заговорщиков, семье Черниговского пощады не будет, надо скрыться от воеводского гнева. Предыдущий день и нынешнюю ночь Никифор то и дело выбегал на крыльцо, всматривался в полуденную сторону. Вот уж сквозь рассеивавшиеся облака зазолотилось солнце, потом поднялось в свой зенит и в его лучах наконец-то показался плывущий по течению дощаник. Никифор трижды перекрестился на восход. Могло случиться, что возвращался воевода. Пятидесятник приказал женщинам сесть в струг, а сам взбежал на пригорок. Разглядев на носу судна высокого и статного ссыльного стрельца Мишку Сапожника, радостно вскрикнул:

– Наша взяла! – И кинулся к домочадцам, сидевшим в струге.

– Слава тебе, Господи! Не оставил нас, грешных! – крестясь, всхлипнула его жена, с кряхтеньем вылезла из струга, гружёного домашней утварью и одеждой.

Увидев дощаник под илимским флагом, торговые и промышленные люди погоста стали выбегать на берег, одни с недоумением, что воевода возвращается, другие – с радостью толкали друг друга, называя себя молодцами-удальцами, стали задирать ничего не понимавших торговых людей. Никифор с саблей на боку, с плетью за голяшкой ичига высмотрел на судне сыновей. Их лица, хмурые и виноватые, ему не понравились. Дощаник причалил на то же место, откуда ушёл, с него бросили сходни, первым спустился на берег Мишка Сапожник, двумя руками придерживая чьи-то ноги в чирках. На берег снесли убитых и тяжелораненых. Толпа встречавших и любопытных, крестясь, сбросила с голов шапки. Никифор Черниговский пристально ловил ускользавшие взгляды заговорщиков, не решаясь спросить про воеводу, которого надеялся при всех собравшихся поставить на колени перед дочерью и выпороть плетью.

Сошли на берег сыновья, все трое, один за другим. Никифор вопрошающе вскинул на них глаза.

– Убили воеводу, закололи в воде! – оправдываясь с виноватым видом, пожал плечами Федька. – Вырвался, хотел бежать!

– Ну и ладно, хлопот меньше! – пробормотал Никифор, надевая лисью шапку. – На всё воля Божья. – Блазнившееся ему мщение не сбылось, но надежды на царское прощение уже не было.

С дурными испуганными глазами и всклоченной бородой, покрытый каким-то шлычком, по сходням воробышком соскочил Пётр Осколков. Никифор едва узнал своего степенного и самодовольного зятя. В толпе вскрикнула его жена, дочь Никифора, кинулась к мужу и с плачем повисла на его плечах.

– Живой, и ладно, – радуясь за неё, пробормотал Никифор и занялся делами.

Отобранные у воеводской семьи соболя, шубы, деньги, были тут же разделены на две части: одну общую, другую поровну между участниками нападения на дощаник. Доброхоты побежали к монахам с соболями, отобранными у промышленных и родственников воеводы, чтобы те отпели и похоронили убитых, другие кинулись грабить, скупать за бесценок непроданные товары из лавок торговых людей. Не для всех киренчан и гостей погоста Петровки случились радостными. С дощаника свели под руки визжавшую и проклинавшую грабителей вдову убитого воеводы. Ни серёжек, ни колец на ней не было, да и одета она была хоть и из дорогой ткани, но в рубаху и сарафан. Раненые, босые сын с племянником и смущённые подьячие повели её на воеводский двор, который был уже разграблен.

Затем толпа заговорщиков с примкнувшими к ним пашенными и промышленными, уже около сорока человек, со знаменем, отнятым у воеводы, под барабанный бой собралась на казачий Круг возле съезжей избы.

– Мы государю не изменяем, – скинув шапку, напомнил Никифор. – Государев амбар не грабим, ключи от него при свидетелях передаю илимским подьячим Никите Иванову-Лазареву и Ивану Артемьеву-Распутину. Мы государева изменника и клятвопреступника Обухова наказали и пойдём на дальние государевы службы!..

– Микифорку атаманом! – выкрикнул кто-то из Круга.

– Мишку Сапожника! – неуверенно заспорил другой голос.

– Микифорку! – настойчивей закричали бунтовщики, бравшие на саблю дощаник. – Он побег готовил!

Служилые казаки, пашенные крестьяне из расказаченных запорожцев и стрельцов, слегка поспорив, перекрикивая друг друга, легко сошлись на пятидесятнике Черниговском. Недолго поотнекивавшись, тот поклонился на четыре стороны. Мишку Сапожника кликнули есаулом. Затем Федька Давыдов вытянул плеть из-за голяшки Никифора, трижды стегнул его по спине. Другой – ссыльный запорожец Федька Евсеев, сгрёб в горсть землю и размазал её по седеющей голове Никифора. Сибирь мирила бывших реестровых казаков, воевавших за поляков, самих поляков, ждущих обмена пленными, служилых выкрестов и бывших запорожцев, стоявших за царя и православную веру. На дощанике с покойным воеводой плыли четыре служилых ляха. Не противясь бунтовщикам, они равнодушно оставались на захваченном судне и Киренском погосте.

Ещё одно дело было решёно. Бунтовщики разбежались продолжить грабёжи торговых и промышленных людей, искать по избам ружья, сабли, бердыши. Атаман, отряхнувшись от земли, надел шапку и вместе с есаулом отправился в монастырь. Монахи, строители и послушники, не желая вмешиваться в людскую суету на Лене, отпевали убитых. Едва они подошли, вкладчики с укором стали жаловаться, что пограблен монастырь. Как оказалось, сюда уже врывались киренские пашенные, отобрали и изорвали в клочья отводные грамоты, данные монастырю воеводой на ничейные земли, где многие косили сено. Едва закончилось отпевание, Никифор с Мишкой, смущаясь, подошли к монахам, попросили у Ермогена благословения, но чёрный поп им отказал, строго взглянув на атамана и есаула.

– Уходим на дальние государевы службы, отче! В Дауры, – поклонился бывший киренский приказчик Черниговский. – Без попа нам никак нельзя. Решили взять тебя.

– Я человек подначальный, – усмехнулся в бороду Ермоген, – без благословения преосвященного бросить братию не могу. Да и зачем вам я? У тебя зять – поп. И прошлые воры-беглецы уходили без попов.

– Молоучён зять мой, отче, – снова поклонился атаман, понимая, что они ведут игру для свидетелей и послухов. – Отпеть, окрестить толком не может, Благовест читает по слогам. Зато купи-продай – золотые руки. На кой нам такой? Ещё и везти его надо силком – откажется ведь идти в Дауры. А поход опасный и долгий, без молитвенника никак нельзя. Ждать, когда ты получишь благословение, не можем, потому придётся взять тебя силком. Ты уж прости нас, Христа ради.

– Придётся подчиниться! – согласился монах. – Соберусь только. – Он направился в часовню, вскоре вышел оттуда с двумя образами, передал казакам их и свою крытую китайкой и поношенную лисью шубейку, затем снова скрылся за дверью и вынес большую, полтора на полтора аршина, икону, обёрнутую чистым холстом. Это был известный киренчанам образ Богородицы со Спасителем в груди и опущенными руками. Ермоген откланялся братии, назначил вместо себя строителем монастыря старца Варлаама, с двумя казаками, принявшими образа Спаса, Николы и монашескую шубу, ушел с большой иконой в руках к берегу Лены на дощаник, оставленный под надзором заговорщиков – братьев Семёновых, Артёма и Карпа.

О чём-то тупо соображая, ему вслед долго смотрел монастырский вкладчик Софон Емельянов. Бывший промышленный, всю жизнь прогонявшийся за ускользавшим богатством, сутулый, с измождённым беззубым лицом, на котором из-под сухой обветренной кожи выпирали кости черепа, с задравшимися к ушам плечами, он пошевелил бородой, вернулся в келью, собрал свои зимние вещи и, не прощаясь с монастырской братией, ушёл следом за Ермогеном.

Братья Семёновы, томясь бездельем в такое буйное время, с важным видом сидели на дощанике, свесив за борт ноги в чирках. Возле сходней, против них на берегу собралась толпа самых беспутных киренских бездельников, которые лениво перебрасывались с братьями пустяшными вопросами и советами. Обняв руками острые коленки, свесив на них тощую, бедняцкую бородёнку, среди любопытных сидел известный всему Киренскому присуду бессребреник, устюжанин Кондрашка Суханов. Голова его была покрыта нелепой шапкой из бересты, по бокам от него вертели головёнками сыновья-двойняшки. То посмеиваясь, то язвя по поводу наказания за побег, он тоже выспрашивал заговорщиков про их надежды. Два русоголовых мальчонки внимательно прислушивались к разговорам старших.

Кондрат, как и Софон, ушел в Сибирь за богатством и волей ещё до «Соборного уложения» царя Алексея Михайловича, закрепощавшего всех жителей на их местах, в их общинах. Вместе с сотнями таких же беглецов, покидавших родину в надежде на скорое возвращение, он промышлял соболя и зверя, воевал, подённо работал за прокорм и тёплый угол в зиму. Надежду разбогатеть и вернуться в Устюг Кондрат давно потерял. После неудачных промыслов на Лене нанялся в работники к овдовевшей литвинке. И хотя вдова, по грехам своим, родила от него двойняшек Пашку с Федькой, которых с виду различал только отец, Кондрат оставался при ней бесправным работником, был притесняем полюбовной вдовицей, но продолжал жить в чужом доме ради сыновей.

Между тем на дощанике полным ходом шла приборка и восстановление порядка. Анфиса-атаманша и её дочери – жена освобождённого илимского целовальника Петра Осколкова с попадьёй, сноха Евгения – жена старшего сына, Федьки, Устинья – жена среднего сына, Анисима, с другими жёнами и дочерьми бунтовщиков, подоткнув полы понев и сарафанов, отмывали палубы и соскабливали пролитую кровь. Среди них суетились крещёная эвенкийка Фёдора Евсеева и его полукровная младшая дочь Марийка, с белым лицом и чёрными приуженными глазами, с густой косой в цвет воронова крыла. Обе они, обуянные природными страстями к перемене мест, тут же раздумали готовиться к свадьбе и выходить замуж. Евсеевиха переживала, что при ней нет любимого тунгусского многослойного лука и собак. О собаках она сожалела больше всего.

К сходням подошли монах Ермоген с атаманом Никифором и есаул Мишка Сапожник. Поднялись на ноги и поклонились в пояс монаху братья Семёновы. Встала на ноги толпа бездельников на берегу. Ермоген, перекрестив грудь, степенно поднялся по сходням, принял большую икону, расставили на носу судна образа Спаса, Николы, Богородицы. Следом за атаманом и есаулом на палубу поднялись десятка полтора казаков, участвовавших в нападении на воеводский дощаник. Никифор смахнул с головы шапку, поклонился монаху и неуверенно спросил:

– Молебен об окончании поста отслужишь ли?

– Тут пахнет кровью. На вас великий грех человекоубийства, прежде надо покаяться, – опустив глаза, ответил ему Ермоген.

Казаки зароптали, что подлинные убийцы воеводы, его слуг и промышленных валяются пьяными в квасной избе, сперва пусть протрезвеют, потом все вместе будем каяться. Чёрный поп снисходительно усмехнулся, закрепил свечку под образом Богородицы и стал раздувать кадило. Бунтовщики один за другим едва ли не на цыпочках смущённо оставили дощаник. Атаман Никифор потоптался на месте, покаянно развел руки и нахлобучил шапку. Братья Семёновы стали требовать перемены. Атаман скользнул рассеянным взглядом по судну, заметил юнца Гришку Аксамитова, оставил его вместо Семёновых и, к печали монаха, тихонько ушёл следом за всеми. Но на палубу с узлом одежды на плечах взошёл монастырский вкладчик Софон.

– Ты-то зачем здесь? – досадливо спросил Ермоген. – Вроде помирать собирался, домовину себе тесал?!

– Тоска-кручина сердце сушит, – крестясь и всхлипывая, забормотал монастырский вкладчик. – Всю жизнь бродяжил, а тут другой год на одном месте. Спать не могу ночами, а надо ещё молиться. Днём братия работает. Я от бессонницы едва ноги таскаю, а Господь по грехам всё не прибирает. Может, в пути помру?! Поди, не откажешь отпеть мя, грешного?!

В это время бунтовщики с примкнувшими к ним казаками, промышленными и пашенными людьми собрались в питейной избе квасного откупщика. Атаманша сходила туда с котлом, принесла браги на дощаник. Женщины, закончив приборку, устроились под палубой, выпили и тихонько запели, во всём полагаясь на мужей и отцов. И только Евсеевиха горько плакала о собаках, которых бросила в усадьбе. Дочь утешала её, дескать, собаки при доме, при людях, при зятьях.

– Плохие охотники! – шмыгнула приплюснутым носом эвенкийка. Зятья ей не нравились. – И твой жених плохой охотник, на Амуре найдём хорошего.

Её молодая дочь, толком не дозревшая до замужества, об оставленном женихе ничуть не печалилась.

В квасной избе продолжался разговор о бегстве и Амуре. Многие восставшие против воеводы осуждали убийц, что умертвили Обухова, а не пленили, как было оговорено.

– Ну, выбрался бы он на остров, там бы его и связали, – горячился есаул Сапожник.

Но убийцы спали, их, на удивление, быстро развезло. С перекошенным, несчастным лицом спал не в меру выпивший Ивашка Перелешин Мельник. За них за всех отбрехивался Федька Давыдов, который кричал вслед плывущему Обухову и стрелял в него из лука.

– Да кабы он ушёл, что бы было? Сейчас бы побитый заплечник выворачивал нам руки, а тот гадёныш, прости господи! – Размашисто перекрестился. – Посмеивался да потирал ладошки.

– Так ему и надо! – кричал подвыпивший атаманский сын Федька Черниговский. – За всё Бог спросит!

– Что сделано, то сделано! – соглашался атаман, сидя в центре круга и задумчиво накручивая ус на палец. Он пил брагу наравне со всеми, но был трезв и рассудителен. – Время думать, как дальше жить. А за убийство со всех спросят одинаково.

– Теперь только в Даурах спасёмся, – бесшабашно хмыкал его сват, Оська, обсасывая от браги длинные запорожские усы.

Присоединившиеся к беглецам поляки латинянской веры: Ивашка Сташкеев, Гришка Кулаковский и воеводский повар Станька Каурко много пили с приставшими к ним служилыми поляками-выкрестами Охтовиным и Абрамовским, которых застали на Киренском погосте. Все они были с выбритыми лицами, иные с серьгами в ушах, громко бжекали между собой о чём-то своём, пока не заговорил атаман. Тогда они умолкли и стали слушать.

– Все мы говорили с выходцами с Амура, все любопытствовали про тамошние богатые хлебные места, в которых Поярков довел половину своих людей до людоедства, а Ярко Хабаров перессорил казаков и воевал даже со своими.

– Ярко – не казак, хоть новгородец по роду… Он душой московит. Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. По-другому у них не бывает! – Оська Подкаменный обвёл всех соловым взглядом, будто спрашивал, кто с ним не согласен. Пьющие загалдели. Оська громче, чуть не в крик, завозмущался, крестя грудь: – Вот Онуфрий Степанов, царствие небесное, – казак и атаман от Бога. С таким служить и погибнуть в почесть.

– Вот и погибло по доброте его полвойска! – возразил хмуро молчавший до этого Федька Евсеев. Как и другие запорожцы, он когда-то добровольно вышел на Русь служить православному царю в войне против поляков, а его поставили в городовые казаки да ещё в подчинение к пленному ляху. – Кабы Онуфрий жёстко, как Хабаров, прошёлся по Амуру, так и долгой войны бы не было.

Беглецы стали кричать в споре, перебивая друг друга.

– От Хабарова даурцы бежали, едва завидев казаков… Думали, людоеды…

Квасной откупщик этих криков не слушал, с несчастным видом хлюпал носом и вытирал слёзы: бражная варка была наполовину выпита, понятно, без всякой платы, посуда, косы, топоры, пилы разграблены, перегонный котёл с трубами унесён на дощаник.

Атаман постучал саблей по столу, призывая к тишине, и снова рассудительно заговорил:

– И Поярков, и Хабаров с Онуфрием хлеб у даурцев отбирали. Без этого им – голод и гибель. Если мы будем сеять свой – голода не будет и с даурцами станет мир…

Его слова опять вызвали громкий спор. Сват Оська громче всех кричал, что ему – казаку, столько лет ковырявшему землю по царскому указу, не пристало браться за то же самое на Амуре. Уж лучше, как прежде, сидеть под бабьим подолом, терпеть и помалкивать.

К бадье с варкой протиснулся Кондрашка Суханов в берестяной шапчонке. Оська насмешливо взглянул на него, босого в кожаной рубахе:

– Кто с нами гулял, тому наши кнуты делить!

– Не убудет! – беззаботно рассмеялся Кондрашка, выцедил сквозь зубы полкружки браги, прихватил со стола калач, занюхал и вышел к ждущим его сыновьям. – Перекусите! – разломил надвое хлеб. – Не податься ли и нам в Дауры?

– Хорошо бы! – в два голоса залопотали сыновья, торопливо пережевывая хлеб свежей выпечки. – Дома кому нужны?.. Только как без обуток? – указали на босые ноги.

– Добудем в пути! Не впервой! – рассмеялся отец.

Подвыпивший Мишка-есаул стал насмехаться над изрядно пьяным уже воеводским поваром Станькой Каурко:

– Тебя-то какого ляда к нам прибило? Пока плыл до погоста – тебе грозили батоги, коли пил вместе с нами – уже кнуты?!

Полный, с круглым красным лицом и пухлыми вислыми щеками повар был белобрыс, лыс и держался среди гуляк с непомерной важностью.

– Туда и дорога вашему воеводе, – хмыкнул с неприличной злостью для его добродушного лица. – Дикий, хоть при должности и вид был начальный. Уху требовал себе на стол несолёной. В приправах ничего не понимал. Да я таких едоков сам бил бы батогами, а не ставил в должность.

Сумерки над Леной перешли в летнюю ночь с далёкими, едва приметными звёздами, а в квасной избе всё рядились, спорили, делили захваченных соболей и воеводские деньги. К беглецам добровольно пристали молодые полукровки нового поколения: сын илимского поляка-выкреста Онички Мыльника: долгоносый кучерявый Гришка Мыльник с круглыми чёрными глазами навыкате и коротконогий, дородный круглолицый, почти безносый казачий сын Васька Родионов, известный своей драчливостью и вздорностью. Обухов привёз Гришку в выбылый казачий оклад, а вот Ваську службой обошли, но он как-то завистливо задружил с прибывшим илимским ровесником. Сидя рядом, они пили брагу наравне с матёрыми казаками. Гришка Мыльник приставал с разговорами к полякам и порывался запеть на их языке, что помнил от отца, Васька же с каждым глотком браги всё громче сопел приплюснутым носом, его брови на широком якутском лице то строго опускались, то задирались одна против другой. Похоже, казачьих разговоров и рассуждений он не слушал, а, выхлебав кружку, поднялся в рост и заорал:

– Несправедливость! Поровну надо делить добычу!

Беглецы удивлённо притихли. Федька Черниговский насмешливо спросил:

– Какую добычу?

– Что на воеводском дощанике взяли!

– А ты там был?

– Всё равно поровну! – упрямо взревел Васька. – Нам с вами поровну кнуты делить и добычу надо поровну.

Спорить с ним не стали. Те, кто хорошо знал бесноватого парня, просто вытолкали его из квасной избы. Пару раз пнув дверь, Васька упал под стеной и уснул. В избе продолжился неторопливый разговор или сговор на будущее.

Чёрный поп Ермоген с молитвами окуривал дощаник от бесов и пролитой крови. В бывшей воеводской каюте, тихонько попивая бражку, мирно переговаривались жёны и дочери беглецов. Юнец Гришка, оставленный атаманом караулить дощаник, барахтался под парусом на корме.

– Не переживай, милый! – ласково шептала ему жена воеводского ключника. – Бедненький! Да у тебя этого никогда не было. Всё получится. Тут баба – всему голова.

Не имея при себе ни ложки, ни плошки, в летней одежде, боясь быть найденной мужем, Настя не открывалась никому, кроме нашедшего её Гришки. У него же эта ночь была самой короткой, а караул самым счастливым. Двое полюбовников не услышали, как к ним подошёл Ермоген, вздрогнули, откинули парус и сели:

– Прелюбодействуете на крови?!

– Прости, отче! – Растрёпанная Настя испуганно перекинулась на колени. – Грешна, сучка старая! – залилась слезами. – Муж верой и правдой служил убиенному воеводе, во всём ему угождал, а тот меня насиловал. Пожаловалась мужу – он меня побил, но ни словом не вступился. Потом стал бить без жалоб, из ревности.

– Я не Бог, чтобы прощать, осуждать и наказывать. Разве могу помолиться за вас, если покаетесь.

– Заступись, батюшка! – слёзно взмолилась Настя, заправляя растрёпанные волосы под платок. – Не бросайте, возьмите в Дауры.

– С такой просьбой к атаману и казакам, – сухо ответил Ермоген. Помахивая кадилом и бормоча молитву, двинулся дальше вдоль борта.

Гришка и Настя с опаской посмотрели ему в след и снова укрылись парусом.

– Не брошу, заступлюсь, – обещал он. – Меня послушают, я на саблю брал воеводский дощаник… Ты моя ясырка и доля с добычи.

– Хоть бы так. Лишь бы не прогнали, – вздохнула женщина.

В квасной избе той ночью не было ни песен, ни плясок, пристойных для окончания поста, беглецы пили брагу и говорили о своей дальнейшей судьбе. Едва засветлели и без того редкие летние сумерки, Никифор поднялся на дощаник, за ним потянулись остальные беглецы, которых насчитывалось уже около четырех десятков. Проспались убийцы воеводы, проспался Васька Бешеный и с припухшим, покусанным гнусом лицом вместе со всеми потянулся к дощанику. Все приставшие к ватаге на Киренском погосте понимали, что после грабежей и пьянки с убийцами они в лучшем случае отделаются поркой кнутами. Поляки в грабежах не участвовали, как иноземцы и иноверцы они могли надеяться на некоторую милость от власти, но после присутствия на казачьем Круге и в квасной избе понимали, что порки им не избежать.

Дощаник был отмыт и вычищен женщинами. Гришка в красных сапогах со свежим, сияющим лицом выполз из-под паруса и предстал перед атаманом. Чёрный поп Ермоген без тени сна в лице продолжал молиться на носу дощаника в закутке перед тремя иконами: в середине Богородица, справа суровый лик Нерукотворного Спаса, слева – Никола с занесённой саблей в руке.

Едва только на версту стала просматриваться река, беглецы оттолкнули дощаник от берега, течение Лены подхватило его и повлекло к слиянию с Киренгой, где становилась вдвое шире и глубже. «Отче Никола, моли Бога о нас!» – сипло запели на судне и подняли на мачте илимское знамя. Возле стрелки, против креста, поставленного Ерофеем Хабаровым, парус схватил утренний попутный ветер, и дощаник пошёл вдоль высокого берега, подступавшего к самой воде.

Ермоген в полный голос стал читать покаянный канон Пресвятой Богородице. Беглецы с атаманом, есаулом и женщинами попадали на колени, убийцы с хмурыми, похмельными лицами били лбами о палубу, но истинного душевного покаяния в их лицах Ермоген не видел. Один только Ивашка Перелешин-Мельник обливался слезами, всхлипывал и хватался за голову. Во время молебна открылась беглецам ключникова жена Настя. Стоя на коленях, она тоже била лбом о палубу, с мольбой глядела на чёрного попа, заставшего её при прелюбодействе. На неё удивлённо косились женщины, а Мишка-есаул, разинув рот от удивления, забыл про молитвы. Едва закончился покаянный молебен, полтора десятка казаков, громивших воеводских дощаник, смущённо зароптали:

– Во власти и при власти подлецов бесчисленно… Что будет, если терпеть их всю жизнь? Мир под себя подомнут…

– Господь проклял властолюбцев, – со вздохом согласился Ермоген, – но Он же проклял и тайно убивающих своих единоверцев. Власть – соблазн власть имущих и их великий грех, безвластие – гибель народа. На том всё стоит. Сказано: око за око, зуб за зуб, руку за руку, но не более…

– А как быть мне с сыновьями? – слёзно вскрикнул атаман Никифор. – Дочь снасильничал, гадёныш, прости господи! – Махнул щепотью со лба на живот, с плеча на плечо. – На кол его посадить или испоганиться содомским грехом?

Зароптали и другие, битые кнутами и батогами, обираемые и незаконно принуждаемые.

– Молитесь! Господь вразумит! – Отмахнулся от их вопросов Ермоген. Он хотел уединиться в своей молитве перед образами, но ему напомнили:

– Петров день, батюшка! Нам без Пётры ни рыбы, ни мяса, ни рухляди не добыть. Ты уж почитай, что пристало в этот день…

Ермоген окинул спутников страдальческим взглядом и с притаённым вздохом стал читать молитвы святым апостолам Петру, Иакову, Иоанну, некогда в продолжение ночи рыбачившим и ничего не поймавшим. Но ещё раз забросили сеть по слову Спасителя и поймали столько рыбы, что сеть порвалась. В лицах страстно молившихся спутников Ермоген увидел то, чего не заметил при покаянии: надежду и веру.

Беглецы засуетились, стали собирать плату крадеными деньгами и соболями. Ермоген от них брезгливо отказался.

– Ты-то как тут оказалась? – кинулся к Насте есаул, не сводя с неё восхищённого взгляда.

– Бежала от мужа, воеводского прислужника, – смущённо отвечала она, опуская ласковые глаза.

– А я от жены! – глуповато хохотнул Мишка и приосанился: – Первый раз увидел тебя ещё на ярмарке, аж обомлел: бывает же такая… Может, вместе побежим счастья искать? Вдруг найдём? А что, я за такой красавицей хоть на край света, хоть к чёрту на кулички.

Настя зарозовела, засмущалась, уже этим подавая надежду казаку. Тот протянул было руку, чтобы дотронуться до её плеча, но её откинул возмущённый Гришка Аксамитов:

– Не хапай, моя!

Статный есаул с высоты своего роста окинул юнца насмешливым взглядом, не снизошёл до разговора с ним и опять перевёл глаза на женщину. Она потупилась с блеснувшими слезинками и отошла в сторону. А Мишке попали на глаза сухановские мальчишки. Он часто замигал и удивлённо пробормотал:

– Двоится с перепою или что?

– Нас двое, мы – братья! – привычно стали оправдываться Пашка с Федькой.

Есаул не обошёл стороной и монастырского вкладчика:

– А ты, старый, какого ляда за нами увязался?

– Господь надоумил! – жалобно пролепетал Софон и перекрестился.

– Ладно, до Олёкмы отсидишься на дощанике, а там, дальше, сдохнешь ведь в бечеве. Кто тебя на себе потянет?

– Ну и ладно! Закопаете где-нибудь мя, грешного. А я помолюсь за вас перед Господом.

Мишка строго рыкнул, не зная, как поступить со стариком, но вынужден был смириться: не бросать же его за борт! Снова стал разговаривать с Настей.

– На кой тебе юный недопёсок? Иди со мной. Не брошу, прокормлю.

– Он ласковый, – печальными глазами глядя на есаула, оправдалась Настя. – Обижать не будет. А ты большой и сильный, станешь бить, как муж.

– Сроду баб и девок не бил, – удивился Мишка, не сводя пристальных глаз с женщины. – Разве иногда ругал, и то нечасто.

– Чего пристал? – со слезой в голосе возмутился Гришка. – Я тоже получил пай с добычи, как-нибудь прокормлю.

– У тебя хоть одежонка-то к зиме есть, или всё на тебе? – не обращая внимания на юнца, продолжал расспрашивать есаул.

– Всё на себе! – тихо ответила Настя, опуская глаза на свои чирки, богато украшенные бисером. – Были рысья шубейка, овчинное одеяло, суконная понева, так вы же всё забрали.

– А ты что молчал, жених? – Есаул строго спросил Гришку, лопотавшего что-то о справедливости.

– А кто меня спрашивал? – слезливо воскликнул юнец.

Мишка спустился под палубу, с кем-то там громко переругался, поднялся с одеялом и женской шубкой в руках.

– Спасибо, Мишенька! – расплакалась Настя. – Дай бог тебе крепкое здоровье и жену ласковую.

– Не надо мне никого, кроме тебя! – Есаул метнул на Гришку разъярённый взгляд. – Чтобы ичиги и бахилы справил, в таких чирках далеко не уйти, – указал глазами на Настины ноги.

Он понимал, что Гришке просто повезло: то ли Бог наградил, то ли бес попутал. Настя, брошенная мужем, прилепилась к первому попавшемуся мужчине, без которого бежать в Дауры невозможно. Одинокую и венчанную женщину, бежавшую от мужа в чём была, заклевали бы замужние бабы, а мужики из-за неё передрались.

На Никольском лугу было уже несколько прокосов, душисто пахло свежим, подсыхавшим сеном. По случаю Петровок поп Фома и его пристав отдыхали. С недоумением разглядывая знакомых людей, они вышли на берег к приткнувшемуся дощанику. Поп выпучил глаза и разинул рот, увидев свою жену. Федька с братьями соскочили на сушу, сняли сестру с борта и поставили перед мужем. Заливаясь слезами, она упала перед ним на колени. Ничего не понимающий поп завертел головой с редкой бородой с растрёпанными волосами до плеч.

– И тебя и попадью опозорил «бывший», – размашисто перекрестился Федька. – Но мы отмстили.

– Как? – испуганно переломился в пояснице Фома.

– Утопили насильника! – молодецки подбочениваясь, объявил Федька.

В прищуре глаз Фомы блеснули плутоватые искорки, будто первой была мысль, какую выгоду можно получить от известия и какие беды могут последовать. Это не укрылось от братьев, готовившихся утешать попа и защищать сестру. Они смутились, оставили супругов наедине, помогли матери спуститься на берег. Поп поднял жену с колен, она с рыданиями повисла у него на шее, он же, торопливо о чём-то соображая, зыркал по сторонам, будто обнимал не женщину, а бревно.

Между тем её братья сходили на заимку, по-хозяйски забрали там косы и котёл. Поповский пристав стоял в стороне и покорно молчал, не зная, что ему делать. Следом за атаманскими сыновьями прошмыгнул в избушку Кондрашка Суханов, выскочил из неё, торопливо озираясь, засеменил к дощанику со свёртком под мышкой. В это время атаман Никифор убеждал зятя идти в Дауры. Поп слушал тестя рассеянно в пол-уха и молча мотал головой, затем отстранился от жены, вытиравшей слёзы, и решительно, в голос, отказался бежать со всей семьёй. Его тёща всё поняла, перекрестила дочь, благословляя на дальнейшую жизнь:

– Жена за мужем, как нитка за иголкой! – сказала со слезами и закрыла лицо руками.

Никифор не позволил сыновьям ругать попа, хотя те уже чертыхались, кидая на него разъяренные взгляды. Они оторвали мать от дочери, хотели увести на судно, но она вдруг воспротивилась:

– Коли дочь-попадья остаётся, и я останусь! Не одна, не пропаду!

Никифор её решению удивился: никогда прежде она не противилась мужу, но спорить и упрекать не стал, равнодушно пожал плечами:

– Ну и ладно! Устроюсь на новом месте приеду, заберу.

Наконец, он обратил внимание на пристава, стоявшего в стороне. Пристав был из бедных казаков, тянувших служебную лямку по принуждению. Посоветовавшись со своими людьми, атаман решил заплатить ему за взятое на заимке добро, дав из общей части добытого на грабеже кумган медный лужёный и три медных братины.

Беглецы стали отталкивать дощаник от берега, на суше остались пристав да попадья с матерью и попом. Ермоген пристально разглядывал Фому с борта. Никифор, оправдываясь, обронил:

– Торгаш в рясе!

– Кто-то же рукоположил?! – неприязненно пробормотал Ермоген в бороду.

Никифор не расслышал сказанного, переспросил, но черный поп повторять не стал.

Едва дощаник скрылся за поворотом реки, поп Фома окликнул пристава:

– Надо возвращаться! – заметал торопливые взгляды на жену и тёщу. – На Киренге безвластие, дом могут пограбить…

– Наверное, уже пограбили, – безвольно махнул рукой пристав. – И баб не бросишь?! – то ли спросил, то ли подсказал попу, что вдвоём они могли бы добраться до погоста быстрей.

В это время Кондрашка Суханов на корме, под бортом дощаника примерял поповскую однорядку на себя и стоптанные до дыр чирки – на сыновей, одну пару на двоих.

– Разживёмся еще! – беззаботно подбадривал мальчишек.

Беглецы ненадолго приткнулись к берегу против заимки пашенного Мартына Пахорука. Крестьянин жил крепко, на прелестные речи беглецов бросить хозяйство, идти в Дауры, посмеялся.

– Знаю, у тебя две пищали! – крикнул с борта атаман. – Отдай добром?!

Мартын ухмыльнулся:

– Даром, что ли?

Федька Черниговский с братьями, с Гришкой Мыльником и Васькой Бесом, спрыгнули на берег. Двое молодых скрутили Мартыну руки и держали, пока Федька с братьями без дозволения хозяина обыскивал его дом. Кричала жена, орали дети, помалкивали работники. Васька с Федькой нашли в чулане две пищали – винтовую и гладкоствольную, выложили на стол пять соболей и вышли. Больше они ничего не брали. Мартын, вырвавшись из державших его рук, вцепился в ружья:

– Не дам! Им цена двадцать рублей, а вашей рухляди – пять!

– Тебе пищали без надобности! – Федька оттолкнул пашенного, не желая торговаться. Бунтовщики вернулись на дощаник с ружьями и снова поплыли по течению Лены. По пути, на заимке пашенного Анцифорки Ананьина, они забили быка. Хозяина дома не было, за мясо заплатили жене бисером, пообещав по возвращении втрое одарить богатствами Амура.

На другой день беглецы привели дощаник к Чечуйскому погосту. К этому времени ночное киренское гулянье начисто выветрилось из их голов. Начиная новую и прощаясь со старой опостылевшей жизнью, все они были веселы и возбуждены. Повеселел и помолодел с виду даже беглый монастырский вкладчик. Один только Иван Перелешин-Мельник искал уединения и молился с несчастным лицом, неподходившим его ладному виду.

От Чечуйского погоста начинался проторённый волок в верховья Нижней Тунгуски. На берегу Лены стояли с десяток домов, не огороженные тыном таможня, съезжая изба и часовня на подклете. Приказчиком волока был Иван Бурлак, при нем служили два подьячих, которые собирали подушные пятинные деньги с торговых, пашенных и промышленных людей. Волок не подчинялся Киренскому приказчику, здесь было уже Якутское воеводство. Слухи об убийстве воеводы сюда ещё не дошли.

Бурлак с недоумением встретил дощаник под илимским знаменем почти с полусотней знакомых ему казаков и пашенных людей.

– А чего это народу, как опят на пне, и все веселы? – пробормотал удивлённо и вскоре догадался, что случилось и куда могут плыть киренчане на воеводском судне. Среди них были чечуйские пашенные, ездившие на киренскую ямарку, и чечуйский мельник. На берег высыпало все население погоста. Люди стояли молча, смотрели на дощаник и на весёлых бунтарей. Ивашка Перелешин-Мельник с перекошенным лицом спрыгнул на берег, ни на кого не глядя, побежал к своему двору.

– Что такие весёлые? На свадьбу плывёте? – крикнул Бурлак Никифору.

– В Дауры идём, на дальние государевы службы! – молодецки придерживая саблю, откликнулся атаман. – Кто с нами на вольные земли – бросай постылое тягло, бери пашенный завод, ружья, животы: на Амуре не голодают и воевод там нет.

К удивлению бунтарей, чечуйцы продолжали молча глазеть на них, и никто не тронулся с места. Двое чечуйских пашенных, бывших на ярмарке, следом за мельником спрыгнули на берег, пошли к своим домам, чтобы собрать пожитки в дальний путь. Возмущённый равнодушием чечуйцев, Никифор стал стыдить их:

– Вы же вместе с нами прилагали руку к жалобной челобитной на воеводу Обухова. Он нас пытал за неё, спины выворачивал, огнём грозил…

– А где воевода? – настороженно спросил Бурлак.

– А в Лене-реке! – скинув лисью шапку, перекрестился Никифор. И молчание чечуйцев стало ещё напряжённей.

Среди людей, собравшихся на берегу, Никифор высматривал и не находил Ерофея Хабарова. Прошлым летом по приказу воеводы приставы увезли его в Якутский острог на правёж по долгам казне. Но изворотливый на язык Ерофей как-то сумел убедить воеводу – стольника Кутузова-Голенищева, отпустить его на зиму на край Якутского воеводства. В свои деревни, приписанные к Илимскому острогу, он явиться не посмел, зимовал здесь, тянул время и правил уездом отсюда.

– Какого воеводу? – с ухмылкой переспросил Бурлак. – Лаврентия Авдеевича, что ли?

– Его, бывшего казачка Лаврушку! – сбившись с прежнего удалого тона, подтвердил Никифор. – И тебя с собой возьмём! – пробормотал, рассерженный ухмылкой приказчика.

– Ещё бы на плаху за собой позвал! – огрызнулся Бурлак.

Между тем чечуйский мельник с сыном и дочкой спешно переносили на дощаник пожитки: серпы, топоры, конскую сбрую, мельничиха Анна торопливо торговалась с соседями за козу. У Ивашки Перелешина был свой струг, он с сыном уложил в него пожитки, Анна с дочкой торопливо осматривали дом и чулан. Никифор в прежние годы не раз видел мельничиху и удивлялся, чем она, некрасивая, могла так прельстить Ивашку, высокого, стройного, белолицего парня, с русыми волнистыми волосами и пышной моложавой бородой, что тот ради неё бросил дом и бежал в Сибирь без благословения родителей? Он думал, не иначе как хитрая девка приворожила красавца. А тут впервые разглядел её иначе, чем прежде: радостную, улыбавшуюся, и удивился, как улыбка преобразила лицо женщины. Он даже залюбовался ею.

Жена другого бунтаря, Микулиха, выгнала мужа из дома, в чём тот пришёл, заявив, что проживёт без него. Затем, будто сжалившись, выбросила за ворота овчинный полушубок, ичиги и шапку.

Озлившись равнодушием чечуйцев, бунтари сошли на берег и стали их грабить. Бурлак был казаком, оружие у него было, но в доме его не нашли, стали водить приказчика по селению с заломленными за спину руками, требуя показать, у кого есть ружья. Жена Бурлака не выдержала и выбросила из чулана гладкоствольную пищаль, чтобы не мучили мужа. У торгового Васьки Протопопова забрали двести пудов муки и пищаль, за всё заплатили пять рублей, шестнадцать соболей и два сорока белок. У промышленного Архипа Васильева забрали восемь мешков муки и мешок ржи, три топора по рублю, рублёвую сковороду железную, лыжи подволошные, а дали за все горностаевую шубу, снятую с воеводской вдовы. Взломали подклет Богородичной часовни, под которой был амбар, безвозмездно забрали собранные там по кабальным записям тринадцать пудов муки, семь пудов соли, одежду и обувь. Затем они силой привели на дощаник чечуйского подьячего, заставили его писать заручную покаянную и жалобную челобитную на изветы воеводы Обухова.

Подьячий всем своим видом показывал, что делать этого не хочет, часто обмакивал перо в чернила из сажи и рыбьего клея, скрипел им по бумаге, много раз неприязненно переспрашивал одно и то же, закончив писать, присыпал песком бумагу и вытер пот со лба. Никифор грамоты не знал, бегло взглянул на челобитную, передал её своему грамотному сыну Анисиму. Тот стал сбивчиво читать вслух, раз и другой удивлённо замычал. Ермоген рассерженно взял челобитную из его рук, почитал про себя, сказал, что написана она плохо и неправильно, подписывать такую нельзя, попросил чистый лист, сел и стал писать сам, ровным, убористым почерком, оставляя свои подписи на скрепах. Затем прочитал вслух. Беглецы доброжелательно загалдели, соглашаясь с каждым словом.

Мишка-есаул стал читать по слогам листы, написанные чечуйским подьячим, при этом с укором тыкал пальцем в его сторону и грозил. Петька стоял с понурым видом и водил глазами по сторонам. Беглецы возмущённо загалдели, схватили его за руки, за ноги и бросили за борт, в воду. Подьячий подхватил мокрую шапку, в несколько взмахов выплыл на мель, оставляя за собой мокрую полосу и хлюпая чунями, ушёл в съезжую избу.

Беглецы поставили подписи под заручной челобитной, снова привели на берег чечуйского приказчика, при многих свидетелях заставили его принять челобитную и сделать о том запись.

Дело было сделано. Бунтари отправились в квасную избу к квасному откупщику Ивану Пивоварову и загуляли, без платы выпив варю хмельного кваса, во хмелю они ограбили его избу, забрав косы, топоры, пилы, клещи, наковальню, посуду, сманили в Дауры работника-должника. Кондрашка вместе со всеми выпил не больше полкружки, сунул за пазуху ковригу хлеба и прихватил дублённую овчинку на чирки сыновьям. Спасая свою голову, откупщик молчал и радовался, что при нём не нашли денег. Подвыпивший есаул вернулся на судно одним из первых, разыскал Настю, сидевшую рядом с Гришкой, не глядя на юнца, стал звать её за себя для грешной полюбовной жизни. Гришка возмущённо срамословил, как пёс кабысдох. Есаул его не слушал, пристально глядя на женщину.

– Прости, Мишенька, не могу бросить Гришу! – сказала она, да так ласково, что есаул едва сдержался, чтобы не обнять её, но со вздохами и рассерженными рыками отступился.

На рассвете беглецы оттолкнули дощаник от берега и поплыли дальше. Полусотней верст ниже, в Половинной заимке, жил и по принуждению пахал государеву десятину бывший промышленный – Федька Москва. Он участвовал в первом походе Хабарова, вышел с Амура вместе с Ерофеем, и был посажен в пашню выше Киренского погоста. Оттуда он бежал в Онуфрию Степанову, вернулся после его гибели и разгрома войска, снова был посажен в пашню, теперь уже ниже Киренского. Федька хорошо знал путь на Амур и был нужен беглецам. Никифор решил, если он заартачится, взять его силой. Но тот едва не пустился в пляс, встретив дощаник с беглецами.

Рыжий, губастый, с красным, обгоревшим на солнце лицом, он закричал в голос:

– А то как же? Есть пищаль и пальма, два топора, плуг. Забирайте, что унесёте, не жалко. Кабанчика зарежем. Кур переловим. Жаль коня с коровой бросать, отпущу, не пропадут, они казённые, новый хозяин найдётся.

Федька быстро собрал свои вещи, беглецы помогли ему перенести на дощаник всё, что могло пригодиться на Амуре, и, оттолкнувшись от берега, поплыли дальше по Лене. Федька, обходя судно, весело приветствовал знакомых казаков и промышленных, увидев Ермогена, радостно завопил, не по чину бросился ему на грудь обнимать. Монах строго отстранился:

– Ты кто?

– Да Москва я, Федька Москва! Причащался у тебя на Зее, молился на твоём Спасском церковном коче… Да вот же, те самые иконы. Говорили, после нашего погрома на Сунгари вас унесло в море. Думал, погиб, поминал тебя! – Слова так и сыпались из нового беглеца.

Ермоген, болезненно хмурясь, бросал на Федьку укоризненные взгляды. Беглецы, ничего не знавшие о прошлом чёрного попа, удивлённо переглядывались.

– Ну и ладно, господь с тобой! Вместе вернёмся в Дауры. Ты что же, бежал от Онуфрия? – спросил Федьку.

– Кого там бежал?! Он отправил меня с Климкой Ивановым искать припас, оставленный Зиновьевым на Тугирском волоке. Сказал, без пороха и свинца не возвращаться…

Никифор слушал бойкое лопотание Москвы и переводил удивлённый взгляд с монаха на беглого пашенного.

– Так ты бывал в Даурах? – спросил Ермогена, едва тот отвязался от разговорчивого весельчака.

– Много где бывал и там тоже, – неохотно ответил монах и отвернулся к иконам для молитв.

Сразу после отплытия бунтарей чечуйский приказчик Иван Бурлак послал своего человека на лёгком стружке предупреждать служилых и пашенных, живущих ниже Чечуйска, о грабежах и убийстве воеводы Обухова. Его посыльный пошёл протоками и обогнал тихо плывущий дощаник ниже заимки якутского сына боярского Фёдора Пущина.

Самого Пущина дома не было. Беглецы врасплох застали его жену и работных людей, ограбили их, без возмещения ущерба забрав платье, зимнюю одежду, ружьё, оловянную и медную посуду, пашенный завод: косы, ральники, серпы и топоры, забрали и хлебные запасы, побили скот. Потом, будто неволей, взяли на дощаник трёх дворовых людей Пущина: Афоньку Прокопьева, Ефремку и Пахомку. Один из них вскоре одумался и сбежал, двое остались на судне. Кондрашка, сидя на палубе, в суете не участвовал, днём и светлыми ночами он шил обувь и ушивал для сыновей суконные штаны, походя прихваченные им при очередном грабеже.

Гружённый мукой, зерном и мясом дощаник с двумя стругами за кормой продолжил неспешный сплав по плёсу Лены со множеством проток, в которые при недосмотре течение могло увлечь тяжёлое судно. Но этот путь был хорошо известен большинству служилых и пашенных. Иные из них не раз сплавлялись до Якутского острога на стругах, затем поднимались против течения реки бечевой. Заслышав спад и шум воды на очередном перекате, бывальцы призывали спутников, те хватались за шесты, разом человек двадцать с одного борта, выталкивали дощаник на стрежень. Так, почти не останавливаясь, беглецы плыли днями и сумеречными ночами.

Раз и другой во время таких общих дел атаманский сын Федька Черниговский замечал, что лях Гришка Кулаковский за шест не берётся, а что-то весело лопочет его жене. А та, слушая поляка, хохочет.

– Что за дела? – возмутился казак. – Все работают, а ты с ляхом лясы точишь, ещё и лыбишься, как сроднику.

– Не заставляют работать, он и не работает! – удивлённо глядя на мужа, ответила молодуха. – Смешит, вот и смеюсь.

– Понятно, у басурмана совести нет, но ты-то не девка, чтобы тешиться с чужими, гони его! – приказал Федька.

Прогнать смешившего её поляка Евгеница не могла, когда он подступался к ней, старалась делать строгое лицо, но долго не выдерживала, опять срывалась на хохот, зажав ладонями рот, закрытый платком от гнуса. Бросив шест, Федька хватал её за руку, со злым лицом отводил в сторону, но далеко увести не мог, на дощанике было тесно. Изредка, для того чтобы выпечь хлеб, обычно к ночи, судно подводили к берегу. Бежавшие с жёнами и детьми ночевали на суше, разводили костры и дымокуры, женщины под началом бывшего воеводского повара готовили еду в котлах, мужчины и тунгуска, жена Федьки Евсеева, отмахиваясь от лютого гнуса, который мало прибивала даже утренняя прохлада, ловили рыбу неводными сетями и удочками.

А Никифор Черниговский, втайне стыдясь своего соблазна, с удивлением приглядывался к бойкой мельничихе Анне. Худоватая, по-старушечьи чуть прогнутая в пояснице, с не запоминавшимся лицом и грубоватыми губами, она почему-то начинала волновать его. И чем внимательней Никифор рассматривал замужнюю женщину, тем красивей она ему казалась и будила смутные чувства чего-то давнего, несбывшегося. Может быть, так случилось потому, что Мельничиха часто улыбалась и была весела наперекор своему красавцу-мужу Ивашке Перелешину. После нападения на коч и случайного убийства промышленного Колпакова чечуйский мельник был явно сглажен водяным или лешим – каженником (сглаженным). Он был рассеян, хмур и всегда чем-то озабочен, кроме Ермогена ни с кем не вступал в разговоры, работал с несчастным лицом, ночами подолгу молился, а засыпая, часто вскакивал и вскрикивал. Анна суетилась возле него, стараясь отвлечь и развеселить, но ей это не очень-то удавалось.

Жена атамана Никифора, Анфиса, перезревавшая в девках в Москве, когда-то бросилась к нему на шею едва ли не с первого его пристального взгляда, лишь бы уйти из дома отчима. Она была хорошей и верной женой, но Никифор никогда не любовался ею, как Мельничихой. «Вот устроюсь и привезу жену на новое место», – думал, открещиваясь от греховного соблазна. Между тем поневоле мостился на ночлеги рядом с семьёй Ивашки Перелешина, помогал его детям, чем мог. Анна наговаривала на воду, присоленную четверговой солью, брызгала мужа, сокрушалась, что среди беглецов нет ни одной старухи-шептуньи, одни только молодые бабы да девки.

После ужина, сумеречной летней ночью, все жались к дымокурам. Возле атаманского костра, отбиваясь от гнуса, люди теснились в несколько рядов. Прошлого, бегущего следом за дощаником, вспоминать никто не хотел, говорили о будущем, а Никифор Черниговский думал и говорил, пожалуй, больше всех: на то он и был атаманом. Накручивая ус на палец, рассуждал:

– Когда возвращались с Амура беглые и государевы люди я их дотошно выспрашивал, будто чуял свою долю, и всё думал, отчего они голодали, если, по их же словам, Дауры – край хлебный? А голодали потому, что брали хлеб на саблю. Даурцы разбегались, и казаки оставались с пустым брюхом. Надо самим хлеб сеять – и будем сыты.

Среди беглецов, жавшихся к дымокуру и слушавших атамана, в большинстве были ссыльные запорожские казаки, добровольно вышедшие на Русь, чтобы служить православному царю, из-за обид пытавшиеся бежать обратно, за что насильно отправлены на пашню московской властью. Все они с тоской вспоминали родные края, добраться до которых по солнцу на закат дня, самовольно пройти все заслоны, города и остроги было делом невозможным. К тому же не всем хотелось возвращаться в Речь Посполиту, сытый, хлебный край своей молодости, где свободны одни только шляхтичи. На правом берегу Днепра простой народ, особенно православный, был накрепко и потомственно закрепощён той самой шляхтой и держался ею наравне со скотом. А потому им ничего не оставалось, как терпеть произвол присланных кичливых сибирских воевод или бежать на восход, строить новую родину. Туда путь был труден, но открыт.

Какой должна быть новая Родина? Об этом спорили подолгу, но миролюбиво. Никифор Черниговский терпеливо выслушивал всех, за что его уважали, неохотно вспоминал о шляхетской республике, которой служил в молодости и свою поездку в Москву с илимской ясачной казной. Он невольно сравнивал нынешнюю Москву с той, которую видел в молодости, больше тридцати лет назад.

– Тридцать лет воюют царь с королём, – говорил, водя по слушателям круглыми от удивления, карими глазами, не понимая, как такое может быть. – Говорят, царь побеждает короля, присоединил к Московии Левобережную Гетманьщину, а ляхов в Москве всё больше и больше, будто это они завоевали Русь. И нынешние бояре, как шляхтичи, бреют бороды, одеваются, как паписты, иные носят накладные волосы, бабы ходят с голой грудью, как панночки. Кто кого победил, ничего не пойму…

– Умнеют дикие московиты! – срывался на хохот и перебивал атамана Гришка Кулаковский, поляки-выкресты ехидно помалкивали, а единоверцы-католики у своего костра начинали язвительно посмеиваться. – Через войну ваши бояре хоть с виду стали походить на людей. А то балахоны до пяток, аршинные шапки, козлиные бороды.

Сосланные на Лену, они не изменяли своей вере, служили здесь, ждали обмена пленными. От своего временного пребывания в Сибири паписты были злы на свою и московскую власти, презирали выкрестившихся в православие поляков, ненавидели здешнюю жизнь и порядки. Но бес попутал связаться с бунтарями, и теперь они были ещё злей от понимания, что после бегства их надежды и ожидания усугубятся новым неизбежным наказанием. У выкрестившихся поляков была своя правда, о которой они помалкивали, держались особняком, своим костром и котлом, то презрительно, то печально посмеиваясь над теми и другими.

Никифор ни с кем не спорил, только бросал на спорщиков осуждающие взгляды, запорожцы же и католики срывались на ругань между собой, но до драк дело не доходило. Атаман терпеливо пережидал словесную перепалку и подводил к итогу свои прерванные рассуждения:

– Надо жить самим по себе, как душа велит: не грабежами, не ясаком, а трудом.

Теперь запорожцы смеялись над ним, припоминая ленские грабежи. Другие оправдывались, дескать, разбогатеем в Даурах – вернём долги. Разговоры про труд очень не нравились паписту Гришке Кулаковскому. Он язвил, перебивал атамана, запорожцы возмущались его бесчинству, гнали от своего костра. Поляк с руганью отходил к огоньку единоверцев, рассерженно утыкался носом в дым, но за живое задевал: многие запорожцы тоже считали пашню наказанием. На том крепко стоял и атаманский сват Оська Подкаменный. Он желал иметь пропитание со службы, а не с земли, расписывал прелести Запорожской Сечи, если бы там можно было жить с жёнами и детьми. В пример всем ставил воеводу Лариона Толбузина, прошедшего со своими казаками мимо Киренского погоста в Нерчинский острог на смену воеводе Афанасию Пашкову.

Толбузин удивил и обнадёжил многих бывших казаков. Он шёл на службу без семьи и дворовых людей, был просто и удобно по-русски одет, выделялся среди казаков только строгим лицом и бархатной шапкой сына боярского, обшитой соболями. Ночевать в воеводском доме он отказался, спал в шатре на берегу Лены, питался отдельно от казаков, но из их котла. За ним не замечали ни самодурства, ни криков, и казаки его не были заносчивы. С таким воеводой не прочь были послужить Оська Подкаменный и другие запорожцы.

Атаман Никифор необидно посмеивался над ними. Он знал, что отряд Толбузина оскандалился на устье Олёкмы грабежами торговых и промышленных людей, стоял там лагерем, пока указом якутского воеводы и его посыльным отрядом не был принуждён идти дальше. Впрочем, это было обычным делом, отряды часто посылались на дальние службы, лишь на половину обеспеченные необходимым.

– Мы не отказываемся служить православному государю, – накручивая ус на палец, соглашался с запорожцами атаман, – но своим войском. Поставим острог, а там хочешь – паши, хочешь – промышляй или торгуй. Мельник у нас свой! – кивал на Ивашку Перелешина. Тот вскидывал глаза, стараясь понять, о чём его спрашивают, хмурился и морщился с недовольным видом, показывая, что жернова ему надоели в прежней жизни.

Федька Евсеев редко встревал в такие разговоры у костров, но слушал их внимательно, он соображал медленно, но верно. Вот и на этот раз с горькой усмешкой заявил:

– Куда бы нас судьба ни забросила, одна половина будет хлеб сеять, другая – воевать и грабить. Наверное, на том всегда стоял и будет стоять наш народ.

Кто-то заухмылялся, кто-то недовольно закряхтел, но возражать ему никто не стал, и спор прекратился.

На захаровской заимке бунтовщики встретили именитого торгового человека Мишку Стахеева, племянника гостиной сотни купца Василия Федоровича Гусельникова. Непоседливый и хваткий, Стахеев ходил с товарами следом за первопроходцами на Яну, Алазею и Колыму, пересекался там с зятем Никифора, Петрухой Осколковым. Ивану Бурлаку было известно, где он, и его посыльный на лёгком стружке успел предупредить торгового гостя, который хорошо знал, как ведут себя беглецы и бунтари. Стахеев велел своим работным спрятать муку и ценные вещи, но они указали, где скрыта часть добра, и киренские беглецы безвозмездно забрали семьдесят пудов ржаной муки да всяких товаров на десять рублей. Для Мишки Стахеева с его оборотами товаров убытки были копеечными, но он послал жалобу якутскому воеводе о грабеже и предательстве своих работных, хотя те не прельстились Амуром и оправдывались, что сказали о припрятанной муке под пытками.

Кириллка Кобель пахал в основанной им деревне Кобелевой. В хабаровские времена он был десятником в его войске. Уж в нём-то Никифор был уверен и рассчитывал на кобелевское знание Приамурья. Гребцы развернули дощаник против течения, подвели к берегу, причалили в надёжном и безопасном месте. Атаман с берёзовой баклажкой за пазухой пошёл к заимке один для душевного разговора. Бунтовщики развели костры на берегу, сложили каменку для выпечки хлеба, стали варить мясо в большом котле. Беглый воеводский повар ругался с есаулом, не дававшим ему соль.

– Мало её, беречь надо, а ты сыплешь в котёл горстями. На кой? Присолил язык, и ладно.

Станька Каурко готовил к мясу душистую приправу из трав. Не в первый раз собачась с есаулом из-за соли, он разразился бранью:

– Только дикие московиты лижут соль с пальца. Я от воеводы бежал, чтобы не знаться с вами, хреновыми палечниками. А тут опять.

На Руси было принято печь хлеб, варить уху и мясо пресными, а во время еды присаливать язык или закусывать солёной рыбой. Запорожцы осаливались всяк по-своему, атаман был равнодушен к соли. Если его начинала тяготить преснятина, ел солёную рыбу. Станька же спорил за свои блюда с пеной у рта, ссылался, что служил у самого пана Плисецкого и тот его еду хвалил.

– У вас и вкуса к еде нет! Одно только брюхо: или подтянутое к хребту, или набитое до треска.

– Дай, чтобы не орал, – морщась от шума, просил есаула Федька Евсеев. На том спор утих. Что-то бормоча себе под нос, Станька продолжил помешивать и обнюхивать котёл.

Сыновья атамана ждали отца едва ли не до светлой сумеречной полночи, не дождавшись, пошли за ним и встретили его, возвращавшегося с заимки.

– Расказачился Кобель доброй волей! – как-то печально, со вздохами, пролепетал сыновьям слегка хмельной Никифор. – Дом достраивает, жена на сносях, со дня на день родит… Говорит, хлебнул лиха на Амуре, хочется тишины и покоя, а это бывает только на пашне.

– Хоть бы пищаль и саблю забрать?! – удивлённо глядя на отца, мотнул головой Федька. – Знаю, у него есть.

– Должны быть! – согласился атаман. – В избе не видел. Берёзовый лук и рогатина в красном углу. – Помолчав, добавил: – Не надо грабить. Муки бы ему оставить, а то живут впроголодь тайгой.

Возле устья Витима к самому берегу прижимался бор с высокими строевыми соснами. На воде якутские служилые вязали плоты. Они были предупреждены чечуйским посыльным и равнодушно встретили беглецов, потому что грабить у них было нечего, к тому же они были при государевом деле. Дощаник причалил к берегу неподалёку от лесорубов и плотогонов. Никифор с сыном Федькой, со сватом Оськой и зятем Петрушкой Осколковым сошли на берег безоружными для мирной беседы. Зять быстро пришёл в себя после воеводских колодок, успел уже обзавестись дорогой шапкой и прежним степенством, снова ходил медленно, враскачку, как по палубе плоскодонного коча в море, поглядывал на всех насмешливо и испытующие: на одних презрительно, дескать, что с тебя взять? На других пытливо, предполагая будущие прибыли. Плотогоны с отпугивающими гнус чёрными от дёгтя лицами составили топоры возле балагана, обвешанного луками, сели кружком возле костра и пригласили гостей к своему котлу, желая их послушать. На углях затрещала зелёная хвоя, поднялся столб дыма.

– Идем в Дауры, на дальние государевы службы! – начал прельщать плотогонов Никифор, пристально разглядывая перепачканные лица, но никого не узнал.

– Слышали, илимского воеводу утопили! – насмешливо вскинул на него глаза длиннобородый казак с серьгой в ухе, по виду десятник. – Не дело задумали!

– Это почему? – перебив отца, нетерпеливо дёрнулся Федька.

– Воеводу царь не простит, а на Амуре не устоите. – Казак кивком указал на толпившихся на борту дощаника людей. Онуфрий с сотнями не устоял, а вас кого там? Мишка Сорокин уходил с целым полком, уже по пути почти всех перебили. У маньчжуров бой крепкий, бывает, ружья о четырех стволах, пробойные пушки с ядрами в полпуда… Вас побьют, а ваших баб, – кивнул на дощаник, на стоявших там русских женщин, – отберут. Богдойцы шибко охочи до таких, дуреют, на них глядючи, на сабли лезут. Им всё равно, молодая или старая: жёлтая жена для работ, белая – для блуда.

Плотогоны приглушённо хохотнули, морщась и шмыгая носами от дыма, Федька же взахлёб закашлял, смахивая с глаз выступившие слёзы, затем вскочил с места. В стороне от костра лицо его облепил гнус. Никифор со сватом Оськой из разговора с плотогонами узнали много полезного. Петр Осколков слушал всех внимательно и помалкивал. Он женился в прошлом году, до этого занимался торговлей на Индигирке и Колыме, покупал и продавал соболей сотнями, был схвачен Обуховым в Илимском остроге за пустяшный долг, который мог отдать в течение месяца, как оказалось, сделано это было ради мщения тестю.

Четверо вернулись на дощаник и направили его по полноводному течению реки, сильно расширившейся после слияния с Витимом. Федька с растерянным видом потолкался среди спутников и схватил за рукав Осколкова.

– Не боишься, что жинку отобьют? Всё-таки сестра мне!

– Да брешут они, пугают! – отмахнулся Пётр. – То у нас, на погосте, русских баб не переманивают?! В Енисейском воевода платит блудницам по полторы сотни рублей в год, чтобы ублажали торговых и промышленных людей. У самого жалованье меньше.

Чуть отлегло от сердца Федьки ощущение беды, но заноза осталась, бередила и бередила душу. От устья Витима до самого Пеледуя деревень не было. За дощаником следовали уже три струга. Возле устья Пеледуя незадолго до этого поселился Ивашка Кондратьев, сын пашенного крестьянина с верховий Лены. Он был небеден. Посыльный от Бурлака то ли не добрался сюда, то ли проплыл мимо. Бунтари нагрянули к Ивашке неожиданно, отобрали у него пищаль, два ральника по десять рублей каждый, два топора по рублю, сковороду за рубль, четыре пальмы по рублю, одеяло баранье – четыре рубля, а возместили едва ли половину стоимости отобранного добра.

Неподалёку от устья Олёкмы, на берегу Лены, русло которой в этом месте было шире двух верст, со времён Петра Бекетова стоял небольшой четырёхугольный острожек без башен с тыном в полторы сажени высотой, за ним – казенная изба, два амбара хлебной и ясашной казны. Вход в острог был через ворота в избу, где жили приказчик и служилые люди, собиравшие ясак с таможенными пошлинами. Им вменялось не пускать в Олёкму беглых людей, но после амурских войн многолюдное бегство в Даурию прекратилось. Теперь вверх по Олёкме с отпускными грамотами воевод ходили на промысел соболей только хорошо снаряженные ватаги.

По расположению острожка киренские беглецы могли дождаться тумана или низкой облачности и войти в Олёкму незамеченными. Но от плотогонов с Витима они знали, что приказчиком здесь служит пленный поляк Фёдор Тышкевич в чине якутского сына боярского. На родине он был ксендзом, а тут, выкрестившись в православие, женился на дочери тобольского стрелецкого головы Якова Шульгина. При приказчике Тышкевиче служили около трёх десятков якутских казаков и гулящих людей.

Зная всё это, Никифор приказал причалить дощаник выше острожка и решил отправиться на струге для разговора с Тышкевичем, прихватив с собой поляков, католиков и выкрестов. Все понимали, что с поляком-приказчиком лучше разговаривать его единокровникам.

– А я кто? Хрен козлиный или сын поляка? – обидчиво вскрикнул Гришка Мыльник, которого не позвали даже гребцом. В пути от Киренги он держался рядом с Васькой Бесом и пытался завести дружбу с поляками, что у него не ладилось. На этот раз, рассаживаясь за весла в струг, выкресты и паписты дружно посмеялись над молодым беглецом, не успевшим выслужить первое жалованье:

– Чей сын, не знаем! – съязвил Кулаковский: – А на птицу похож. Твоей мордой только тунгусов пугать!

– На птицу сойку! – язвительно хохоча, поддержал его Каурко.

Гришка побагровел от обиды, а Васька Бес сначала разразился непотребной бранью, из которой никто ничего не понял, затем выкрикнул Станьке-повару:

– Кто бы смеялся! Твою-то морду от голой задницы не отличишь, если уши обрезать!

Обернувшись на повара, в один голос дружно захохотали поляки и запорожцы. Вислые щёки повара покрылись белыми и красными пятнами, он выпучил глаза и разинул рот, чтобы ответить своей колкостью, но атаман, скрывая усмешку в усах, погрозил Ваське, толкнул струг на глубину и запрыгнул на корму. Приглушённо посмеиваясь, гребцы разобрали вёсла, на том перебранка стихла. Глядя им вслед, простодушный Анисим, средний сын Никифора Черниговского, поскрёб пятернёй бороду и пробасил то, о чём думали братья:

– Не сдадут ли батьку? Люди говорят: один лях иногда бывает хорошим ляхом, а соберутся втроём – и хрен что удумают.

– Батька тоже вроде как по иноземному списку! – неуверенно возразил Федька, пристально глядя вслед удалявшемуся стружку.

– Мы-то знаем, какой он лях! – осторожно поддержал брата Васька.

На дощанике Никифора Черниговского и на стругах за его кормой было уже около полусотни человек. Три десятка служилых и гулящих, засевших за тыном, могли бы легко отбиться от них… Если бы захотели. На то, по всей видимости, и был расчет Никифора, взявшего с собой не только ссыльных поляков, но и часть общих соболей, отобранных у воеводы. Это понимали все и опасливо помалкивали, ожидая конца задуманного дела. Но атаман с поляками вскоре вернулись живыми и непобитыми.

– Будем брать острог приступом! – весело объявил он. И его люди опять поняли больше того, что было сказано.

Дощаник со стругами подошёл к острожку. Бунтари высадились на берег, навстречу им вышли приказчик с целовальником в сопровождении двух казаков, чтобы посмотреть отпускную грамоту и проверить груз. Беглецы отобрали у них две старенькие пищали-самоковки, отдав за них две пары соболей, затем вытребовали у гарнизона лагун ржаной муки и заплатили за него неслыханную цену в тридцать соболей. Ко всему приказчик Тышкевич охотно сообщил, что вверх по Олёкме прошли три промысловых ватаги на шести стругах.

К этому времени ночи стали заметно длинней и темней. Утрами по воде часто стелились туманы. Скрытые ими, невидимые из острожка, дощаник беглецов и три струга беспрепятственно вошли в полноводное устье Олёкмы. Сплав был закончен, дальше предстояло тянуть судно против течения реки, которая поворачивала в обратную сторону от Лены. После полудня здесь случился пособный ветер, на дощанике подняли парус, но шли под ним недолго, высматривая удобное место для стоянки, и вскоре остановились. Другой день был днём преподобной Макриды, а следующий – Ильин. И ветер был попутным, с которым можно было уйти далеко вверх по течению, неудобна и даже опасна задержка вблизи ограбленного Олёкминского острожка, но страх сурового Громовика Ильи принудил беглецов остановиться, чтобы в последний раз помыться в речной воде, наловить рыбы и добыть мяса к празднику.

Промышленные и жена-тунгуска Фёдора Евсеева с луками и винтовыми пищалями ушли в тайгу, чтобы добыть зверя. Остальные, высадившись на берег, стали обустраивать табор, неводить рыбу. К радостному ожиданию беглецов, небо затягивали тёмные тучи. Помывшись в отдалении от сторонних глаз, женщины весело месили тесто, мужчины складывали каменки из речного камня и готовили дрова. Беглая жена Настя старалась со всеми поладить и быть полезной, но спутницы брезгливо отгоняли её от себя.

– Что за дела? – возмутился есаул. – Кто из вас без греха? Разве евсеевская дочка? И ту проверить надо, – смутил барышню, едва вошедшую в замужний возраст. А её ровесник Васятка Перелешин, поддерживавший огонь, побагровел от негодования.

– Прелюбодействует с молодым Гришкой! – жена Федьки Черниговского метнула на Настю строгий взгляд.

– А ты, замужняя, с ляхом лясы точишь – ничего?

Евгеница растерялась, разевая рот, как рыба на суше, её сестра и Анна Перелешина добродушно рассмеялись.

– Чтобы больше этого не видел и не слышал! – приказал есаул. – Готовите братское Ильинское застолье – и сеете раздор, – укорил и наставил женщин.

– Да ты посмотри на её руки, – возмутилась Евгеница. – Белые, холеные, как у барыни. Куда ей хлеб печь?

– Научишь! – приказал Мишка. – Нам вместе жить.

Настя с благодарностью взглянула на есаула и придвинулась к женщинам у каменки.

– Почисти рыбу, что ли, – указала ей Евгения на корзину со свежим уловом.

Настя попросила нож и пошла с корзиной к реке. Все мужчины были заняты обустройством табора и ночлега. Есаул подошёл к атаману, резавшему сухую траву, сел на землю лицом к реке.

– До чего же хороша, стерва! – указал глазами на Настю, чистившую рыбу. Он не скрывал своей присухи. – Говорят, покойный Обухов её насильничал. Как мимо такой пройти – и не прельститься?!

Никифор, не разгибаясь, обернулся к реке, равнодушно взглянул на беглую жену ларешного ключника, потом на есаула, мимоходом обронил:

– Толстая! – И снова принялся резать траву и ветки кустарника.

– Не толстая, а пышная, не то что сухостоина Мельничиха. Говорил ей, иди за меня, что юнец Гришка? Он тебе в сыновья годится. А она: «Жалко его». Ей жалко, а он всё не сторгуется купить бахилы. Баба в одном сарафане от самой Киренги. Говорил, купи ей обутку, сплав кончился, дальше идти берегом по камням. А он: «Ага! Дешевле полтины никто не продаст».

– Долю получил, – согласился атаман. – Скажу, чтобы одел к зиме. Баба – не собака, коли взял – обеспечь или отдай другому. – И бросил на Мишку пытливый взгляд, стараясь понять, почему тот назвал Анну сухостоиной. Может быть, что-то заметил в отношении к ней самого Никифора?

К этому времени поп Фома, пользуясь безвластьем, сумятицей и неразберихой на Киренском погосте, выгодно скупил остатки соболей у промышленных, снаряжавшихся в тайгу. Подписывать светские жалобы на убитого воеводу он не стал, на вопросы и расспросы прихожан смиренно закатывал глаза, дескать, на всё воля Божья. Между тем до Ильина дня он отправился в Илимский острог со своей жалобой на Обухова, что тот не по праву передал Троицкому монастырю Богородичную церковь, хотя это было только словесное обещание воеводы. Под видом жалобы Фома предполагал выгодно сбыть на Илиме скупленных соболей.

В это же время, получив известие от чечуйского посыльного об убийстве воеводы Обухова и бегстве киренского приказчика, Ерофей Хабаров как пашенный приказчик взбунтовавшейся волости убедил якутского воеводу-стольника Кутузова-Голенищева отпустить его на Киренгу, оставшуюся без власти и правления. Воевода отпустил его под клятвенные обещания вернуться до ледостава и под свою ответственность поручился за его долги казне.

До предпраздничного вечера беглецы могли бы при попутном ветре, не выматываясь на бурлацкой бечеве, подняться по Олёкме верст на тридцать, а то и дальше, но в преддверии Ильина дня и думать об этом не хотели. Неслись по небу тучи, то скрывая, то открывая солнце. Попискивали комары, роилась мошка, день был тёплый, а гнус не такой навязчивый, как на Лене, да и время его выходило: Ильин день – конец лету. Настороженная суета попутчиков опечалила Ермогена, но, по его мнению, бессмысленно было вразумлять попутчиков, противиться их страху и желанию умилостивить святого Илью соборными застольями, песнями, плясками. Он заметил, что Ивашка Перелешин-Мельник, оказавшийся рядом, удивлённо и сочувствующе смотрит на него. Ермоген понял, что выдал свою печаль, и кивнул со вздохом:

– Хорошо в скиту, среди своих! – Ему не важно было, как понял его Мельник. Но, судя по лицу, он понял больше сказанного, тоже вздохнул и перекрестился.

С умученным видом к ним подошёл Софон Емельянов. В пути по Лене старик старался держаться рядом с монахом, хотя Ермоген не жаловал вниманием беглого монастырского вкладчика.

– Будут петь и плясать, как дикие, – просипел, показывая, что он не такой, как все другие, и поддерживает обособившихся монаха с Ивашкой. Под пристальным взглядом Ермогена Софон смутился, потупился. Пробормотал: – И я, грешный, был не лучше.

С угрюмым лицом, сутулый, иссохший телом, как пугало, болтая руками в сношенной рубахе, Софон посильно исполнял общие работы, ни с кем близко не сходился, ночлеги на суше устраивал в стороне от табора. Он участвовал в общих молитвах, но никто не видел, чтобы молился в одиночку. На вопросы, зачем бежал из монастыря, обычно не отвечал, только пристально смотрел на любопытного из-под лохматых бровей глубоко запавшими льдинками глаз. Пользы от старика было мало, но он и не вис на других бесполезным грузом. Мишку Сапожника его молчание сердило, есаул в насмешку напирал на него со строгим лицом:

– Где гроб спрятал? Без него на дощанике тесно.

– В монастыре бросил, – вынужденно отвечал Софон и жалобно оправдывался: – Измучился там без сна. В пути хоть отоспался всласть.

– И что? Здесь гнуса меньше?

– Гнус не мешает, даже баюкает.

Вечером Ермоген, Мельник и Софон молились на дощанике. Все другие беглецы весело разделывали добытого лося. Работой верховодил Кондрашка Суханов. С руками по запястье в крови, он весело снимал шкуру, расчленял тушу и вытягивал из неё жилы. Женщины с поляком-поваром варили уху, пекли мясо, запах которого был Ермогену неприятен.

Почти всю ночь беглецы отбивали поклоны у своих костров, чтобы умилостивить грозного святого. Ермоген, Ивашка Мельник с женой и детьми молились всю ночь по-писаному да по наученному. Софон, завернувшись в шубейку, крепко спал в отдалении от табора. Поляки-католики по-своему молились у особого костра. Поляки-выкресты оставались сами по себе в стороне от всех.

На другой день, в преддверии праздника, пасмурное утро обнадёжило ильинским дождём. Монах читал молебен и акафист на берегу реки. Беглецы страстно молились, низко кланяясь розовевшему сквозь облака восходу, просили Ермогена освятить воду и устроили подобие крёстного хода. Едва монах опустил крест в Олёкму, все мужчины и женщины с воплями и визгом, в одежде, в которой были, бросились в реку. Затем, весёлые и радостные, стали сушиться у костров.

При общем веселье Мельник обернулся к Ермогену, снисходительно взиравшему на общее веселье, сам он в воду не бросился, только склонился с берега, чтобы поплескать в лицо. Анна в сарафане и рубахе, облепивших тело, вышла из воды вместе с детьми, и все трое, хохоча, столкнули Ивашку в реку. Он вынужден был окунуться и с улыбкой выбрался на сушу. Мокрый атаман Никифор обернулся к ним и залюбовался красивой семьёй. Софон, съёжившись, равнодушно смотрел на всех со стороны, в воду не лез. Поляки, католики и выкресты, сидели у своих тлевших костров, показывая, что не желают участвовать в русской дикости.

Вскоре блеснуло и скрылось в облаках солнце, закапал ильинский дождь. У ленских беглецов это вызвало новую бурю радости. Мужчины и женщины в непросохшей ещё одежде топтались по земле, расставляли руки, распахивая небу объятия, ловили капли ртом, растирали их по телу, ожидая от грозного святого исцеления от недугов и укрепления здоровья.

Но не случилось ни грозы, ни ливня. До полудня, то утихая и пропадая, то усиливаясь, моросил тёплый дождь. Солнце то насмешливо выглядывало, то пропадало среди туч.

Мокрые и радостные беглецы пели, плясали у костров и объедались, желая тем самым умилостивить грозного Старца, которым представляли святого Илью. Терпеливо глядя на них, умылся дождевой водой и похлебал ухи Ермоген, затем вместе с Ивашкой Мельником уединился для других молитв.

Кондрашка Суханов с сыновьями днём пел и плясал вместе со всеми, а за полночь, посчитав, что праздник уже закончился и работать уже не грех, мездрил летнюю лосиную шкуру, дубил её на дыму костра, прикидывая, как лучше раскроить на ичиги.

К счастью беглецов, на другой день опять задул ветер с Лены, они подняли парус на дощанике. Небесная сила повлекла судно с людьми против течения реки. Струги выгребали за ним вёслами и проталкивались шестами вблизи берега. Вспоминая праздник и нынешнее утро, беглецы рассуждали между собой, что все приметы к добру. Течение реки было здесь слабым. Её поворот оказался излучиной, и вскоре русло повернуло в обратную сторону. Выше впадения в Олёкму Чары, её левобережного полноводного притока, река стала заметно уже и мельче, но всё так же неспешно текла между пологих гор. И гнус здесь не донимал, как на Лене. Но ветер уже не был попутным. Пришлось беглецам высадиться на берег, разобрать бечевы и тянуть судно своей силой.

Тихим и тёплым августовским вечером, после благодарственных молитв за прожитый день, беглецы устроили ночлег на берегу, у кромки соснового бора с густым подлеском из кустарника и трав. На рассвете они поднялись, развели костры, после благодарственных молитв за спокойную ночь подкрепились едой и питьём, разобрали бечёвы и потянули суда дальше. На борту дощаника остались пятеро мужчин с шестами и чёрный поп Ермоген для молитв, остальные шли в бечеве. Под ногами бурлаков была прорубленная и проторённая сотнями ног тропа, чистая и нахоженная. После недолгого молчания и кряхтения кто-нибудь начинал распев очередной молитвы, другие подхватывали её вполголоса, ощущая вокруг себя защиту высших сил. И только поляки угрюмо и молча тянули постромки, смахивая пот с лиц, отмахиваясь от комаров и осенних клещевых мушек.

Женщины и дети шли пешком следом за судном. Мельник с Мельничихой и Федька Москва тянули свои сцепленные струги сами. Мельничонок Васятка с сестрой, напрягаясь, отталкивали их шестами от берега и мелей. Мельничиха бросала на мужа сочувствующие взгляды, пыталась ободрить его, но тот шёл с отрешённым лицом, мысленно вспоминая и вспоминая подробности нечаянного убийства. Никифор, стоявший на шесте дощаника, то и дело оборачивался в их сторону, любовался Анной и удивлялся, отчего прежде она казалась ему некрасивой. Его жена Аноска делила с ним все невзгоды и трудности сибирской жизни, но всегда с покорным, страдальческим, умученным лицом. Рыжий Федька Москва то подпевал вместе со всеми, то о чём-нибудь лопотал, всем телом налегая на бечеву, своей болтовнёй он сбивал Ивашку Мельника с его печальных мыслей.

– Купаниям и мытью конец! – одышливо бормотал на ходу. – Люди говорят, как Илья в воду поссыт – не лезь. И судороги могут быть, и всякие водяные гады плавают уже без страха. А как не лезть? Здесь ещё цветочки. И по пояс и по грудь ещё будем окунаться.

Тысячами ног по берегам Олёкмы был нахожен тракт с полуразрушенными зимовьями, балаганами, со сложенными очагами и каменками для выпечки хлеба. После слухов о промыслах удачливой ватаги Пантелея Пенды и открытом ей пути к сибирской реке Элеоноуне в разное время на Лену выбирались и расходились по её притокам сотни промышленных и торговых людей. На одном месте соболя быстро выбивали, шли дальше, разыскивая места богатые непуганым зверем, строили охотничьи зимовья, добычливые ухожья держали в тайне от всех, идущих следом. За редким исключением ватаги мирно уживались с таёжными кочевниками, приторговывая железом и даже оружием, что было строжайше запрещено властью. Её-то, алчную до прибыли, промышленные и торговые люди опасались больше всего, но вынуждены были выходить к острогам за хлебом и охотничьим припасом.

Иногда над огоньком в пыточных избах удачливые добытчики сообщали казакам и воеводам о местах, где бывали, где промышляли, что видели, при этом, случалось, придумывали такие сказки, которые потрясали не только служилых, но, дополненные домыслами, расходились по всей Сибири и Руси. Одну из таких сказок вынес промышленный человек, побывавший в плену у дауров. Он рассказал о князцах-богачах Лавкае и Батоге, оседло живущих на большой реке со своими подданными. В его рассказах были смешаны ходившие среди тунгусов и даурцев слухи и домыслы об Индии и Китае. Эти сказки о близкой богатой стране потрясали первого ленского воеводу Головина, Сибирский приказ и самого царя Алексея Михайловича.

В выпытанные и указанные промышленными людьми места якутский воевода отправил военнно-промышленную экспедицию под началом опального письменного головы Еналия Бахтеярова. Отряд пошёл вверх по Витиму и вернулся ни с чем, потратив на поход немалые средства. Едва начался царский сыск по преступлениям самого воеводы Головина, его приближённый письменный голова Василий Поярков поспешил уйти подальше от Лены и возглавил вторую экспедицию, целью которой было завоевать страну князцов Лавкая и Батоги, объясачить и подвести их под вечное подданство русского царя.

Отряд Пояркова вышел через Алдан на реку Зею, встретил там оседлый народ монгольского происхождения, получил от него жёсткий отпор, построил кочи, первым сплавился до Амура и в его низовья. Там казаки нарастили борта кочей, морем выбрались к устью Ульи и москвитинским путём вернулись в Якутский острог ни с чем, потеряв половину своих людей. Воевода Головин, письменные головы Бахтеяров и Поярков были отозваны в Москву на царский суд, но слухи о Даурии продолжали волновать казаков, воевод и самого царя.

Между тем промышленные ватаги, возвращавшиеся Олёкмой, продолжали приносить казне большие прибыли. На реке Шилке их пути сомкнулись с путями ватаг, идущих с Байкала. Таможенников и целовальников уже не удивляла добыча соболей по сотне, а то и по полторы на каждого человека. Но оседлая Даурия, страна Лавкая и Батоги, всё ещё оставалась манящей загадкой.

В 1649 году слухами о ней воспользовался торговый, промышленный и пашенный предприниматель Ерофей Хабаров. Воевода Головин держал его в тюрьме. Он освободился с приходом нового воеводы Василия Пушкина и с прежним пылом взялся разом за множество прибыльных дел, но вскоре разгневал Пушкина противозаконным винокурением и был вызван из Илимского острога в Якутский на воеводский суд.

Но на смену Пушкину уже шёл крещёный воевода-немец Фаренцбах-Фаренцбеков. Хабаров встретился с ним в Илимском остроге, сумел прельстить его походом на даурских княцов Лавкая с Батогой своим подъёмом, то есть за свой счёт. Экспедиция предполагала немалые барыши государю, предпринимателю и новому воеводе. Хабаров получил от него согласие и наказную память, дававшую возможность выйти из-под власти Василия Пушкина и увернуться от его суда. Затем между Хабаровым и Фаренцбековым начались обоюдные хитрости: предприниматель вымогал с воеводы средства на поход, который обещал снарядить сам, воевода вымогал с предпринимателя долговые кабальные грамоты, значительно превышавшие эти средства.

С воеводской наказной памятью, в статусе государева человека, с числившимися на его подъёме семьюдесятью, на самом деле четырьмя десятками служилых, пашенных и промышленных людей Хабаров поплыл по Лене, едва она очистилась ото льда и вошла в свои берега. По пути он изымал у пашенных и торговых людей муку и оружие. Плывущий в Якутский острог новый воевода за новые кабальные грамоты охотно помогал ему в этом, сберегая казённый государев припас.

На Олёкме Хабаров продолжал грабить промышленных. На Тугире его люди обобрали зимовьё промышленного Ивана Квашнина, в зимовье у Андрея Ворыпаева жили три недели, проели его припас, а остатки забрали. В это время посыльные гонцы от Ленских пашенных, торговых и промышленных людей уже везли жалобы на Хабарова и Фаренцбекова илимскому и енисейскому воеводам. Те вскоре переправили их в Москву.

Ерофей Хабаров с отрядом добрался до Лавкаева городка, оставленного жителями. Никаких следов богатств, украшенных золотом дворцов, при нём не оказалось, стены и башни были из жердей, обмазанных глиной, их насквозь прошивали ружейные выстрелы. По слухам, от промышленных людей и тунгусов о приближавшемся русском отряде даурского князца Лавкая предупредил промышленный Сенька Косой и получил от него награду. Оставив отряд, Хабаров поспешил в Якутский острог, к воеводе и своему благодетелю Фаренцбекову, придумывая сказку о богатой стране, где родятся серебро и золото, о богатых городах Амура, где простые люди едят с золотой и серебряной посуды, ходят по половикам из соболей. А для завоевания этой страны нужно всего-то тысяч семь войска.

Воевода-немец, слегка приукрасив сказку Хабарова, записал её и отправил царю, озадачив не только Сибирский приказ, но и самого государя, поскольку на Фаренцбекова и Хабарова уже было получено столько жалобных челобитных, что впору начинать сыск по их преступлениям. В Москве стали готовить экспедицию для завоевания Даурии и для следствия по бесчинствам Хабарова. Законы, традиции и цели Чингисхана на византийской позолоте возвращались из Москвы к монгольским народам. Полторы сотни стрельцов под началом дворянина Дмитрия Зиновьева отправились в сказочную страну на реке Амур.

Хабаров в тот же год вернулся на Амур прежним путём, Олёкмой и Тугирем, с новыми людьми, поверившими его сказкам, с новыми займами от воеводы. Опасаясь его грабежей, промысловые ватаги с проторённого Олёкминского пути разошлись по другим притокам и перевалили через Становой хребет на Шилку. Андрей Ворыпаев продолжал жить в своем обобранном зимовье, и, скорей всего, снова был пограблен.

Уже через год, подновляя зимовья и балаганы, расчищая завалы, по нахоженному бечевнику Олёкмы шёл отряд московского дворянина Дмитрия Зиновьева. Затем он возвращался тем же путём с арестованным для царского суда Ерофеем Хабаровым. По пути в Москву Хабаров своими рассказами об Амуре так смутил всю Сибирь, что одна за другой в Дауры побежали самовольные казачьи отряды и даже полк казака Мишки Сорокина из четырёх сотен человек. Из-за беглецов пустели остроги. Чтобы задерживать их на устье Олёкмы и возвращать туда, был отправлен казачий отряд пятидесятника Анциферова, но и он ушёл на Амур, где хабаровским войском командовал Онуфрий Степанов по прозвищу Кузнец. После его разгрома и гибели остатки степановского войска возвращались тем же путём.

Промыслы соболя уже резко снизились, редкие ватаги добирали его остатки по верховьям Олёкминских притоков. Бедствовали, входя в немилость власти, таможенные головы Олёкминского острожка: с них требовали прежних сборов десятинных мехов, а их не было. Но путь в верховья оставался проторённым и обустроенным. По нему и двинулись новые беглецы атамана Никифора Черниговского.

После Ильина дня, около полудня, снова задул попутный ветер, на дощанике подняли парус, бурлаки с бечевами через плечо веселей и быстрей зашагали впереди судна. Атаманский сын Федька Черниговский, тянувший дощаник плечом к плечу с братьями, обернулся и заметил, что бечева Гришки Кулаковского волочится по земле, а он идёт среди женщин и что-то лопочет Евгенице. Она же, укрытая платком от гнуса так, что оставались видны только глаза, отворачивалась, показывала нежелание говорить и слушать, но поляк назойливо наседал и чуть ли не обнимал её. Федька бросил свою бечеву, подбежал к Гришке и с маху хлестнул его по уху. Тот дал ему отпор. Побросали бечевы и кинулись на помощь земляку поляки, католики и православные. К Федьке подбежали братья Анисим с Васькой, началась драка, завизжала Федькина жена. Никифор, с борта дощаника выбранил сыновей и велел Гришке взять бечеву. Федька, стирая кровь с разбитой губы, впрягся в своё ярмо. Дощаник продолжал неспешно двигаться против течения реки.

К молчаливому возмущению Гришки Аксамитова, возле Насти, беглой жены воеводского ключника, тоже часто оказывались то есаул Мишка Сапожник, то ещё кто-нибудь. Похоже, и по нужде она не могла остаться наедине. Вечерами, на отдыхе, к ней приставал говорливый Москва, откровенно переманивая к себе и ни во что не ставил её молодого полюбовного молодца. Настя весело принимала посулы от всех и даже соглашалась, что со зрелым мужчиной при его покровительстве ей было бы легче жить, но Гришку не бросала, заботилась о нём, как о сыне, наделяла скупыми ласками и сухановских двойняшек, отчего вольный Кондрашка тоже обнадёживался её любовью. Ермоген терпеливо наблюдал весь этот блуд, сторонился разговоров о житейском и греховном, молчал и беспрестанно молился. Когда его спрашивали о дальнейшем пути, он сухо и строго говорил, какие трудности впереди.

При пособном ветре среди дня беглецы успевали удить рыбу и стрелять уток, иногда удавалось добыть мясистых, жирных глухарей. Хариус хватал муху на крючке, едва она касалась речной глади, и чуть ли не самовольно лез в котёл. Река была черна от уток, сбивавшихся в стаи. Женщины на ходу потрошили пойманную рыбу и подбитую птицу. Все радовались обилию подсобных кормов, только Ермоген равнодушно и строго оглядывал бредущих людей, а Федька Москва зловредно посмеивался и предрекал скорые трудности и приближавшийся Успенский пост.

Перед Первым Спасом беглецы остановились на обустроенном таборе с двумя просторными балаганами, с каменкой для выпечки хлеба. Дощаник был причален в безопасном месте, струги вытянуты на берег. Мужчины, подновив балаганы, стали готовить дрова и постилки для ночлега, женщины разошлись по округе собрать грибов и ягод, Станька Каурко пёк хлеб и пресные лепёшки. В ночь, едва ли не до рассвета, все страстно молились по балаганам и у костров. Едва блеснул из-за горы первый солнечный луч – собрались у реки. Ермоген почитал молитвы, опустил в воду наперстный крест, началось скромное пиршество варёными грибами, хлебом и ягодами, было положено начало Успенскому посту.

Евсеевиха день и другой вместе со всеми повоздерживалась от рыбы и мяса при небольшой пайке хлеба, затем стала уходить на ночь вглубь леса, там пекла рыбу и птиц. Самые упрямые держались на постном подножном корме с неделю, затем, ссылаясь на походные условия, стали есть рыбу, по нужде сквернить живот скоромной пищей. Поста истинного придерживались только Ермоген да Ивашка Перелешин. Бывший мельник пытался отдавать свою пайку хлеба жене и детям. Анна сердилась, бросалась с жалобами к Ермогену. Никто не знал, о чём монах поговорил с Ивашкой, но тот после тяжёлых переходов в бечеве с унылым видом стал есть вечерами печёную рыбу.

Горы становились выше и скалистей, раз и другой бечёвник упирался в отвесный скальный прижим. Беглецам приходилось переправляться на другой берег. Течение сносило суда в обратную сторону, что очень печалило бурлаков. Всё чаще песчаный и дернистый берег обнажался крупным галечником, а то и обкатанным рекой булыжником, о который сбивали ноги. Течение Олёкмы убыстрялось, встречались перекаты с высокой волной, протаскивать через них тяжёлый дощаник было трудно. Менялось настроение людей, зачастую целыми днями бредущих в мокрых штанах, на их лицах оставалось всё меньше прежнего удальства и задора, а зловредный Федька Москва ещё язвил и зубоскалил, дескать, это только цветочки, ягодки впереди, но при этом весело запевал: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу…»

– «И ныне и присно и во веки веков. Аминь», – сдержанным хором поддерживали его бредущие берегом, измотанные люди, и прибывало у них сил и надежд.

С каждым днём путь становился трудней. Особенно страдали женщины. Молодые жёны Федьки Черниговского и Петра Осколкова уже не скрывали слёз, женщины старше и беглая жена Настя терпели тяготы пути с умученными лицами. Анна Перелешина, по-прежнему удивляя тайком наблюдавшего за ней атамана, пусть вымученно, но улыбалась. И только эвенкийка Евсеевиха, окончательно сбросив поневу, казалось, радостно жила своей природной жизнью и учила этому младшую дочь. Но та не имела страсти к охоте и на ночь заползала под одеяло к отцу.

Беглецы часто стирали одежду, каждую неделю устраивали походные бани с поздними, быстро теряющими лист, берёзовыми вениками. Хлестались ими возле раскалённых кострами камней. Банные дни да праздники были единственной радостью усталых людей, терявших прежние представления о воле. Атаман тяжело переживал за близких и подначальных людей, прислушивался, как всё отчаянней чертыхаются бурлаки в бечевах, ощущал, как меняются их настроение и вера в будущую вольную жизнь. Высокий, жилистый, молчаливый, Ермоген шёл наравне со всеми, то в бечеве, то на шесте, ветер трепал его длинные волосы с густой проседью и белую бороду. В делах дня он ни с кем не разговаривал, отстранённо шевелил губами в мысленном моленье, лишь по утрам и вечерам призывал спутников на молитвы. Никифор, с удивлением приглядываясь к монаху, не удерживался от расспросов:

– Отчего все устают, хотя едят скоромное, а ты нет? – спрашивал, если случалась такая возможность, при этом пытливо вглядывался в большие глаза чёрного попа. – Может, заговор какой знаешь?

– Всю жизнь спасаюсь молитвой и постом! – щурясь в усмешке, отвечал Ермоген. – Скоро будет природная горячая вода. Отмоетесь, наберётесь новых сил.

В дни поста монах не ел даже рыбы, питаясь травами, грибами, корешками, любил сухарики, которые сушил возле костра на прогретых камнях. Он никого не бранил, не укорял, когда в постные дни уже открыто пекли добытую птицу, соглашался, что на походе не всегда удаётся поститься, при этом старался уединиться, чтобы не чувствовать скоромных запахов. На удивление молодых, ему хватало сил идти с ними на равных, а по ночам ещё и молиться.

Не показывал уныния и Кондрашка Суханов, хотя, бывало, от усталости валился с ног и сипло дышал, уткнувшись носом в землю. На отдыхе и ночлегах он как-то умудрился сшить сыновьям и себе ичиги, потом и душегрейки. Прибежал вечером к атаману с радостным лицом:

– Дай саблю! А лучше бердыш.

– Зачем тебе? – удивился Никифор. – С чего бы казаку давать саблю мирскому человеку?

– У самого берега осётр кормится, сажени полторы, а то и больше, – с заговорщицким восторгом развёл руки Кондрашка.

– Ну, пойдём посмотрим, – недоверчиво поднялся от костра Никифор.

При закатном солнце Кондрашка провёл его от табора по каменистому берегу шагов на сто, дальше была песчаная отмель. На ней действительно кормился и шевелил зазубринами спины осётр, да не в сажень длиной, а в две. Такого и неводной сетью на берег не вытянуть.

– Ты в поршнях не подойдёшь, – прошептал Кондрашка, – дай саблю, я подкрадусь босиком?!

Осетров ловили и на Лене, но таких огромных добывали редко. Атаман, не отрывая глаз, тихо вынул из ножен саблю и подал Кондрашке. Тот попробовал пальцами заточку, осторожно ступая, приблизился к осетру, ловким ударом с приседанием наполовину отсек ему голову. Рыбина резко дёрнула хвостом и замерла, как топляк. Вдвоём беглецы накинули на жабры бечеву и стали спускать добычу к табору. Мелкий улов, из которого готовили ужин, выпекая на углях, был забыт. Беглецы под началом Кондрашки вскрыли брюхо осетра, вынули пуда четыре икры, стали печь икряницу, варить жирную уху на кострах.

Добыть рыбу и зверя было не трудно. По берегам паслись и близко подпускали стрелков изюбри и лоси. Медведи часто подходили к табору, но не нападали. Мошки и комаров было заметно меньше, чем на Лене после Ильина дня. «Останавливайся и живи! – Иной раз кто-нибудь из бурлаков с тоской оглядывал окрестности. – Здесь и рожь вызрела бы не хуже, чем на ленских пашнях, если бы, конечно, не густой лес, горы да скалы». Сосен по берегам становилось всё меньше, больше росли лиственницы вперемежку с берёзами, а река Олёкма текла всё быстрей и беспокойней.

Перед Преображеньем Господним беглецы остановились пораньше возле старого стана с балаганами и кострищами, в которых выстывала свежая зола идущих впереди ватаг. Мужчины растопили каменку, Каурко, закатав рукава рубахи, с радостным лицом месил муку на пресные лепёшки. Женщины и дети собирали грибы, копали съедобные корни поблизости от табора. Православные люди в день Преображенья готовились поститься постом истинным. Выкресты печалились предстоящей голодовке, паписты-католики посмеивались над ними, Евсеевиха хоть и носила крест на шее, не понимала, почему голодные люди Богу милей сытых, ворчала и сердилась по пустякам. Федька, отмахиваясь от вредной жены, отпустил её в тайгу.

Сафонка вместе со всеми с удовольствием поужинал свежими лепёшками, разминая их беззубыми дёснами, запивая смородиновым отваром, покрестился, благодаря Господа за еду, но на общее моленье не остался. При розовом закате дня с длинными тенями деревьев по воде он взял свою шубу и стал моститься на ночлег в стороне под деревом. Католики легли в балагане, выкресты помолились вместе со всеми час-другой, быстро устали и тоже легли спать пораньше. Православные же, погадав на погоду, на будущее благополучие и урожаи, страстно молились едва ли не до рассвета, выпрашивая у Господа преображенья своих грешных жизней. Едва зарозовело небо на востоке, они с нетерпеливым любопытством разглядывали восход солнца, радостно умывались выстывающей водой с редкими ещё плывущими по ней жёлтыми листьями. Ермоген читал тропарь, они снова молились, после полудня пели и плясали на берегу. Монах снисходительно смотрел на их веселье. Рядом с ним стоял Ивашка Перелешин с несчастным лицом, опушенным красивыми, пышными волосами и такой же бородой.

Всё ещё заспанный, с мятым, морщинистым лицом, кутаясь в шубу, к ним подошёл Сафонка и проворчал:

– И чего скачут да орут? Отдыхали бы после молитв. Днёвка она и есть днёвка.

– Показывают Господу, что рады и счастливы, – ответил ему Ивашка и вопрошающе взглянул на Ермогена: не сказал ли глупость?

На следующее утро, крестясь и каясь, православные под насмешки папистов позавтракали печёной рыбой, и поход продолжился.

На Успенье Богородицы беглецы опять устроили днёвку, молились, колотили дозревший кедровый орех. На Ореховый Спас вместо великого гулянья проходили порог, растянувшийся на несколько дней пути. Шум воды был слышен издалека. Река бесилась беспорядочными волнами, каждая верста давалась большими трудами. Особенно тяжело было протягивать дощаник. Волны захлёстывали струги, но вести их было легче. Протянув лёгкие суда до безопасных мест, где можно было приткнуться к берегу, чавкая чирками и бахилами, бурлаки возвращались к дощанику и все вместе тянули его, мокрые уже по самую грудь. Остановиться было негде.

Уже после заката солнца на измученных беглецов пахнуло сладостным запахом дыма, а в сумерках завиднелись светлячки костров. Бурлаки сообща решили дотянуть дощаник до чужого табора, чтобы обсушиться перед тем, как встать на ночлег. Костров было около десятка, на берегу лежали вытянутые длинные и узкие струги. Лениво залаяли промысловые собаки. Это были те самые артели, Луки Новосёлова, Семейки Татарина и Никифора Бобровского, о которых предупреждал служилый поляк Тышкевич. После трудного перехода через порог они расположились в одном месте.

Киренские беглецы приткнули дощаник к берегу, закрепили его и бросились к кострам сушиться. Евсеевиха упала на колени, стала обнимать, окруживших её собак, и они ластились к ней, почуяв охотника. Возле огня сидели покрученники, нанятые передовщиками артелей на промысел. Они гостеприимно уступили промокшим, измученным людям лучшие места у огня, с любопытством расспрашивали, кто они такие, откуда и куда идут. Узнав, настороженно затихли.

Обсушившись, беглецы Никифора Черниговского стали устраивать свой стан, готовиться к ночлегу. Женщины под началом бывшего воеводского повара Станьки Каурко варили кашу и пекли лепёшки, мужчины из последних сил секли кустарник и резали траву. Между тем табору промышленных артелей было не до сна, киренчане своими рассказами разбудили у них непомерные страсти. В большинстве своём покрученники шли на промысел неволей. Хозяева артелей выкупили кабальные грамоты этих людей за прошлые долги и вынудили почти даром идти на дальние двух-, а то и трехлетние промыслы.

К утру покрученники взбунтовались, побили передовщиков, отобрали у них, изодрали в клочья кабальные и договорные грамоты, по которым обязывались отрабатывать долги, притом, как водится, объявили себя владельцами съестного и промыслового припаса. Ограбленные хозяева артелей грозили расправой. Лука Новосёлов взывал к совести. Он с отцом вложил в эти промыслы полторы тысячи рублей и сам был кабальным должником. Утром, с угрозами и проклятьями, передовщики сели в струг и отправились в обратную сторону, в Якутский острог.

– Вот ведь жизнь и воля у промышленных! – усмехнулся Мишка Сапожник, глядя на утихавший скандал. – Кабальный кабального кабалит, хочет на том нажиться и разбогатеть.

– А у служилых лучше? – с горечью спросил его Никифор.

Взбунтовавшиеся промышленные и покрученники обступили атамана с есаулом, стали подробно переспрашивать, куда они собираются идти и как жить. Единого мнения об этом не было и у беглых киренчан. На предложение атамана идти с ними на Амур большинство покрученников с радостью согласились и потянули свои струги следом за дощаником. Под илимским стягом объединилось больше ста человек, но длилось это недолго. Уже на следующей неделе от беглецов обособились своеуженники – промышленные люди, снарядившиеся на промыслы за свой счёт. Вскоре началась шаткость среди покрученников. Несколько человек решили вернуться в Якутский острог в надежде на прощение и справедливость. С ними тайком уплыли поляки Абрамовский и Сташевский, один католик, другой выкрест.

Все поляки терпеливо переносили трудности пути, будучи себе на уме. Вечерами собирались у одного костра, бжекали, часто ругались, но только между собой. Возмущался и часто буянил один только Гришка Кулаковский, ему иногда поддакивал Ивашка Сташевский. Утром Кулаковский и Каурко были удивлены, что два земляка тайком их бросили. Гришка плюнул им вслед, вернулся на табор злой, рассерженно спросил повара:

– Ты-то зачем остался? Пару раз накормил бы якутского воеводу своими изысканными кушаньями, он бы тебя оправдал.

– Ага, оправдал?! – чертыхнулся Станька – То я не служил воеводам, не знаю их ласку! Как-то подогрел Обухову настойку, он поперхнулся и вылил её на меня. Дикарь!

– Обухов из холопов, а Якутским правит князь. Русские пановья – такие же обжоры, как и наши, Кутузов не стал бы плескать в тебя вином.

– Не стал бы! – Скривил пухлые, обветренные губы повар. – Приказал бы холопам, чтобы выпороли.

Кулаковский громко расхохотался, соглашаясь с земляком, и, повеселев, ещё раз плюнул вслед сбежавшим полякам.

Атаман с есаулом силой никого не удерживали. Но Никифор с печалью высматривал насупленные лица своих старших сыновей и угрюмое – младшего, Васьки. Краем уха он ловил их разговоры и рассуждения о том, что в прошлом стрелецкий сотник Якунька Анциферов с отрядом был послан, чтобы вернуть беглецов, самовольно уходивших под знамя Онуфрия Степанова, но сам ушёл за ними – и ничего… Прощён, служит в прежнем чине.

По Олёкме уже густо плыл жёлтый лист, по берегам пламенели осины с берёзами, всё прохладней становились утренники. На Семёнов день, первого сентября-зоревика, наступил новый, 1666 год от Рождества Христова, которого так боялись на Руси. Устроить праздник в походе не удалось. Подкрепившись едой и питьём, почитав благодарственные молитвы на ночь, беглецы расположились на ночлег под открытым небом. Никифор лёг поблизости от дочери и зятя, Петрухи Осколкова. Эти двое: матёрый муж и юная женщина, были веселей атаманских сыновей и их жен, поглядывавших на свёкра с укором и обидой. Атаман проснулся в ночи под ясными звёздами, при бликах догоравших костров и услышал шёпот дочери.

– Ты же обещал мне, когда звал замуж, что нужды знать не буду. А теперь что? Ну, придём в Дауры, может быть, прокормимся с пашни и промыслов. И это всё? На всю жизнь?

– Я умный, – нехотя, с зевотой и кряхтением отвечал Пётр. – Я и там сумею разбогатеть.

– А почему бы не вернуться, как другие? – хлюпая носом, слезливо шептала атаманская дочь. – Ты никого не убивал. Плыл на воеводском дощанике поневоле. Какой с нас спрос?

– На дыбе да с огоньком под брюхом придётся признаться, что это ради моего освобождения тесть устроил грабежи и убийства. Нет! – решительно отрезал. – Нам возвращаться нельзя.

Женщина тихо заплакала, давясь слезами. Никифор не подал виду, что услышал разговор супругов, глядя в звёздное небо, с покаянной тоской подумал о том, что сам всю жизнь искал выгод и передал это дочери по крови. Он не понуждал её, совсем молоденькую, идти замуж за матёрого торгового человека, сама захотела, прельщённая подарками и обещаниями будущей жизни.

Фёдор Евсеев сонно ворчал на ухо прижавшейся к нему дочке:

– Мать совсем от рук отбилась. Псиной пропахла. Что учил, что не учил, будто и не жили вместе столько лет.

Евсеевиха и правда теряла связь с семьёй, спала в обнимку с собаками, утром с ними и с берёзовым луком уходила вперёд – добыть мяса и рыбы к ужину. Это у неё получалось хорошо.

В середине зоревика-сентября, после полудня, на великомученика Никиту-гусятника дощаник и струги прибыли в широкое и гладкое устье Тугира, откуда начинался Хабаровский путь на волок к Амуру. Возле притока стоял небольшой острог, огороженный тыном. Он был построен на месте промышленных зимовий московским дворянином Дмитрием Зиновьевым со стрельцами, отправленными царём в помощь Ерофею Хабарову для завоевания Даурии и Богдойского царства, в котором якобы добывают серебро и золото, родятся жемчуг и драгоценные камни. Вблизи от острожка пустовали две ветхие избы, на берегу лежали несколько рассохшихся стругов, оставленных людьми Лариона Толбузина, три лета назад прошедших на смену Афанасию Пашкову. Они оставили в острожке часть хлебных запасов и восковых богородичных свечей, а при них десятника Нерчинского острога Зотьку Титова да двух енисейских казаков: Ивашку Круглого с Кузькой Филипповым. Эти трое зимовали и летовали здесь три года сряду, ожидая нерчинских казаков, но вестей от них не было.

Угасала короткая северная осень. Ещё не облетел весь лист кустарников, берёз и лиственниц, осинник стоял уже голым. Ночи были холодны, отмели к утру покрывались коркой льда. Киренские и примкнувшие к ним беглецы вытащили на сушу свои струги с дощаником, стали разводить костры и готовить ужин. К этому времени в войске Никифора Черниговского было восемьдесят четыре человека.

Зотька Титов, с товарищами при заряженных пищалях настороженно выглядывали из-за частокола на прибывший отряд. Подобные встречи были им не впервой. Они не понимали, что это за люди, но их обнадёживало илимское знамя. Атаман Никифор отдал распоряжения по устройству табора и отправился с есаулом к зимовью. Он позвал было за собой сына Федьку, но тот отказался, с умученным видом утешая плакавшую жену.

Трое зимовейщиков встретили гостей бесстрашно и равнодушно. Слишком свежа была память о разбитом войске Онуфрия Степанова Кузнеца, и эти трое уже сомневались, что живы их сослуживцы, люди Толбузина, ушедшие на Нерчу, но оставить доверенный груз они не могли.

– Здорово живем, казаки? – с показным весельем обратился к ним Никифор.

– Слава богу! – угрюмо щурясь, отвечал за всех десятник Зотька. – Чьи будете, куда идёте?

За Черниговским и его людьми была сила. Он усмехнулся и спросил, не ответив на вопрос.

– А вы чьи? Не слыхали про вас в низовьях.

– Мы-то божьей милостью служилые нерчинского и телембинского воеводы Лариона Толбузина, оставлены при хлебном и свечном припасе. Ждём вестей и посыльных, а они могут подойти с часу на час. – Зотька указал взглядом в верховья Тугира.

Атаман кивнул, слегка переменившись в лице, за тремя невзрачными казаками тоже была сила по ту сторону хребта, ссориться с которой не было смысла. Он назвался приказчиком Киренского погоста, то есть не выборным атаманом, а назначенным властью. Никифор с есаулом желали больше спрашивать, чем рассказывать о себе, но вопрос десятника оставался без ответа, и Зотька с казаками всем своим видом показывал, что без этого дальнейший разговор не получится. Гости присели против зимовейщиков, примеряясь к долгой беседе.

– Самовольно идём на дальние государевы службы! Служилые, пашенные, промышленные, недовольные илимским воеводой.

Зимовейщики вскинули настороженные взгляды на своего десятника. Тот доброжелательно кивнул:

– Понимаю, сам хлебнул лиха от Афоньки Пашкова. Из-за его самодурства из пятисот казаков в живых осталось семьдесят. – Нехорошая память на миг исказила болью лицо нерчинского десятника. – Добрый воевода посылается в Сибирь редко и живёт не долго, но если пойдёте служить к нашему – не пожалеете.

– Наш с пониманием! – вразнобой, нетерпеливо дёрнулись двое, Ивашка Круглый с Кузькой Филипповым, сидевшие по бокам десятника. – При таком что не служить? Да жив ли? По мартовскому насту ушёл нартами вверх по Тугирю. Давно нет вестей.

– Сами через волок ходили? – стал выспрашивать атаман.

– Ходил! – всё так же настороженно щурясь, коротко ответил десятник, не показывая ни страха, ни радости встречи с единоверцами. Вдруг бросил просветлевший взгляд за спины гостей, скинул шапку и встал.

Никифор с есаулом обернулись. К зимовью подходил чёрный поп Ермоген.

– Благослови, отче! – поднялись и шагнули к нему зимовейщики, скидывая шапки.

Дальнейший разговор пошёл душевней.

– Оставили нас при богородичных свечах и хлебном запасе, который год караулим от мышей, бурундуков и белок. Поневоле хлеб доедаем, хоть, бывает, в постные дни скверним живот рыбой и дичью! – едва не всхлипнул Зотька, жалуясь на службу.

– Важный груз! – присел рядом с атаманом Ермоген. – И сколько у вас свечей?

– Одиннадцать пудов! За тяжестью воевода не повёз их, оставил нас при казне, а как укараулишь от мышей? – жалостливей заканючил Затейка. – Прошлый год беглый Елизарка Донщина заплатил в церковную казну сто сорок соболей за четыре пуда, а свечей не забрал.

Воровская ватажка казаков хабаровского десятника Елизарки Донщины, не выдержав ленских служб после даурской воли, этим же путём возвращалась на Амур. Живы они или нет, о том никто не знал.

– Одиннадцать пудов! – удивлённо качнул головой Ермоген. – Много! Нам бы сгодились!

– Заберите, пока целы! – с затаённой надеждой вскинулся Зотька. – А то бросить не можем, без приказа везти в Якутский боимся.

– Подумаем! – кивнул атаман. – Надо совет держать. – Взглянул на Ермогена.

Монах сидел, опустив голову, покрытую камилавкой. Борода рассыпалась по груди, чёрные широкие брови сдвинулись к переносице: то ли прикидывал богоугодно ли взять чужие свечи, то ли привычно читал про себя молитву.

На берегу дымили костры, запах печёной рыбы мешался с запахами печеных птиц и кислого теста. Атаман, есаул и монах после беседы с острожниками вернулись к табору.

– Можем ли мы ждать зимоборовского наста, как Толбузин? – рассуждал на ходу Никифор. – Он свечей не взял за тяжестью, а у нас одного неподъёмного железа не меряно да шесть стругов, да одного только зерна больше ста пудов.

– И людишки, – поддакнул ему есаул, – или разбегутся до зимы, или передерутся: восьми десяткам на одном месте не прокормиться.

– Шаткость чую, – вздохнул атаман, бросив тоскливый взгляд на сыновей.

– Идти надо! – пробурчал Мишка-есаул. Взглянул на Ермогена, тот молча кивнул, соглашаясь, что надо идти.

Атаман кликнул всех на Круг, отрывая проголодавшихся людей от приготовления пищи. Казаки, промышленные, гулящие нехотя потянулись к нему. Никифор скинул шапку, поклонился на все четыре стороны, спросил у Ермогена согласия слово молвить. Тот благословил. Атаман рассказал, что узнал от зимовейщиков Лариона Толбузина, стал говорить свои соображения о дальнейшем пути.

– Нас восемь десятков, имеем шесть стругов и много тяжёлого груза. Пока Тугир не встал, хотя бы железо поднять на стругах ближе к волоку, сколько успеем. Дощаник не утянуть: и Тугир мелок, и через волок не переправить. А жаль, на Амуре сгодился бы. Придётся бросить. И разбиться бы нам на несколько ватаг: пока одни тянут вверх струги с железом, плотнику, Якуньке Творогову, набрать бы с десяток подсобных людей да сделать всем лыжи и нарты.

– Мы в прошлом ставили струги на нарты и тянули за хребет зимой?! – то ли похвалился, то ли возразил атаману Федька Москва.

– Хабаров шёл налегке, не так, как мы. Водой струги с железом утянуть легче, чем на нартах по льду, – пожал плечами Никифор. – Думайте. Как скажете, так и сделаем.

Круг спокойно, без споров решил, что лучше поднять струги водой.

– И ещё! – добавил атаман. – В здешнем зимовье воевода Толбузин оставил одиннадцать пудов богородичных свечей. Взять бы половину и заплатить соболями, пупками и хвостами, которые портятся и дешевеют?.. Я всё сказал! – поклонился и покрылся шапкой. – За вами слово, братья, что любо, что не любо.

Люди, терпеливо слушавшие атамана, миролюбиво заспорили, промышленные желали поискать соболей в здешних местах, запорожцы: Оська Подкаменный, Федотка Лукьянов с Микулкой Еремеевым и Федькой Давыдовым, – прямые убийцы Обухова, желали поскорей идти в Нерчинский острог к воеводе Толбузину, чтобы верными службами загладить свои вины и бегство с Киренги. Но все соглашались, что надо вытянуть ненавистное им железо на Становой хребет. Против покупки свечей никто не возражал, но решили, что за семь пудов шесть десятков соболей – красная цена. Поторговавшись, решили отдать за них ещё сто двадцать пупков и одиннадцать хвостов – из общей казны.

Атаман обернулся к молчавшему Ермогену за благословением, тот, усмехнувшись, укорил:

– Возьми, Боже, что нам негоже! – По замершим лицам беглецов догадался, что его понял только Софонка Емельянов, который тут же одарил беглецов презрительным взглядом и громко пояснил дребезжавшим голосом: – Пупки и хвосты в Даурах цены не имеют, они бросовые… Надо дать за свечи сто соболей.

– Они того не стоят? Толбузин купил дешевле?! – заспорили было беглецы. Атаман тоже удивлённо взглянул на монаха и пожал плечами.

– Он купил, а мы забираем самовольно! – покаянно вздохнул Ермоген, расправляя изработанной пятернёй седую бороду.

– Всё правильно говорит отче! – прошамкал Софонка, беглый монастырский вкладчик. Он не имел ни своего пая, ни отношения к общей казне. На него никто даже не обернулся, делая вид, что не услышали, но Круг смущённо умолк. Отдавать свою долю из награбленного никто не хотел. Платить лучшими соболями и деньгами, отобранными у покойного Обухова, без одобрения казачьего Круга атаман не решался, они могли понадобиться: путь предстоял долгий и небезопасный, но спорить с Ермогеном никто не посмел. «Сто так сто!» – пробурчали несколько голосов, и Круг неохотно согласился заплатить за свечи по словам монаха.

Выговорившись, люди разошлись по своим делам. Атаман Никифор с сыновьями и свидетелями вернулись в Тугирское зимовьё, отдали зимовейщикам в церковную казну сотню соболей с собольими пупками и хвостами, и три атаманских сына вынесли на табор семь пудов свечек.

Беглая ватага отдохнула и отмылась в низкой, просевшей в землю приострожной бане с большим железным, вмазанным в каменку котлом. Киренчане искренне удивлялись людям, некогда приволокшим по Олёкме этакую громоздкую тяжесть на десять ведер. Скорей всего, это были первые промышленные Тугира, собиравшиеся поселиться здесь надолго, но были сметены и выжиты последующим нашествием ватаг и отрядов. Поудивлявшись, киренчане стали спорить между собой, не прихватить ли этот котёл на Амур: по их соображениям, для троих острожников он был великоват. Промышленные бродили по окрестностям, высматривая соболя, боровую птицу и мясного зверя, казаки и пашенные готовились к новому походу, ловили рыбу, сушили впрок юколу, повар Каурко пёк хлеб, ставил новое тесто и сушил сухари. Евсеевиха целыми днями пропадала в тайге с чужими собаками, приносила битых тетеревов и глухарей, сокрушалась, что соболя мало.

Ночи на Олёкме становились темней, берега всё чаще выбеливали острые разводы льда, холодными утренниками крепче промерзали мелководные заливы. На Рождество Пресвятой Богородицы, Ермоген читал молитвы, пристойные празднику, Софон с Ивашкой Перелешиным пономарили, стоя с зажженными свечками в руках, беглецы дружно подпевали, молились истово, возлагая надежды на заступницу за русский народ, за себя и оставленную страну. Всякий прожитый день, всякая спокойная ночь воспринимались ими как чудесный дар, оберегаемый высшими силами, отблагодарить которые можно только через молитву и пост.

Промыслы оказались бедными, ночлеги слишком тесными, ждать зимника, строить временное жильё не было смысла. Ермоген с атаманом спешии загрузить в струги ральники, сошники, плуги, пилы, топоры и поднять их по Тугиру, насколько удастся. По слухам, от бывальцев до Станового хребта было две недели зимнего пути, оттуда тоже две до Амура. Зима ещё только подступалась, но все понимали, что надо расходиться малыми ватагами: тайга не могла прокормить такое множество людей на одном месте, а мука заметно убывала с каждым прожитым днём.

Круг согласился, что нартами по льду тянуть железо будет трудней, а если удастся переправить струги на Амур, как некогда Ерофей Хабаров, не делать там новые, то быть большому облегчению. Промышленные разошлись подальше от острожка, беглецы разделились. Одна ватага готовилась тянуть струги с железом вверх по Тугиру, другая – оставалась при дощанике, чтобы делать нарты и лыжи для зимнего перехода. И вот холодным утренником монах благословил выход на Амур большой иконой Богородицы. Атаман смущённо предложил ему остаться на таборе, но Ермоген наотрез отказался, заявив, что струг с образами и свечами должен идти впереди. Перед выходом он бросил в него свою шубейку и впрягся в бечеву.

– Хоть бы на шест встал, отче! – наперебой зароптали бурлаки. – Старый уже.

Ермоген их не услышал. Призвав в помощь Николу с занесённой саблей – образ, помогавший ермаковцам в их походе, монах потянул струг против течения Тугира. За ним с отрешённым и печальным лицом пристроился было Ивашка Перелешин. Ермоген обернулся и строго приказал ему остаться при жене и детях. Ослушаться Мельник не посмел и с удручённым видом отошел в сторону. Монаху стало жаль его, он ласковей пояснил:

– Не потакай греху, не оставляй жену и дочь при своре озверевших кобелей. Займись лыжами и нартами. Они нам понадобятся.

Ивашка почтительно поклонился, а бурлаки, напрягаясь телами в бечёвах, подхватили акафист: «Радуйся Николе великий Чудотворче… Радуйся нечаянных зол прогонителю…» В большинстве своём они шли в неведомое, зная об Амурской земле только сказки и слухи, поэтому молились непрестанно в надежде на помощь свыше.

Вместо себя атаман оставил на устье Тугира есаула Мишку Сапожника, сам пошёл с первым стругом то на шесте, то в бечеве и всё думал о своих сыновьях. Одолевали Никифора смутные сомнения: старшие, ссылаясь на умученных походом жён, напросились остаться при острожке с плотником Твороговым. Младший, Васька, не захотел расставаться с братьями. Атаман никого не неволил, даже своих сыновей, понимал, что женщинам лучше идти проторённым путём. Остался при плотнике и молодой Гришка Аксамитов, сманивший чужую жену. Она бежала от мужа в чём была среди лета, хорошо, Мишка-есаул вернул ей шубейку, позже вынудил Гришку купить ичиги и сшить капор из грубой изюбриной шкуры, которую тот отмял и задубил корой. Зима уже стучала в двери, особенно по ночам.

Остался на устье Тугира и Фёдор Евсеев с дочерью. Он жалел свою младшенькую, не хотел вести её рискованной первой ватагой. Жена же, тунгуска, не пожелала сидеть при острожке и ушла с передовым отрядом. За ней увязались две собаки новосёловского промышленного. «Вернутся!» – отмахнулся тот, но собаки не вернулись… Собрав оставшихся при Тугирском острожке мужчин, бойко владевших топорами, мукский плотник Ярко Творогов принялся разбирать палубу дощаника на лыжи и нарты.

Между тем шесть узких и длинных тяжелогружёных стругов, приспособленных для плаваний против течения быстрых рек, двигались вдоль берега, бурлаки шли по не заросшему ещё бечевнику. В первом струге, который они стали называть Спасским, везлись иконы. В последнем – нелепо топорщился перегонный куб, прихваченный у Киренского винного откупщика. Тропа была нахожена людьми Ерофея Хабарова, Онуфрия Кузнеца-Степанова, полком московского дворянина Зиновьева, по слухам, спрятавшего часть оружия и припасов на волоке, здесь же шли воровские ватаги Проньки Кислого, Давыдки Кайгорода, Мишки Сорокина, посланные за ними, чтобы задержать, и ушедшие следом служилые люди пятидесятника Анциферова. Этим же бечевником шли многие другие забытые промышленные и беглецы за удачей и счастьем в надежде на манившую их волю, богатство, избавление от самодурства власти.

Рассуждая об этом и читая молитвы то про себя, то вслух, отряд продвигался вверх по Тугиру, похрустывая смёрзшимся мхом и льдом. Где-то в середине шёл в бечеве самовидец Федька Москва, кряхтел от натуги, кашлял, но громко поучал и обнадёживал, что по бечёвнику настроено много балаганов, надо после полудня послать вперёд ертаулов-разведчиков, чтобы не ночевать под открытым небом. Москва помнил, что балаганы были, но не помнил, в каких местах.

В сумерках первого трудного дня бурлаки почуяли запах дыма, потом услышали лай собак и вскоре вышли на полуразрушенный, но просторный балаган, который по виду не раз чинился проходящими отрядами. Какой-никакой это был кров. Пылал очаг, тунгуска пекла тетеревов. Уставшие путники попадали на иссохшие остатки подстилок, благодаря Господа за милость.

Как ни просторен был балаган, но четыре десятка путников могли расположиться в нём только сидя. Ко всему Евсеевиха скандально не соглашалась выгнать наружу собак. Готовить новый ночлег ни у кого не было ни сил, ни желания. Обсушившись, перекусив сухарями с юколой, беглецы, тесно сплетаясь телами, кто полусидя, кто полулёжа кое-как расположились на ночлег. Первая ночь на Тугире случилась бы тихой и спокойной, но перед рассветом вскочили собаки, спавшие на Евсеевихе, ощетинили загривки, залаяли, стали топтать отдыхавших людей. Тунгуска обругала их, выпустила из балагана, прислушиваясь к лаю, пробормотала: «Медведь!» и, укрывшись паркой, снова свернулась на нагретом месте.

Рассвет случился сырым и хмурым. Высунув языки, вернулись собаки, по виду довольные пробежкой. Глядя на них, Евсеевиха обнадёжила бурлаков погожим деньком. Не дожидаясь завтрака, она взяла лук и ушла в сторону от бечёвника. Вскоре, действительно, разнесло серые тучи, и настал ясный осенний день. «Доброе начало – полдела с плеч», – решили путники, вышли к реке, разобрали бечевы, столкнули на воду струги и с молитвами двинулись дальше.

Четыре десятка мужчин две недели тянули шесть гружёных стругов. Местами река была мелка, щетинилась перекатами, через которые приходилось перетягивать гружёные лодки своей силой. Студёная вода заливала сапоги и бродни, ломила мокрые ноги бурлаков, они сушились у костров и продолжали путь. По утрам тихие заводи покрывал лёд. Не дожидаясь, когда его распарит полуденное солнце, путники разбивали проход шестами и упорно продвигались к Становому хребту. Ночевали они то у костров, то в старых балаганах. По пути изредка стреляли глухарей, тетеревов и зайцев. Боясь гнева Божья, отмаливались, но сквернились по постным дням: варили и пекли рыбу, по большей части щук, которых лучили ночами с пылавшими головёшками. Ермоген не осуждал спутников: поход есть поход, но сам грыз сухарики, которые припасал после выпечки лепёшек, варил мёрзлые грибы, в скоромные дни не отказывался от рыбы.

«Откуда в тебе силы? – удивлялись казаки и промышленные. – Седая борода, толком не ешь, а тянешь струг наравне со всеми.

– Молитва даёт и силу, и пищу уму и телу! – пространно отвечал Ермоген, неохотно вступая в разговоры.

Впереди с собаками шла Евсеевиха, высматривая балаганы или удобные места ночлегов. Вечерами, перед сном, она часто качала непокрытой головой и ворчала: «Нехорошо!» «Что нехорошо?» – допытывались спутники.

– Олени ходят нехорошо! Тунгусы на них сидят.

– Тунгусов в здешних местах как летом мошки, – посмеялся над ней Федька Москва.

– Почему прячутся и ходят поблизости?

Но опасения Евсеевихи оказались ненапрасными. Тот же Федька Москва, по жребию карауливший отдыхавших спутников, после полуночи, перед рассветом, с одним топором в руке отошёл от костров за дровами и заорал в глубине леса. Похватав фузеи и пищали, товарищи кинулись ему на выручку, запоздало залаяли собаки. В сумерках рассвета они увидели Федьку, отбивавшегося топором от наседавших тунгусов. Прогремело несколько выстрелов, Евсеевиха пустила пару стрел из лука. Тунгусы бесшумно пропали из виду, оставив ездового оленя. Широко расставив копыта, он стоял, удивлённо глядя на наседавших собак. Евсеевиха подскочила к нему и чиркнула ножом по мохнатому горлу. Олень постоял, покачиваясь, затем лёг на живот и умер. Зверя подтащили к кострам, быстро ошкурили, разделали и стали варить мясо.

– Нехорошо ходят, прячутся, – настороженно оглядывалась в таёжный урман Евсеевиха.

– Нехорошо, – согласился Федька. Он всё ещё дёргался, возмущался и тяжело дышал. – Сперва подумал, леший потешается: хвать за руки со спины. А это дикие хотели отобрать топор…

Тугирский бечёвник тяжело давался молодым беглецам Гришке Мыльнику и Ваське Бесу. Они бежали с Киренги без зимней одежды. На Лене кое-что прихватили в ограбленных заимках, но о надёжной обуви не позаботились. Оба шли с последним стругом в чунях из невыделанной лосиной шкуры, в мокрых онучах. На стоянках обиженно поскуливали, выпрашивая сменную обувь в долг.

К концу третьей недели пути заморосил холодный дождь, утром окрестности выбелил сырой снег и растаял, как только засияло солнце, но уже после полудня оно скрылось за набежавшими тяжёлыми тучами, и начался густой снегопад. Пушистый и белый снег ложился на чёрную воду реки, на берега и окрестности. Выбеленные им бурлаки с мокрыми бородами угрюмо тянули струги до самых сумерек, высматривая место для ночлега, но подходящего всё не было. Обнадёживал и утомлял обманными надеждами Федька Москва.

– Где-то рядом Ворыпаевское зимовьё. Не раз бывал, помню, – тараторил на ходу уставшим людям. – Отче? – приставал к Ермогену. – Ты должен знать… Добротный дом на большую ватагу, баня. Десяти лет не прошло, может, старик-Андрюха ещё жив… Может быть, за тем вон пригорком уже.

Ермоген на его болтовню не отвечал, устало глядя под ноги, тянул бечеву. Один пригорок менялся другим, за поворотом речки открывался новый поворот, а долгожданного жилья всё не было. На Федьку стали покрикивать, чтобы замолчал, и он обиженно засопел, налегая на бечеву. Сумрак непогожего дня начал темнеть приближеньем ночи, а подходящего для стана места не было. Начались споры о стоянке среди слякоти и сырости. Но по молитвам случилось чудо. Едва ли не в ночи путники услышали лай собак и учуяли запах гари. На пригожем месте стоял крепкий, просторный балаган. Из распахнутой двери валил густой дым. У пылавшего очага лежала Евсеевиха, пекла птицу и шкурила добытого соболя.

– С такой женой не пропадёшь! – посмеивались уставшие люди, вспоминая Фёдора Евсеева. Они не одобряли, что тот отпустил с ними жену, но соглашались, что такую бабу при себе не удержишь.

Поругивая Федьку Москву за обещанный дом, бурлаки вытянули на берег струги, просушили одежду и попадали без сил. Собаки лежали рядом с Евсеевихой, воняли мокрой псиной, подёргивая усами, щурились на огонь и ждали объедков. С тунгуской из-за них уже не спорили. Устало ворчал Федька Москва, оправдываясь, что ворыпаевское зимовьё не могло пропасть без следа, не могли пройти мимо, не заметив хотя бы гари: ведь стояло на берегу. А снег валил и валил всю ночь. К утру балаган так замело, что едва открыли плетёную из кустарника дверь. Снегопад не прекращался и днём, по черной, парившей реке густо плыло сало.

– Не дал бог, идти до Покрова! – сокрушался атаман.

Бурлаки с мокрыми сугробами на плечах и шапках запасались дровами, густо перемешанными со снегом, поддерживали огонь и отдыхали. Снегопад прекратился на другой день, так же неожиданно, как и начался. Открылась нерадостная картина: по реке, вперемежку с салом, плыли льдины: с часу на час Тугир должен был встать.

– Всё! – решил атаман.

По совету Ермогена он оставил при себе два десятка казаков, чтобы подволочь груз ближе к Становому хребту, остальных отправил обратно в Тугирский острожёк, чтобы по окрепшему льду привезти нартами оставленное там добро. После двух десятков дней натужного труда возвращение налегке давало отдых. Недостатка в желавших вернуться к устью не было: попариться в бане, поесть выпеченного в каменке заквашенного хлеба хотели все. В жеребьевке не участвовали только атаман и монах. Гришку Мыльника и Ваську Беса отпустили с напутствием сшить себе зимнюю обутку. Едва осел сырой рыхлый снег, путники вытянули струги подальше от реки, два десятка бурлаков ушли вниз берегом застывающей реки, оставшиеся при балагане с грузом наслаждались простором и тесали нарты для дальнейшего волока. Ермоген делал крошни, чтобы на себе нести иконы.

Крепчали морозы, зима входила в свои законные права. При постоянно горевшем очаге в балагане жизнь казалась сносной, а после ухода половины отряда даже просторной. Птица и зверь по близости были выбиты, Евсеевиха раз и другой пришла на ночлег без добычи, потом пропала на несколько дней. Федька Москва спорил, огрызался и всё порывался идти искать ворыпаевское зимовьё. Одного его атаман не отпустил, вышел в верховья Тугира с десятком спутников и лёгким грузом. Ермоген решил идти впереди с иконой Богородицы. Установленная и привязанная на крошни за его плечами икона делала монаха похожим на крылатого серафима.

Ворыпаевское зимовьё оказалось всего лишь в полудне пути от балагана и охраняемых стругов. Федька Москва завопил, указывая на показавшуюся крышу под лиственичным драньём. Это был крепкий, просторный дом с баней и лабазом, обнесённый частоколом. Ворыпаевская ватага срубила здесь стан, предполагая задержаться надолго. Все строения оказались целыми, но никаких следов людей не было ни в округе, но во дворе с поникшей, присыпанной снегом травой. Дверь избу была закрыта и не подпёрта снаружи батожком.

Андрей Ворыпаев с братом Матюшкой и промысловой ватагой появился в этих местах одним из первых. Подначальные ему, передовщику, промышленные люди построили просторное зимовьё, из которого чуницами расходились на промыслы, время от времени возвращаясь за съестным припасом. Каждый их дневной переход заканчивался станом – избушками или балаганами, в которых могли ночевать и пережидать непогоду трое-четверо промышленных во главе с чуничными атаманами. На тех переходах по ручьям и падям тропились ухожья и обставлялись собольими ловушками, кулёмами, клепцами.

Хабаровский отряд, проходя мимо ворыпаевского зимовья, останавливался у передовщика, проел зимний припас ватаги и ушёл дальше, не заплатив за простой, да ещё насильно забрал Матюшку Ворыпаева, чтобы указал дорогу на Амур. Потом Ерофей возвращался тем же путём в Якутский острог и снова шёл на Амур. Воропаевские промышленные поняли, что через Тугир проложен путь, по которому будут ходить непрестанно, и стали покидать ватажного атамана. Андрюшка же Ворыпаев, на что-то надеясь, не покидал своей просторной таёжной избы.

Следом за Хабаровым на Амур и обратно прошли полторы сотни стрельцов дворянина Зиновьева, за ними побежали воровские отряды и полки, все они теснили и грабили сначала редеющую ватажку, затем оставшегося в одиночестве промышленного. После разгрома войска Онуфрия Степанова побитые и выжившие, христарадничая, возвращались этим же путём, случалось, опять грабили и пытали Андрюшку, где спрятал оружие московский дворянин Зиновьев.

А Воропаев продолжал жить на прежнем месте, поблизости от своего зимовья добывал соболишек, все реже выходил в остроги за хлебом, свинцом и порохом. Последние из его гостей рассказывали, что старик решил отойти к Господу в своём зимовье: в его избе стоят тёсаный крест и гроб, в котором он спал. Позаботился раб божий Андрей и о будущей могиле, выкопав её на сухом месте.

Атаман Никифор распахнул дверь зимовья, в лицо пахнуло сыростью и резким запахом умершего. При тусклом свете запылённого оконца, затянутого лосиным пузырём, путники увидели старого промышленного, лежавшего на боку в вытесанном им гробу, рядом стояли гладко обструганная крышка и лиственничный крест.

– А что? Достойная кончина для вольного промышленного человека, – всхлипнул Федька Москва и трижды перекрестился на образок в углу зимовья. Молча закрестились другие путники, набиваясь в выстывшее, отсыревшее жильё. Середину его занимала большая печь, сложенная из камней и глины. Под ней нашлись дрова и береста. Беглецы высекли огонь, зажгли одну из богородичных свечей, развели огонь в каменке и таганке, принесли дров, припасённых стариком. Изба высветилась и стала нагреваться, из-за резкого запаха дверь пришлось открыть.

Холодное и тусклое зимнее солнце клонилось к закату. Хоронить покойного промышленного было поздно. Атаман назначил караульных. Ермоген зажёг богородичные свечи и начал отпевание, за ним с печальными лицами стояли, крестились и кланялись нечаянные гости Андрея Ворыпаева. Его лицо, сведённое предсмертной болью, расправлялось и веселело. К ночи в протопленной избе тело оттаяло, и ему придали достойный вид, положив на спину, скрестив руки на груди.

Подкрепившись едой и питьём, укрывшись сухой одеждой, путники просторно легли отдохнуть на нарах и на полу, застеленному лиственничными плахами. Ермоген едва не всю ночь читал молитвы у гроба. Караульные поддерживали огонь в печи. Утром гости покойного промышленного без труда нашли могилу, прикрытую драньём. Старик основательно позаботился о своей кончине. Его тело предали земле, вернулись в избу и стали печь блины на помин души.

В это время люди, оставленные атаманом в балагане при стругах, спокойно отдыхали, наслаждаясь тишиной и простором, неторопливо тесали полозья нарт. На промыслы дичи далеко от балагана они не удалялись. Крепчал лёд в речке, уже без хруста держал груз. Евсеевиха не приходила, её не ждали, думая, что ушла далеко вперёд. Ждали возвращения атамана с ертаулами. Наконец решили перегрузить часть железа в сделанные нарты и попробовать зимник, тут и обнаружилось, что перегонный куб пропал. В спорах и поисках его прошёл день. Кое-какие следы были найдены. Беглецы с ружьями пошли по ним, и нашли пропажу, брошенную тунгусами в полуверсте от балагана. По всему выходило, что таёжные кочевники, украв куб, долго соображали, что это такое, и потом оставили за ненадобностью.

В дневном переходе от них Ермоген остался один в Ворыпаевском зимовье. Его спутники вместе с атаманом вернулись в балаган, дождавшись надёжного зимника, перегрузили со стругов в нарты часть железа и снова отправились к зимовью покойного промышленного. Евсеевиха не возвращалась, некому было подсказывать об опасностях, но ночное нападение на Федьку Москву и кража перегонного куба насторожили людей Никифора: явно поблизости было много немирных кочевников, наблюдавших за отрядом, ждущих удобного случая для нападения.

Отряд перенёс весь груз в ворыпаевское зимовьё, по льду переволок туда же струги, неспешно отдыхал, парился в бане, пёк хлеб, запасаясь сухарями на дальнейший путь.

Атаман знал по слухам, что в Хабаровские времена под волоком промышляла ватага Ивана Квашнина. Он тоже имел просторное зимовьё, ухожья и станы, его наёмные люди добывали соболей по многу, а сам он не столько промышлял, сколько торговал, выменивая меха на русские товары, в том числе и заповедные: оружие, порох, свинец, водку. Появление отряда Хабарова ему не могло нравиться. Ивашка Квашнин Ерофею Хабарову тоже не понравился и он со своими людьми обобрал его ватагу, забрал провиант, порох, несколько ружей. Иван Квашнин ушел в Якутский острог с жалобами на Хабарова, его промышленные люди разошлись по другим зимовьям и ватагам. В Якутском остроге Хабаров в ответ на жалобы Квашнина обвинил его, что тот за пару сороков соболей предупредил даурского князца Лавкая о походе казаков, хотя было известно, что предупредил Лавкая промышленный человек Сенька Косой. Никто не знал, дошла ли до царя квашнинская жалоба, но сам он в своё зимовьё уже не вернулся. Федька Москва на пути с Амура ночевал в его крепкой брошенной избе, говорил, что помнит, где она стоит, слухов о том, что она сгорела, не было, но тунгусы могли её спалить.

После отдыха и молитв о благополучном пути атаман оставил в Ворыпаевским зимовье четверых спутников для охраны груза с остальными продолжил путь к перевалу Становового хребта с лёгким грузом и оружием. Как крылатый серафим, впереди опять шёл Ермоген с иконой Богородицы за плечами. Но снег был уже глубоким, лёд обмелевшей реки всё чаще терялся в нём, тропить путь пришлось по очереди. Беглецы спешили под волок, в брошенное зимовьё безвестно пропавшего промышленного. Около полудня они вышли на безлесый склон и вынуждены были остановиться перед разбросанными по нему, обметёнными ветрами людскими костями. Они были обнажены, обклёваны, обгрызены и перепачканы птицами, на иных костяках остались только нательные кресты. Путники решили, что это останки беглой ватаги Елизарки Донщины, не забравшей щедро оплаченных ими богородичных свечей из Тугирского острожка.

– Отчего погибли? – рассуждали. – Может, заблудились в метель и замёрзли?

Явных следов убийства на костях не было, тунгусы могли обобрать тела уже умерших людей.

– Надо прибрать и отпеть! – выстывшими губами прошепелявил Ермоген в закуржавевшую бороду, прекращая споры и рассуждения спутников.

Место было открытым, продувным, небезопасным. Останавливаться здесь никто не хотел, но спорить с монахом путники не посмели и нехотя сбросили груз с плеч. Одни с топорами пошли рубить дерево на крест, другие топорами же, тесаками и кольём принялись рыть промерзшую землю. При ранних сумерках они отпели останки погибших, прикопали их, поставили крест, из последних сил двинулись дальше. Ночевать в таком месте было безумием. Федька Москва лепетал, что квашнинское зимовьё где-то неподалёку, а цело ли, того никто не знает.

Но двускатная крыша завиднелась впереди ясной лунной ночью, когда путники из последних сил переставляли ноги и спорили, не развести ли костры. К зимовью вышли того позже, к счастью, оно оказалось целым. Под луной блестел снег, на нём вытягивались тени построек. Промысловая изба, как и ворыпаевская, когда-то была обнесена тыном, но он был большей частью разобран. Из снега торчал упавший лабаз, грибком топорщилась его крыша. Беглецы откопали низкую дверь зимовья, в лица пахнуло прелью старого дома. Высекли огонь. Ермоген поставил на лавку икону и зажёг свечу. Окно избы не было затянуто, через него намело сугроб. Вид жилья наводил уныние на уставших людей.

– Посмотри баню! – наказал атаман Федьке. Остальных послал рубить на дрова остатки тына и лабаза, сам взялся выгребать снег. Ему стал помогать Ермоген.

– В бане суше, – пролепетал вернувшийся Федька. – Может, втиснемся как-нибудь да погреемся, отдохнём хоть сидя.

Атаман обтряс выкопанный из снега кусок бересты, поджёг его от свечи и пошёл смотреть баню. Он высветил в ней лавки, полок, каменку, ещё хранившие русский дух, решил, что дождаться утра можно и здесь. Никифор бросил горевшую бересту в каменку, положил на неё старый, иссохший веник. Огонь охватил его, по чёрным стенам сруба весело заметалась пляска теней, высветилась распахнутая дверь. На свет потянулись беглецы с нарубленными дровами. Помещение стало прогреваться, веселели усталые лица людей.

Над брошенным квашнинским зимовьём поднялось вымороженное зимнее солнце, по народным приметам можно было надеяться на раннюю весну. Спутники атамана Никифора, отдохнув едва ли не до полудня, стали приводить в порядок дом, восстанавливать тын и лабаз. Затем атаман оставил здесь Ермогена с охраной и вернулся в воропаевское зимовьё. Там его уже ждал первый отряд, пришедший с устья Тугира. Нападений ни на кого не случилось, не встретилось в пути следов тунгусских кочевий. Не было и Евсеевихи с собаками.

Есаул Мишка Сапожник разумно разделил зимовавших с ним людей на три отряда, во главе каждого поставил ходившего в верховья Тугира, знавшего путь человека и наказал в местах бывших холодных ночёвок под открытым небом, ставить балаганы. Сам же есаул решил идти с последними семейными людьми и детьми.

Атаман встретил первый посланный есаулом отряд, дал ему отдохнуть, затем все люди, в черёд стали челночить груз и порожние струги, установленные на нарты, в квашнинское зимовьё. Чтобы не тесниться, беглецы с устья Тугира растянулись на несколько днищ пути по балаганам и зимовьям. Никифор с нетерпением ждал встречи с сыновьями, которые, по слухам, должны были идти последним отрядом с бывшим ссыльным стрельцом Мишкой-есаулом.

И вот на закате дня его люди показались на розовевшем льду Тугира. Они приближались на лыжах с нартами, в которых волокли из Тугирского острожка последний груз. Люди, бывшие при атамане, радостно бросились им на встречу, схватили бечёвы, облегчая конец дневного перехода, потянули нарты к зимовью.

Широко расставив ноги, Никифор стоял возле жарко натопленной избы зимовья и улыбался, расправляя по щекам обмёрзшие усы. Он высматривал приближавшихся к нему киренчан, издали узнал свою дочь с зятем Петрухой, Анну Перелешину, вместе с детьми толкавшую нарты следом за мужем, Федьку Евсеева с дочерью. Замыкающим тянул нарты Мишка-есаул. То ли толкая, то ли цепляясь за них, согнувшись клюкой, за ними волокся беглый монастырский вкладчик Софон.

– А ты-то, старый, какого ляда и сюда припёрся? – со смехом спросил атаман.

Мишка бросил под ноги бечеву нарт, встал перед атаманом с распалённым лицом, с шумным дыханием и обмётанной куржаком бородой, смахнул шапку с разгорячённого лба на затылок, обернулся к старику, который дёргался, силясь распрямиться.

– Говорил ему, если не помрёшь к Рождеству, оставайся в Тугирском. Доживёшь до весны – плыви с тамошними казаками в Якутский острог. При церкви или монастыре, может, и прокормишься. Так нет, увязался следом…

– Всю жизнь бродяжил, – с виноватой, заискивающей улыбкой в седой бороде прошамкал старик, глядя на атамана голубыми, выцветшими, как зимнее небо, глазами. – Чуть задержусь, на каком месте – тошно душе, спасу нет. И спать не могу. А Господь по грехам всё не прибирает. Даст Бог, помру в пути, так вы чуть прикопайте, две палки свяжите крестом, и ладно. Мне много не надо.

– Мои-то где? – Никифор перевёл взгляд на есаула, отмахнувшись от старческого брюзжания.

Мишка вдруг повинно выругался, улыбка сошла его с губ, он развел руки в меховых рукавицах и стал смущённо оправдываться:

– Не захотели идти! Говорили, будто разом забрюхатили жён в пути к Тугиру. Аниська плакался: семь лет ждал сына, богоданного от жены вырастил, а тут свой на свет просится. Жена уже немолода, шестнадцать лет не рожала, боится, как бы не выкинула по зимнему пути. У Федьки молодуха с первородком, тоже боится. За него ты со свата спрашивай.

– Позволил! – устало отмахнулся подошедший к ним Оська Подкаменный. В его побелевших в пути длинных запорожских усах тренькали льдинки, узкая полоска чуба болталась за ухом обмёрзшим концом. – Сказал, чтобы весной шли следом, – добавил как-то неуверенно, опуская глаза, – а как узнал про Донщину, пожалел, что не увёл силой. – Последние слова он и вовсе просипел.

Никифор, катая желваки под бородой, посочувствовал ему, и своя боль поблекла, как огонёк лампадки, при свете дня: при нём, атамане, оставалась теперь хотя бы одна из дочерей, а сват Оська после побега совсем один, разве с надеждой выслужить прощение и привезти семью на новое место.

– Ну и Васька – ни в какую! Останусь с братьями, и всё тут, – безнадёжно махнул рукой есаул.

На этот раз атаман не сказал, как прежде: «Вольному воля!» Чертыхнулся, дёрнул себя за ус и тихо выругался: «Сдурели!» Добраться до Лавкаева городища трём казакам с двумя женщинами и младенцами без сопровождения в его понимании было полным сумасбродством. Ладно, Федька, горячая голова, но Анисим, средний сын, всегда отличался умом и рассудительностью. Подумав, Никифор ещё раз чертыхнулся и просипел в усы:

– Весной придётся посылать за ними или идти самому, если отпустит Круг.

Молодой Гришка Аксамитов с густым румянцем на щеках подошёл к атаману с поклоном. При нём была уведённая им жёнка. Умученная, уставшая, она всё-таки приплелась следом за полюбовным молодцом, не сманили её в пути, не увели от него матёрые кобели вроде Мишки-есаула. Сама в лёгкой шубёнке чуть ниже колен. Гришка в зипуне, поверх которого надето баранье одеяло с прорезанной дырой для головы, сам покрыт суконной шапчонкой, но приплёлся-таки и женщину привёл. Пришёл и Кондрашка Суханов, устало улыбаясь в обмёрзшую бороду. Его сыновья были одеты в ладно сшитые парки, обуты в ичиги, и сам он был покрыт лисьей шапкой.

Вскоре выяснилось, что отряд есаула не взял с собой парус и снасти с дощаника, потому как не было о том сговора. Для атамана это было поводом послать на Олёкму десяток казаков и сопроводить на волок сыновей с жёнами. Федька Евсеев с дочерью ничуть не смутились новостью, что пропала их жена и мать. Так подолгу она ещё не скиталась по тайге, но где и как её искать, никто не знал, а следы замело и завалило снегом.

В начале зимобора марта, на Евдокею Свистунью, все ленские беглецы тесно жили в двух зимовьях. Светило потеплевшее полуденное солнце, некогда так манившее дурманом воли. Теперь её соблазны виделись за Становым хребтом, на великой и загадочной реке Амур. Вдоволь отдохнув и вытянув весь груз к квашнинскому зимовью, стали сбиваться в ватажку ленские беглецы, надеявшиеся получить царское прощение службами у воеводы Лариона Толбузина.

– Живы, нет ли его люди на Нерче? – гадал Оська Подкаменный, поглядывая то на атамана, то на Ермогена. – Вестей от них давно нет. А чьи кости вы прикопали – одни догадки.

С полуденной стороны уже виднелась белая седловина Станового хребта, манившая кого Амурской волей, кого отдалённой Нерчинской службой. Оська Подкаменный с казаками Лукьяновым, Давыдовым, Еремеевым, с двумя поляками и десятком ссыльных казаков так навязчиво и долго выспрашивали Федьку Москву про Нерчинский волок, что тот стал сердиться тупости спутников. Ермоген же на их вопросы отвечал, что не знает пути, в ту сторону не ходил.

– Вольным – воля! Хотите служб – ступайте с Богом, – не отговаривал свата Никифор. – Только помогите вытянуть на Камень струги и железо с зерном.

Атаман кликнул доброхотов, чтобы на лыжах вернуться в Тугирский острожек, снять снасти с дощаника, привести оставленных атаманских сыновей со снохами и младенцами, если уже родились. В обратную сторону, к Олёкме, вызвался идти Ерёмка Елфимов и назвал одиннадцать товарищей, на которых мог положиться. В его ватажку напросились Пахомка, беглый работник ограбленного Пущина, и Лёвка Терентьев, беглый покрученник ограбленного Луки Новосёлова. Ни шатко ни валко оба они шли в передовом отряде атамана, претерпевая трудности пути.

Поредевший отряд с казаками, ищущими служб, потянул струги и груз на Становой хребет. Ерёмка с товарищами по крепкому ещё до полудня насту заскользил на лыжах к тёплому воропыевскому зимовью. Казаки, Васька Бес с Гришкой Мыльником, да поляки-католики тоже напоследок в помощи не отказали. Ясным весенним деньком люди Никифора и отколовшиеся спутники вытянули на волок всё, что волокли от устья Тугира. Оська Подкаменный попросил Ермогена отслужить молебен на свой дальнейший добрый путь к Нерче. Ермоген запел сиплым, остуженным голосом, мужчины, скинув шапки, крестились и кланялись на восход потеплевшего солнца, молились женщины и евсеевская Марийка. Кулаковский с католиками и выкрестами сидели на гружёных нартах, терпеливо ждали, когда угомонятся их бывшие спутники. Федька Москва ещё раз указал рукой, как выйти на Нерчинский волок. Служилые нахлобучили шапки, взялись было за бечевы нарт. Оська Подкаменный смущённо попросил у чёрного попа благословения. Вопросительно поглядывая на него, пробормотал:

– Един Господь знает, жив ли воевода Толбузин. Не даст Бог служб у него, постараемся вернуться.

– Кабы их всех перебили, было бы известно! – успокоил и благословил его монах. – А что за свечами не прислал людей, так у него их мало на три-то острога.

Стоило Оське заговорить – и под пристальным взглядом монаха из него посыпались слова о мучавших его мыслях и сомнениях:

– Как думаешь, примет нас при своём малолюдстве?

– Вряд ли, – мотнул бородой монах. – Об убийстве воеводы Ларион должен знать, такие известия не задерживаются, – понял удивленный взгляд Оськи, дескать, мы же идём первыми?! И подсказал: – Через Байкал, Баргузинский и Телембинский остроги… Простые убийства, бывает, искупаются верными службами, а государева человека царь не простит. Не дело задумали, но всё в руках Божьих.

Оськины казаки почтительно выслушали Ермогена, но своего решения не переменили и только молодые, Гришка Мельник с Васькой Бесом, что-то поняли: Васька выпучил свои обычно узкие глаза, Гришка беспокойно завертел птичьей головой, оба они чего-то вдруг испугались и не подошли за благословением, решив остаться с «пахарями» атамана Никифора Черниговского. Не пошли за поляками воеводский повар Станька Каурко и крещённые в православие Ганка с Яном-Якунькой, у них не было надежд на снисхождение и обмен пленными. Но прямые убийцы Обухова: бывший якутский казак Федот Лукьянов, бывший верхотурский конный казак Федька Давыдов, запорожец Микулка Еремеев и ещё семеро запорожцев, продолжали стоять на своём.

– За убийство со всех одинаково спросится, – уже не пытаясь вразумить товарищей, вздохнул атаман. – Но в Лавкаевом городище пахать землю придётся всем. Без этого воли не будет.

– Меня тоже не забудут! – с печалью усмехнулся Ермоген. – В Патриаршем приказе палачи искусные, что им понадобится, то и заставят сказать.

Не поняли монаха и атамана казаки, ищущие служб, слишком сильна была у них неприязнь к пашне, на которую их посадили насильно. Они ещё раз откланялись Ермогену и товарищам по побегу, надели шапки, встал на лыжи и с лёгкими нартами на бечевах отправились к верховьям Нерчи, чтобы по ней добраться до Нерчинского острога к воеводе Лариону Толбузину и под его началом выслужить перед государем свои вины.

Беглецы Никифора Черниговского стояли, глядя им вслед, на теплеющем весеннем ветру. Всё железо, весь поднятый на гору груз им предстояло волочь до самого Амура. С полуденной стороны у их ног был крутой склон, а впереди расстилалась широкая долина, покрытая снегом.

– Вот она, Амурская воля! – распахнув руки солнцу своей судьбе и будущей жизни, радостно вскрикнул Федька Москва. В ясных весенних лучах золотились его рыжие брови и закучерявившаяся борода.

– Что такое воля? – со вздохом вслух пробормотал Ермоген и перекрестился.

– Воля, она и есть воля, – всё с той же губастой улыбкой обернулся к нему Федька. – Это когда на душе всегда светло и радостно!

Крещёным полякам что-то не понравилось в вопросе монаха и в ответе бывшего амурского казака:

– Когда над тобой ни царя, ни короля, – со злостью отчеканил один.

Другой добавил:

– Ни воевод, ни всякой шляхты!

К ним стали придвигаться другие беглецы, каждый со своим ответом и вопросом.

– Так, может быть, только там! – Ермоген указал пальцем в небо.

Атаман их не слушал, со скрытым душевным умилением он любовался мельниковским сыном Васяткой и евсеевской дочкой Марийкой. Молодые тоже смотрели вдаль, улыбались друг другу и увлечённо переговаривались. Их не печалили ни споры попутчиков, ни ушедшая на закат ватажка Оськи, ни пропажа Евсеевихи. К ним подошли Гришка Мельник с Васькой Бесом, тоже о чём-то заговорили с девушкой, будто и не собирались только что идти на Нерчу.

«Молодость во всём находит радость», – вздохнул Никифор, невольно поискал глазами Анну Мельничиху, затем взглянул на Ермогена, явно огорчённого назревавшим спором.

– Под гору легче, чем на хребет, – поднял бечеву гружёной нарты. – Теперь до самого Амура всё вниз!

Спутники весело загалдели, поминая Господа, Богородицу, Николу Угодника и своих святых покровителей, стали спорить, как легче спуститься с грузом по крутому склону. Полуденная сторона волока уже наполовину освободилась от снега. На склоне хорошо виднелась дорога, набитая тысячами ног и сотнями нарт казаков Хабарова, Онуфрия Степанова, стрельцов Зиновьева и самовольных беглых ватаг. Где-то внизу, в заметённой снегом долине, сочилась подо льдом речка Урка, впадавшая в Амур.

Полсотни беглецов, оставшихся при атамане, готовились спускать груз и струги в долину. Сделать это разом было невозможно. При поредевшем отряде кому-то надо было караулить добро от тунгусов на продувном белке, кому-то обустраивать табор в долине, остальным впрягаться в бечевы. Шумно суетился Федька Москва, как бывалец и знаток вспоминал свой прошлый спуск в долину. По его совету бросили жребий, кому чем заниматься. И выпало Федьке караулить добро на хребте, амурская воля не спешила принять его в другой раз.

Наконец весь груз был перевезён в долину, под снегом найдены верховья Урки не шире полутора саженей. Здесь был оставлен обустроенный табор, на котором простояли почти неделю, к вольному Амуру потянулись гружёные нарты и рассохшиеся за зиму струги. Караван продвигался медленно, после полудня наст раскисал под солнцем и не держал даже людей на лыжах. Дети и женщины расчищали путь, Васятка Перелешин работал наравне со всеми, помогал отцу с матерью, ещё успевал крутиться возле Марийки.

– Жених! – с улыбкой указал на него Федьке Евсееву атаман Никифор. – Тебе помощник.

– Молод! – просипел Фёдор простуженным голосом. – Какой из него муж? Они одногодки. Побалуются и разбегутся. А двоих себе на шею сажать я не буду.

– Это как Бог рассудит, – вздохнул атаман, перевёл взгляд на Петра Осколкова и свою дочку с умученным лицом. Зять терпеливо поучал молодую жену, что-то выговаривал ей и утешал.

Русло Урки было очень извилистым со множеством промёрзших мелей, из которых торчали обнажившиеся камни. По берегам росли сосны, осины и берёзы, летом течение подмывало берега, упавшие деревья часто перегораживали путь, который ко всем трудностям волока приходилось прорубать и пропиливать. Караван продвигался медленно. Рассохшиеся струги скрежетали днищами по камням. С каждым солнечным днём снега на русле речки становилось меньше, скукожившиеся сугробы оставались только в тенистых местах. Обнажившийся лёд к полудню начинал подтаивать, покрываться лужами и сочиться между камней.

Ерёмка Елфимов со своими людьми нагнал караван неподалёку от Амура. Они приволокли нартами парус, снасти с дощаника и четыре пуда богородичных свечей, оплаченных, но не взятых казаками Донщины. Прихватил Ерёмка и котёл из бани Тугирского острожка.

– Не мы, так тунгусы бы утащили, – отмахнулся от расспросов атамана. – На лето там никого не останется.

Атаманских сыновей с ним не было. Не было и Лёвки с Пахомкой. Все они отказались идти на Амур, решив вернуться на Лену и сдаться на милость властей. Когда ватажка Ерёмы вернулась в Тугирский острожёк, его зимовейщики, оставленные Толбузиным: десятник Нерчинского острога Зотька Титов, енисейские казаки Кузька Филиппов с Ивашкой Круглым смолили старый толбузинский струг. Они доели оставленный воеводой хлеб, продали богородичные свечи и с церковной казной в двести сорок соболей, с собольими хвостами и пупками-брюшками готовились плыть в Якутский острог. К ним собирались примкнуть братья Черниговские с жёнами, промышленный Лёвка Терентьев – покрученник Луки Новосёлова и беглый пущинский работник Пахомка. Ни уговоры, ни угрозы Ерёмы на них не подействовали. Он отобрал у Лёвки с Лукой и у атаманских сыновей всё, что можно было отобрать: оружие, награбленные и добытые зимой меха, оставив их в устье Тугира в одной одежонке с засапожными ножами.

– Вот ведь, бес попутал и заморочил! – всхлипнул атаман. – Доброй волей сунули головы в царские петли! – И замотал головой, сжав ладонями обветренное лицо. – Жестоко взыскал с меня Господь за мщение Лаврушке. Знать бы наперёд, потерпел бы изверга, пока тот сам не издох. – Прости, Господи! – Размашисто перекрестился, распрямляясь. – Только назад сыновей не воротишь… – Смахнул с глаз слёзы. – Пятерых детей поднял, думал, не оставят в старости, и вот…

– Не пропадёшь, не бросим! – как могли стали утешать его дочь и зять.

– Только вы у меня и остались! – выплакался атаман.

Анна Перелешина, которой атаман тайком любовался в пути, вдруг подошла к нему с перекошенным от сострадания лицом, ткнулась лбом ему в грудь:

– Мы теперь все родня, дядька Никифор. – Тоже всхлипнула. – Не бросим друг друга.

Своим женским чутьём она догадывалась, что нравится атаману, хотя тот, в отличие от других, ни словом, ни взглядом не сманивал её от мужа. Потеплело и на душе Никифора, снова в который раз, он удивился, как меняет улыбка лицо этой женщины, подумал: наверное, её муж, мельниковский сын Ивашка, ещё в юности увидел свою судьбу в радости и навсегда прикипел к этой улыбке.

С Ермогеном у атамана случился другой разговор, в смятении души он в очередной раз искал сочувствия и доброго совета, а получилась исповедь без аналоя и причастия.

– Жестоко карает Господь за прошлые грехи, думал, отмолены и забыты, ан нет. – Жаловался вечером у костра, отрывая монаха от молитвы. – Говорил тебе, смолоду всё выгод искал, лёгкой жизни, крутился, как змей на сковороде, думал, вся жизнь впереди, успею отмолиться. А Господь взыскал при седых усах через детей. Думал, они будут лучше, чем я, грешный, всё-таки не голодали, не мёрзли… Ан нет, по крови приняли мои богомерзкие страсти, теперь будут страдать, а я мучиться, глядя на них. Надо же такое удумать? Нет страшней кары, чем через детей. – Смахнул навернувшиеся слёзы и вскинул на монаха горестный взгляд… – Поймёшь ли? Ты один, тебе это не грозит. – Сказал и заметил, как на мгновение боль покривила лицо монаха. – Прости! Глупость сказал!

– Глупость! – согласился Ермоген. – Мне за всех больно, как тебе за своих детей.

И опять он молился всю ночь, а Никифор лежал на подстилке из хвои, в своём волчьем кукуле, купленном ещё в Енисейском остроге, смотрел в чёрное небо с ясными звёздами, думал о прошлой жизни и о той, новой, которую предстояло дожить. И ему мучительно хотелось начать всё заново и по-другому: любимая жена, как Анница Мельничиха, дети, похожие на её детей, пашня, земля-кормилица.

Среди сибирского служилого люда казаки, имевшие жён и детей, почитались за редких счастливчиков, хотя часто семья была для них обузой. Никифор перебирал в памяти и не мог вспомнить кого-нибудь из сослуживцев, кому повезло с семьёй больше, чем ему самому. Промышленные люди в поисках воли и богатства, в надежде на счастливое благополучное будущее в большинстве своём оставались одинокими до старости. И только пашенные крестьяне всеми правдами и неправдами старались обзавестись жёнами, без которых жизнь на земле была непомерно трудной. Никифор смотрел в звёздное небо, претерпевая боль, и своей прошлой, и нынешней казачьей доли ему уже совсем не хотелось.

Каждый пережитый день приближал беглецов к Амуру. Солнце светило всё ярче, к полудню в зимней одежде становилось жарко, стали теплей ночлеги. Костры прогорали тёмными ночами до тлевших углей, потом снова разгорались жарким пламенем от дров, подброшенных сонными караульными, не столько для тепла, сколько для света. Гасли звёзды, серело небо. Утренний караул с нетерпением будил спутников, и начинался очередной день. Беглецы спешили, опасаясь застрять из-за паводка на Урке, но здесь не было ничего похожего на приближавшийся ледоход. Таял и оседал лёд на открытых местах, сочилась вода между камней. Тянуть струги становилось всё трудней. Их протягивали через перекаты и мели где на нартах, где, делая запруды, перегораживая таявшую речку парусом, чтобы поднять уровень воды. В каждодневных трудах пришёл снегогон-апрель.

На Родиона Ледолома, если кто просыпался в ночи, то с любопытством смотрел в чистое звёздное небо и, радостно поворочавшись, снова засыпал. Светлеющим утром с затаённым ожиданием уже все наблюдали золотившийся восток и улыбались друг другу. Ясный день на Ледолома предвещал доброе лето и обильный урожай, на что все надеялись, во что хотели верить. А день ненастный, ссора солнца со вздорным месяцем могли быть худым предзнаменованием на всё лето.

С надеждой на скорое благополучие караван нарт и стругов около полудня прошёл под отвесной скалой с крапом мелких, закрепившихся по трещинам берёзок и сосёнок. Речка Урка распахнула своё устье, открылась ледовая ширь большой реки, и первые нарты вышли к Амуру. Бурлаки бросили бечёвы, скинули шапки, завороженно разглядывали окрестности и противоположный берег.

– Воля! – завопил Федька Москва. – Здесь нас уже не догонят.

– Я думал, Амур шире! – тяжело дыша, пробормотал Мишка-есаул, шедший впереди. – А тут вроде Лены против квасной избы на погосте.

– Шире! – заспорил Федька Москва, утирая потное лицо шапкой. – Как за Киренгой.

Ермоген размашисто перекрестился, переводя дыхание, сделал несколько шагов к Амуру. Струившийся по реке ветер затрепал его волосы с густой проседью и совсем седую бороду. К нартам киренских беглецов-ертаулов со скрежетом подошли другие и третьи. Под скалой скрипели днищами струги, слышалась добродушная перебранка тянущих их людей, возгласы: «Дошли-таки!»

– Что Лена, что Амур!.. – прошепелявил беглый монастырский вкладчик, всё еще упираясь двумя руками в остановившиеся нарты: то ли толкал их, то ли волокся за ними, оставаясь полусогнутым, не в силах сразу распрямиться, глядел из-под сморщенного лба на покрытую льдом реку. Затем он встал на колено, потом с трудом поднялся в рост, удивляясь, что дошёл-таки до Амура, не умер в пути. – Ну и ладно! – бормотал, оправдываясь. – Лягу первым в здешнюю землю, всё ближе к Богу буду молиться за вас.

Был ясный весенний день. Большая река дремала под почерневшим, ноздреватым льдом. Блестели сглаженные ветрами и солнцем торосы. Полоской холмистых гор, освободившихся от снега, темнел другой, противоположный берег. По слухам, где-то за ними было Богдойское царство. Свой же, левый, о котором так много говорили в пути, раскинулся ровной долиной за невысоким склоном, был покрыт сухой прошлогодней травой и окаймлён густой тайгой.

На лёд Амура уже были вытянуты все нарты и струги, а путники всё стояли с восторженными лицами, верили и не верили, что это конец их бегства, оглядывали окрестности, где намеревались жить. Ермоген вынес иконы на сухой берег, установил их среди камней и начал читать благодарственный молебен о благополучном окончании пути. Прикрывая ладонями огонёк свечи, возле него с печальным лицом каженника встал Ивашка Мельник. Он тоже по-своему радовался, что привел в благодатные места свою семью, ничуть не жалевшую об оставленной Лене. По крайней мере, так по их лицам казалось атаману к его доброй и печальной зависти. Широко расставляя негнувшиеся ноги, к ним ходульно приковылял Софон. Радостный Васятка Перелешин чуть ли не в обнимку стоял с Марийкой и тряс отросшей шевелюрой. Тяжести пути были закончены, начиналась новая иная жизнь. Доброе начало – половина дела: Родион Ледолом пока не обманывал.

После молебна, бросив на льду струги и нарты, шумная толпа поселенцев поднялись на невысокий яр к Лавкаевой крепостице, обильно обсиженной вороньём. Множество птиц раздражённо галдели на стенах из жердей и плетня, между которыми была засыпана земля, удивлённо таращились на пришельцев. Едва люди приблизились ко рву с осыпавшимися краями, вороны шумно сорвались с мест, возмущённо закричали. Бывшие даурские хлебные поля, расстилавшиеся до кромки тайги, заросли сорной травой и березняком. И этих полей было не так уж много, как представлялось Никифору по сказкам бывальцев.

Даурская крепостица и её окрестности удивили и разочаровали беглецов.

– Вот те и каменные дворцы, набитые золотом! – хохотнул Мишка-есаул. – Ну и горазд же врать Ярко.

После гибели атамана Онуфрия Степанова выходцы с Амура рассказывали об этих местах всяк по-своему. Кто-то вернулся едва ли не в одних портках, кто-то с десятком собольих шуб. Сказкам Ерофея Хабарова, которыми он сманивал сибирский люд, верили и не верили, но их помнили.

– То я вам не говорил, что здешние места бедные! – обидчиво вскрикнул Федька Москва. – На Зею плыть надо!

Никто амурского бывальца не поддержал, никто не стал с ним спорить. По лицам спутников Федька понял, что спутники просто устали от долгого, трудного пути, и с досадой отмахнулся от их безразличия.

Крепостица выглядела ветхой, заброшенной и маленькой. Даже по первым внешним прикидкам, ночевать в ней беглецам было бы тесновато. Но всё же она могла дать спокойный ночлег, защитить от ветра, стрел и неожиданного нападения. Выломленные ворота валялись на земле. Внутри было несколько приземистых полуземлянок с провалившимися крышами, накрытыми дерном, с невыветрившимся запахом тухляка и людских нечистот. Беглецы заглянули в землянки и поняли, отчего так много ворон на стенах. В бывшем жилье лежали остовы людских тел с жалкими остатками одежды, по которой узнавались казаки. Возмущённое вороньё, дав круг над городищем, с граем расселось на деревьях возле Урки.

– После гибели Онуфрия его выжившие люди пошли вверх по Амуру, к воеводе Пашкову, которому царским указом надлежало принять их под своё начало, – крестясь, сказал Ермоген удивлённо молчавшим людям. – Слышал, что возле устья Урки отступавшие казаки оставили самых немощных товарищей ждать помощи от Афонии. Видно, не дождались! Столько лет ждут отпевания, бедненькие. Вот Господь и привёл нас им в помощь.

Солнце погожего весеннего денька катилось к закату, оседая на розовеющий лёд. Об отдыхе и спокойном ночлеге, которых так ждали, можно было не думать. Ермоген выбрал место для братской могилы и вернулся к крепостице. Беглецы почтительно вынесли из землянок и сложили в ряд обглоданные кости казаков. При них не было ни сабель, ни пищалей, ни ножей. Не было на покойных сапог, шапок, зипунов, видимо, их не раз обирали таёжные кочевники, потому что свои, православные, побоялись бы не предать тела земле.

Ермоген зажёг тридцать семь богородичных свечей, по числу погибших, и начал отпевание. Половина отряда, окружив останки, крестилась и кланялась на восход, другая обжигала палки, крепила к ним сошники, чтобы копать могилу. Солнце опустилось ещё ниже, поторапливая заботами о ночлеге и ужине. Под берегом было много высохшего топляка и каменки, сложенные из речного камня, в которых выпекали хлеб проходившие здесь казачьи и промысловые ватаги. Федька Москва сёк топором колоду, а между ударами успевал выговаривать женщинам и руководившему выпечкой Станьке Каурко:

– Пахотной земли мало!.. Жить на кладбище не пристало, и лёд на реке ещё крепкий, можно идти дальше… На Зее уже тепло… Там, как на Руси, дубы растут, – распрямился с топором в руке и вытер пот со лба.

Дочь атамана и Анна-Мельничиха месили пресное тесто на лепёшки, воеводский повар с важностью знатока и с удовольствием на лице пёк блины на двух сковородах. Рассуждений Федьки они не слушали, женщины тихонько плакали, смахивая слёзы. Едва Федька замолчал, Мельничиха всхлипнула, жалея погибших:

– Бедненькие, столько лет не кормлены!

Атаман Никифор случайно оказался неподалёку, взглянул на свою дочку, потом на Анну. В печали она некрасиво морщила губы, но он уже этого не замечал. Москва продолжал взахлёб рассказывать о богатой зверем и рыбой реке Зее. Его не слушали. Каурко складывал выпеченные блины ровной стопкой, женщины тихонько оплакивали погибших.

– Там ягоды во! – Продолжая рассказывать, Федька показал фалангу большого пальца. – И растут гроздьями… Эти-то ладно, – кивком указал на мужчин, отпевавших покойников и рывших отопревавшую землю. – Слаще черники ничего не ели, они первый раз на Амуре… Ермогену говорю: «На Зею идти надо». Он-то знает… Молчит! – Обиженно воткнул топор в колоду и стал подбрасывать дрова в каменку.

Отпев упокоившихся без их имён, молившиеся казаки сменили тех, что рыли землю, а они, передохнув, стали готовить ночлег под открытым небом. О том, чтобы остановиться в Лавкаевой крепостице и городище, как предполагали от самого Киренского погоста, уже не говорили. Погибшие будто предупреждали о том, что место нечистое, и гнали путников дальше.

Подкрепившись едой и питьём, люди ещё долго сидели у костров, Ермоген на этот раз не уединялся от них для вечерних молитв, как было у него в обычае. Блики пламени высвечивали его волосы, будто присыпанные снегом, бороду, стелившуюся по груди. Монах говорил громким голосом, беглые казаки, промышленные и пашенные подтягивались к его костру, окружали плотным кольцом.

– Все мы, грешные, надеемся на милость Божью, однако как много зависит от нас самих! Васька Поярков первым из наших вышел на Амур, остановился на Зее, послал к даурам три десятка казаков и охочих. Ертаулы были радостно встречены тамошними жителями, накормлены и одарены. Но прельстил их бес в ответ на гостеприимство напасть на них и пограбить. И напали. Дауры отбились, убив нескольких казаков. Ертаулы вернулись к Пояркову, а тот, в гневе, прогнал их от себя зимовать как смогут. И они той зимой по грехам своим оголодали до людоедства: и своих умерших ели и дауров с орочёнами. И пошла по Амуру молва, что рыжебородые – людоеды.

От Хабарова они убегали при одном его приближении и довели тем самым Ярка до бесовского озлобления. А после него собрались скопом и побили войско Онуфрия. А ведь всё могло быть иначе, и жили бы мы с даурами мирно под властью нашего царя, и не было бы ни войн, ни убийств, кабы те, поярковские, не погрешили и не соблазнились грабежом в ответ на гостеприимство. И эти, которых мы отпели, были бы живы. Надо помнить грехи не только свои, но и единоверцев наших, чтобы не повторять, потому что совсем не просто наладить мир после Пояркова, Хабарова и Онуфрия Кузнеца. А наладить его надо. Иначе не выжить.

Ленские беглецы, почтительно выслушав монаха, повздыхали, покрестились и в задумчивости разошлись к своим кострам, затем лежали возле огня, наслаждаясь теплом и отдыхом, тихо переговаривались. Беглая Настица молча сидела рядом с Гришкой на овчинном одеяле, глядя на огонь, устало и грустно улыбалась своим мыслям. Мишка-есаул поглядывал в её сторону, вполголоса жаловался атаману:

– Ну, зачем ей этот малец? Я бы её не обижал и прокормил бы. Так говорит мне, что Гришку ей жалко. А тому бы в самый раз взять в жёны евсеевскую дочку…

Никифор кивал есаулу, но не слышал его, снова и снова думал о своём. С высоты жизненного опыта он понимал, что возвращение сыновей на Лену не может закончиться ничем иным, кроме тюрьмы, а в тюрьме покаянием под пытками. Иного просто не могло быть. О чём думали, на что надеялись, слушая жалобы и прельщения жён?

Продолжая расписывать прелести низовий Амура, Федька Москва улёгся поблизости от молодых казаков Гришки Мыльника с Васькой Бесом. Семейные, да с сединой в бородах, устроились особняком, подыскав уединённые места. Ермоген посидел возле костра, наедине со своими думами и ушёл к лежавшим в ряд остовам мёртвых казаков. Есаул продолжал любоваться Настей, её лицом в бликах костра.

– Всё равно ведь Гришка найдёт себе моложе и бросит её.

Последние его слова Никифор услышал:

– Ну и ладно, – встрепенулся. – Бросит – подберёшь!

Он понимал негодование товарища по побегу и даже завидовал ему: высокий, статный, нестарый, такие нравятся женщинам. Думал, что Мишка ещё сможет найти себе пару и даже новыми детьми успеет обзавестись, не то что он, Никифор, со своими седыми усами. Атаман никому не говорил про свою присуху. Когда шли по Олёкме – отмаливался от грешных помыслов. Но стоило Анне заговорить с ним, невинно поулыбаться в его сторону – и душа начинала томиться смутными надеждами. На Тугире, когда она с мужем и детьми подошла к воропыевскому зимовью, он успокоился, почти равнодушно смотрел на неё, весёлую, улыбчивую, красивую. На Урке даже сердился на Ивашку Перелешина, что тот равнодушен к жене. «Дурь!» – отмаливался. – Бесовский соблазн!

– Вот устроимся, – приглушённо сказал всхрапнувшему Мишке, – привезём жён, даст Бог, глупых своих детей вернём, всё наладится и успокоится.

Ночь случилась тихой и безветренной. Отпетые покойники с благодарностью дышали теплом, оберегали табор от нападений. На рассвете другого дня послышалось близкое токование тетеревов, лёгкие порывы ветра раздували тлевшие угли костров. До полудня покойных предали Амурской земле, накормили блинами, ими же и травяным отваром помянули их.

Атаман собрал всех своих спутников на сход, и они сообща думали, идти ли дальше, как предлагал Федька Москва, или остаться здесь. Говорили и спорили долго, к единому решению не пришли. В большинстве люди устали после долгого пути и хотели устраиваться на постоянное житьё не здесь, так поблизости. Спорщики спросили Ермогена, тот неопределённо ответил, что ниже по течению реки много полей. Вспомнил и про крепостицу князца Албазы, в которой останавливался Ерофей Хабаров, а затем отряды Онуфрия Степанова. Но до тех мест было ещё несколько дней волока по почерневшему, ноздреватому льду.

После полудня следующего дня суету на таборе и вокруг крепости прервал сигнальный свист. Ленские беглецы побросали дела и поспешно заперлись в полуразрушенной крепостице. С восточной стороны, из-за круглой, покрытой лесом сопки, которой заканчивалась равнина заросших полей, показались всадники. Увидев людей возле крепости, они остановились, их лошади закружили, затоптались на месте, стали сбиваться в табун. Беглецы, настороженно высматривая, не конные ли это тунгусы, которых на Амурской стороне Станового хребта называли орочёнами, влезли на заплот и подняли над крепостицей илимское знамя. Всадники, покружив на месте, уверенно двинулись вперёд, и вскоре стало видно, что это свои, бородатые, то ли казаки, то ли промышленные, одетые в зипуны и кожаные камлайки.

Бородачи безбоязненно приблизились к крепости. Все они были с гружёными заводным конями в поводу, иные даже с двумя. Атаман Никифор вышел к ним для разговора. Переговорив, он обернулся и помахал рукой, показывая, что можно выходить всем. Всадники стали спешиваться и рассёдлывать низкорослых, резвых лошадок. Это были две ватажки промышленных из двух десятков человек. Они промышляли соболей и лис неподалёку от Албазинской крепостицы в полутора сотнях вёрст от устья Урки. Увидев монаха, промышленные обрадовались, стали просить его благословить их и почитать благодарственный молебен, что удачно промышляли зиму и никто не погиб.

Божьей милостью и своими святыми покровителями хранимы они шли на Нерчу, в Толбузинский острог. По отпускным грамотам их сроки промыслов закончились, но возвращаться на Русь они не спешили, хотели промышлять ещё зиму, надеялись дать в Нерчинскую церковь заповедных соболей, а воеводе – десятинную пошлину с добытых мехов, купить в остроге муку, порох, свинец, выпросить у Толбузина новые отпускные грамоты. В остальном остроги пугали их чванством служилых и самодурством воевод. Среди вольных казаков с их воинским равенством и братством промышленным людям летовать было бы не в пример веселей, чем при Нерчинских острогах.

Узнав, что ленские беглецы решили обосноваться на Амуре, чтобы сеять рожь, овёс и пшеницу, промышленные стали расписывать прелести Албазинского острожка, который, по их словам, когда-то был подновлен русскими людьми и не разорён ещё три дня назад. И пашенных полей там было больше, и промыслы богаче здешних. Ермоген стал расспрашивать гостей о народах по берегам Амура. По словам промышленных, конные и оленные тунгусы по-прежнему кочуют по тайге, а оседлых даурцев на левом берегу нет. После боёв с рыжебородыми казаками Онуфрия Степанова маньчжуры насильно переселили их всех на другой берег Амура.

– Что я говорил?! – радостно заголосил Федька Москва. – Там места богаче здешних. Дальше идти надо.

– Богаче! – соглашались промышленные. – И берег там высокий, не заливается паводками. Если поселитесь в Албазинском, нам на Нерчу идти не надо: отправим туда передовщиков, чтобы оплатили десятину и выправили отпускные грамоты… С таким войском, как у вас, от орочёнов всегда отобьёмся и перелетуем вблизи промыслов…

Пришлые промышленные готовы были пристать к Ленскому отряду, чтобы укрепить острог и промышлять зимой под его защитой, а летом вместе сеять хлеб, не покупая его дорогой ценой. Пришлось ленским беглецам рассказать о себе. Промышленные с пониманием отнеслись к бегству казаков и пашенных, их не смутило убийство воеводы и даже вызвало одобрение, хотя Никифор говорил об этом, как о досадной случайности. Атаман покрутил длинный выбеленный сединой ус и обратился к своему войску: согласны ли принять два десятка православных с лошадьми?

Приняли. И Ермоген кивнул, соглашаясь с решением Круга.

Рассказами об Албазинском острожке гости быстро прельстили киренских беглецов и людей, приставших к ним в пути, хотя все они набродились и насытились кочевой волей. Словно знак свыше, раздались гул и треск, это лёд реки сдвинулся на сажень, с хрустом выдавив на обсохший галечник прибрежные льдины. Ленские беглецы кинулись к стругам, вытянули их подальше на сушу. Лёд снова с треском сдвинулся, река оживала и просыпалась на святого Антипу-водопола, в середине апреля. И опять беглецы приняли это за добрый знак на своё будущее житьё.

Промышленные люди одарили Ермогена заветными соболями, попросили почитать молебен о благополучном завершении промыслов. Слёзно помолившись, они оставили возле крепостицы своих заводных лошадей и отправились на звуки токующих тетеревов добыть боровой птицы, может быть, и зверя. Вечером на берегу возле движущегося, скрежетавшего и наползавшего на галечник льда женщины под началом повара пекли птиц, блины и хлеб. Ермоген снова читал молебен. На этот раз сухановские мальчишки, Федька и Пашка, как пономари, стояли по его бокам с горевшими свечками. Годами оставаясь без духовного пастыря, гости пели, умилялись и плакали. Каждодневный риск, выживание, удачи и неудачи, постоянная надежда на одну только Божью милость, обеты Господу и святым угодникам понуждали их держаться за Веру, как тонущего за спасительную бечеву. После многих чудесных спасений они взирали на монаха в его ангельском чине, как на посредника между ними и Небом, одаривали соболями, обещанными Богу и святым покровителям. И чудилось ленским беглецам, что вместе с ними подпевают и умиляются общей молитве отпетые и преданные земле казаки Онуфрия Степанова.

Ночь была коротка. Поблизости от крепостицы паслись кони со стреноженными жеребцами, слышался их храп, приглушённый перестук копыт. Лёд в реке двигался всё быстрей, поднималась вода, подтапливая берег. После завтрака Ермоген сказал, как отрезал:

– Пойдём в Албазинский острожёк!

– Надо идти! – согласился атаман. – Сегодня начнём чинить и смолить струги.

И снова мужчины сообща решали, кому сочить смолу, кому рыть корни берёз на потрёпанные связи лодок. Едва река очистилась, при отдельных плывущих льдинах беглецы загрузили струги железом, мукой и зерном. Лодки просели по самые борта и могли принять только гребцов. Казаки и промышленные срубили, вынесли к реке и связали в плоты сухостойные деревья. После молебна о продолжении пути промышленные оседлали и завьючили своих лошадей, казаки с детьми и женщинами заняли места в стругах и на плотах, оттолкнулись от берега, степенное течение реки с редкими плывущими льдинами подхватило их и повлекло вдоль берега, то высокого, вздымавшегося лесистыми сопками, то пологого и низинного.

От воды веяло холодом, с берегов доносились запахи талой земли, дни становились всё теплей. На суше оживали комары, пока ещё сонно покусывали людей, примеряясь к будущему жору. Осторожно и неспешно караван продвигался в незнакомые места, струги не отрывались от плотов. Беглецы внимательно осматривали берега реки и острова, бывалец Федька в первом струге то и дело вскрикивал, узнавая какие-то приметы, места, вспоминал походы казаков удалого атамана Онуфрия.

Ночи были светлы, к суше беглецы приставали только по крайней нужде. Уже на четвёртый день плоты и струги прошли между заросшим кустарником островом и причудливым отвесным скальным берегом, будто сложенным из огромных кирпичей печником-великаном. Затем плыли возле яра, который то повышался, то понижался. Ермоген тоже сидел в первом струге, пристально вглядывался в окрестности, настороженно крутил головой, покрытой камилавкой, и наконец дал знак, чтобы гребцы пристали к берегу под высоким яром, который резко понижался, прорезанный сухим оврагом. Дальше тянулся низинный берег. По всем приметам где-то здесь была крепость даурского князца Албазы, без боя занятая полком Хабарова.

Атаман Никифор заволновался от странного предчувствия. Струги один за другим причаливали к берегу из обкатанного водой гладкого галечника. Плывшие на плотах мужчины шестами подводили их к суше. Два десятка казаков и промышленных поднялись на яр к небольшому острожку, который, как и Лавкаев, был поставлен из жердей, обмазанных осыпавшейся глиной. По его углам стояли небольшие башенки, под ними полузаваленный землёй выход к реке. С восточной стороны стена крепилась казаками уже по-русски, острогом, ворота, набранные из жердей, были распахнуты настежь. Внутри крепости пустовали несколько полуземлянок с плоскими крышами, между ними чернели круги кострищ, оставленные ночевавшими здесь промышленными ватажками.

На берегу, в стороне от реки, было уже по-летнему жарко. Казаки и промышленные кто с любопытством, кто с разочарованием осматривали Албазинский острожёк, по сказкам Ерофея Хабарова, отстроенный его казаками едва ли не городом с посадскими избами государевых крестьян. По-разному вспоминали о нём люди Онуфрия Степанова, вернувшиеся с Амура. Беглецы набились в него, с любопытством рассматривая закоулки и землянки.

Атаман Никифор стоял на яру, на некоторое время забыв об утрате сыновей, с восторгом глядел на окрестности. Он слышал много сказок об Албазинской крепостице, но представлял её совсем другой. К восходу от него расстилались бывшие поля, очищенные от камней, отличавшиеся от диких полян. Они были покрыты пробивающейся зеленью трав, молодыми сосёнками и берёзками. На какой-то миг на атамана нахлынули воспоминания о степной батьковщине, путь к которой был заперт немыслимыми преградами. Прежде такие воспоминания вызывали в нём неприязнь ко всем иным местам Сибири. На этот раз они не саднили душу, будто распахнула объятия новая, ласковая, Родина.

К атаману подошёл молодой Гришка Аксамитов с увезённой им полюбовной жёнкой. Ещё переводя дыхание после подъёма, они тоже стали осматривать окрестности. Веял свежий ветерок, отгоняя оживший гнус. Настя стояла с открытым лицом и улыбалась, надеясь, что это конец долгого и трудного пути. Гришка, молодой, глупый в своей щенячьей радости, восторженно похохатывал.

– Нравится? – спросил их атаман.

– Лишь бы не голодать и не скитаться дольше! – ответила Настя.

– Ох, и заживём! – приплясывая, повизгивал Гришка.

– Братцы! – обернувшись к крепости, крикнул атаман Никифор, будто его вдруг осенило. – А ведь завтра Егорий, наш казачий покровитель!

Об этом смутно помнили все, но в заботах пути и дня праздника не ждали, к нему не готовились.

И опять путники приняли за хороший знак свыше, что они прибыли на место новой родины именно ко Дню святого Егория. Для начала, как водится перед всяким начинаемым делом, Ермоген читал благодарственный молебен о благополучном прибытии, казаки и промышленные радостно крестились и кланялись привезённым образам. Затем до конца дня они переносили привезённый груз в крепость, устраивались рядом с ней на ночлег.

Повар Каурко присмотрел одну из крепостных полуземлянок, слегка подновлённую казаками или останавливавшимися здесь промышленными людьми, и заявил:

– Здесь будет кухня!

– Здесь так здесь, – согласился есаул. – Куда-то надо сложить твои котлы и сковороды.

– И сделать ларь для муки… Завтра же.

– Ларь подождёт, других дел много. Пока будешь сам отгонять мышей от мешков.

Ермоген с горящей свечой стал обходить ветхое укрепление снаружи и изнутри. За ним с иконами в руках, распевая молитвы, крёстным ходом прошли казаки и промышленные. Монах собрал свои образа и велел поставить их в другой землянке, против облюбованной под кухню поваром Станиславом. Люди разбежались по своим делам, а он уединился для молитв и размышлений, наособицу от табора.

Ещё не зашло солнце, с реки повеяла прохлада и стала пригибать к земле дымы костров. Вдали показались всадники, возвращавшиеся с устья Урки. Готовившиеся к ночлегу и празднику ленские беглецы порадовались, что те не передумали летовать вместе с ними, сеять яровые злаки, укреплять острожёк для своей дальнейшей жизни и безопасности. При них было около четырех десятков крепких, низкорослых лошадок, с которыми атаман связывал многие надежды.

Лошадей в эту ночь принято было отпускать на отдых, давая им вольный выпас. По русским поверьям, в это время скотину пас сам Егорий-скотопас. Прибывшие промышленные не погрешили против обычая, дабы не рассердить святого, не стали спутывать на ночь даже жеребцов, которые могли увести табун.

Как принято на Руси со времён стародавних, в то утро все поднялись до восхода солнца у дотлевавших костров. На пробивавшейся зелени лежала святая роса. Мужчины и женщины, разойдясь в стороны, скрывшись от глаз, сбросили одежду и обнажёнными валялись в росе для укрепления сил, здоровья и бодрости духа. С восходом солнца праздник продолжился пением, молитвами и обильным завтраком. И только атаман уже думал, кому на другой день крепить острог, кому чистить поля под пашню, готовить хомуты и оглобли под сохи и ральники. Но всё это завтра. Пока веселились беглецы и путники, всеми силами показывая радость празднику и святому покровителю Егорию.

На другой день атаман собрал общий сход. На поспешно сооруженный стол поставили иконы, привезённые с Киренги, усадили Ермогена. Помолившись перед началом начинаемого дела, мужчины расселись на весенней траве. Атаман скинул шапку, поклонился на все четыре стороны, испросил у спутников дозволения слово молвить, затем с поклоном обратился за тем же к Ермогену. Монах кивнул. Атаман набрал воздуха в грудь, заговорил о дальнейшей жизни и насущных делах. Главных из них было два: поднять пашню с помощью лошадей и засеять ярицу, а свободным от сева людям рубить деревья в три сажени высотой, очищать от веток и коры, волочь к даурской крепостице, чтобы поставить вокруг неё надёжный заплот.

– Первым делом каменку сложить в острожке! – поперечно вскрикнул повар. – Если каждый будет печь сам себе, много не наработаете.

– Хлеб надо печь на всех, – согласился атаман, сминая в руках шапку. Дел было так много, что голова шла кругом. – Мишка! – окликнул есаула. – Подумай и займись… Надо бы и рыбки поймать на уху.

Сход с атаманом согласился, Ермоген соборные решения благословил. Казаки, пашенные и промышленные стали спорить и советоваться, распределяя между собой работы.

Есаул с помощниками наносил камней с реки для каменки, проворный Кондрат Суханов нашёл глину.

– Смотри, какая, – показывая Мишке, мял её пальцами, – красная да жирная, в самый раз лепить посуду, не только чтобы сбить печку.

К полудню задымила сырая каменка. Каурко, тщательно промыв руки, надел белый колпак, который всегда носил за пазухой, и замесил кислое тесто в банном котле, привезённом с Олёкмы.

Слегка подновив кухонную землянку, есаул со своими людьми забросил неводную сеть. Чтобы вытянуть её, пришлось впрягать лошадей. Сеть кишела рыбой: скатывавшимся из притоков молодняком кеты. Амур щедро одарил своих новых поселенцев калугами, осетрами, карпами-желтощеками, стерлядью, сазанами, мелкой соровой рыбой.

Люди, разошедшиеся по тайге и по полям за лесом и жердями, тоже радостно открывали для себя местные дары природы: с обнажившейся от снега земли горстями собирали прошлогоднюю бруснику и морошку, морщась от кислоты, набивали ягодой рты, насыщались до оскомины.

Потянулись напряжённые трудовые дни, между делами которых поселенцы успевали исследовать окрестности, где им предстояло жить, и открывали для себя всё новые, сулящие благополучие прелести Приамурья: озёра на низинном берегу ниже острога по его течению, которые заливались половодьями и кишели амурской рыбой. В тайге было много боровой птицы и дичи.

Между тем вместе с присоединившимися промышленными отряд Никифора Черниговского снова насчитывал больше восьми десятков мужчин. Объединённые общими замыслами и надеждами, они брались за дела какие кому милей. Пока одни делали хомуты и оглобли, другие расчищали полосы вокруг полей, пускали пал с наветренной стороны, выжигая прошлогоднюю траву, прошлись по заброшенным даурским полям, выдирая с корнем молодые деревца.

Старый Софон пытался показать спутникам, что и от него тоже есть польза, пробовал пахать почти целинные поля, но, походив за сохой, к полудню упал на землю без сил. Рубить лес на острожины, он тоже был слаб, разве только ходил с вожжами следом за конём, волокущим бревно. Ему нравилось бродить по окрестностям, высматривать новые места, ловить рыбу. Пользы от старика было мало, но его не укоряли, помышляя и о своей одинокой старости. Разве иногда язвили:

– Обещал помереть на новом месте, а всё ещё живой, милостью Божьей!

– Какая это милость? – крестясь, всхлипывал старик. – Не берёт безносая холера, потешается… Шли с Лены – тяжко было, но спал всласть. А тут, опять, как в монастыре, до утра не могу глаз сомкнуть: молись, не молись – всё одно.

Когда стали рубить общую баню, он перестал жаловаться на слабость и сонливость, со знанием дела спорил и советовал, где и как её строить, чтобы вода была рядом и весенним паводком не смыло. Как водится у стариков, больше суетился и говорил, чем работал, но к нему прислушивались, опыт у Софона был богатый, хоть вспоминать прошлого он не любил: смолоду колесил по Сибири, строил не один острог, промышлял, торговал, воевал, избирался целовальником. На новом месте он тоже уже исходил не одну версту и нашел добрую глину для банной печки. Сгодился для неё большой котёл, прихваченный Ерёмой Елфимовым из Тугирского острожка. Софон этот котёл хвалил, помогал плотнику Ерофею Творогову тесать банные берёзовые бочки, искал по округе лиственничные лесины с выгнившей сердцевиной, чтобы подвести воду лотками. Едва накрыли крышу, старик переселился в банный сруб да так и остался острожным банщиком.

Приострожные места продолжали удивлять беглецов. Один из казаков, расширявших осыпавшийся ров, которым с трёх сторон была защищена прежняя крепостица, восторженно закричал, что под дерном чернозём в поларшина. Такую землю видели только запорожцы на украине Речи Посполитой, на Лене вершок чернозёма – и тот был редкостью. Вскоре другой землекоп очистил от земли украшение, отлитое из серебра. К нему сбежались строители и бывшие поблизости землепашцы. Найденную безделицу передавали из рук в руки, удивлялись форме и причудливому рисунку, сделанному неведомым народом. В Сибири подобных украшений отыскивалось много, они ходили по рукам, их продавали, серебро и золото переплавляли, не раз находили остатки плавильных печей, но никто не знал, кому всё это принадлежало. Разве в сказах кочевников сохранялись смутные предания о народах, ушедших в лучшие края или даже зарывшихся под землю.

Пётр Осколков подкинул на ладони найденную безделицу:

– И на Колыме и Лене у диких народов таких безделушек много, но никто не знает, откуда они взялись, – поскоблил край ножом, пытаясь понять, из какого металла отлито украшение. – На Колыме тунгусы брехали, будто знают серебряную гору, сбивают с неё стрелами вислые сосульки руды. Наши с ног сбились, отыскивая, и всё зря. – Пётр вскинул на товарищей глаза с хитрым прищуром: – Дал бы нам Бог найти здесь серебряную руду – царь бы всё простил и наградил так, как на уме ни у кого нет.

Его слова вдохновили поселенцев: громче застучали заострённые колья с обожжёнными концами, чаще замелькали деревянные лопаты, выбрасывавшие грунт, но больше серебра не нашли ни в тот, ни на другой день. А Петруха выкупил безделицу у нашедшего её землекопа.

После дневных работ беглецы собирались в крепости, запирали ворота, выставляли караульных, исполненные усталой радости за трудный, но удачный день, приближавший к будущему благополучию и воле, готовились к ночлегу: кто в осыпавшихся землянках, кто вповалку под открытым небом. Горели костры, пахло печёной рыбой и подгоревшим мясом, как в большой семье, все старались помочь и угодить друг другу. Даже неугомонный Федька Москва никого не ругал, после позднего ужина глядел на небо с крапом звёзд и растягивал в улыбке большой губастый рот в рыжей клочковатой бороде.

День настал, после утренних молитв мужчины запрягли коней в хомуты, оглобли, ральники и плуги. Непривычные к ним лошади храпели и лягались. Их со смехом вели под уздцы и вскрылись первые чёрные отвалы пашенной земли, потянулись борозды к розовевшему на восходе небу.

Едва закончился сев, в верховьях реки показался плот с десятком плывущих на нём людей. Караульные кликнули атамана. По виду и одеждам приближавшихся решили, что плывут свои, русские, и не стали отвлекать казаков с промышленными от насущных дел дня. Атаман вышел на яр, его заметили с реки, стали махать руками, и он разглядел на плоту знакомых людей, ушедших из его отряда на службы к воеводе Толбузину.

Оврагом атаман спустился к воде. Плот заскрежетал галечником и приткнулся к берегу, с него спрыгнул грузный Оська Подкаменный, подошёл к свату в заломленной бараньей шапке, с саблей на боку. Его мокрые усы висели ниже давно не бритого подбородка, седой чуб, ниспадавший из-под шапки, лежал на щеке. За ним, закрепив плот, один за другим потянулись Федотка Лукьянов, Микулко Еремеев, Федька Давыдов – убийцы воеводы Обухова, подошли другие запорожцы и промышленные, отделившиеся от отряда на Становом хребте. Вернулись все, кроме поляков.

– Как службы у воеводы Толбузина, сват? – насмешливо спросил Никифор.

– Расскажем, ничего не скроем! – пожал дородными плечами Оська, шмыгнул пухлым облупившимся носом, рыхлое лицо его напряглось, глубже обозначились морщины.

В поздних сумерках вечера, после обыденных работ, казаки и промышленные отдыхали. Ненавязчиво гудели, лезли в лица комары, которых здесь было меньше, чем на Лене, запорожцы обстоятельно говорили о службах в нерчинских острогах под началом Лариона Толбузина.

– Сказали воеводе, как на духу, – трубным голосом делился Оська, – что убили илимского воеводу, хотим служить в его войске. Он так же прямо ответил: «Служилых не хватает, а принять вас не могу: потому как обязан заковать и отправить в Илимский или Якутский остроги.

– Что не заковал? – насмешливо спросил Мишка-есаул.

– Нас почти полтора десятка, а их при остроге – два, половина в караулах да на посылках, и среди тех смута. На пашковских казаков у Толбузина надежды нет, они шесть лет без государева жалованья. Накормили нас рыбой, мы их – хлебом: сами-то они который год маются бесхлебьем. Мы с ними поделились мукой, дождались ледостава, связали плот и поплыли по Шилке в Амур. Ляхи остались у Толбузина на милость властей. У них надежда, что вернут королю в обмен на православных пленных. На Урке, на Лавкаевом городище, увидели ваши следы, поняли, что поплыли дальше. Ну и мы следом: думаем, примете, не прогоните!

– Не прогоним! – весело загалдели казаки и промышленные.

Лето шло в беспрестанных трудах, перемежавшихся праздниками и молитвами. На полях чаще других работал сам атаман, при остроге – его есаул Мишка Сапожник, которому после семнадцати лет пашенного принуждения по нраву были любые другие работы, только не эта. Густо поднимался крепкий, здоровый колос, урожай обещал быть обильней ленских жатв.

До Купалы беглецами и промышленными были поставлены две острожные стены, способные защитить от стрел и пуль, заложены три башни, построена баня у воды, расчищены будущие покосы. Общих работ стало меньше, появилась возможность устраиваться на зимовку семейно или братски.

Фёдор Евсеев с дочкой Марийкой вечерами строил землянку на месте будущего посада, чтобы к зиме отделиться от острожных ночлегов.

– Далековато воду носить! – спорила с отцом дочь, прикидывая свои будущие труды.

– Зато не затопит паводком! – степенно возражал отец.

– Правильно говоришь! – поддакнул ему Кондрат Суханов, устраивавший с сыновьями свою землянку по соседству.

О Федькиной жене-тунгуске известий не было. Он уже считал себя вдовцом и радовался тому, что не один, как большинство беглецов. Марийка помогала ему строить землянку, готовила еду, перетирала зерно между каменных плиток, пекла хлеб. Отец часто любовался своей черноглазой дочкой с приплюснутым носом и думал, глядя на неё, что она уже вполне готова стать женой. Женихов было с излишком. На пятнадцатилетнюю полукровку заглядывались многие холостые казаки и промышленные, манили её за себя замуж и матёрые пашенные мужики. Навязчиво крутился возле девки коротконогий, широкоплечий Васька Бес. Вот и на этот раз подошёл, сел на корточки, молча уставился на работавших отца с дочерью. Его чёрные жесткие волосы плетьми торчали из-под суконной шапки.

– Что расселся? – вспылила Марийка. – Пришёл, так помогай!

– Иди за меня, буду помогать и свой дом строить, – усмехнулся Васька, подёргивая стрелками реденьких усов под носом.

Марийка отряхнула ладони, распрямившись, повернулась к нему. Отец не видел её лица. Только Васька Бес вдруг возмущённо вскрикнул:

– Что ведьмачьи зенки вылупила? – Вскочил на ноги, приглушённо выругался, будто девка плюнула ему в глаз. Развернулся, шагнул было в сторону от евсеевской землянки, споткнулся, едва не упал, опять выругался, хотел что-то сказать и снова споткнулся.

Марийка хохотнула, а Бес срамословно заорал, кляня тунгусское отродье.

Фёдор Евсеев удивлённо распрямился, увидел поспешно удалявшегося жениха и дочь, пристально глядевшую ему в спину. Она обернулась к отцу со злым, незнакомым лицом перезревшей женщины. Через миг оно расправилось и стало прежним, свежим и задорным.

– Что ты ему сказала? Как отвадила? – морща лоб, спросил отец, соображая, отчего это родная дочь привиделась ему чужой.

– Бес он и есть Бес! – усмехнулась Марийка. – Спаси Бог от такого мужа.

Не подавала она надежд и Гришке Мыльнику, мнившему себя писаным красавцем. Он часто крутился поблизости от Марийки, как голубь перед голубкой. К Васятке Перелешину дочь относилась благосклонно. На общих полевых и острожных работах Фёдор часто замечал их рядом, с насмешками гнал парня в помощь отцу и матери, отмечал про себя, что Васятка трудолюбив, не слаб, хотя телом ещё жидок и шея тонкая, как у птенчика. Не такого жениха хотел заполучить себе в помощники.

Стены землянки он с дочерью выложил до Купалы. Хоть и под открытым небом, но в ней уже можно было жить. У беглецов при остроге не было к празднику даже слабенького ягодного вина, но народ веселился, дурачился и обливался водой. После Купалы к Евсееву с плутоватой ухмылкой в бороде да вразвалочку подошёл Федька Москва, вместо поздравлений стал язвить:

– Молодёжь-то ночью что вытворяла?! А твоя-то с Васькой Перелешиным?! Голыми скакали на берегу. – Москва пристально всматривался в лицо Фёдора, любопытствуя, как смутится степенный запорожец.

К разочарованию Москвы, в лице Евсеева не дрогнула ни одна жилка.

– Мы на отчине не то вытворяли. Да и на Лене тоже. На то она и молодость! – сказал, а про себя подумал: «Как знать, что по судьбе завязано?»

К Петровкам Фёдор с дочкой уже покрыл свою землянку, тесал двери, утеплял стены землёй. Суханов с малолетними сыновьями тоже покрылся, они уже ночевали в своём углу. Марийка готовила еду на костре и на них тоже. Мальчишки ходили за водой, приносили дрова. На закате дня, после общих работ, к ним подошёл атаман Никифор. Постоял, посмотрел на будущее временное жильё:

– Вот и прошёл год нашей вольной жизни! – сказал, присаживаясь на траву.

– Прошёл! – обернулся к нему Фёдор. Оба они ни словом не обмолвились о грехе убийства воеводы, о расплате и покаянии, хотя Никифор думал об этом постоянно. Не за себя боялся, за сыновей, добровольно, по глупости своей, положивших головы на плаху.

– Невеста! – кивнул атаман на девушку. – Не успеешь оглянуться – станешь дедом.

– Давно уже! – отвечал Фёдор. – На прошлые Петровки, перед бегством, старшая дочь была на сносях.

Ни вспоминать, ни говорить о прошлом им не хотелось. Атаман кивнул и ушёл по своим делам, а к Евсеевым подошел Васятка Перелешин с сайдаком за спиной и двумя подбитыми тетеревами в руках. Протянул одного Марийке, волнуясь, громко задышал, напрягся, побагровел лицом, набрался духу и выпалил:

– Дядька! Отдай мне дочку в жёны?!

Фёдор окинул мальца пристальным взглядом, присел на колоду, смахнул пот со лба, взглянул на потупившуюся дочку, сидевшую с одеревеневшим лицом. «Накаркал атаман, к добру ли, к худу?» – подумал и ответил, медленно подбирая слова:

– Отдать-то могу, если сама захочет. Да только жить-то как будете? Мне на шею сядешь или Марийку посадишь на своего отца? Сам-то прокормишь ли?

– Я пашу наравне со всеми, могу промышлять, – стал торопливо оправдываться парень, сильно волнуясь, не выпуская из руки птицу с раскинутыми крыльями. – Мельничное дело с малолетства знаю…

– Про промыслы забудь! Забрюхатишь девку, скроешься в тайге, а отец с матерью нянчись, – ворчливо пробормотал, вспомнив свою пропавшую тунгуску. – Да и нет у нас матери, а вернётся, так ей это не надо. А вот мельница – дело доходное. Не отказываю, но повременим, подумаем, – обнадёжил юнца.

– И за то, Спаси Господи! – поклонился Васятка, метнул на Марийку болезненный взгляд. Обнадёженный, бросил на траву вторую убитую птицу, скинул сайдак, собираясь помогать строить землянку, но будущий тесть опять расстроил жениха:

– Ко мне в примаки метишь или как? Лучше бы отцу с матерью да сестре помог.

Васятка смутился, рассерженно подхватил сайдак и тетерева, не прощаясь, ушёл, а дочка вдруг расплакалась, как малый ребёнок, растирая слёзы по щекам.

– Ты чего? – удивился отец, оборачивая её к себе за плечи. – Я же тебя силком не отдаю. На Лене соглашалась идти за пашенного, но тот был зрелый, матёрый, а этот кого?

– Я его во сне видела, когда ещё не видела, – давясь слезами, всхлипывала дочка. – И Чечуйский видела во сне. А когда приплыли, вспомнила сон и Васятку узнала.

– Ну, если судьба, так её на хромой козе не объедешь. Что слёзы-то лить? Как написано, так и сбудется. Я же не против, только думать надо, на что вам жить.

– Не пропадём! – успокаиваясь, зашмыгала носом дочь.

– Смолоду все так думают, а потом хлебнут горюшка – и умнеют. Лучше бы без этого.

Прошёл год со дня бегства бунтарей с Киренского погоста. На этот раз Петровки отмечали трезвей и веселей, чем в прошлом году: молитвами, гуляньем, плясками и заговорами. Станьке-повару заказали испечь или сварить добытого лося. Он с азартом взялся за дело, порхая над тушей в своём белом колпаке.

– Испеку! – похвалялся помогавшим ему женщинам. – Так испеку, что вы все вместе с моим блюдом свои языки проглотите.

Повар с раскрасневшимся лицом всё веселей носился по своей жаркой землянке, смахивая пот, и часто прикладывался к берёзовой фляге. Вскоре по острогу потёк такой дух, что заводили носами даже самые неприхотливые едоки. Ко времени общего праздничного застолья к атаману пришла смущённая Мельничиха, переминаясь, с недоумением пожаловалась:

– Станька отчего-то упал на пол, лежит не шевелится. Вроде живой, толкаем – мычит, как пьяный. В руках баклажка кислым вином пахнет. А что пить-то? Откуда у него?

Никифор, оторвавшись от дел, пошёл следом за Анной. В кухонной полуземлянке, возле печки, распластавшись, лежал пьяный повар. Атаман поднял баклажку, понюхал.

– Вино! Ягоду заквасил хитрый лях! – Из остывавших котлов с тушёным мясом шёл такой дух, что, зацепив пальцами горячий кусок, подул на него, бросил в рот, тоже замычал от удовольствия, шепелявя:

– Не диво, что покойный воевода наел брюхо мешком.

Отгуляли Петровки с годовщиной своей вольной жизни молитвами и песнями с плясками, обильной едой. Святые покровители не оставляли беглецов своей помощью ни в пути к Албазину, ни здесь, на новой родине. А вот ягодное вино поспело к празднику у одного только Станьки Каурко.

Евсеев с дочкой, как и Суханов с сыновьями, наслаждаясь тишиной и простором, уже ночевали в своих землянках, а зять атамана, Петруха Осколков, переселился с женой во временное зимовьё и строил просторный дом. Ему до праздника добровольно помогали казаки и промышленные.

– Чем расплачиваешься? – полюбопытствовал Никифор крепкой хватке зятя.

– А ничем! – с удалым видом ответил тот. – Проигрались в карты, отрабатывают долги.

Атаман ничего не сказал ему, отметив про себя округлившийся живот дочери, порадовался за неё и ушёл, размышляя, что всё это как-то нехорошо, хотя никто не заставлял дураков ни играть, ни строить чужое.

Вскоре, на летние Кузьминки, в видимых верховьях реки показались три больших струга. На этот раз на берег высыпало всё свободное население острога. Люди смотрели на приближавшихся гостей настороженно, гадали, кого несёт течение? Это могли быть казаки, посланные воеводами на поимку беглецов. Албазинцы на всякий случай запалили фитили пищалей, кто имел кремнёвые фузеи, подсыпал порох на полки запалов. Уже явно казаки, но в большинстве одетые в кожаные рубахи, причалили струги к берегу, заметив приготовления к обороне, закричали из-под яра:

– Мы от Толбузина, с Нерчи!

– Да это Обрашка Парфёнов! – сбив на ухо баранью шапку, подсказал атаману Оська Подкаменный. Его товарищи, ходившие к Толбузину, узнали ещё нескольких служилых. Казаки защипнули фитили ружей, отставили их в сторону и пошли к реке тропой, где местами, для удобства, уже была застелена лестница. Впереди всех с громкими приветствиями мчался Федька Москва. Переговорив с прибывшими, албазинцы всей толпой поднялись на яр. Возле острога гостей встретили почестями и хлебом.

Это были три десятка казаков из разбитого войска Онуфрия Степанова. Как и Донщина с товарищами, как Захар Леонтьев с отрядом, после поражения они вышли в Якутский острог, но после Амурской воли не смогли терпеть тамошние порядки и самовольно бежали обратно, на Амур. На Тугире казаки Обрашки встретили воеводу Толбузина, пристали к его отряду, шедшему на перемену Афанасию Пашкову. На Нерче пашковские казаки шесть лет служили без жалованья. В этом году им наконец привезли через Байкал деньги, сукна, холсты, неводные сети, а про приставших к Толбузину казаков забыли.

Они были такими же вольными людьми, как и ленские беглецы: обожжённые солнцем, обветренные лица, одежда без разбора статуса и происхождения, делали их похожими друг на друга. Обрашка ещё не старый, в самой силе, а лицо посечено глубокими морщинами, слегка прикрыто выгоревшей на солнце бородой, из которой, как яйцо из вороньего гнезда, торчал облупившийся нос, а под бровями мерцали глубоко запрятанные глаза.

Скинув шапку, степановский десятник поклонился Ермогену: – Помнишь ли, отче? Против устья Сунгари отбивал твой Спасский коч. Я был с теми, кто прикрывал отход походной часовни. Ты поплыл к морю, а мы высадились на берег и бились.

Едва Обрашка упомянул имя покойного Онуфрия, три десятка казаков и Федька Москва скинули шапки, закрестили лбы. По лицу Ермогена пробежала болезненная судорога, он пристально взглянул на казака, кивнул, перекрестился, с печалью опустил глаза, вспоминать прошлого не пожелал, только спросил:

– Про леонтьевских беглецов ничего не слышали?

Получив ответ, в задумчивости покачал головой:

– Через год после вас бежали на Амур. Вдруг и живы. А Захарка Левоньев с енисейскими, нерченскими, иркутскими казаками года за три до нас…

– Мы не бежим, мы идём на дальние государевы службы! – нахлобучивая шапку, объявил Обрашка. – Уж если служить царю без жалованья, так хотя бы на воле, не под воеводами.

– Сколько же служилых осталось у Толбузина на три-то острога? – с удивлением оглядывая прибывших гостей, спросил Оська.

– Мало! – оправдываясь, зароптали беглецы. – Мы на рыбе и дичи животы сквернили, без жалованья, босы, наги, а нас за побег из Якутского царь знать не желает. Ну и ладно, легче ему не будет, если мы помрём голодной смертью. Решили сплыть к вам.

Среди прибывших казаков были два тунгуса в кожаных одеждах, со связанными за спиной руками и тунгуска, в которой албазинцы не сразу узнали Евсеевиху, а Фёдор свою пропавшую жену. Её лицо было черней лиственничной коры, веки и подглазные мешки так вспухли, что глаза превратились в две узкие щелки, от уголков иссохших губ к ушам и подбородку глубокими бороздами тянулись морщины.

– Поймали нынешней ночью рядом со станом, – указали на них нерчинские беглецы. – Говорят, кантагирского рода, хотели пограбить нас из-за железа. «У лоча много железа, у кантагиров мало», – со смехом кивнул тунгусам десятник. А это толмачка, по-русски чешет будь здоров и срамословит почище новгородца. Говорит, была замужем за казаком.

– Это наша Евсеевиха! – загалдели албазинцы. – К своим бежала, что ли?

– К каким своим?! – выругалась женщина. – Поймали, силком у себя держали, чуть не уморили голодом и работой, потом продали этим, орочёнам, – кивком указала на пленников.

Два тунгусских мужика стояли в стороне с непроницаемыми лицами. Догадавшись, что говорят о них, присели на корточки со связанными за спиной руками. Фёдор с дочкой забрали жену и мать, повели в свою землянку.

Казачки первым делом прямо в остроге стали кормить гостей и пленных. Затем атаман собрал Круг возле недостроенной часовни между заплотом и надолбами. Из недостроенной проездной башни вынесли вытесанный стол, поставили на него иконы. Гости, увидев их, сорвали с голов шапки и попадали на землю.

– Те самые! – радостно загалдели, придвигаясь к иконам на коленях, отбивая поклоны и в черёд прикладываясь к образам.

– Сохранил-таки, отче?! – со слезами стали обнимать монаха. – В Кумарском остроге устояли благодаря Спасу и Богородице. При осаде от них были видения.

– Сохранил Господь! Я всего-то сберёг в пути! – оправдывался Ермоген, мягко отстраняясь от навязчивых объятий.

– Правда, не всё сбылось! – с печальным лицом ещё раз звучно приложился к иконе Обрашка. – Обещала, что выстоим осаду и будем жить на той земле долго, а мы не удержались.

– Осаду выстояли! – устало возразил Ермоген. – А когда завещано жить, Она не говорила. Даст Бог, на этот раз обживёмся.

Едва угомонились прибывшие казаки, атаман Никифор снял шапку, поклонился на четыре стороны, попросил у Ермогена дозволения слово молвить, потом с тем же обратился к албазинцам и приставшим к ним промышленным. По толпе пронёсся приглушённый рокот:

– Говори!

– Три десятка казаков, опытных в службах, искусных в боях хотят присоединиться к нам. Что скажете, братья?!

– Примем! – загудели собравшиеся.

– Вместе не только от даур и тунгусов, от маньчжур отобьёмся!

Атаман обернулся к Ермогену, но тот, опустив глаза, мотнул бородой и решение Круга не благословил.

– Ссориться с Толбузиным нельзя, – сказал тихо, но был услышан всеми. – Под ним ближайшие остроги. Он на нас надеется, мы на него. Казаки пусть живут здесь, сколько хотят, но сами по себе. А лучше бы им поставить свой острожёк. Хлебом мы поделимся.

Молчал атаман, молчали казаки и промышленные, думая над словами монаха. Потом загалдели, закашляли.

– Прав отче! – выкрикнул Осип Подкаменный. – С Толбузиным ссориться нельзя.

Казаки заспорили, заговорили громче. К атаману подступился Фёдор Евсеев. Скинул шапку, поднял руку, испрашивая дозволения слово молвить. Кивнул Ермогену, получив от него согласие, коротко и ясно выговорил:

– Нас, беглых и убийц воеводы, больше полусотни, если примем ещё беглых от Толбузина, могут послать полк из Якутского.

За прошедший год, в пути к Албазину и здесь, киренские беглецы немного подзабыли, какой на них грех. Простит ли их царь за верные службы, того никто не знал. Смущённо поглядывая на гостей острога, албазинцы стали соглашаться, что принимать их в свой Круг нельзя. Казаки Онуфрия Степанова тоже задумались, стоит ли брать на себя и делить вину киренчан? Их грех перед властью – самовольное бегство, был обычным, легко прощаемым.

Налился пшеничный колос, пришло время жатвы. Всё население Албазина: казаки, промышленные, гости вышли в поле, сжали пшеницу, связали снопы. Гумна при остроге не было, за другими спешными делами его так и не срубили. Высушив урожай по домам и землянкам тех, кто успел построиться между общими работами, начали молотьбу. Землю выстлали драньём, вышелушивая зерно, били по нему палками, водили по колосьям коней, подвязав лавтаки под хвосты. Для людей, посаженных в пашню на Лене, дело было обычным, но такого обильного урожая никто из них не видывал. Амурская земля щедро оплачивала крестьянский труд.

Привезённая с Лены мука кончилась, но появилось в достатке зерно. Повсюду слышался скрежет, это женщины с утра до ночи перетирали его между камней, затем пекли хлеб.

Иван Перелешин-Мельник поставил на ручье мутовку. На Лене даже такие маленькие простенькие мельницы облагались государевым налогом. Тамошние пашенные устанавливали их в тайных местах, затем убирали с глаз приказчиков и их соглядаев. Никифор и там не усердствовал в поисках прибыли казне, за что его уважали. Теперь же всем была воля, но вскоре ручей пересох. Иван Мельник перенёс деревянный барабан с камнями к своей землянке. На зависть другим женщинам и в поучение мужчинам, его жена, дочь и сын поочерёдно крутили грохотавшую мутовку и мололи муку меньшими трудами, чем другие.

По примеру Мельника казаки и промышленные тоже стали делать мутовки и ручные мельницы, а он, Иван, по решению Круга опять занялся нелюбимым делом: из каменной плиты долбил жернов для будущей большой мельницы. Евсеевиха же, ругаясь по-русски и тунгусски, перетирала зерно камнями. После пленения она тоже стала каженницей. Ивана Перелешина считали очарованным водяным, она же явно была сглажена лешим: не радовалась освобождению из плена, встрече с мужем и дочерью, неприязненно тёрла и тёрла зерно, срывая на нём запавшее в душу зло, требовала от мужа сделать мутовку, но ему за устройством землянки к зиме было не до этого.

Закончилась полевая страда. Албазинцы благополучно дожили до Семёнова дня, отстояв благодарственный молебен возле сырой, недостроенной часовенки, под которой был сделан амбар, встретили Новый год по православному счислению с радостью и надеждами на будущее. Прошёл год с тремя шестёрками от рождения Христова. Ожидаемого на Руси конца света не случилось, усердно ждавшие его и молившиеся вместо обыденных работ были обречены на голодную зиму. Знаменательным же там, за Уралом, прошедший год стал тем, что закончилась многолетняя война со шведами. В Смутное время российские бояре позвали их себе на помощь для защиты от русского народа. Вместо помощи шведы заняли северные земли Руси и силой удерживали их за собой.

Наступили дни благодатного бабьего лета. Беглецы и поселенцы спешно запасались ягодами и грибами, по избам и землянкам из пророщенного зерна гнали хлебную водку с первого урожая, продолжали строить жильё, промышляли птиц, сбивавшихся в стаи, ловили рыбу, сушили из неё юколу. Мишка-есаул соли на засолки не давал. Кончалась соль, убывал запас пороха и свинца, и не виделось албазинцам, как пополнить их.

Фёдор Евсеев ещё только потягивался, собираясь начать новый день. Жена, с которой он спал порознь, то ли дремала, то ли отлёживалась, а Марийки в землянке уже не было. Отец услышал, что она ломает хворост, чтобы растопить чувал, порадовался за работящую дочь-хозяйку и вдруг услышал возмущённые крики соседских двойняшек. Васька с Пашкой на рассвете обычно убегали удить рыбу.

– Не пяль зенки, а то опять ничего не поймаем!

– Хоть ночью иди на реку, чтобы тебя не встретить…

Услышал Фёдор и голоса удалявшихся мальчишек:

– Как уставится, так хоть сразу возвращайся и ложись досыпать…

Он поднялся, вышел из землянки. Чуть розовел горный хребет на востоке. Дочь молча ломала хворост, лицо её было слегка заспанным, глаза припухшими.

– Что так рано поднялась? – спросил отец, зябко зевая и крестясь на восход. Ночи и утренники были уже прохладными, прибивая гнус, а воздух чист, пах свежестью реки и рыбой.

Марийка не ответила, шевельнув плечами, дескать, проснулась и встала.

– Чего это на тебя ребятишки раскричались?

– Считают меня глазливой. Будто рыбалку им порчу.

Фёдор тихо рассмеялся и подхватил наломанную дочкой растопку. Вылез из своей землянки Кондрат Суханов, посадский человек, осмотрелся, перекрестился на восход, с улыбкой поприветствовал соседей. Едва устроившись в зиму, он уже шил на продажу ичиги, шапки, душегрейки, пользовавшиеся спросом у промышленных людей. Работа у него шла с виду легко и весело, между делами он успевал перебрасываться шутками с беглой соседской жёнкой Настей. Вместе с ней собирали ягоды и грибы его подросшие сыновья. Они же, восхищая её, азартно рыбачили, охотились на птиц, пекли их на углях, в то время как полюбовный Настин молодец Гришка Аксамитов всё ещё возился с устройством землянки.

Промышленные, получив свою долю зерна, готовились к зимним промыслам. Казаки собрались на Круг, стали распределять дальнейшие работы: вспашку новых полей, сев озимых. Пока земля не застыла, надо было углубить ров вокруг острога. Атаман никого ни к чему не принуждал, давая волю выбирать работу по душе, только убеждал, что поля надо расширять, а без глубокого рва вокруг стен зимовать опасно. Наравне со всеми он рубил и таскал лес, ставил тын, копал ров. Землянка, внутри острога, которую занимали Никифор с есаулом, была обустроена не лучше других, но уже накрывалась приказная изба, над которой возводили сторожевую башню.

Атаманский зять Петр Осколков между всеми общими делами сумел построить просторный дом с печкой по-белому и зазывал к себе тестя зимовать вместе. Никифор отказался, поскольку дом зятя был срублен не по совести. Традиции не попирались, никто его за это не осуждал, но народ всё видел, и атаман вынужден был блюсти себя ради общего благочестия. Киренские казаки, приставшие к ним в пути служилые, промышленные и гости с удовлетворением замечали, как в пику московскому жёсткому единовластию в Албазине возрождается былая соборность, не вытравленная их прежними службами и ссылками.

Отдыхали при остроге одни только аманаты-кантагиры. По обычаю их не принуждали к работам, наравне со всеми кормили и только на ночь запирали в отдельной землянке. Они со скучающим видом бродили среди вечно занятых делами рыжебородых «люча», с удовольствием слушали молебны и церковное пение, иногда от скуки помогали в ежедневных работах. Через месяц после пленения к острогу подъехали на оленях их сородичи, остановились в полёте стрелы, стали махать руками, показывая, что прибыли для переговоров. Атаман вызвал Евсеевиху. Она отъелась, пополнела и слегка похорошела, узнав кого-то из своих мучителей, плюнула на землю и отказалась толмачить.

Среди казаков Обрашки Парфёнова, ушедших от Толбузина, были свои толмачи. Худо-бедно они поняли и перевели, что старейшина рода предлагает поменять аманат. У пленных были семьи, они нужны были сородичам для промыслов. Старейшина предложил в заложники своего племянника, трёх девок и дал девятнадцать летних собольих шкур для мирного соседства и защиты кантагир от дючеров и богдойских купцов, которые требовали много соболей, но не защищали от врагов. Кантагирам же, как и всем тунгусам-ороченам, нужно было железо, в первую очередь ножи, топоры и котлы, за которые они обещали платить мехами.

После традиционного пира таёжные кочевники уехали вполне довольные встречей. Высмотрев обычное безбабье среди рыжебородых, они вскоре привезли ещё двух девок, видимо, сирот и вдов, которым трудно было прокормиться среди единоплеменников. Отказаться от женщин казаки не могли, с радостью приняли их, наказав послам везти других, а они прокормят и хорошо за них заплатят. Договорились так же и о ясаке пятьдесят соболей в год, но пока к девятнадцати летним шкуркам кантагиры не прибавили ни одного, только обещали дать весной.

Холостые казаки и пашенные тут же разобрали привезённых девок.

Ермоген, повздыхав, изрёк с безнадёжным видом:

– Грех, конечно, но что с вас, кобелей, взять?! Только прежде, чем жениться, окрестите дикарок, как младенцев.

Само собой разумелось, что в жёны тунгусок могли взять только невенчанные служилые. Мишка-есаул забегал по острогу и посаду, как кот, почуявший сметану. Он продолжал прельщать Настю бросить Гришку Аксамитова и перейти к нему. Высокий, статный есаул с редкой проседью в бороде ей нравился, она понимала, что под его защитой её жизнь была бы устроена надёжней нынешней, но просто так бросить Гришку совестилась, на предложения Мишки прямо не отвечала, только грустно улыбалась привычной, ничего не значащей улыбкой.

На этот раз Мишка влетел в аксамитовскую землянку и с ходу начал взывать Гришку к здравому смыслу:

– Ты молодой, невенчанный, тебе нужны дети, чтобы не побираться в старости. Ну, зачем тебе Настица, она чуть не вдвое старше? Есть тунгуска, молодая, красивая, работящая, детей тебе родит…

– А Настицу тебе? – насупившись, спросил Гришка, не переставая тесать драньё. Он ещё только устраивал нары, в углу землянки кучей лежал сухой мох, на котором полюбовно спали двое. Настя, с печальным лицом перетирая зерно между каменных плиток, оторвалась от работы, бросила на Мишку притаённый ласковый взгляд. Её печалили не столько грубый торг мужчин, открытый намёк на её бездетность, но нудная бесконечная работа и мучная пыль. Как ни плохо она жила с воеводским ключником, но мукой её муж обеспечивал.

– Мне! – вскрикнул есаул. – Присушила в пути, не идёт из головы и сердца. За тунгуску сам заплачу в казну.

Гришка посмотрел на свою полюбовную женщину, затем на Мишку и твёрдо объявил:

– Нет! Не дам!

Настя встала, отряхнула подол сарафана от мучной пыли.

– Пойдём, посмотрим!

– Кого посмотрим? – удивлённо пожал плечами Гришка.

– Тунгуску!

– А что на неё смотреть?

– Тебе в жёны, мне в работницы.

Мишка-есаул, учуяв в её предложении надежду, ухмыльнулся и торопливо объявил:

– Тогда пусть сам заплатит в казну пятнадцать соболей.

– У меня только пять! – пробормотал Гришка, всё ещё не понимая, куда и зачем его тянут есаул и любимая женщина.

Но они опоздали. Уже нашлись холостые пашенные, готовые внести обещанный кантагирами ясак за двух девок. Те замужеству не противились, и дело быстро сладилось. Ермоген крестил их, как младенцев, затем венчал с женихами, как девиц. Они не совсем понимали, зачем это надо, зато с младенчества знали обязанности жён и хозяек.

В тёплом, благодатном зоревике-сентябре албазинцы решили отправить посольство в Нерчинский острог к Толбузину. По словам степановцев и Оськи Подкаменного с товарищами, вернувшимися с Нерчи, церкви там были, но без попов. Протопоп Аввакум ушёл следом за Пашковым, а чёрный поп Сергий умер ещё при прежнем воеводе. По соображению этих людей в тамошней церкви должен был остаться антиминс, на котором можно служить литургии. О том, что Аввакум увёз его, слухов не было.

Ермогена обрадовала возможность получить антиминс. К тому же, по соображениям Круга, никто другой лучше него не мог говорить с воеводой Толбузиным, защитить беглецов и убийц Обухова своим словом и заступничеством. Чёрный поп согласился, что именно ему надо отправиться к воеводе. Озадачив собравшихся, спросил:

– Зачем вам илимское знамя? Верните!

Над строившимся острогом знамя никогда не поднимали, да и нелепо как-то было показывать на вольном Амуре своё подчинение Илимскому воеводству, от которого бежали. Казаки обернулись к атаману, тот пожал плечами:

– Лежит без надобности. Ладно, вернём!

С Ермогеном пожелали идти передовщики двух промысловых ватаг, приставших к ленским беглецам на Лавкаевом городище. Они надеялись получить от Толбузина продление отпускных грамот за десятинный вклад в государеву казну. Была в том хитрость. В Ленских и Енисейских острогах промышленные выкладывали всю добытую рухлядь, а приказчики и целовальники отбирали десятину лучшими мехами. На пути к ним купцы старались перекупить лучших соболей, а промышленные продать их или поменять. Албазинские же промышленные в обмен на отпускные грамоты хотели сами объявить свою добычу и оплатить налог мехами, которые захотят отдать.

Когда было решено плыть в Нерчинский острог, Ермоген от имени всех албазинцев написал царю покаянную челобитную. Её подписали сто осевших в Албазине жителей. Атаман передал монаху илимское знамя. Монах взял с собой любимую икону Богородицы, с которой не расставался. Казаки и промышленные загрузили два струга пшеницей. С Ермогеном и передовщиками пошли бурлаками десять промышленных и отобрали для похода шесть лошадей. Опечалив жену, напросился в это путешествие Иван Перелешин. Ермоген не рукополагал его в дьяконы, но Мельник добровольно отирался у него в пономарях. Просился в Нерчинский острог и старый Софрон Емельянов, банщик, которого снова стало мучить житьё на одном месте и бессонные ночи, но ему за его слабостью отказали. После молебна два струга двинулись вдоль берега против неспешного течения Амура. Жалея Анну с дочкой, неустроенных к зиме мужем-каженником, Никифор и Федька Евсеев с дочкой стали помогать её сыну Васятке утеплять землянку.

Три десятка степановцев под началом Обрашки Парфёнова тоже загрузили два струга зерном и поплыли вниз по течению реки в поисках удобного места для своего острожка. С ними ушли на новые места беспокойный Федька Москва и молодой Гришка Мыльник. Обрашкины казаки хорошо знали берега Амура, помнили брошенные острожки, надеялись до холодов укрепиться, зимовать и промышлять соболя. Им всё это было в обычай. К тому же, по слухам от кантагир, где-то в низовьях зимовала ватажка рыжебородых, видимо, пришедших на Амур до киренчан. От них же казаки знали, что маньчжуры насильно переселили всех оседлых дауров на правый берег Амура. На левом остались только кочевые оленные и конные тунгусские роды, с которых трудно было получать регулярный ясак даже под надёжных заложников.

В листопаде-октябре вода Амура пахла свежей рыбой, а речной воздух тухлятиной. Отметав икру, из притоков сплывала к морю живая и уснувшая проходная рыба кета до полупуда весом и больше. Сухановские мальчишки азартно рыбачили, вылавливая мелкую рыбёшку на уху. Ловил рыбу и старый Софон. К зависти двойняшек, из своего улова он отбирал только стерлядок, соровую рыбу отдавал им и поучал:

– Был бы крюк поболе, можно ловить осетров и даже калуг по полста пудов. Хороший крюк, бечеву покрепче да коня, чтобы вытащить рыбину на сушу, всё, что надо… Бывало на Колыме…

– Так ты и на Колыме был? – вязались с расспросами двойняшки.

– Где только не бывал, – неприкаянно морщился старый бродяга.

– Расскажи! Там тоже воля?!

– Что воля, что неволя, – неохотно шепелявил Софон сухими губами в седой бедняцкой бороде. Тощий, сутулый, морщинистый, злой. – Нет нигде ничего хорошего. И здесь тоже не будет… Смолоду пошёл в Сибирь, хотел заработать на промыслах, вернуться, построить дом, откупить пашни и покосы, жениться, зажить на славу… Куда там! Царь с боярами придумали Соборный указ, где кого тот указ застал, там должно оставаться. Им чего? Живут по своим дворцам, далеко ходить нужды нет. А нам, чтобы вернуться на отчину, надо царское согласие. За челобитную заплати да больше года жди того указа. Бывало, пока ждёшь, добытое богатство проешь, прогуляешь и снова идёшь на промыслы. Так и сломала меня сибирская воля: ни дома, ни детей, живым в гроб уложила, а Господь кончины не даёт. Ладно я, уже старый, а вам ещё маяться и маяться… Тьфу!.. Забыть бы всё, да не получается… – И спохватился: – А осётр кормится на песчаных и илистых отмелях. Рот у него трубой, шарит им по дну, выискивает червей и рыбёшку. Насадить бы на крюк наживку и ждать. Только чтобы шибко крупный не заглотил, а то на берег рыбину не вытащим, и крюк она оторвёт.

Ермоген вернулся до Дмитриевской субботы по выстывавшему Амуру с теми же спутниками на тех же стругах, просевших в воду по самые борта. Берега реки были уже покрыты крепким забережным льдом. Встречать монаха вышло всё население Албазина.

– Мы уж думали, зазимуешь! – скинув шапку, поклонился Ермогену атаман Никифор.

Иван Перелешин с просветлённым лицом соскочил со струга и бережно принял из рук монаха громоздкую икону Богородицы, покрытую китайским шёлком. С другой стороны её подхватил есаул Мишка Сапожник. Казаки почтительно взяли Ермогена под руки, свели на берег, вытянули струги на прибрежный лёд и стали разгружать их. По радостным лицам служилых, ездивших на Нерчу, встречавшие понимали, что поездка случилась удачной.

– Передовщики где? – заволновались промышленные, не увидев своих посланцев.

– Едут верхами! – успокоили их бурлаки.

Встречавшие люди почтительно открыли лик Богородицы, стали в черёд прикладываться к иконе. Ермоген тут же, возле реки, начал молебен о благополучном прибытии. За время его путешествия в остроге подвели под крыши одну из башен и часовню над амбаром в подклете. На низинном берегу Амура курились дымки посада, это были землянки, крытые драньём. Среди них выделялся дом Петра Осколкова, с трубой из обожженной глины.

Прибывшие с Шилки наконец открылись, чем так загружены их струги. Албазинцы ахнули, увидев в них пудов пятьдесят соли. Она была грязной, вперемешку с землёй и горчила на вкус, но это была соль, за которую в верховьях Олёкмы платили по хорошему чёрному соболю с пуда. Здесь она стоила ещё дороже, а привезённый с Лены запас был на исходе. Есаул не давал соли даже на икру, чтобы запастись ею в зиму, мясо и рыбу ели только свежими.

Все ждали вестей и новостей с Нерчи, набились в острог, окружили Ермогена. Он рассказал, что был встречен воеводой с почётом и лаской. А как нерчинские казаки и Ларион Толбузин увидели привезённую пшеницу, так чуть не прослезились от радости. Покаянную челобитную и знамя воевода принял, обещал с первой оказией отправить их через Илимский в Енисейский острог.

По слухам, летом в Нерчинский наведывался вездесущий торговый человек Мишка Стахеев с товаром муки, масла и толокна. Он распродал там свой товар, узнал о киренчанах, где они остановились, со смехом припомнил грабёж на Лене и грозил другим летом выбраться на Амур. Стахеев перешёл Байкал по льду коротким путём через Баргузинский острог, оттуда добрался до Телембинского, потом до Нерчинского. С ним были присланы на Нерчу пять крестьянских семей с пашенным заводом: с сошниками, серпами, косами, да вот беда – земли под пашни в своей округе Толбузин для них не нашёл. Как только пашенные узнали от албазинцев про их поля, про неслыханные на Ангаре и Лене урожаи, так стали проситься в эти места. Толбузин не решился отправить их в зиму, обещал отпустить весной.

От передовщиков воевода Толбузин не потребовал предъявить все добытые меха, поверив им на слово, принял десятину соболями, дал отпускные грамоты на промыслы возле Амура. Он не препятствовал албазинцам купить у своих казаков сукна и холсты из их окладов, но взял в казну покупную и продажную пошлины. Была ещё новость, которой киренские беглецы не придали значения: лях Кулаковский бежал из Нерчинского острога, видимо, в надежде на обмен пленными и возвращения на родину.

Промышленные, ходившие на Нерчу вместе с Ермогеном, рассказывали, что монаху пришлось служить литургии во всех трёх Толбузинских острогах, исповедовать и причащать там казаков. И после того его едва отпустили, просили, чтобы остался у них. Антиминс монаху дали, но с условием, что он будет приезжать в Нерчинские остроги каждое лето. Соль албазинские посланцы предполагали купить там дорогой ценой, но нерчинцы сказали им о соляном озере в четырёх днях пути от острога. Промышленные пошли туда указанным путём, и нашли озеро с осадочной солью. Два раза они ездили к нему лошадьми и нагребали её впрок, чтобы хватило всем. Новости были приятными, обнадёживали беглецов и убийц царским прощением, службой и благополучной зимовкой.

Албазинцы и промышленные шумно обсуждали привезённые новости, радовались удачам и благодарили Господа за милости. Вдруг степенно поднялся с места атаманский зять Пётр Осколков, снял шапку, поклонился и попросил дозволения слово молвить. Со строгим лицом и туманными глазами он попросил промышленных, ходивших за солью, показать всем свои руки. Они с недоумением показали их, изъеденные и покрытые коростами.

– Это сколько же соболей мы сохранили благодаря им? – стал рассуждать Пётр Осколков. – Не только осолониться, мясо, рыбу, икру можем теперь запасать впрок.

Хваленные им промышленные смущённо заулыбались, албазинцы одобрительно зашумели. Поддержанный ими, Пётр уверенней продолжил:

– Я так думаю, надо бы наградить их за соль, сколько-то заплатить против спросовой цены.

Никифор пристально смотрел на зятя, накручивая ус на палец, настороженно щурился, прикидывая, какую хитрость тот задумал.

– А с нашими руками как быть? – удивлённо спросил Мишка-есаул. – Не разгибаются от топоров, сплошь мозоль.

Удивлённо зашумели люди, всё лето укреплявшие острог. Ходившие за солью смутились больше прежнего, спрятали в рукавах изъеденные ладони.

– Одни отдохнули от топоров, другие получили облегчение солью. Нельзя одних наградить, а других нет, – как можно равнодушней, со смехом постарался сказать атаман, но на душу опять легло что-то смутное и неприятное. Зять был ему не чужим человеком.

Петруха поклонился и согласился: «Нет, так нет! Что думал, то сказал, а вам решать».

Наступил предзимник-ноябрь, задули метели, свивая снежные вихри по скошенным полям. Поскрежетав льдами, встал Амур. Вскоре приехали верхами промышленные передовщики, ходившие с Ермогеном на Нерчу, и пригнали табун низкорослых монгольских лошадок. Кроме своих, тянувших струги против течения реки, они привели пять голов, приданных пашенным людям на завод, еще полдесятка купили по тамошним острогам.

В это время Ермоген готовился к Михайлову дню. Промышленным пришла пора расходиться по местам промыслов, они спешили, просили, чтобы их исповедовали и причастили в первую очередь. Служилые, ссылаясь на своего покровителя и защитника Михаила-архангела, тоже желали причаститься перед праздником. Ермоген до полуночи исповедовал тех и других, от усталости стал припадать и падать прямо в часовенке, но не успел выслушать и половины готовившихся к исповеди и причастию. Атаман с есаулом призвали людей к совести, на руках унесли обессилевшего попа в его землянку.

На другой день, утром, он опять был свежим и здоровым, служил литургию на антиминсе, причащал исповедывавшихся Честнейшей Господней Кровью из брусничного сока и освящёнными хлебами здешней выпечки. Сухановские двойняшки пономарили со свечками в руках, Иван Перелешин, почему-то мигая не только ресницами, но и бровями, пел на клиросе. По его виду казалось, что отпускает каженника прошлогодняя порча. В часовню набилось человек двадцать, так, что не только перекреститься, но и вздохнуть было трудно. Остальные с непокрытыми головами стояли снаружи, подпевали, смахивая слёзы со щёк, крестились и кланялись.

После крестного хода вокруг острога и посада началось веселье. Внутри острога, за стенами, защищавшими от ветра, повар Каурко с ножом в руках пёк мясо и птицу. Его помощники и женщины накрывали соборные столы под открытым небом, выставляли на них едва вызревшее ягодное вино и хлебную водку. Караульные на стенах и башнях бросали рассеянные взгляды на покрывшийся льдом Амур, на поля, по которым уже змеилась позёмка, нагоняя снег под стены. Свесившись с мостков верхнего боя, они наблюдали за весельем и ждали перемены.

Привычно вступала в свои права вредная старуха-зима, но холод и ветры были в обычай прибывшим сюда людям. Внутри острога было теплей, чем за его стенами и просторней, чем в часовне. Веселился народ, показывая радость и любовь архангелу Михаилу, призывал его защитить их от вражеских погромов и нападений. Между тем метель усиливалась, ветер резко менялся с северного-полуночного на южный-полуденный, тот и другой боролись друг с другом, свивались малыми вихрями и пропадали.

Уже на другой день промышленные ватаги заказали Ермогену молебен о благополучном пути и благополучных зимних промыслах, сделали вклад в будущую острожную церковь и верхами разъехались по тайге. Они просили Фёдора Евсеева продать им жену в толмачки. Платы за неё Фёдор не взял, но охотно отпустил жену из-за опротивевшего ему унылого вида. На прощание она сказала мужу, что дочка беременна. Фёдора эта новость несильно расстроила, но пришлось отдать Марийку замуж за юнца Ваську и принять молодых в свою землянку. В перелешинской землянке был свой каженник, мельничиха и уже невестившаяся их дочь.

После ухода промышленных в остроге и посаде стало заметно просторней. Жались к жилью стаи ворон, кричавших здесь на особый лад, совсем не так, как на Лене. В поле неприхотливые монгольские лошадки копытили заметённую снегом траву. На смотровой башне острога скакали и приплясывали караульные, слезящимися глазами всматривались в белые, заснеженные дали, с бороздами троп. Холодными утренниками поднималось над дальним хребтом подслеповатое, запурженное солнце, над новым поселением вздымались густые дымы, то зависая над жильём, то вздымаясь веретёнами из волоковых окон и труб.

Просыпался албазинский народ, отогревался у очагов и начинал обыденные работы. В землянках, у очагов скрипели камни, которыми перетирали зерно в муку. Грохотала мутовка в тесной жилухе Перелешиных, изводя соседей грохотом. Барабан поочерёдно крутили Анна с дочкой, навещавшие Мельников молодые супруги Васька с Марийкой. Сам Иван, едва подкрепившись едой и питьём, с унылым видом облачался в шубейку, выходил на мороз и, по благословению Ермогена, долбил жернова для мельницы. Каменные плиты ему привезли с Брусяных скал.

Все были заняты обыденными делами. Казаки несли караулы, рубили лес на избы и укрепление острога. Их кони с закуржавевшими мордами с утра до вечера возили из тайги хлысты стволов, очищенных от веток. Мужчины занимались подлёдным ловом рыбы, добычей мяса и птицы. Работа перемежалась праздниками, посты – мясоедами, обживались в чужой среде, учились говорить по-русски тунгусские жёны. От безделья и обильного питания толстели аманаты-кантагиры, молодой Урбурчи и старый Жечеун, получившие русские клички Любашка и Аютора. Их уже не запирали на ночь, они с удовольствием слушали церковные распевы, учились русскому языку и готовились принять русскую веру.

Среди зимы к острогу приехали на оленях кочевавшие вблизи кантагиры и потребовали у казаков помощи против пограбивших их картагиров. Есаул Михайла Сапожник собрал отряд, ушёл разбираться и воевать с врагами острожных ясачников. Объясачить картагиров ему не удалось, едва ли не половина его отряда вернулась перераненной, но есаул взял с врагов полтора десятка соболей, привёз к острогу десяток забитых оленей. Ясашные кантагиры остались довольны помощью казаков и дали в казну полсотни обещанных зимних соболей.

К Рождеству Ермоген служил литургию в часовне, освященной во имя Воскресенья Господня, исповедовал и причащал. Сухановские двойняшки в мирской одежде радостно пономарили со свечками в руках. Иван-каженник – со страдальческим лицом, а банщик Софон – с умученным, пели на клиросе. Правил церковным пением большой его любитель Василий Ерофеев. Крепкий и кряжистый, как гриб боровик, с неухоженной бородой в подпалинах, он пристал к ленским беглецам на Олёкме, в остроге же помимо общих работ был чтецом и старостой часовни, которую рубили под его началом.

На Крещение Господне Ермоген освятил воду Амура в вырубленной во льду купели, казаки и промышленные стали в черёд окунаться, аманаты-канагиры, подначиваемые весёлыми окликами, тоже скакнули в студёную воду, чтобы не позорить свой род.

– Во имя Отца и Сына, и Свята Духа! – перекрестил их Ермоген и дал им православные имена.

За зиму 1667 года ленские беглецы поставили вокруг даурской крепостицы высокий острог, срубили проездную башню с часовней, сверху устроили караульный чердак, крытый тёсом. Подводились под крыши две угловые башни. Новый острог с трёх сторон был обнесён рвом и обставлен надолбами, со стороны реки его защищал высокий и крутой яр. Внутри острога, вдоль стен, тянулся ряд землянок, был выкопан и обустроен пороховой погреб.

Бывший чечуйский мельник Иван Перелешин, по решению Круга и благословению Ермогена, всю зиму долбил каменные плиты, изводя грохотом нелюбимой работы не только себя, но и соседей. К великой радости всех посадских людей, к Евдокии Свистунье он сделал жернова, охлопал рубаху со штанами от гранитной пыли и объявил:

– Вот так! А мелют пусть, всяк себе сам. Я своё отмолол.

По его наставлениям за надолбами поставили крытый сарай, куда перенесли жернова и установили под конную тягу. Лошади с завязанными глазами стали ходить по кругу, с жернова струйкой посыпалась мука. Крещёные тунгуски, жёны казаков и пашенных с удивлением глядели на быстро наполнявшийся мешок, атаманская дочка и беглая жёнка илимского ключника обливались слезами радости. Их руки были стерты каждодневной работой на ручных мельницах.

Между тем слухи о вольном селении на Амуре разносились по тайге. Проделав дальний путь, к Албазину свернула ещё одна промышленная ватага. Огрубевшие души таёжников алкали встретить Святую Пасху вместе с вольными людьми, провести лето вблизи русского селения и под его защитой. Они с радостью дарили Ермогену десятину добытых соболей, в трудные дни обещанных церкви. Отстояв благодарственный молебен, промышленные расползались по избам и землянкам албазинцев, в которых и без них было тесно, а по ночам так и ступить негде, притом гости щедро расплачивались с хозяевами за простой и еду. Отдохнув, они стали строить при посаде свои балаганы и землянки.

С мартовскими ветрами начали возвращаться к острогу знакомые промышленные ватажки, уходившие на промыслы с албазинской пшеницей. Под конец Масленицы, в Прощёное воскресенье вернулась из тайги Евсеевиха с полутора сороками соболей в кожаном мешке, притороченном к заплечной доске. На этот раз она пришла весёлой, живой и здоровой, но запила на первой же, строгой, неделе поста: сначала от радости, что её дочь родила сына, потом отчего-то озлилась, стала пить скандально: ругала растолстевших аманат-кантагир Любашку с Аютором, тунгусок и мунгалок – жён казаков.

Федька терпеливо сносил выходки жены, временами выставлял её из землянки, в которой из-за её криков беспокойно пищал младенец. На второй неделе до Пасхи, перед Вербным воскресеньем, ко всем прежним неприятностям вечером к нему зашёл Мишка Сапожник, вызвал из жарко натопленной землянки на сырой полуденный ветер с запахом отопревающей земли. Смущённо переминаясь с ноги на ногу, воротя затравленный взгляд в сторону, пояснил:

– Собираемся завтра на ямы осетров острожить. Надо бы запастись свежениной перед Пасхой. Ты уж, это, дочку свою не выпускай из жилухи, пока не проедем мимо. А то зря съездим, не будет удачи…

– Да вы что? Сдурели? – взорвался спокойный и рассудительный Фёдор. Лицо его побагровело от возмущения. – Молодая глупая – дитё ещё, хоть и баба уже. Ладно бы на жену указывали, что ведьмачит, а то на Марийку.

Мишка смутился больше прежнего, поскрипел зубами, погонял желваки под бородой, но удержался от спора со старым другом.

– Не я один приметил, как вылупит свои глазищи: узкие сделает круглыми, на кого посмотрит, того и сглазит. Ты всё-таки придержи её. Как услышишь, что проехали мимо обозом, отпусти.

Сердился Фёдор на дружка, в сердцах ругался с пьяной женой, уснул поздно, но поднялся рано, услышав храп запряжённых лошадей, скрип санных полозьев по мёрзлой земле. Младенец спал, спала жена, Марийка громко зевнула, вылезла из-под одеяла.

– Куда? – схватил её за подол отец.

– До ветра!

– Терпи!

– Ну, ладно, – удивлённо пробормотала дочь, снова зевнула и укрылась.

Обоз рыбаков прошёл мимо посадских землянок. Вечером казаки возвращались с промысла. Мишка-есаул приволок бечевой к землянке Фёдора саженного осетра и кликнул товарища.

– На Пасху! – одарил, не поминая вчерашнего разговора.

Пасха в тот год случинась поздней, выпадала на конец снегогона-апреля. Когда при остроге началось общее веселье, опухшая от пьянства Евсеевиха стала отбиваться от гонявшихся за ней бесов. На другой неделе после Пасхи Федька покурял жену в студёной воде Амура. Евсеевиха, поорав и постучав зубами, перестала похмеляться, с неделю приходила в себя, потом собралась и ушла в тайгу, подальше от соблазнов: природная жизнь, в которой она родилась, перетягивала сытость и благополучие «люча» – русских людей, одной из которых она пыталась быть и жила два десятка лет сряду. В тунгусских родах ровесницы Евсеевихи выглядели старухами, она же была ещё в силе, но как от жены и бабушки толку от неё не было. Уходу матери и тёщи тайком порадовались Марийка с Васькой, перекрестился и Фёдор, избавившись от скандалов и позора.

Наконец с треском разорвался лёд, с грохотом продвинулся по течению реки. Через некоторое время льдины заскрежетали, начали вставать на дыбы, наползать одна на другую. Сипло орал, бегая по посаду, банщик Софон, согнувшись вдвое, пытался один вытащить из бани железный котёл. Вскоре стала быстро подниматься вода, подтапливая ближние к реке землянки, затопила она и баню, да так, что берёзовые банные бочки закачались на воде. Вода плескалась возле посада, но строений не унесла, не разорила. Запустив рыбу в прибрежные озёра, река стала входить в свои берега. По ленским приметам, её своевременное вскрытие обещало хороший урожай. Завеяли тёплые полуденные ветры, отопревала албазинская земля, на пашне стали пробиваться первые ростки озими.

После Егория Храброго река полностью очистилась ото льда, встал на крыло и по-хозяйски замельтешил гнус. Острожные стены облюбовали вороны, наклевавшись бражной гущи, пачкали частокол, орали дурными голосами, раздражая и развлекая караульных. С другого берега Амура переправились даурские купцы с богдойскими халатами, холстами, шёлковыми тканями, с фарфоровой посудой. Промышленные в большинстве своём ходили в кожаных рубахах грубой выделки, ленские беглецы тоже изрядно обносились, покупали ткани, почти не торгуясь, платили за них соболями, спрашивали порох и свинец, в которых была нужда. Купцы, плутовато посмеивались и мотали головами.

С каждым днём становилось теплей. Кипели притоки и ручьи спинами идущей на нерест проходной рыбы. Вороньё, обожравшись рыбьими потрохами и бражной гущей, не могло взлететь, моталось по земле, растопырив крылья, нагло горланило, норовило поклевать и обгадить очищенный улов. Над острогом и посадом витал въевшийся в жильё запах ухи и печёной рыбы. Повар Каурко со знанием дела и самохвальвством, присущим его племени, изощрялся в особых европейских блюдах.

Закончив торг, дауры переправились на правый берег Амура с мехами и вскоре вернулись с новым ходовым товаром, опять без пороха и свинца, за которые казаки и промышленные готовы были платить втридорога, но с визжавшими и барахтавшимися в мешках поросятами. На этот раз, к неудовольствию гостей и поселенцев, зять атамана Петруха Осколков скупил у них большую часть товара, а поросят разобрали пашенные крестьяне и домовитые казаки. Солодовой гущи от водки, кваса и пива оставалось много. Прежде её склёвывали вороны, веселя албазинцев пьяными выходками, теперь с удовольствием поедали свиньи. Быстро подраставшим стадом они шлялись по посаду, по берегу реки, копали коренья, поедали выброшенную течением уснувшую рыбу, самодовольно хрюкали, ожидая хмельной вечерней кормёжки.

Пётр Осколков с женой, атаманской дочкой, наряженной в шелка, жил в просторном доме, ел и пил из фарфоровых чашек. К радости Никифора, на новом месте дочь родила первенца, к его печали, зять Петруха перепродавал китайский чай, пользовавшийся у казаков и промышленных большим спросом, несмотря на то что на этот бодрящий напиток и табак Ермоген наложил проклятья.

Атаман собрал общий сход. Казаки, промышленные, гулящие, по зимнику пришедшие из Нерчинского острога и перебивавшиеся при Албазинском случайными заработками, решили первым делом расширить поля под яровые. Все они бежали на Амур, мечтая о воле и сытости, но нашли здесь почти поголовное холостячество, беспрестанный труд и надежду на будущее благополучие.

При остроге заметно убывал припас пороха и свинца. Купить их у дауров или маньчжур было так же невозможно, как и сделать самим, а без них не оставалось надежды устоять против многочисленных врагов даже за крепкими острожными стенами. Чтобы получать порох и свинец от царя, надо было служить ему, а чтобы служить, надо получить от него прощение. На том заканчивались рассуждения беглецов об их дальнейшей жизни.

После убийств и грабежей казаки Сибири не раз бежали на окраинные земли и выслуживали царскую милость. Само по себе это было делом обычным, но на Лене убили царского воеводу. Если бы убийцы остались на месте, уповая на понимание и милость государя, быть бы им казнёнными смертью. Мысль о трёх сыновьях, отдавшихся власти, жгла атамана, как проглоченный уголь. Боль то утихала в заботах дня, то вновь сжимала и скручивала сердце.

Здесь, на Амуре, киренчане, громившие коч воеводы Обухова, были уже в меньшинстве. Бывшие заговорщики жили, работали, обустраивались, несли караульную службу, как все другие примкнувшие к ним, но вместе с атаманом чувствовали, что их смущаются и сторонятся вчерашние товарищи по побегу. Была ещё надежда на покаянную челобитную, отправленную прошлой осенью с Ермогеном через нерчинского воеводу. Ларион Толбузин челобитную принял, мог принять царь и снизойти до понимания мук служилых и пашенных от воеводы Обухова.

И вот скучавший на стенах острога караульный заметил в видимых верховьях реки два струга и плоты с людьми и коровами. Он заколотил в берёзовое клепало, албазинцы высыпали на берег и весело встретили присланных Толбузиным пашенных крестьян с жёнами и детьми, зимовавших на Нерче и Шилке. Государевы пашенные прибыли не с ложкой и плошкой, как приходили гулящие люди, но с полным крестьянским заводом: с конём, коровой, косами, пилами, сохами и всем необходимым инструментом для землепашества. За это им полагалось обрабатывать государеву казённую пашню: полдесятины ржи и четверть десятины яровых злаков, вызревавших за одно лето. Им давалась льгота на десять лет от налогов со своей земли, так называемых присевков. Прибывшие были наслышаны об албазинской воле и плодородной почве, а албазинцы знали о них от Ермогена. На первые их расспросы, прямо на берегу, они со смехом отвечали: сколько по силам, столько и запахивайте, земли хватит всем. Плутовато посматривая на казаков, пашенные смущённо заговорили о поборах.

– Десятину с урожая в казну, остальное ваше! – объявил им атаман.

Крестьяне удивлённо примолкли, не доверяя сказанному второпях.

А из прибывших с ними, тяжело гружённых стругов, приткнувшихся к берегу рядом с плотами, высаживались незнакомые бородачи, по виду промышленные или работные люди. Албазинцы с любопытством разглядывали их, пока один, ничем не отличавшийся от спутников одеждой, не обернулся лицом с крапом оспинок.

– Мишка Стахеев, что ли?! – смущённо воскликнул атаман Никифор и отмахнулся от расспросов прибывших пашенных людей.

– Мишка! – ухмыльнулся торговый, встав фертом. – Думали, пограбили, сбежали, так я вас не найду?

– Какой там грабёж?! – смахнул чёлку за ухо Осип Подкаменный. – Пара бочек муки для тебя, что полушка. – Вернём с прибылью.

– А то как же, конечно, вернёте с прибылью, – хохотнул купец. – У меня для вас редкий товар, у вас для меня лучшие лисы и соболишки.

Товар у Мишки оказался и вправду ценным. Всю зиму албазинцы маялись со льдинами, вставленными в окна. Они таяли, вода текла по стенам. Немногие предусмотрительные хозяева затягивали окна очищенными лосиными пузырями и брюшиной, но лосей возле острога столько не добывали, чтобы хватило всем. Только предусмотрительный Петруха Осколков, зять атамана, запасся ею в пути, когда кишечник добытых зверей бросали волкам и птицам. И вот Мишка Стахеев осторожно вынул из струга тонкую пластину слюды, наставил против солнца и заулыбался, любуясь рассеянными лучами. Ярче заалели оспинки на его щеках.

– Сперва на часовню возьмём, – не торгуясь, объявил атаман. – Что останется, казаки разберут.

Атаман раз и другой спросил Стахеева о грамотах от Толбузина, может, чего вёз из Илимского острога от государевых указов? Купец, увлечённый торгом и показом своих товаров, не услышал его или не понял. Тогда атаман схватил его за рукав, тряхнул и громко потребовал воеводских грамот.

– Нет ничего! Что посылали из Илимского, все передал нерчинскому воеводе, а он послал только пашенных с заводом, да с наказом пахать на государя по полудесятине ржаного и по четверти яри.

– И на словах ничего не передавал?

– Поклон чёрному попу!

Царского ответа на покаянную челобитную не было. Не было и указа о наказании. Стахеев по-своему понял, чего ждут от него атаман и беглые ленские люди.

– В Илимском остроге слышал, что твой Федька с братьями Аниськой и Васькой сидят в тюрьме Якутского, по ним ведётся сыск. Царь грозит смертной казнью им и ещё пятнадцати бунтарям. Другим беглым, что пристали к убийцам, обещает битьё кнутом и отсечение руки…

Это были всего лишь слухи и домыслы из Илимского острога, но люди, стоявшие вокруг стругов купца, испуганно замерли. Никифор Черниговский от вести о сыновьях застонал, замотал усатой головой, но, услышав смущённый ропот вокруг, взял себя в руки, вскрикнул:

– До Москвы от Илимского четыре месяца ходу. А то и полгода. Ходил, знаю. С чего бы ждать царского указа весной? Я не про слухи спрашивал… Прислали ли Толбузину перемену?

– Нет! – коротко ответил купец, тряхнув головой.

– Вот ведь, седьмой год на воеводстве, все сроки переслужил, – всхлипнул атаман, жалея не Толбузина, а своих сыновей.

Про что воевода выспрашивал торгового человека, Никифор уточнять не стал, он развернулся и быстрыми шагами стал подниматься на крутой берег к острогу. В часовне упал на колени перед образом Спаса Всемилостивейшего, стал покаянно молиться о глупых сыновьях, поддавшихся слезам и уговорам жён.

Прибывшие пашенные крестьяне свели коров с плотов на сухой галечник берега, почуяв дух свежей травы, они кинулись к оврагу, стали с хрустом щипать зелень. Албазинцы помогли земледельцам поднять к острогу их завод: сошники, косы, серпы, топоры, есаул указал на свободные места в острожных землянках. Из часовни вышел атаман с удручённым лицом, сказал озиравшимся пашенным:

– Выбирайте поля, какие кому любы, поднимайте целик, стройтесь, а пока поживёте здесь. Разберётесь с землёй, писарь сделает данные на пашни и вечное житьё с потомством. На этот год возьмём с вас в казну десятый сноп как с гулящих, осевших на пашне.

Условия были выгодными для государевых крестьян, которых албазинцы уравнивали с вольными. За обработкой и сбором урожая с государевой десятины во всех других местах следили приказчики, они же выдавали на сев казённое зерно. Притом, как водится, начальствующие и надзиравшие старались обмануть полузависимых крестьян, не дать им семян или обвесить. После жатвы начинался спор, сколько снопов снято с государевой десятины, сколько со своих присевков, сколько зерна намолочено. Пашенные старались обмануть приказчиков, те лезли со своими обмерами в дела и хозяйство семей. Ссыльные казаки, насильно посаженные на ленскую пашню, бежавшие от неё за волей, хорошо знали всё это по себе и вопреки законам, по которым жила Сибирь, не принуждали к тому прибывших людей. Албазин жил по иным, простым и понятным, правилам.

Стахеев со своими работными людьми торговал у воды прямо со стругов. По атаманскому указу половину слюды и самые большие пластины купил Ермоген на часовню. Остатки быстро разобрали женатые казаки, а Петруха Осколков со спорами и скандалом выкупил слюды на два окна. Купец быстро распродал привезённый товар без продажных и покупных пошлин, без обычной платы за приезд и отъезд. Он загрузил мешки рухлядью, спросил, в чём у албазинцев нужда, обнадёжил вернуться через год и, чтобы не уходить налегке, испросил у казачьего Круга разрешения купить излишки зерна для Толбузинских острогов, а также четырёх коней для возвращения против течения рек. Мех из его мешка частью вернулся в казну острога. Уже на другой день купец заказал молебен о благополучном пути и подался со своими работными в обратную сторону.

Пять семей пашенных крестьян, присланных нерчинским воеводой, выбрали земельные участки и, дорожа каждым днём, стали поднимать целину. Они селились заимками, отдельно от острога и посада, атаман приставил к ним в помощь и управу казака Фёдора Евсеева. Расширяли посевы и албазинцы с промышленными, летующими[1] возле острога. Радуя поселенцев, взошла озимая рожь.

Вскоре после сева яровых с низовий Амура пришли два струга с казаками Обрашки Парфёнова, среди них вертели головами, высматривали знакомых, шумный Федька Москва и матереющий Гришка Мыльник. Молодой казак оброс пышной шевелюрой, при длинном носе и круглых чёрных глазах стал ещё больше походить на птицу. В бечевы их стругов были запряжены крепкие монгольские лошадки, легко и быстро тянувшие лодки против течения реки. Бывшие казаки Онуфрия Степанова прибыли за хлебом, привезли на мену соболей, китайские халаты и фарфоровую посуду. Они зимовали, укрепив разрушенный русский острог возле Погромного Камня, где Амур огибает гору и проложена давняя переправа между его берегами. В порохе и свинце у них нужды не было, казаки добыли их сбором ясака, то есть грабежами.

– Всё у нас есть! – похвалялся Федька Москва. – Девками даурской и мунгальской породы можем поделиться. А то мы, как магометане, содержим по две и три: иных взяли на выкуп, других купили: своих, по несчастью, продырявленных, мунгалы продают дёшево, порядки женитьб у них строгие.

Глядя на привезённую с низовий добычу, зароптали ссыльные ленские беглецы:

– Сколько ещё пахать? Острог укрепили, хлеб есть, пора казаковать, брать на саблю добро, подводить под государя непокорные народы.

К удивлению атамана, верховодил возмущёнными людьми и громче всех возмущался его друг – есаул Михайла Иванов-Сапожник, ссыльный московский стрелец, один из первых заводчиков побега на Амур.

Казаки Обрашки Парфёнова пришли не только за хлебом, но и с заповедными соболями просить Ермогена плыть к ним, освятить острог, почитать благодарственные молебны, очистить их души церковным пением. Они принесли известия, что от Албазина до Китая на коне всего три недели хода. Албазинцы же хорошо проведали конный путь в Нерчинский острог в две недели.

Похваляясь, что женщин у них много, низовые казаки Обрашки привезли с собой только одну, и не молодую уже, даурку или орочёнку неряшливого вида. Гришка Мыльник говорил, что выкупил её из рабства и предложил в жёны своему дружку Ваське Бесу. Тот обошёл женщину, внимательно осматривая её, как кобылу на торге, она улыбнулась, обнажив тёмный провал частью выпавших зубов. Бес побагровел от негодования и обругал Гришку:

– Сам на ней женись! Добуду моложе.

Недавно прибывший в Албазин с тремя братьями и престарелым отцом холостой пашенный, услышав недовольный выкрик Васьки Беса, подскочил к Гришке Мыльнику и схватил его за руку:

– Продай в долг?! Сейчас платить нечем, возьму под кабальную запись. Без бабы на земле тяжко.

– Понимаю, – насмешливо глядя на покупателя, согласился Гришка и стал торговаться.

Перед тем как отпустить Ермогена в нижний острог, Никифор собрал на сход служилых, промышленных, пашенных и гулящих людей, опять говорил, что верховья Лены с трудом снабжают хлебом себя самих и Амур нужен государю не прииском новых народов, а хлебом, который везут в Якутский острог из Енисейского. Все слушали, соглашались, Ермоген поддакивал атаману, что так оно и есть, но под начало Мишки есаула уже сбивалась ватага в половину гарнизона. Они желали идти в низовья Амура и даже на его правый берег. Никифор с Ермогеном пытались отговорить их от этих замыслов, но, в понимании казаков и доброхотов, те собирались идти на благое государево дело: подводить под своего царя и православную веру новые народы, доискиваться, откуда привозят в тайгу серебро с золотом, ну и для добычи тоже. Как без этого?

– С кантагирского рода было взято добром две серебряные безделушки да сорок пять соболей, – оправдывался есаул. – Из них девятнадцать летних с прошлого года, остальное – выкуп за тунгусских девок. Они обещали за помощь в стычках ещё пятьдесят, но не везут. Ищи ветра в поле, тунгуса в тайге! Стыдно отправлять такой ясак царю сотне служилых, какими мы объявили себя в покаянной челобитной.

Ермоген с Никифором соглашались, что ясак постыдно мал. Соглашались и с тем, что кочевые народы, не имея железных котлов, носят серебряные украшения и рассказывают небылицы, как они достались им. За серебряную руду, если её удастся найти, государь простит все вины и наградит, как ни у кого на уме нет. Всё это так. А всё же ссориться с маньчжурами и китайцами нельзя: пример тому – поход Василия Пояркова.

Сход так ни о чём и не договорился. Ермоген уплыл с иконами и антиминсом в нижние Зейские остроги к казакам Обрашки Парфёнова. Мишка-есаул, набрав шесть десятков казаков, промышленных и гулящих людей, подал атаману челобитную и ушёл вниз по Амуру подводить под государеву руку дауров и дючеров. Атаман не смог эту челобитную не принять. В летнюю пору при остроге осталось четыре десятка защитников, что было замечено кочующими поблизости народами кантагировых, кандигировых, онкоуловых родов и вскоре, во время ночного выпаса, были убиты двое служилых и Кондрашка Суханов, угнаны кони и рогатый скот. Кладбище, основанное казаками Ерофея Хабарова, пополнилось новопреставленными албазинцами. Двойняшки Федька и Пашка Сухановы, оставшись круглыми сиротами, со слезами стали кидать камни в землянку Фёдора Евсеева, в которой ютились его дочь с младенцем и примак Васятка Перелешин.

– Что за дела? – ухватил мальчишек за уши Фёдор.

– Напустила порчу на отца, ведьма! – навзрыд заголосили двойняшки. – Пучила на него глаза перед ночным.

– Говори! – кивнул Фёдор, вылезшей из землянки дочери. Его уже бесили слухи о её колдовстве. Недавно ещё Фёдора ругал сосед, что его Марийка сглазила поросёнка. Она же оправдывалась: заметила, что болен… Всего-то. Что скоро сдохнет, никому ничего не сказала.

Качая младенца на руках, дочь и на этот раз стала оправдываться перед отцом и мальчишками:

– Когда Кондрат уходил на выпас, я просто удивилась: был старым, а тут вдруг помолодел и покрасивел… Вот и смотрела. Сейчас понимаю, что это Господь его пометил.

– Ага, глаза пучила. Мы всё видели! – заливаясь слезами, визжали двойняшки.

– Допопускались! – прилюдно обвинил атамана Петруха Осколков и призвал расправиться с аманатами. – Ясачники должны бояться нас, а не любить.

Накручивая ус на палец, Никифор пристально глядел на разбушевавшегося зятька, не понимая, отчего тот так раскричался. Понятно, в угнанном стаде были и Петрухины коровы, но внуку не грозило остаться без молока. Гулящие люди, добравшиеся до Албазина с Мишкой Стахеевым, за подённую плату косили ему сено. Никифор догадывался, что чем-то злит зятя и не мог понять, чем. В дела Петрухиной семьи он не вмешивался, в его дом без приглашения не ходил, остановить есаула и его людей силой не мог. Отпускной грамоты Мишке он не давал, хотя принял от него заручную челобитную нерчинскому воеводе. Угнанный скот был очередным поводом для обвинения в чём-то другом, об истинной причине своего негодования Петруха помалкивал.

Аманаты кантагирового рода были крещены Ермогеном, Никифор не позволил расправиться с ними, хотя вышли все сроки, а кантагиры ясак не везли. Не стал он посылать отряд для мщения. По его рассуждению, оставить острог и женщин под охраной десятка служилых было безумием, надо ждать возвращения есаула с отрядом. Петруха Осколков бушевал, но самовольно искать угнанный скот не уходил, только за глаза злословил тестя-атамана:

– Где это видано, чтобы тунгусы сами везли ясак? Разве к ярмаркам, чтобы погулять да отовариться?

Никифор не спорил, отмалчивался. В очередной раз, обходя строившиеся пашенные заимки и посад, остановился возле землянки Ивана Перелешина. Между делами летних месяцев другие посадские люди рубили дома, а мельники ютились всё в той же землянке, наспех построенной для первой зимовки. В ней попискивал младенец, Евсеевская Маришка баюкала его, Васятка рубил дрова. Молодые перебрались сюда от Фёдора Евсеева. Анна в застиранном сарафане ленских времён с сердитым лицом складывала поленницу. Муж так и не приодел её, несмотря на приезды купцов и полученный пай после грабежа воеводского дощаника.

– Бог в помощь! – присел рядом с землянкой Никифор.

– И твоя бы не помешала! – нехотя откликнулась Анна и разразилась руганью. – То ли замужняя баба, то ли вдовица? Вот рукоположит Ермоген моего Ивашку в монахи – и кем я буду? Пойду за Федьку Евсеева, в его землянке просторней.

Последние слова неприятно кольнули атамана, но он устыдился ревности.

– Федька надёжный, – стал хвалить товарища, помогая Анне. – И дом построит, и оденет, и прокормит. К тому же, наверное, вдовый. Только тебе за него никак нельзя: он твой свояк, – кивнул на насупленного Васятку, видимо, мать за что-то ругала сына. – Разве ко мне в приказную избу, – сказал с настороженным смешком. – Ермоген – рядом, в землянке молится, заподозрит блудилище – повенчает кадилом по головам.

Анна строптиво фыркнула, но лицо её покрасивело. Впрочем, Никифор уже любовался ею и в плохом настроении, переставая замечать то, что раньше ему не нравилось. А Васятка со всхлипываньем продолжил разговор с матерью, прерванный появлением атамана:

– Я виноват, что отец каженник? Уходил с Ермогеном, у меня согласия не спрашивал. Пшеницу сожнем – начну строить свой дом.

– Понимаю, работ сейчас много, – посочувствовал ему атаман.

Есаул со своими людьми вернулся через полтора месяца в малахае из соболей, с ожерельем из их хвостов на шее, с богатой добычей собольих рукавиц, половиков, тканей, халатов, с шестью десятками женщин, девок и детей, захваченных на выкуп. На расстоянии от устало бредущих пленников, верхами возвращались из нижнего острога отец Ермоген и пономаривший при нём Иван Перелешин. Своим видом они показывали, что попутчики, а не участники похода.

Впереди всех, чуть не до земли свесив ноги с низкорослой лошадки, ехал Михайла Сапожник, на его пике была повязана чёрная лента китайского шёлка. В походе были потери. Пленных и заложников-аманатов караульные пустили в острог, атаман распорядился варить для них уху из свежего улова рыбы. Есаул спешился возле посада, расседлал, спутал и отпустил на выпас коня, неспешно поднялся к острогу, подошёл к атаману, ждущему его у ворот.

– Двоих потеряли в стычках, – сказал, кося глаза в сторону. – Помолчав, добавил со вздохами: – Ермоген их отпел, на сороковины закажем панихиду. Хоронить пришлось в пути, но на нашей стороне реки.

Никифор спросил имена погибших, перекрестился, скинув шапку.

– А у нас кантагиры или другие тунгусы убили троих, угнали лошадей и скот, – сказал со вздохом, ни в чём не обвиняя товарища. Я без вас мстить не решился, не на кого острог оставить. Отдохнёте, надо искать воров.

Есаул повинно потупился, помялся, спросил крёстные имена служилых. Ими оказались ленские зачинщики побега.

– Значит, царь головы им не отрубит, – покаянно перекрестился.

– Не было такого указа. Слухи! – вспылил атаман, невольно вспомнив о сыновьях, добровольно сдавшихся на милость власти.

– Хорошо бы! Подождём. Этим летом может прийти царский ответ на нашу челобитную. – Михайла нахлобучил пышную соболью шапку, выискивая глазами кого-то среди пленных, ждущих кормления. Подошёл к молодой девке, взял её за руку, повёл к приказной избе. Рассеянно улыбаясь, она покорно пошла за ним. Есаул заглянул в пустую избу, сунул девке яркий богатый халат и закрыл дверь спиной. Вскоре она вышла, переодетая в новую, блестящую одёжду. Михайла отстранился, любуясь ясыркой, осмотрев её, поправил халат, снова взял за руку и повёл в посад. Никифор, провожая его глазами, догадался, что удумал товарищ, и хмыкнул под нос, удивляясь его настырности.

Даже не умывшись, не поев с дороги, есаул привёл молодую мунгалку к землянке Гришки Аксамитова. На стук по крыше из неё вышел хозяин, за ним показалась Настя в простеньком сарафане.

– Обещал этой красавице выдать её замуж за хорошего человека. – Есаул кивнул на смущённую девицу. – Сирота, малолеткой отбита у родни, продана даурам, выкупать её никто не будет. Бери, крести, венчайся по закону и живи без нареканий от Ермогена.

Гришка смутился, раз и другой бросил на девку быстрые, скользящие взгляды. Девица ему понравилась. Настя приметила, что её полюбовный дружок любуется мунгалкой, и застрекотала, поддерживая Мишку.

– Женись, Гришенька! Чем плоха невеста? Детей тебе родит, старость твою скрасит.

– А ты как? – смущённо пробормотал он, явно заколебавшись в выборе.

– Я пойду к Мишке. Оба грешные, оба венчанные. Два греха в одном доме, вроде один и не такой тяжкий. Отец Ермоген вдруг и к Причастию пустит.

– Бери давай! – затормошил смущённого молодца есаул. – А то раздумаю, сам заберу жить во грехе. – Он оставил мунгалку рядом со смущённым парнем, схватил Настю за руку и повёл к острогу. У оврага они оглянулись и рассмеялись: Гришка и его невеста всё так же стояли на прежних местах, смущённо разглядывая друг друга. Есаул завел Настю в свою землянку и крепко обнял: – Наконец-то! Как увидел тебя, так и присох. Снилась во блудном грехе, отмаливался, не помогало. Видать, судьба.

Она высвободила свою руку из его руки, со смехом показала кровоподтёк, так крепко сжимал её Михайла. Он чертыхнулся и стал дуть на красноту, мягко придерживая её руку мозолистыми пальцами. Она с тоской окинула взглядом низкий, прокопчённый потолок, стены с осыпавшимся мхом, печку, занимавшую едва ли половину жилья, кучу тряпья на лавках, где спали атаман с есаулом, вздохнула и стала наводить порядок.

Неделю они прожили счастливо, хотя виделись урывками. Есаул готовил новый отряд в погоню за угнанным скотом, размечивал место для своего будущего дома в посаде и закладывал его лиственничную основу. Ему помогали гулящие, прибывшие в острог этим летом, и сухановские мальчишки-сироты. При всей своей занятости неделю он прожил счастливо.

– Баба она и есть баба! – удивляясь своему новому полюбовному муженьку, посмеивалась Настя. – Лишь бы хозяйка была хороша, в остальном все мы одинаковы.

– Ну нет! – спорил Михайла. – Все разные. Да такие разные, что двух одинаковых нет. Седина в бороде, два сына вырастил, а лучше, чем с тобой, ни с кем не было. Первый раз увидел тебя – и почуял судьбу.

Через неделю он собрал полсотни удальцов из служилых, промышленных и гулящих людей, отправился с ними искать тунгусов, угнавших скот и лошадей. Ясачные кантагиры встретили отряд мирно и оправдались, что нападали на рыжебородых не они. Ясак же не платят потому, что через девок породнились с «луча». За аманатов они не переживали. В их понимании, приняв крещение, те отреклись от своего рода и стали русскими.

Михайла повёл свой отряд по указанному следу. Скот был найден и отбит с прибылью, взят ясак, но при стычке погибло шесть человек из отряда. Один из них – участвовавший в нападении на Обуховский коч. Есаул говорил всё это атаману, а сам подозрительно зыркал то на него, то на улыбавшуюся Настю, которую оставил в приказной избе наедине с Никифором. В меру полноватая, в ярком шёлковом халате, она без полюбовного муженька уточкой семенила по острогу, смущая звереющих от безбабья мужчин.

– Забирай свою присуху! – с раздражением бросил другу атаман, пропустив мимо ушей его слова про скот и убитых. – Меня не прельщала, и я не прельщался, пекла хлеб, варила уху исправно. Хозяйка! А кобелишек отгонять приходилось. Гришка приходил, пялился на неё с несчастной рожей, но она его выпроводила. Теперь сам разбирайся.

Дело обычное, война без крови не бывает, и снова пополнилось кладбище, основанное казаками Ерофея Хабарова. Ещё задолго до похорон ленских товарищей Никифор почуял зреющее недовольство казаков и промышленных. После отпевания и поминок бывшие заводчики бегства на Амур и нападения на воеводу собрались своим кружком на берегу Амура. Как водится, пили водку, которую уже гнали чуть не в каждом доме, через кубы и трубы, захваченные у квасных откупщиков на Киренге и Чечуйском волоке, поминали товарищей, которым царь уже не отрубит голов.

Начинался разговор с поминовений и воспоминаний, а перекинулся на нынешние беды. Бывшие заговорщики печалились о том, что сговорились о побеге и напали на коч воеводы два десятка удальцов, а нынче прибившихся к острогу около полутора сотен, и все надеются на царское прощение, что Албазинский острог станет государевым, оставаясь вольным и независимым, каков есть.

– Даже зять нос воротит! – пожаловался товарищам Никифор. – Нутром чую, если воевода потребует, выдадут нас, чтобы спасти себя. Я ещё Петрухе поперёк горла, не даю выкупить перегонный куб, а он желает гнать горячее вино один, продавать промышленным и пришлым. Божится, что все наши люди будут у него гнать без платы. Обманет, даже если Святой Крест поцелует: войдёт в раж, и мне будет продавать водку втридорога.

– Твои сыновья в тюрьме, трое наших убиты, – стал осторожно и вкрадчиво рассуждать сват Никифора, Осип Подкаменный. – Остался ты да нас тринадцать, – обвёл взглядом сидевших товарищей, – чьи головы под царским топором. А ведь так и есть: потребуют выдать, и выдадут свои же, бежавшие за нами доброй волей, а под кнутами скажут, что мы их увезли силой.

– Прошу Ермогена рукоположить в монахи. – Иван Перелешин отставил в сторону свою чарку. – Если не откажет – останется меньше. Монаха, поди, не положат под топор?!

Никифор насторожился, вскинув глаза на Мельника.

– Анницу бросишь?

– Сын вырос, займёт мой оклад. Дочь отдам замуж. Жена – добрая, поймёт и отпустит.

Осип насмешливо хмыкнул, пригладил ладонью чупырну, язвительно просипел:

– Убежишь от царского топора, попадёшь под кнуты Патриаршего приказа. Люди говорят, заплечники там самые искусные. Просить будешь, чтобы голову отрубили, да еще и Ермогена за собой потянешь.

– Сам себе язык откушу и проглочу, а Ермогена не потяну! – резко ответил Иван и перекрестился: – Он святой, не нам чета. За него, как за Господа, пострадать – большая честь.

– А я вот что думаю, – продолжал приглушённо рассуждать Осип, обводя настороженным взглядом товарищей, и остановился на молчавшем мукском плотнике Ерофее Творогове, участвовавшем в заговоре с первых дней. Ерофей оправдывался, что никого не бил, не проливал крови, потому что оставался при лодках заговорщиков. – Не надейся, не помилуют! – кивнул ему и продолжил: – Чтобы умереть для Руси, не возлюбившей нас, грешных, но остаться в живом теле, надо бежать, и как можно дальше! Без нас гарнизон только порадуется: убийц воеводы нет, а с них какой спрос? Скажут, что мы на Амур их неволей пригнали.

– Куда бежать-то? Дальше уже и некуда! – проворчал Творогов. – К Обрашке Парфёнову, что ли? На кой мы ему? Его казаков государь, считай, уже простил за дальние службы.

– Ну а мне бежать – всю вину переложить на сыновей. Как с этим жить? – печально потупился Никифор.

Фёдор Евсеев хмыкнул под нос и мотнул головой:

– Вниз по Амуру до моря, там до устья Ульи или Охоты, Москвитинским и Поярковским путём, а по ним куда? Только в Якутский острог. – Обвёл товарищей взглядом с печальной насмешкой. – А там воевода, тюрьма, заплечники, кнуты.

– Так уж больше и некуда? – дёрнулся на месте поперечный Федотка Лукьянов, беглый якутский казак. – Мишка Стадухин и Семейка Дежнёв ходили до края Великого Камня. Мишка видел землю на краю света, у моря-океана. Горы там до неба и курятся.

Сапожник-есаул, радостный, что после многих лет ожидания заполучил русскую женщину, только тихо рассмеялся. Он думал о строительстве дома и спешил взяться за работу. Осип снова окинул товарищей пристальным взглядом и умолк. О том, куда бежать, ленские зачинщики бунта так и не договорились. Ещё раз они помянули лихих удальцов, погибших на воле, и разошлись по своим делам.

А дел при остроге было много: жали, сушили, молотили озимую рожь, едва управились, пришла пора убирать пшеницу. И на этот раз урожай был обильным, по прикидкам атамана, зерна должно было хватить всем бывшим при остроге людям года на два. Круглосуточно вертелась мутовка на ручье, пока он не пересох, с рассвета до заката кружили кони, вращая жернова за надолбами.

Голод острогу не грозил, но албазинские казаки уже открыто обвиняли есаула во многих бедах. Те, что ходили с ним к даурам первым походом, в том, что пограбить пограбили, а под государя никого не подвели. Те, что оставались при остроге, были недовольны тем, что острог защищали, а при дележе Мишкиной добычи ничего не получили. Васька Бешеный, ходивший в поход с есаулом, скандально кричал, что ему не дают приглянувшуюся девку, а он её брал на саблю. Но девка была родовитой, таких, как она, по царскому указу велено возвращать родственникам за выкуп.

– Вольные мы или не вольные? – в голос кричал Бес. – Что нам царские законы, если мы сами по себе?

Приглянувшаяся ему девка явно показывала, что не желает идти за него замуж. Атаману, есаулу и даже Ермогену пришлось вразумлять скандального казака, а он ничего не хотел знать, кроме своего «хочу». Недовольных было много и без него.

Атаман собрал казачий Круг, чтобы разобраться с ними, и удивился, что казаки хотят переизбрать Михайлу Сапожника. Есаул без обид и колебаний сложил с себя есаульство, которое не давало ему никаких выгод, но вынуждало на многие хлопоты. Никифор был удивлён ещё больше, когда большинством голосов кликнули зятя Петруху Осколкова.

– Он же не казак! – стал вразумлять сослуживцев атаман. – Он торговый и промышленный человек!

Но большинство глоток продолжали кричать Петруху и перекликали меньшинство за Федьку Евсеева, пахавшего на Лене государеву пашню выше Киренска. За Сапожника вступились только убийцы воеводы Обухова, но их не услышали. Никифор с досадой бросил на стол атаманскую плеть и заявил, что негоже атаману и есаулу быть родственниками, пусть Круг выбирает другого атамана. Но казаки продолжали кричать его, и Никифору пришлось снова заткнуть плеть за кушак. Он понимал, что выборы есаула подстроены зятем. Так и случилось. После Круга Петруха велел накрыть столы, выставил много вина и закуси, сидел на почётном месте, с важным видом принимал заздравницы и легко поладил с Васькой Бесом, предложив ему в жёны другую пленницу, не имевшую родни у народа, среди которого жила.

Атаман в очередной раз удивился, как ловко зятёк всё прибирал к своим рукам подарками и обещаниями. В походе он не был, но казаки им довольны, а их пленница-ясырка оказалась в его собственности. Никифор нехотя выпил чарку за общим столом и тихонько ушёл в приказную избу. Острог продолжал веселиться без него. Вскоре пришёл и Михайла, уже не есаул, взглянул на свою Настю, с улыбкой уточкой поднявшуюся ему навстречу, сам заулыбался.

– Ну и стерва! – прищёлкнул языком атаман, любуясь женщиной в ярком богдойском халате, в чирках, шитых бисером, с головой покрытой шёлковым платком. – Дай вам бог многих радостей!

При остроге становилось всё больше гулящих людей, бежавших из Сибири и городов Руси, где слухи об Албазине, обросшие домыслами и сказками, будоражили умы людей, недовольных государевыми притеснениями и переменами. Здесь они батрачили у государевых пашенных и вольных крестьян, которые день ото дня жили всё крепче и богаче. Многие гулящие надеялись тоже осесть на здешней земле вольными землепашцами, обзавестись своим хозяйством и семьями, другие – поверстаться в казаки.

По уговору с воеводой Ларионом Толбузиным, после Ильина дня Ермоген стал собираться в Нерчинские остроги. С ним напросились идти бурлаками Ивашка Перелешин и десяток албазинцев. Бросив жену, идти с обозом увязался Васька Бес. Жизнь с женщиной в общей казарменной землянке ему быстро надоела, он желал казаковать или хотя бы путешествовать.

– Отпусти на Нерчу, – взмолился перед атаманом банщик Софонка Емельянов. Старый, сутулый, иссохший телом, с умученными глазами, скрытыми нависшими бровями и сетью морщин, опутавших глазницы.

– Тебя сюда едва ли не на себе приволокли, – попытался вразумить старика Никифор. – Сулил первым лечь в здешнюю землю. Вон уже сколько крестов, – кивнул в сторону кладбища, – а ты всё живой.

– Каждый день молю Господа о кончине. Не берёт по грехам, мучает ночами без сна. А в пути-дороге вроде легче. Хоть отосплюсь. В бечеве идти – сил нет, коней поведу берегом, всё помощь.

– Ладно, спрашивай бурлаков, – отмахнулся от Софона атаман. – Возьмут, иди!

Старик жил замкнуто, сам по себе, то в острожной казарме, то в бане, то в посаде, несколько раз начинал строить свою землянку, но не доводил дело до конца, перебираясь в пустовавшую, оставленную промышленными и гулящими людьми.

Казаки и каженник Иван его пожалели и приняли, загрузили два струга пшеницей и рожью. Ермоген взял с собой возлюбленные им, намоленные лики Спаса и Богородицы. Где гужом с конями, где бечевой, известным, нахоженным путём, караван двинулся против течения реки к устьям Шилки и Аргуни, которые, сливаясь в одно русло, дают начало Амуру.

Как и в прошлый раз, Ермоген с людьми вернулся с первыми льдинами, плывущими по выстывавшей реке. В его струге приплыли в Албазин высланные с Соловков два белых попа и монах. Добродушного вида белый поп Максим легко соскочил со струга на галечник. Белый поп Фёдор, толстый и неповоротливый, с трудом поднялся в рост, как крыльями, неуверенно замахал широкими рукавами суконной рясы. Его подхватили под руки, помогли перекинуть через борт одну ногу, затем другую. Переваливаясь с боку на бок, он отошёл на ровное место, оправил густую русую бороду, осенил себя двоепорстным крестным знамением и прямо на берегу, припорошенном первым снегом, готовился к молебну о благополучном прибытии.

За время встреч и выгрузки не в меру подвижный, прибывший тощий монах-старец Тихон успел обежать берег, подняться к острогу и снова спуститься к воде. Словно спохватившись, он раздул кадило и запел надсаженным, сиплым голосом. Иван Перелешин с усталым умилением в лице прикрывал ладонями от ветра горящую свечу. На непокрытые головы албазинцев мелкими блёстками падали снежинки. Ермоген стоял в стороне в своей старенькой шубейке накинутой поверх подрясника, молился вместе со встречавшими его людьми, всем своим видом показывая, что он Албазину своё тягло выслужил. Его волосы, путавшиеся с белой бородой, казались уже сплошь седыми.

Не было среди вернувшихся бурлаков старого Софона. Встречавшие Ермогена люди подумали, что он наконец-то сподобился умереть в пути. Но оказалось, старик самовольно остался на Нерче, что никого из албазинцев не опечалило.

После молебна Иван Перелешин подхватил образ Спаса, передал его атаману Никифору, сам на пару с Ермогеном понёс вверх, на яр, большую икону Богородицы, покрытую китайским шёлком. Холодный ветерок вздувал покрывало, шевелил седую гриву волос монаха. Поп Фёдор с тяжким вздохом взглянул на крутой подъём, перекрестился и, опираясь на посох, переваливаясь с одной толстой ноги на другую, вместе со всеми полез вверх, к острогу, из которого веяло запахами свежего хлеба, ухи и печёной рыбы. По случаю возвращения Ермогена острожный повар Каурко вместе с женщинами готовил праздничный ужин. Сам он не выходил встречать прибывших гостей, но слышал, что с Ермогеном прибыли незнакомые попы, и весело кашеварил в своей кухонной полуземлянке, половину которой занимала уже кирпичная каменка. Он закончил очередную выпечку хлеба и сунул на её место, потомиться на жару, противень с мелко нарезанной кетой, обваленной в тесте на осетрином жиру, присыпанной диким луком, приправленной сметаной.

– Ермоген только в сухарях понимает толк, – проворчал, обмахивая колпаком раскрасневшееся от жара лицо. – А попы, случается, что-то ценят в поварском искусстве.

Ссыльные попы и старец привезли несколько ликов, среди которых был особо почитаемый албазинцами образ архангела Михайлы. Казаки кинулись в черёд прикладываться к новой иконе, Никифора же потрясла голова Ивана Предтечи на блюде. Он затряс усатой головой, сдерживая крик души, крепко сжимал и разжимал веки, сидя за столом в приказной избе вместе с прибывшими людьми, рассеянно что-то жевал, не слыша их разговоров.

Толстый поп Фёдор искренне восхищался вкусом свежего хлеба и особенно выпеченной рыбой. Повар Каурко сиял от самодовольства и гордости за своё дело, с важностью рассказывал, как служил у пана Плисецкого, тонкого ценителя еды, и как тот отзывался о его блюдах.

– Не то что эти! – Каурко обидчиво повёл глазами на Ермогена и атамана, не называя их имен. – Лишь бы брюхо набить. Да лучше съесть во, – поднял перст, показывая две фаланги пальца, – но с превеликим удовольствием.

– Сроду не едал ничего вкусней, – отдувался от сытости поп Фёдор, а Каурко, разомлев от похвал, навязчиво предлагал ему другие лучшие куски.

Албазинцы понимали, что присылка белых попов несёт перемены в их жизни, с нетерпением ждали новостей, хороших и плохих. В Нерчинский острог тоже прислали попа, и Ермогену пришлось оставить там антиминс, временно данный албазинцам тамошним воеводой. Лариона Толбузина сменил на приказе новый воевода тобольский – сын боярский Данила Аршиский. С ним и прибыли в Нерчинский острог попы с монахами, высланные с бунтующих Соловков, да 124 казака. Аршинский привёз долгожданный царский указ о том, что Албазинскому острогу быть с гарнизоном в сто служилых. Это значило, что царь получил покаянную челобитную, признал острог, но не прислал казакам жалованья, не ответил, простил ли беглецов. Албазинцы строили догадки о своём нынешнем положении, дескать, как хочешь, так и понимай царский ответ на покаяние.

Другой новостью была та, что Данила Аршинский шёл к Нерчинскому острогу коротким летним путём через Байкал, при высокой волне утопил большую часть пороха и свинца. Помочь албазинцам ружейным припасом он не мог, а тот, что был в остроге, уже кончался.

Пока албазинцы слушали эти новости, Васька Бес, пошарив по закоулкам острога, не нашёл своей жены, стал выспрашивать, куда она делась. Казаки, смеясь, указали, что её сманил вольный пашенный из гулящих, получивший данную на землю. Глупая ясырка не знала русского языка, толком не понимала, почему должны ждать своего полюбовного молодца, если он её бросил: а с пашенными людьми жить спокойней и надёжней. Разъярённый Бес заседлал казённого коня, поскакал на заимку пашенного, сманившего его жену.

Сибирские крестьяне платили государеву десятину и обрабатывали государеву землю с семьи, а не с человека. Им было выгодно собирать вокруг себя людей даже не по родству и крови. В задружной семье удальца, сманившего Васькину жену, было пятеро мужчин. Они жили в землянке и строили дом. При их хозяйстве уже паслись две лошади и корова, которую с довольным видом доила Васькина жена. Увидев своего венчанного муженька, она сорвалась с места и убежала в землянку, где, сидя за грубо вытесанным столом, чинно ужинали мужчины. Женщина с испуганным видом спряталась за их спинами, а Васька, не перекрестив лба, разразился бранью.

Стряхивая крошки с бород, из-за стола поднялись все пятеро и без слов выкинули нежданного гостя из землянки. Срамословно понося их, угрожая жалобами атаману и Ермогену, Васька вернулся ни с чем. Никифор, едва встав из-за стола, морщил лоб, тряс головой, не в силах понять, что от него хочет Васька, рассеянно попытался успокоить его словесными рассуждениями: дескать, зачем жена служилому, не имеющему своего жилья? Васька, поглядывая на попов и монахов, брызгая слюной, напирал на то, что, по его догадкам, венчанная жена спит в черёд сразу со всеми пятерыми пашенными, иначе быть не может, а это грех. Удивить таким обвинением он никого не смог. Ермоген досадливо помотал седой бородой, поворчал, осуждая скотские нравы сибиряков, отправил Ваську к белому попу Фёдору. Тот его выслушал, почесал густой волос против затылка, подвязанный ниже плеч тесёмкой, согласился, что это блуд, и пообещал подумать, как восстановить справедливость. Он был человеком новым, и ещё осматривался.

Атаман только с виду слушал, но не слышал этих разговоров, они отдалённо мелькали перед ним, как утренняя память обыденных снов. Перед его глазами стояла икона головы Предтечи, душа была смущена навязчивым страхом казни сыновей. А ночью эта голова приснилась, будто открыла глаза и подмигнула ему с блюда. Никифор проснулся в холодном поту, закрестился:

– Господи, помилуй!

Не помогло. Перед глазами стояли отрубленные головы сыновей. Он накинул душегрейку, обулся в кожаные чуни и, не подвязав завязок, вышел из приказной избы на осеннюю стужу. Мерцали звёзды. Надув жёлтые щёки, отрубленной головой висела в небе полная луна. Караульный окликнул его. Атаман отозвался, откинул закладной брус калитки, вышел к часовне в надолбах, поднялся по её ступеням. Дверь была не заперта. После вечерних молитв монахов и попов горевшая лампадка едва высвечивала иконы, свои и привезённые. Он отыскал взглядом приснившуюся ему и пал перед ней на колени:

– Господи! Взыщи с меня, грешного, за мои грехи, не взыскивай с сыновей моих! – стал страстно молиться, облегчаясь от страшного сна.

Послышались шаги и приглушённые голоса за дверью. Никифор распластался на тесовом полу у стенки. Стужа начинала знобить. Тело подрагивало то ли от страха, то ли от холода. В часовню поднялись двое, судя по голосам, монахи. Старец Тихон с жаром что-то доказывал Ермогену, тот, как обычно, слушал и изредка подавал голос, неохотно отвечая спорщику. Никифор поджал ноги, чтобы монахи не запнулись, потеснился к стене, продолжая лежать с мысленной молитвой за сыновей.

– То у Спасителя не было причин гневаться на свой народ, – со слезой в голосе бормотал Тихон. – Ещё до рождения был гоним единокровниками. Столько чудес, столько исцелений сделал и в первую очередь для своих, хоть те и благодарить его забывали. На распятье пошёл ради них, вдруг через покаяние спасутся… А наши-то ради кого предают свой народ, веру, традиции, обычаи? Ради кучки греков, тайно не принявших унию, дрожащих под турецкой властью. Да кто он, этот Константинопольский Патриархат без Константинополя? Это они должны исправлять свои книги по нашим после нашего Стоглавого собора, когда всё было решено и определено. Надо же такое удумать? Креститься кукишом, ходить вокруг алтаря против солнца! Да что там, имя Божье по тем грекам правят…

– Накопили грехов, разногласий, разночтений, – тихонько как будто возразил Ермоген. – Вера-то остаётся прежней, чего не скажешь про Европу…

Никифор бесшумно поднялся на четвереньки и тенью выполз из часовни, как ему показалось, незамеченным. Из заумных разговоров монахов он ничего не понял, да и не хотел думать ни о чём, кроме сыновей.

А Бес с бегством жены не смирился, назойливо покрутившись возле атамана и попов, ждать их суда не стал, с неделю тайком пооколачивался вблизи пашенной заимки, высмотрел, когда его жёнка одна выгнала корову за поскотину, пронёсся едва ли не галопом, на скаку подхватил её и ускакал к острогу. Васька оставил не рассёдланного коня возле надолбов острога, переваливаясь с боку на бок на коротких ногах, с визжавшей и дрыгавшейся женщиной под мышкой, с видом победителя вошёл в казачью полуземлянку и бросил её на нары. Женщина отряхнулась, села, поджав под себя ноги, и заорала с новой силой. Васька ей грозил, давал затрещины, пытался словесно вразумить, что она казачья, а не пашенная жёнка. Но бывшая ясырка ни слышать, ни видеть бывшего муженька не желала, громко кричала, поохав для отдыха, снова принималась орать на весь острог. В землянку стали заглядывать казаки других куреней.

– Уйми или уйди в посад! – стали возмущаться и ругать Ваську.

– Бес налился кровью, зарычал, ничуть не испугав тем свою жёнку, разъярённо схватил её опять поперёк тела, переволок через ров, бросил за вал. Она упала на четвереньки, он попытался поддать ей под зад ичигом, но под хохот караульных промахнулся, едва не свалившись в ров. Жёнка же с тараканьей вёрткостью проползла между надолбов, вскочила на ноги и побежала к заимке. Васька затопал ногами по настилу, пугая, будто догоняет её.

– Так-то лучше! – подбадривали разбушевавшегося товарища казаки. – Тише. В ушах звенит от бабьего визга.

Бес поорал, кляня пашенное отродье, попьянствовал и отправился на промысел зверя. На том закончилась его семейная жизнь в куренной землянке.

Крепчали морозы, мела позёмка, горный хребет тонул в сером тумане, по Амуру густо шла шуга. Дымили трубы крепких домов, срубленных албазинцами для долгой и удобной жизни. Их уже было три десятка. Среди них веретеном гнулся дым из глинобитной трубы казачьего десятника Михайлы Сапожника. Как только дом был построен, Настя уговорила Мишку взять к себе на зиму сирот Пашку и Федьку Сухановых. В домишке Сапожника, построенном на двоих, четверым было тесно, но сытно и тепло, мальчишки с лихвой отрабатывали свой хлеб, научившись у отца выделывать шкуры, шить обувь и шапки. Через три-четыре года они входили в служилый возраст и могли занять выбылые казачьи оклады. В землянках посада теперь ютились только гулящие и промышленные люди, летовавшие при остроге.

По домам посада визжали свиньи, на том заканчивалась пора их сытой, вольной жизни. Поселенцы и казаки хвастали друг перед другом, у чьих свиней сало толще. Но вскоре споры и советы стихли, на вольном выпасе свиньи ели уснувшую рыбу, их сало и мясо имели противный вкус. Держать свиней надо было вдали от реки или взаперти, а это не всем было под силу. На том почти закончилось приострожное свиноводство. Даурские свиньи остались только на пашенных заимках.

Покрылись льдом рыбные озёра, затем встал Амур и с каждым днём крепчал лёд. Ермоген наконец-то освободился от Албазинской паствы, с Иваном Перелешиным и двумя престарелыми промышленными, отчаявшимися разбогатеть и вернуться на отчину, он построил балаган выше острога у скального берега брусяного вида. В остроге же на Николу Зимнего белый поп Феодор, одетый по чину в епитрахиль и поручи, читал молебны, дьячивший при нём белый поп Максим, окуривал кадилом иконы и стены часовенки, с трудом протискиваясь между набившимися в неё людьми. Здесь было тесно даже атаману с заводчиками бегства и убийцами воеводы Обухова. Остальной народ без шапок стоял на крыльце и вокруг подклета, жадно втягивал носами запах ладана, прислушивался к пению дьякона и попа. Все крестились, кланялись, подпевали, прося у святого Чудотворца удач, помощи в делах, заступничества от кочевников и сидячих народов. После Крёстного хода вокруг стен острога, среди Рождественского поста, по старому обычаю, началось народное гуляние с мясоедом и выпивкой.

Радуясь расторопности и заботливости нового полюбовного муженька, своей нынешней счастливой жизни, Настя, глядя на сухановских мальчишек, коловших дрова, вдруг опечалилась и наморщила лоб, с её лица сошла улыбка, в глазах блеснули слёзы.

– Что за дела? – озабоченно спросил казак.

– Мишенька! – всхлипнула Настя. – Хорошо с тобой и с ребятишками, но они скоро уйдут от нас. А если даст Бог дожить до старости, как тогда?

– Умрём в один день! – беззаботно ответил Сапожник.

– Вдруг будем в немощи? Детей нет и не будет. Разве по чуду Господню.

Казак возле тёплой печки, строгая ножом берёзовое топорище, думал, что ответить, чем развеселить свою женщину, она же робко предложила:

– Может быть, возьмёшь дикарочку, чтобы родила нам детей? Пусть не по закону, но своих. И я бы была им тёткой и бабушкой и не ушла бы от вас из ревности.

Михайла с удивлением взглянул на свою полюбовную жёнку и скривил губы в бороде:

– После тебя уже ни с кем не смогу… Бог дал, Он и не оставит. К Ермогену в пустошь уйдём. Как-нибудь доживём.

Усиливались морозы, долгими вечерами у тёплых печек при свете жирновиков албазинцы делились знаниями и слухами о дальних землях, о конце Великого Камня, протянувшегося от Байкала на восход солнца, о Беловодной Ирии, прародине всех русичей. Спокойно и однообразно Албазин переживал очередную зиму, и вдруг среди ясного, морозного дня караульный забил в клепало. Казаки похватали ружья и взобрались на стены, одеваясь на ходу, из посада побежали другие служилые. На белом покрывале реки с блёстками торчавших льдин показались всадники. Виднелось их всего с десяток, но это мог быть только передовой отряд. Из домов посада на берег вышли бывшие при домах мужчины и женщины, настороженно наблюдали за приближавшимися людьми, пока кто-то остроглазый не высмотрел среди нерусских всадников Обрашку Парфёнова и Гришку Мыльника.

– Свои! – пронёсся облегчённый выдох.

Но оказалось, не только свои. Обрашка с Гришкой Мыльником и зейскими казаками сопровождал четверых посланцев маньчжурского воеводы Муготея. Посол китайского императора отправил их вперёд, предупредить о своём приближении и мирных намерениях. Старшим из четырёх посланцев был маньчжур по имени Шарандай.

Надо было срочно решать, где устроить на ночлег казаков и послов. По словам Шарандая, с Муготеем шли три десятка богдойских служилых, кашевары и торговые люди. Албазинцы понимали, что принимать гостей в остроге нельзя. Послы неприятеля могли высмотреть укрепление и вооружение изнутри, как это потом обернётся, един Господь знает. В остроге были приняты только зейские казаки. Не спрашивая согласия зятя, Никифор повёл Шарандая с маньчжурами в его дом. Петруха встретил тестя неприязненно.

– Почему ко мне? К кому другому подселить не мог? У меня младенец пищит и жена на сносях.

– Ты есаул, у тебя самый просторный дом! – терпеливо отвечал атаман. – На подходе посольский караван в полсотни человек. Сказывают, идут с ним и торговые люди с товаром.

Лицо Петрухи оправилось, глаза плотоядно блеснули.

– Что везут? – спросил, веселея.

– Не знаю. Торговые порожнём не ездят.

– Лучше бы их ко мне подселил.

– При них охрана в три десятка служилых.

Эта новость слегка озадачила зятя.

– Прибудут, разберёмся. А пока сели только Шарандая с людьми.

На том они сговорились, и атаман привел маньчжур в дом зятя.

Обрашка с Гришкой на другой уже день урысили по своему следу и вскоре привели к острогу караван воеводы Муготея. Царский посол ехал в большой крытой карете с дымившей жестяной трубой, «дом идущий» тянула шестёрка лошадей.

Казаки встретили послов с почестями, которые способны были им оказать. К атаману подошёл бородатый мужик в лисьем малахае, улыбаясь, заговорил на чистом русском языке. Никифор, слушая его, долго приглядывался, потом спросил:

– Пахомка, что ли? Беглый работный Пущина?

– Я! – смешливо ответил тот, скинул малахай, обнажил выстриженную наголо голову, вытер шапкой лоб и снова покрылся.

– И от Пущина убежал, и от вас с Тугира.

– Как к богдойцам-то попал?

– Твои сыновья и служилые Тугирского острожка поплыли вниз по Олёкме, а я пошёл вверх с промышленными. Сплыли мы по Зее на Амур, а на речке Сунгари попали в плен. Теперь служу толмачом, живу в почёте на царских харчах.

Пахомка объяснил атаману, что Муготей остановится в поле, за надолбами острога в своей карете. Никифор ничего против этого не имел. Караванщики быстро разбили табор, охранники Муготея поставили рядом с каретой две юрты и отпустили лошадей копытить мёрзлую траву. Атаман велел дать им овса и сена. Посла-воеводу по его чину надо было принять в приказной избе острога. К счастью, он сказал через Пахомку, бойко лопотавшего на их языке, что находится возле Албазина проездом, а направляется в Нерчинский острог к тамошнему воеводе с грамотами от своего царя, поэтому задерживаться здесь не будет. Муготею нужны были провожатые, и Никифор согласился дать ему своих людей.

От Пахомки-толмача албазинцы узнали много нового, хотя полной веры перебежчику не было. Изменник пребывал в постоянном окружении любопытствующих, чувствовал их высокомерие и презрение, раздражался, говорил много и сумбурно, хвалясь жизнью в Пекине. Сами себе на уме, слушали его и ленские заговорщики, убившие воеводу Обухова. Сердился Гришка Мыльник, что какому-то изменнику при остроге больше внимания, чем ему. Выпив албазинской водки, он пытался рассказывать, как славно живут казаки у Погромного Камня, но его рассказы мало кого увлекали.

Посольский караван простоял сутки и ещё ночь, на рассвете снялся с табора и двинулся на север по льду Амура. Атаман Никифор отправил с маньчжурами четырёх албазинских казаков. Обрашка со своими людьми гульнул от радости, что важное государево дело сделано. Его казаки с утра так хорошо опохмелились, что едва взобрались на лошадей, болтаясь в сёдлах и взмахивая локтями, зарысили обратно в свой острожёк. За день простоя послов возле Албазина здешние жители наменяли много ценных товаров, а Петруха Осколков скупил больше всех, рассчитывая перепродать промышленным, когда те вернутся с промыслов.

После проводин посольского каравана к Никифору Черниговскому, ночевавшему в приказной избе, пришёл Осип Подкаменный, пожевал хлеба, попил душистого китайского чаю, вытер по щекам мокрые запорожские усы и начал издалека смутный разговор:

– Нам с тобой не впервой быть недовольными жизнью, хоть когда-то воевали по разные стороны, а сибирская судьба связала накрепко. На прошлых поминках говорили, плетью обуха не перешибёшь и дальше бежать некуда. А беглый Пахомка-изменник сказывал: у богдойцев пять сословий: первое – начальствующие правители, второе – воины, в которые повёрстаны наши изменники, третье – пашенные, а уж потом торговые ремесленные и другие. А кем мы были у нашего царя? Холопами и ссыльными сиротами-пашенными, имели подлое сословие, сословия не имевшее.

– Хочешь бежать к богдойцам? – напрямую спросил Никифор.

– Можно к богдойцам, а можно и к новым землям. Далековато, конечно, до устьев Ульи и Охоты, а вольная земля, которую видел Мишка Стадухин, ещё дальше. Говорят, горы там высоченные курятся в небо, и кончается Великий Камень. За ним, сказывают, бескрайнее море.

Никифор, с печальной усмешкой качая седеющей головой, с пониманием глядел на свата из-подо лба.

– Далеко!

– Ближе только Богдойское царство: всего три недели верхами. Пахомка сказывал, наших там принимают с почётом. Умереть за своего царя под его топором – мало чести, если уйдём побегом – для царя без казни умрём: меньше греха на его многогрешную душу. Родины нам, что так, что эдак, уже не видать и судьба жить на чужбине до сносу. А Господу мы не изменяем. Пахомка говорил, нашей Вере богдойцы не препятствуют. Живут, дескать, там русский полк да трое греков, выброшенных морем, и все молятся по-нашему.

Со слов Пахомки, посольство Треньки Чичигина от воеводы Пашкова погибло, потому что было послано невесть куда, для отписки царю. Было это во времена войны Онуфрия Степанова с даурами, тунгусами и дучерами. С тем посольством шёл дворовой человек воеводы Фаренцбекова, крещёный крымский татарин Анашка Урусланов. Он выжил и теперь вместе с другими изменниками служит в городе Пекине в боярском чине. Все они живут своими дворами в русской слободе в почёте и почести, держат свою веру, имеют жён и корм от тамошнего царя.

– Понимаю! – со вздохом опустил глаза Никифор. – Если все уйдём, гарнизон только порадуется: мы мешаем им получить царское прощение и жалованье. Твоей дочке долго вдоветь не дадут, а у меня три сына под царским топором… Мельник не побежит, – стал рассуждать, загибая пальцы. – Сапожника от его Настицы силком не оторвать, Ярко Творогов – вряд ли. Если вы уйдёте, на нас, оставшихся, спустят всех собак, и на меня первого. Зять рвётся в атаманы, чтобы потуже набить мошну, казаки им довольны. Пока. Не получились у нас с тобой, сват, ни республика Ржечь Посполита, ни вольное Запорожье. – Вскинул мутные глаза на Осипа, побуравил пристальным взглядом его светлые, льдистые, не выискивая в них ни понимания, ни сочувствия. – А вы думайте сами, ни удерживать, ни доносить не стану, – сказал со вздохом.

– Думай! – поднялся казак и нахлобучил баранью шапку на выбритую голову с седой чупырной. – Близко богдойцы, далеко – ничейная вольная земля. Мы еще не сговорились, куда бежать.

– Ты не спрашивал Пахомку, отчего у него башка без волос? – вслед спросил Никифор. – У служилых богдойцев косички на затылке, а у него, что голая задница.

– Спрашивал, – мимоходом ответил сват. – Говорил, вши одолели.

Во времена стоянки посольства Муготея атаману было не до разговоров с Пахомкой, его донимали другие думки. Накануне Никифор встретил в посаде Анну, жену Ивана Перелешина. Он много лет любовался этой веселой, жизнерадостной женщиной, а тут удивился её перекошенному лицу. Остановился, спросил, что с ней?

Анна бросила на снег пустые берёзовые ведра, всхлипнула и ткнулась лбом ему в грудь, отчего душа Никифора затомилась прежней отмоленной тоской.

– Бросает меня муж, дядька Никифор! – заплакала. – В послушниках у Ермогена, просится в монахи.

– Бог призовёт – не отвертишься! – с пониманием посочувствовал ей или ему Никифор. – Хотя чудно. Я бы за такой женой на край света, а он – от неё.

– Мне-то как жить? – вскрикнула Анна, отстраняясь от его груди.

Он невольно придержал её за плечи:

– Сына поверстаем в выбылый оклад отца, дочка замужем, ты – ко мне в приказную избу стряпухой. Не обижу, прокормлю, – пошутил с настороженной улыбкой, наблюдая, как расправляется и красивеет лицо женщины.

– А ну тебя! – оттолкнула его она, подхватила ведра и пошла своим путём к речной проруби.

Холодными утренниками над дальним восточным хребтом поднималось всё ещё выбеленное ночными морозами солнце, а в полуденных оттепелях уже веяло запахами весны, слепил глаза караульных крепкий лёд Амура. С полуночной стороны на нём показался обоз. К Албазинскому острогу шло посольство Муготея, возвращавшееся из Нерчинского острога. Вернулись и сопровождавшие его албазинцы, а с ними нерчинские казаки: десятник Игнат Милованов с братом Василием, Антон Хилёв, Василий Захаров, Григорий Кобяков. Все они были исполнены большой важности: воевода Данила Аршинский отправил их с Муготеем и Шарандаем послами в Китай звать тамошнего императора в подданство русскому царю.

Обоз спешил уйти в низовья Амура до вскрытия реки и только переночевал возле острога. Посланные Никифором в Нерчинск казаки привезли грамоты от Данилы Аршинского. Писарь стал читать их при лучших людях, собравшихся в приказной избе. По жалобе Шарандая и Муготея, нерчинский воевода ругал Никифора Черниговского и его казаков, ходивших в прошлом году на прииск новых народов под государеву руку, запрещал впредь воевать украинных богдойских людей без его указа и требовал выслать к нему десяток самых вздорных казаков, пограбивших народы на правом берегу Амура.

Печальным взглядом Никифор обвёл зачинщиков ленского побега, остановился на бывшем есауле Михайле Сапожнике. Они без слов поняли друг друга. Албазинский острог всё неотступней попадал под власть нерчинского воеводы, но большинство нынешних служилых это почему-то не беспокоило. Они поддержали и одобрили указ воеводы, имея на уме, что неплохо бы избавиться от самых вздорных казаков, а ими оказывались зачинщики побега и убийцы воеводы Обухова, о злодеяниях которого большинство нынешних албазинцев знали только понаслышке.

Посольский обоз ушёл. С сопровождавшими его казаками отправился в нижние остроги ссыльный белый поп Максим. Старец Тихон, пережив зиму в пустоши Ермогена, видимо, в чём-то не поладил с ним и вернулся в острог. Вскоре к Никифору в приказную избу пришли его товарищи, убившие Обухова: Федот Лукьянов, Фёдор Давыдов, ссыльный запорожец Микула Еремеев, и объявили, что хотят бежать следом за посольским обозом. Это был вопрос, бежит ли с ними атаман? Он опять ответил:

– Нет! А вас удерживать не стану. – И тут же переспросил: – А Мишка Сапожник?

– Кого там? Боится, что его беглую русскую жёнку богдойцы отнимут.

– Ему-то как раз и надо бы уйти, – посетовал атаман. У него и мысли не было высылать к воеводе заводчиков похода за ясаком, но уже не он был всему голова.

Между тем зачинщики побега по ненадёжному весеннему льду тайком перевезли на остров против острога свои паи муки, ружья, котлы и топоры. Это не осталось незамеченным, но все делали вид, что ничего не понимают. Затрещал Амур, начал рвать зимние оковы. Восемь ленских казаков стали чинить и смолить два старых струга, на расспросы любопытных отвечали, что собираются рыбачить неводными сетями, как только сойдёт лёд. Дело было обычным.

Очистилась река, два струга с четырьмя гребцами в каждом переправились на остров и не вернулись ни чрез день, ни через другой. Многие понимали, что это побег, но помалкивали, удивлялись только, отчего не ушли ещё шестеро, остававшиеся под угрозой плахи: Мишка Сапожник, Ерофей Творогов, Иван Перелешин-Мельник, Фёдор Евсеев, Гришка Аксамитов и сам атаман Никифор Черниговский, который делал вид, будто не понимает, куда делись его ленские товарищи.

Иван Перелешин жил в скиту Ермогена, строил там ветряную мельницу, Ерофей Творогов считал себя невиновным, Мишка Сапожник был слишком счастливым, рассудительного и осторожного Фёдора Евсеева вроде бы ничто не держало при остроге: он жил один, о его жене, бесследно исчезнувшей в тайге, не было известий. Дочь Марийка жила с Васяткой Перелешиным, они построили дом, ждали второго сына и царского жалованья, поскольку Васятка был повёрстан в казачий чин. Гришка Аксамитов с молодой монголкой тоже прижил сына и на что-то надеялся. При этом атаман Никифор замечал, что самые никчёмные албазинские людишки, вчера ещё льстившие ему ради своих выгод, теперь выказывают ему своё недоверие.

Вскоре после исчезновения запорожцев он случайно встретился в посаде с Анной. Никифор знал, что её муж в скиту Ермогена, спросил, с кем живёт: с женатым сыном или замужней дочерью?

– Одна живу! – со слезой в голосе вскрикнула Анна и ругнулась: – С Васькиной ведьмачкой в одном доме не ужиться, с дочкой у пашенных того хуже: её свёкор так глазеет на меня, боюсь, станет насильничать.

Никифор посочувствовал ей и в смех предложил:

– Похоже, восемь наших пропавших бежали?! Может быть, и нам с тобой податься к богдыхану? За тобой, красавица, я бы ушёл и дальше.

Анна привыкала к своему положению соломенной вдовы при живом муже, не могла ужиться ни с сыном, ни с дочерью в их семьях. Уже не та, что прежде, неприкаянная, нежно жалостливая, но всё-таки улыбка блуждала на её губах при разговоре с атаманом. С этой рассеянной улыбкой она и посмеялась, приняв слова Никифора за очередную шутку, хотя по-женски чувствовала, что давно нравится ему, и ей это было приятно.

Никифор, поговорив с Анной, принялся за обыденные дела: пашня, сев, уборка озимых, выпасы скота, ловля рыбы, послал малые отряды к кантагирам, обещавшим выплатить ясак весной, к перессорившимся кандигирам и картагирам, которые приходили зимой за межродовым судом, и разъехались примирёнными.

Беспокойный старец Тихон, в чём-то не поладил с Ермогеном, то ли разругался и с попом Фёдором, то ли устал от многолюдья и ушел вниз по реке берегом. В нескольких верстах от острога, в тихом месте, он выкопал пещеру, ловил там рыбу и молился.

В ермогеновой же пустоши постоянно жили при монахе уже трое, то ли послушники, то ли рукоположенные им служки. За зиму с помощью гулящих людей они построили ветряную мельницу, перевезли жернова, сделанные Иваном Перелешиным, и начали круглый год молоть зерно на весь острог. Мука у монахов получалась такой мелкой, что возле Албазина перестали пользоваться мутовками, начали возить рожь и пшеницу к ним, оставляя договорную часть в качестве платы. С этого да с рыбной ловли пустошь кормилась, отшельники много работали и быстро благоустраивались.

Атаман Никифор приехал в пустошь на пару с писарем Митькой Ждановым. Кроме мельницы они увидели там ладненькую часовенку, вокруг неё были врыты в землю кельи, поставлен просторный балаган, в котором жили помогавшие монахам промышленные и гулящие люди. Никифор помолился на знакомую икону Богородицы, удивляясь, как много дел сделали люди Ермогена с их добровольными помощниками, и обратился к монаху с тем, зачем приехал.

На сообщение о восьмерых пропавших казаках Ермоген равнодушно отмолчался. Никифор сказал ему о просьбе албазинских служилых, которые, узнав о царском указе, признававшем албазинский гарнизон, с нетерпением ждали государева жалованья и требовали от атамана отправить ещё одну челобитную. Митька Жданов не решался писать самому царю: ошибка в царском титле, в перечислении его владений и званий могла стоить ему многих кнутов.

Ермоген просьбе албазинцев не отказал, достал свою бумагу, чернила из рыбьего клея и сажи, заточил гусиное перо. Никифор зря вёз с собой все эти принадлежности. Монах сел и красивым, убористым почерком почти повторил прежнюю челобитную, приписав, как водится в таких просьбах, что служащие Албазина голодают, сквернятся в посты мясом, босыми и раздетыми ждут зиму. Митька Жданов с восторгом прочитал написанное, присыпал сырые чернила песком, стряхнул его с бумаги и поклонился. С благодарностью поклонился чёрному попу и сам атаман.

А возле Албазина начинались богатые ярмарки, которые на Лене считались воровскими и разгонялись воеводскими людьми. На них ни с торговцев, ни с покупателей не брали пошлин, что было очень выгодно всем, кроме воевод и царя. Как на всяких ярмарках, были гулянья, водку продавали открыто, гналась она почти в каждом дворе. Не в меру пьяные, валявшиеся на земле, порой случались, но дебошей и скандалов при этом не было.

Как обычно, среди лета на больших берестяных лодках-бусах приплыли к Албазину даурские купцы. С ними возвращались нерчинские послы, отправленные Данилой Аршинским к богдойскому царю. Все пятеро были живы, исполнены ещё пущей важности, чем весной, все богато одеты – в шёлковые халаты поверх исподних рубах и штанов. Из-за них воровская ярмарка случилась необычной. В первый её день албазинцы любопытствовали не столько привезёнными товарами, сколько рассказами послов о Богдойском царстве. В приказную избу все желавшие послушать их не вошли. Игнатий остался в ней с атаманом и казачьей старшинкой, а его брат Василий и трое нерчинцев, Антон Хилёв, Василий Захаров и Григорий Кобяков, с упоением рассказывали о своём путешествии в остроге, набитом казаками и промышленными. Все внимательно слушали их рассказы о городе Пекине, который оказался куда как больше Тобольска.

Игнатий Милованов в приказной избе смеялся над наказной памятью Сибирского приказа:

– У тамошних дьяков дурьи головы! Задумали подвести богдыхана и его народы под нашего царя. А там дворцы, в каких дай бог им всем жить. Войско при богдыхане бесчисленное, вокруг него – вельможи разодетые в шелка и золото. Среди них паписты-латиняне с бритыми мордами и накладными волосами, стриженые иезуиты в балахонах. Как только я всё это увидел, так не стал говорить государево слово, а то засмеяли бы и нас и нашего царя.

Приходил к нам изменник – крещёный крымский татарин Анашка Урусланов, бывший дворовой воеводы Фаренцбекова. Он служил прежде в полку хабаровского племянника Петриловского, ушёл с посольством Треньки Чичигина от нерчинского воеводы Пашкова. Посольство пропало, а он царю изменил. Говорил, русских людей там много, живут своей слободой, числятся служилыми со своим знаменем, на котором крест, одеваются по тамошнему, бороды носить им не запрещают, и жёны у них тамошней породы. Но голова у Анашки выбрита, как у толмача Пахомки, а на затылке клок волос. Я не допытался, почему, но, думаю, изменил он нашей вере, как прежде своей магометанской.

Атаман Никифор настороженно спросил, перебив говорившего, не встречал ли он по пути или в Пекине беглецов Оськи Подкаменного, и с облегчением услышал, что послы их не видели, ничего о них не слышали.

– Богда как вас принял, что говорил? – с нетерпением спросил есаул Петруха Осколков.

– А ничего! – с удивлением пожал плечами Игнат. – С полчаса молча пялился на меня, что-то высматривал в лице и бороде. Потом передал через толмача, что хочет жить в мире с нашим царём. Отправил со мной челобитные, писанные по-латински, по-русски, по-польски. Ляхи у него тоже есть.

А ярмарка продолжалась. Хорошо зная нужды казаков и летующих здесь промышленных, дауры бойко и выгодно торговали с жителями и гостями острога. Поросят они больше не везли, поскольку спроса уже не было. Подгадывая встречу с ними, с Нерчи опять сплыл проворный Мишка Стахеев, на этот раз на четырёх стругах. Он привёз в Албазин новость, что на Киренге после поездки в Москву в своей деревне скончался Ерофей Хабаров, и был по полному чину отпет и поминается в Троицком монастыре.

Хабаров так и не вернул казне долг, приписанный ему Фаренцбековым. Без согласия государя бывший воевода-немец раздавал казну под кабальные записи, взымая с должников свою прибыль. Против него и его дьяка в Москве вёлся сыск. Оба они умерли то ли своей смертью, то ли от пыток, а невыплаченные долги казне остались. Хабаров до своей кончины выворачивался от них. И, поскольку покойный воевода Кутузов-Голенищев отпустил его из-под правежа, Сибирский приказ решил взыскать долг с родственников Кутузова.

Новость эта мало задела ленских беглецов. Кто-то перекрестился, кто-то простил обиды покойному и забыл о нём. Мишка Стахеев менял свой товар на соболей и торговал с даурскими купцами. Есаул Петруха Осколков, делая вид, что недоволен воровскими ярмарками, при этом беспошлинно скупал товар большими партиями. Многие служилые и промышленные были у него в кабальных должниках.

Послы отдохнули, попарились в бане. Мишка Стахеев распродал свой товар и стал собираться в обратный путь. С ним пошли в Нерчинский острог нерчинские казаки Игната Милованова. Никифор решил отправить с ними челобитную царю, написанную Ермогеном, с похвалами воеводе Аршинскому, с просьбами о порохе, свинце и казачьем жалованье. Отправил он и отписку, писанную Митькой Ждановым о восьми беглецах. Ни утонуть, ни сквозь землю провалиться все разом они не могли, значит, бежали невесть куда, но, скорей всего, к богдойцам. Стахеев принял челобитную и отписки, загрузил струги даурским товаром, купленной для продажи мукой монашеского помола, и отправился вспять своими торговыми путями.

Зиму албазинцы встречали с полными закромами муки. Резко меняясь, противоборствуя и сворачиваясь вихрями, неустойчивые ноябрьские ветры мели снежную крупку по сжатым полям. Поблизости от острога до сильных морозов пасся скот, табун лошадей копытил мёрзлую траву у кромки леса. Дымил трубами посад уже из полусотни крепких, просторных домов. Старец Тихон на притоке левого берега выкопал пещеру в глиняном яру, постился и молился в одиночку. Обживались и богатели на заимках государевы пашенные крестьяне, принимали в работники гулящих людей, бежавших из Нерчинского острога. В землянках и балаганах жили только промышленные, летовавшие возле Албазина, и то временно. Новые люди прибывали каждый год, слухи о казачьей республике расходились за Енисей и дальше, волнуя и переманивая тамошних жителей.

На казачьих Кругах и общих сходах Петруха-есаул то и дело заводил разговор о том, что для порядка надо бы построить кабак, веселиться в одном месте, а не шляться пьяными по дворам и чужим избам. Вроде бы всё правильно говорил есаул, не призывал исполнять указ царя, по которому всё винное дело должно передаваться откупщику, а самовольное изготовление строго наказываться. Албазинцы соглашались, что с питейной избой порядка было бы больше, но как только ставились вопросы, кто эту избу будет строить, кто в ней держать чистоту и тот самый порядок, пуще того гнать горячее вино, так Петрухины предложения заговаривались.

Атаман Никифор по-прежнему не имел своего дома, ютился в приказной избе, где ночевал и принимал просителей. Он редко брил подбородок, обрастая бородой до вершка, затем, не имея к ней привычки, коротко подрезал концом заточенной сабли. Усы же у него оставались прежними, литвинскими. В предзимнике-ноябре, до сильных морозов, уже в сумерках, с кистенём в руке к нему ворвался растрёпанный и запыхавшийся есаул с пятью привёрстанными в гарнизон казаками. Лицо зятя было перекошено злобой, взгляд бешеный, между бровями – упрямая складка.

– К богде бежать собрался? – закричал, подступая к озадаченному, не понимавшему его тестю.

– Окстись! Сдурел, что ли? – Никифор даже не схватился за саблю против кистеня.

Подручные казаки есаула схватили его под руки, стали вязать.

– Анька Перелешина сказала, весной прельщал её бежать за черкасами.

Никифор оправдываться не стал, только презрительно плюнул на земляной пол. Тюрьма в остроге не строилась. Ему даже любопытно было, куда поведёт его зятёк, разве к себе домой или в аманатскую избу. Петруха всё с таким же злобным лицом, блуждающим взглядом и едкими усмешками поорал какую-то нелепицу и стих, растерявшись от того, что атаман не пытается ни сопротивляться, ни оправдываться.

– Утром соберём Круг, будем разбираться! – объявил, отворачиваясь, велел отпустить руки, забрал атаманские саблю и плеть, поставил караул возле приказной избы.

На Круг могли собраться бывшие при остроге меньше половины служилых, да и те по большей части кабальные должники есаула. В это время большинство оседлых албазинцев рубили клепцы, устанавливали ловушки на соболя и зверя, были заняты подлёдным ловом рыбы. Наверное, на то и был расчет Петрухи, которому тесть-атаман мешал развернуться в полную силу. Никифора Черниговского уже не первый год тяготило бессменное атаманство, ему было даже любопытно, что надумает зятёк, чтобы сместить его и кем?

Утром к нему привели Анну Перелешину с рассерженным лицом и затравленными глазами. Есаул, помётывая молнии из-под век, и на неё строго рыкнул, поигрывая атаманской плетью:

– Прельщал бежать к богде?

Анна, неприязненно мотнув головой, некрасиво скривила рот и громко вскрикнула:

– Это ты прельщал меня к блудному греху, подарки сулил при жене на сносях. А я сдуру вспомнила и сказала тебе, что меня твой тесть тоже прельщал, только без подарков. – Обернулась к Никифору: – Пожаловалась тебе на мужа, что ушёл к монахам, так ведь? А ты: «Если бы со мной пошла, я бы с тобой хоть к богде, хоть на край света!» – А со смехом сказал или нет, того я не знаю, – выпалила на выдохе, пристально глядя на Петра.

Слова о том, что есаул прельщал замужнюю казачку, да ещё жену нынешнего послушника, на миг смутили Петруху. Он отвернулся, скривив лицо в едкой ухмылке, насупился, но быстро оправился, будто не услышал неприятного, и продолжил припоминать другие атаманские грехи, которые Никифор за грехи не считал, только насмешливо смотрел на своего зятя и пытался понять, чего он хочет. Чтобы переизбрать атамана, надо было собрать полный Круг, который мог не поддержать перемену. Казаки при есауле хмуро помалкивали, делали вид, будто соглашаются с обвинением. Когда зять объявил, что надо отправить атамана на сыск к нерчинскому воеводе, Никифор искренне удивился, до чего же тот хитёр.

– Воевода разберётся, со смехом ли призывал атаман к побегу монашескую жёнку или задумал измену государю!

Никифор с вызовом рассмеялся и резко мотнул головой, услышав, что есаул решил отправить с ним к воеводе Анну. Он высылал обоих, чтобы не могли оправдаться перед полным казачьим Кругом и не мешали ему лгать. На сборы им не дали и суток. Петруха Осколков спешил выпроводить тестя из острога, пока в дело не вмешались Иван Перелешин, чёрный поп Ермоген и Михайла Сапожник, бывший на рыбном подлёдном промысле.

Оставшись наедине с Анной, Никифор не удержался и съязвил:

– Ну вот! Не захотела бежать со мной вниз по реке, высылают вверх. Зато вдвоём. Это уже хорошо.

Женщина не плакала, не каялась, была сердитой и выглядела некрасивой, но Никифор уже не замечал этого и любовался ею даже в не лучшие для них времена.

– Может, и хорошо, что так случилось! – сказала она, задумавшись. – Муж сбежал к Ермогену, сын женат на капризной евсеевской полукровке, послушен ей, а она хочет быть полной хозяйкой в доме. Зачем мешать? Самое время или бежать на полдень, или идти на полночь, к воеводе.

Под смущённым надзором приставленных к ним приставов к полудню они уже собрались в дорогу. Никифор даже не пытался повидаться с дочерью и внуками, не желая просить о чём-нибудь зятя. На пару с Анной они сидели возле печки и мирно беседовали, ни в чём не обвиняя друг друга. Им заседлали лошадей и с заводными в поводу, гружёнными едой и одеждой, торопливо отправили в путь с двумя сопровождавшими всадниками. Шумно выдыхая пар из влажных ноздрей, кони гулко выстукивали копытами по смерзшемуся проторённому пути. Он пролегал мимо Спасской пустоши Ермогена, но есаул настрого запретил приставам заезжать к монахам, да и Анна не хотела видеться с мужем-каженником.

– Пусть за жену помучается и помолится, а то всё по убиенному промышленному кается, будто тот ходит за ним по пятам. Говорит, куда ни гляну, вижу его лицо и простреленную грудь. – Какое-то время плечом к плечу с бывшим атаманом она ехала молча и мстительно кривила губы, потом встрепенулась, плутовато взглянула на Никифора: – Любопытно! Узнает про меня, кинется следом, или будет молиться о спасении заблудшей души твоего зятька?

Бывший атаман долго молчал, покачиваясь в седле, не спорил об окружном пути, только злорадно посмеивался, посматривая на приставов, приверстанных в казаки из промышленных людей:

– Тоже искали воли, – кивнул одному из них, рысившему с боку. – Отчего же оказались в дворовых холопах у Петрухи?

– Да мы два раза были в походах, подводили диких под нашего государя, брали ясак, бились в первых рядах, – в два голоса завозмущались приставы обидчивым речам бывшего атамана.

– В первых рядах, бывает, бьются и боевые холопы, и ясыри. Я спрашиваю, на кой ляд вам понадобилась воля, да ещё под царским сыском?

Ничего вразумительного от них Никифор не услышал, посмеялся, помотав обледеневшими усами, и свесил голову то ли в молитвах, то ли в думах.

В пути до устья Урки они ночевали то в балаганах, устроенных для отдыха бурлаков, то на заимках государевых и вольных пашенных, осевших на постоянное жительство в пригодных местах. На Покровском Лугу было уже несколько пашенных заимок. Беглые гулящие люди оседали на здешней земле, соборно строили часовню во имя Николы Чудотворца. За Уркой люди встречались реже. Случился холодный ночлег у костра, как четыре года назад по пути к Амуру. Днём один из приставов подстрелил пару тетеревов. Пока тушки птиц были тёплыми, Анна щипала их, не слезая с лошади, вечером у костра опалила, стала варить мясо в котле. Мужчины натаскали дров и лапника, прогрели землю, отодвинули костёр, стали укладываться вокруг огня. Никифор, наблюдая, как Анна расстилает своё меховое одеяло, со смущённой улыбкой в отросшей бороде предложил:

– Залазь в мой волчий кукуль. Он просторный, а вдвоём теплей.

Анна улыбнулась своей прежней беззаботной улыбкой, бросила на приставов вызывающий, насмешливый взгляд и согласилась.

– А моё одеяло постелим под себя, – сказала, ничуть не стыдясь.

Ветра не было, ярко мерцали звёзды, искры костра взлетали в чёрное небо и гасли, спешно прочертив свой короткий путь. Никифор смотрел то на них, то на звёзды, чувствовал рядом с собой плечо женщины, о близости с которой мечтал все годы побега, и отмаливался от тех блудных мыслей. И вот на тебе, будто ненароком, вымолил свой грех, она была рядом. Глупая и грешная прошлая жизнь, бегство, вынужденное атаманство, Албазинский острог – всё это за ненадобностью улетало в чёрную бездну неба вместе с искрами костра, бывший атаман был счастлив.

Он проснулся от кашля и сопения одного из приставов, хрустя ветками и громко шмыгая носом, тот раздувал погасший костёр. Анна спала, уткнувшись носом Никифору в шею, её тёплое, ровное дыхание приятно щекотало кожу. А он, выбираясь из сновидений, понял, что обнимает её, прижимая к себе для сбережения тепла. Вечером, когда они снова влезали в кукуль, приставы стали завистливо рядиться, дескать, ночной караул надо поделить хотя бы на троих.

– Мы поднадзорные?! – мстительно рассмеялся Никифор. – Вдруг сбежим?

– Куда бежать-то? – не поняли насмешки приставы. Они были привёрстаны в казаки по поручительству Петрухи и старались быть верными ему.

– А я за что попал в немилость к собственному зятю? – наставительно спросил бывший атаман. – За задумку о побеге. Так что караульте, а мы, положась на Божью милость, будем спать.

Проснулся Никифор от хруста веток. Громко потрескивая, разгорался костёр. Поднялся и второй пристав. Резче задышала и проснулась Анна, тихонько рассмеялась, стыдливо отодвигаясь от Никифора.

– Не мёрзла? – спросил он.

Она рассмеялась громче.

– Выползайте, голубочки! – просипел пристав и закашлял.

Рассветало. Позвякивали удилами стреноженные кони, они тоже жались к костру. Погревшись изнутри заваренными кипятком травами, подкрепившись мороженым хлебом, разогретым на углях, путники заседлали коней и продолжили путь. Другая ночь прошла тоже под открытым небом, для Никифора с Анной в тёплом кукуле. Уже за застывшим устьем Амазара, неподалёку от Шилки во время одной из таких ночёвок случилось то, чего так хотел и от чего прежде так отмаливался бывший атаман. В полусне-в полуяви Никифор так страстно прижал к себе влекущую его женщину, что она, давно тяготившаяся вынужденным одиночеством, ответила ему такой же страстью.

Громко дыша, они ещё долго лежали, стараясь понять, не во сне ли всё это произошло. Никифор откинул с головы лавтак, ночная стужа хлестнула по щеке, он боязливо выглянул, прислушался. Караульный спал сидя, уткнувшись носом в ворот, коробом сидевшего на нём тулупа. От тлевших углей костра мерцал, розовея, куржак на его лисьей шапке. Другой пристав похрапывал под меховым одеялом. Никифор снова укрыл голову, оставив дыру для дыхания, нырнул в тепло кукуля и прижался щекой к её щеке. Она обвила его голову руками, поцеловала в губы и рассмеялась.

– Ты чего? – шепотом спросил он.

– Старый уже, а вроде как и нецелованный, – прыснула ему в шею.

– Да как-то без этого вырастили с женой пятерых детей. Она жила с отчимом, была уже в перестарках, едва посмотрел на неё ласково – бросилась ко мне. И в Сибирь пошла за мной, за ссыльным, раздета-разута. Не звал, сама. А целовал разве дочек в щёчки, пока были маленькие, – с притаёнными вздохами вспомнил прошлое Никифор. Все ночи с Анной были счастливыми, но эта стоила того, чтобы положить голову на плаху.

В конце первой декады декабря четверо всадников добрались до острога, поставленного на устье Нерчи, впадавшей в Шилку: четыре глухих башни, часовня, приказной двор, дом воеводы, казённый амбар внутри, снаружи – посад со многими рублеными домами при двускатных крышах. Половина из них дымила трубами в холодное блекло-голубое небо.

В последние дни пути Никифор и Анна, не замечая сопровождавших их, так улыбались друг другу, что приставы завистливо хмыкали. С такими же просветлёнными лицами они вошли в приказную избу острога, положили по три поклона на образа в красном углу и встали перед воеводой. Почти старик, выбеленный сединой, в лисьей шубе поверх жупана, в собольей шапке, с коротко стриженой бородой сын боярский Данила Аршинский не сразу понял со слов приставов с обмёрзшими лицами и вымороженными глазами, кого к нему привезли. Те положили на стол саблю Никифора и внятней повторили наказ есаула.

– Вон что? Албазинский воровской атаман Черниговский? – Воевода вскинул холодный, начальственный взгляд, посуровело его лицо, тронутое властью. – Давно хотел повидать. С женой, что ли? – взглянул на улыбавшуюся Анну с румяными от мороза щеками.

Приставы передали воеводе челобитную грамоту от есаула Осколкова и снова, смущённо перебивая друг друга, стали рассказывать, кого и зачем привезли.

– Ладно, разберёмся! – развернул челобитную воевода. – Грейтесь пока, – кивнул на топившуюся печку. – Налил бы по чарке с дороги, да нету. Это у вас, сказывают, горячее вино не переводится, – по-старчески скаредно проворчал, уселся поудобней за воеводским столом и стал читать, шевеля губами. Оторвавшись от бумаги, пристально взглянул на Никифора и Анну: – И что? Есаул без решения Круга взял и отстранил от атаманства по своему подозрению?

Никифор пожал плечами:

– Бог ему судья! Поп новый, мало что понимает в нашей жизни. Благословил. А меня давно тяготило атаманство, да Круг не отпускал.

На печи закипел котёл с водой. Воевода постучал кулаком по столу. Откуда-то появился дворовой человек с угодливой улыбкой.

– Настрогай-ка рыбки! – приказал воевода, кивнув на кипящий котёл. – Хоть ушицей погреть гостей.

– Читал я твою челобитную о восьмерых беглецах. Не объявились?

– Ничего не слышно, с тех пор как пропали, – устало ответил Никифор, метнув скошенный взгляд на образа в красном углу.

– Правда? – Воевода указал глазами на Петрухину челобитную. – Что бежать собирался?

– Сыновья под царским сыском. Мне только и бежать?! Уж лучше я за них пострадаю.

– Что, и помыслов таких не было? – впился в него воевода пронизывающим взглядом.

– Помыслы бес накручивал всякие, и про побег тоже, – не стал запираться Никифор.

– Я должен узнать об этом с пытки и заковать тебя, хотя понимаю, что при трёх сыновьях в тюрьме за убийство государева воеводы, – покачал выбеленной головой, – бежать тебе – всё равно что самому положить сыновей под топор.

Выслушал он и рассказ Анны, как есаул склонял её ко греху. Воевода на миг задумался, опустив глаза к столешнице, потом вскинул их и объявил:

– Дело твоё непростое и давнее. Не за домыслы зятя, за убийство Обухова и за побег с Лены я должен отправить тебя на сыск в Илимский острог. Пять лет прошло. Две покаянные челобитные отправлены царю через меня и Толбузина. Ответа нет. Ты острог поставил, пашню завёл, хлеб моим острогам посылал… Отправлю твоё дело царю. Пусть решает, казнить тебя или миловать. А ты пока послужишь здесь.

Никифор опять пожал плечами, дескать, как прикажешь. Дворовой поставил на стол четыре фарфоровые чашки, налил в них уху из котла.

– Жить будете в казарме, казачья жёнка послужит стряпухой, – определил их воевода и хмыкнул с недовольным видом. – А от нас бежал ваш, то ли посадский, то ли промышленный Софонка Емельянов, посланный тобой с мукой. Просился в монастырь Богу душу предать. Думал, до Селенгинского не дойдёт, помрёт в пути, а он вон что, по слухам уже на Лене. Вот те старый и хворый! Доплёлся как-то. Чем-то не угодила ему ваша воля. По пути, как водится, наговорил всяких прелестных сказок, и пуще прежнего побегут на Амур людишки.

– Софонке Бог умишка не дал, – опять повёл плечами и равнодушно сказал Никифор о товарище по побегу с Лены. – Всю жизнь бродяжил и в старости не может долго жить на одном месте. Был вкладчиком Троицкого монастыря, гроб себе там вытесал, а Господь не берёт по грехам. Подался за нами доброй волей, дошёл, а жить не смог.

От вернувшихся с Нерчи казаков Никифор знал, что посольство Игнатия Милованова было отправлено Аршинским в Москву еще 11 августа. Они увезли царю челобитную албазинцев и ясачных соболей. Стало быть, ответ на неё придёт не раньше лета, а отписка о нём, Никифоре, – через год, и до тех пор можно жить и жить счастливо. Возвращаться в Албазинский острог к бросившему её мужу и детям, живущим своими семьями, Анна не желала, а Никифору, пока она была рядом с ним, как никогда прежде захотелось пожить в этом грешном мире. Вся прошлая жизнь теперь казалась ему мраком, суетой и мороком, будущее без неё не привлекало, а год рядом с Анной представлялся бесконечным счастьем.

При Нерчинском остроге числился гарнизон в полторы сотни казаков, но большинство из них были на промыслах и службах. Старые служащие имели свои дома в посаде, ещё не устроившие свой быт жили в казарме. Туда воевода и отправил албазинцев. Просторный рубленый дом с земляным полом, с нарами вдоль стен, был наполовину врыт в землю, отапливался по-чёрному сложенным из речного камня очагом, за счёт чего быстро прогревался. Дым стелился по потолку и выходил в волоковые окна. Под потолком были подвешены жерди и прутья для сушки одежды. После двух недель пути и ночёвок под открытым небом это жильё показалось Никифору с Анной вполне уютным.

Среди дня в избе оставались три женщины тунгусского или монгольского вида и два хворавших казака. Женщины сидели на полу возле очага и наблюдали за закипавшим котлом. Мужчины, лежавшие на нарах, подняли головы, посмотрели на вошедших незнакомцев. Те неспешно перекрестились на закопченный, непонятно чей образок, Никифор спросил:

– Где можно прилечь?

Надрывно кашляя, один из служилых указал:

– Где одеял нет, занимайте. Откуда будете?

– Из Албазинского!

Кашлявший кивнул и укрылся одеялом с головой. Никифор с Анной бросили свои вещи в стороне от очага, подальше от многолюдья. Сопровождавшие их приставы заняли нары ближе к огню. Анна осталась, мужчины вышли, чтобы расседлать и напоить выстоявшихся лошадей.

Когда Никифор вернулся, едкий запах дыма перебивал скоромный дух варёного мяса. Угол, который они с казачкой заняли, был завешан её меховым одеялом, нары застелены волчьим кукулём и верхней одеждой, сама Анна возле очага, морщась от близкого пламени, снимала накипь с кипевшего котла и весело щебетала о чём-то женщинам. Приставы истопили баню. Прибывшие помылись с дороги: приставы отдельно, Никифор с Анной – вдвоём, как муж с женой. Никто тому не удивлялся, не спрашивал об их отношениях. Бывший атаман в бане сгрёб в горсть свою отросшую бороду, хотел окоротить отточенным засапожным ножом, но Анна остановила:

– Не порть! Пусть растёт.

Он удивился на какой-то миг, вспомнил красивую окладистую бороду Ивана Перелешина и послушно бросил нож в ичиг.

Нерчинский поп был из ссыльных соловецких сидельцев и гостил в Иргенском остроге, подчинённом Нерчинскому. Сибирские служилые почитали за счастье жить с женщиной, у редкого счастливчика она была русской, венчанная – невенчанная, своя – чужая, не осуждалось. В казарме жарко пылал очаг, по потолку стелился дым. Пригибаясь мокрыми головами, Анна и Никифор заняли свой завешенный угол и устало вытянулись на волчьем кукуле.

– Хорошо было на Амуре и Шилке, а тут ещё лучше, – прошептал Никифор. – Анна, как обычно, тихонько засмеялась, будто ручеёк зажурчал, слегка прижалась к нему, зашалила. – Я и не знал, что бывают такие, – отозвался на её ласки бывший атаман.

– Какие? – смеясь, прошептала она.

– Ласковые, охотливые. Моя, богоданная, ложилась всегда с неохотой, будто понуждал к тяжёлой работе. Оказывается, бывают и другие.

Анна на миг замерла, умолкла, наморщив лоб от нахлынувших мыслей, затем откинулась на бок.

– А мы с Ивашкой весело жили, – вздохнула, – пока он кого-то не застрелил. Пост, не пост – не верили, что Богу любовь противна, как монаху. Потом его будто подменили: всё ему грех, среди ночи вскочит и молится, среда, пятница и суббота с воскресеньем – божьи, четверг – чистый. Понедельник, вторник и в скоромные дни не дозовёшься: везде ему чудился убитый. Монах!

– Да уж! Господь, бывает, и через грех призовёт так, что не отвертишься. Дай бог ему здоровья и своих радостей. Через него мне счастье привалило, какого уже и не чаял при своих седых усах.

Воевода дал отдохнуть прибывшим три дня, потом стал посылать Никифора в караулы. Приплясывая на студёном ветру, он стоял под шатровой крышей сторожевой башни или у острожных ворот, при этом улыбался в заиндевевшую бороду, вспоминая ласки полюбовной присухи, предвкушал следующую ночь или день, если караул был ночным.

В одну из днёвок в казарму пришли дворовые люди воеводы и увели за собой приставов, сопровождавших Никифора и Анну, из Албазинского острога. К ночи они не вернулись, не было их и другим днём. Никифор мимоходом поинтересовался у дворовых, куда их выслали.

– В казёнке, – обыденно ответил один. – Кабалы на них по Илимскому острогу.

– Вон что, – злорадно усмехнулся бывший атаман. Анне же сказал: – Я думал, бежали к нам за волей, а они за Петрухой скрывались от долгов.

До Рождества из Иргенского острожка в Нерчинский вернулся поп с сердитым лицом и всклоченной бородой. Он строго посматривал на служилых людей из-под нависших бровей с густой проседью и каждый день справлял службы в острожной часовне. Никифор и Анна на исповедь к нему не шли, про свой грех помалкивали. «Какой грех, – оправдывал себя Никифор, – если Бог даёт радость и счастье?» Анна тоже считала, раз она отдала Богу мужа, то нет с неё спроса за женскую слабость.

К Рождеству из тайги выходили казаки и промышленные с добытыми мехами, с мясом и птицей. При остроге стало многолюдно, казарма набилась людьми так, что, постелив под себя бересту и лапник, люди спали на земляном полу. Из банной двери до полудня валил дым, по окрестностям разносились радостные крики и вопли. В ночь перед Рождеством одни, приплясывая от холода, с умиленными лицами стояли всенощную возле часовни, другие чудили, шляясь по посаду в драной одёжке с размалёванными сажей лицами, водили мужика, ряженного в медвежью шкуру, плясали, жгли старые сношенные вещи, окунались в прорубях Шилки и Нерчи. После полуночи народу возле часовни прибыло, поп начал литургию. Но утром воеводские сани оказались на крыше его избы. Анне с Никифором вымазали дёгтем стену над нарами за завешенным одеялом. Другие под хохот шутников долго искали по казарме свои штаны, зипуны и шапки. Нашлось и припрятанное к празднику вино. Казаки, промышленные и даже гулящие, хватавшиеся за любую работу ради прокорма и тёплого угла, пели и плясали, призывая солнце и весну.

После Крещения воевода вызвал к себе Никифора, отдал ему саблю, отобранную зятем.

– Знаю, ты на Лене служил приказчиком и пятидесятником. Поедешь приказным в Иргенский острог. Поп вернулся оттуда недовольный тамошним развратом. Говорит, в карты играют, жён проигрывают временно и совсем. Ладно бы только это, так ведь с промышленных требуют посулов, утаивают лучшие десятинные меха. Наведёшь порядок – не забуду доброй службы, проворуешься – воздам.

С проводником, сопровождавшим попа из Иргенского острога, Никифор с Анной выехали туда в крещенские морозы. Кони с обмёрзшими мордами дышали паром, обдавая тёплым дыханием возницу и седоков. Сани весело скрежетали по зимнику, местами хранившему след предыдущего обоза. Большей частью он был заметён и завален снегом, но помечен ветками и кольями. Никифор с возницей то и дело высаживались, разгребали сугробы деревянными лопатами. Казак со смехом рассказывал о весёлой жизни восьми годовальщиков Иргенского острожка.

Он был поставлен в таком месте, что обойти его стороной было трудно. Промышленные выходили из тайги с добытыми мехами, купцы, как обычно, старались перекупить лучшие из них до встречи с казаками. Главной обязанностью годовальщиков было не дать промышленным продать купцам добытый мех и взять с них на месте государеву десятину лучшими мехами. Казаки острожка и сами промышляли пушнину поблизости от своего жилья, добывали мясного зверя, птицу, рыбу на пропитание. Много трудов уходило на заготовку дров, а их в зиму тратилось непомерно. В остальном годовальщики скрашивали свою уединенную жизнь как могли: имели жёнок из тунгусок и мунгалок, гнали вино из ягод, шалили, но, по словам казака, жили дружно.

Острожёк представлял собой две избы: жилую и приказную, амбар и конюшню. Они были обнесены частоколом в полторы сажени высотой с крытыми воротами. Не было в острожке ни башен, ни нагородней над избами, не было и караульного. Когда радостный храп лошадей был услышан, острожные ворота заскрипели, высунулся бородатый казак в меховой епанче и собольей шапке, узнал возницу, отгребая ногами снег, распахнул ворота настежь. Сани втиснулись во двор с надутыми сугробами возле изб. Кони остановились и весело запрядали ушами.

Пока возница распрягал их, Никифор с Анной вошли в избу с уютно дымившей печной трубой, пошарили выстывшими глазами по стене против двери, покрестились на образа при притихших, внимательно разглядывавших их казаках и стали раздеваться. Всё было как в казарме, только на массивной печке, сложенной по-белому в середине избы, свесив ноги, сидело полдесятка полураздетых раскосых детишек, возле неё стояли два бородатых годовальщика, женщины не русской породы месили тесто, мездрили медвежью шкуру и занимались хозяйскими делами.

– К нам или проходом? – спросил казак, кивнув Никифору.

– К вам! – прошепелявил он выстывшими губами, скинул парку и припал к печке, выцарапывая сосульки с усов и бороды. Вспомнил про Анну, кинулся к ней помогать разоблачиться от шубы.

– И даже с бабой! – удивлённо поцокал языком второй казак.

Пустив облако пара по полу, в избу вошёл возница, весело скинул на нары тулуп и шапку.

– Из Албазинского! – указал на гостей.

– Ух ты! – заинтересованно придвинулись к ним казаки-годовальщики, что-то прогыркали по-тунгусски женщинам, и те поставили котёл в пылавшую каменку печи. – Один, накинув на плечи холодный тулуп возницы, вышел и вернулся с охапкой мороженой рыбы, вперемешку с дровами, с клацаньем высыпал всё на лавку. Дрова побросал в каменку, рыбу сложил рядком и стал строгать коротким ножом. Раскосая полная женщина, равнодушно взглянув на гостей, выхватила ухватом из огня котёл с кипящей водой. В избу вошли два других иргенских годовальщика. По виду – ловили рыбу в озере, подо льдом.

– Глядим, Игнашка возвращается, и не один. Думаем, опять попа привёз или как? – впились глазами в прибывших гостей.

– Албазинские! – бросил им возница.

– Ух ты! – Рыбаки с любопытством уставились на Анну с Никифором.

Напоив прибывших горячим рыбным отваром, годовальщики усадили их на нары, сели напротив и стали расспрашивать об Албазине. Слухи о самовольном казачьем остроге будоражили умы даже здешних служилых людей, живших вдали от воевод и начальственной дурости.

Никифор отвечал сдержанно, без всякой похвальбы, а иргенцы засыпали его новыми нетерпеливыми вопросами. В конце концов, не удовлетворённые осторожными ответами гостя, спросили, по какой надобности он прибыл, да ещё с женой. Узнав, что Никифор приказной от воеводы, слегка замкнулись, стали осторожней похваляться своей вольной жизнью.

– Где жить-то будете? – спросил старший по виду, говоривший и спрашивавший больше других. – В нашей избе или в приказной? Только она не топлена с осени, греть её дров не напасёшься.

– Ничего, прогреем! – ответил Никифор, вопрошающе взглянув на Анну. Им обоим не хотелось жить в общей избе, хотя это было много легче, особенно зимой. – Воевода прислал вам хлебное и соляное жалованье. Надо бы прибрать!

– А ты что молчишь? – с укором ругнул возницу старший.

– Так не спрашивали, – ухмыльнулся тот. – Всё про Албазинский говорили. Мука-то их помола.

– Напечём блинов на медвежьем сале… Вот подарок – так подарок на Афоню-Ломоноса.

Иргенский острог, или укреплённые тыном избы, были поставлены Петром Бекетовым в красивом месте на берегу озера Иргень, о котором было много слухов от промышленных людей и кочевых народов. До прихода Никифора Черниговского в нём постоянно несли службы от пяти до десяти казаков. В обязанность приказного входило надзирать за их поведением, не допускать воровства и распутства. Годовальщикам понравилось, что Никифор повёл себя без начальственной заносчивости. После беседы и знакомства они предложили ему пару соболей в почесть. Никифор отказался, слегка озадачив их:

– По указу все меха в дар и почесть обязан вписывать в приходную книгу и передавать воеводе с ясаком и податным сбором.

– Глупых указов много! – разочарованно пробормотал старший, но помог прибывшим затопить печь в промёрзшей приказной избе, дал медвежью шкуру и дров на первое время. Дальше Никифору предстояло рубить и возить их из леса самому. Годовальщиков устраивало, что приказной будет жить отдельно и не полезет с поучениями в их быт.

После ночёвок в снегу холодная изба Никифора и Анну не пугала. Отапливалась она чувалом с трубой из дерева с выгнившей сердцевиной, обмазанного изнутри глиной. Жар быстро, как из камина, грел воздух, но камни нагрелись только за полночь. Никифор выполз из тёплого кукуля, согретого двумя телами, осторожно ступая босыми ногами по медвежьей шкуре, заткнул трубу. Морозным утром, радуясь уединению, тишине и прожитой ласковой ночи, он попил травяного отвара, погрыз сухарей, заткнул топор за пояс и пошёл за дровами. Анна замесила тесто на припасённой закваске, поставила котёл на тёплые камни и стала прибирать избу, в которой предстояло жить.

Если бы не думки о сыновьях, шестой год дожидавшихся царского суда, это была бы самая счастливая зима в жизни Никифора со времён его детства. Но среди спокойствия и тихих душевных радостей порой на него накатывал ужас в виде трёх отрубленных голов, он замирал, чернел лицом, начинал мотать головой и страстно молиться. Видение отпускало, и жизнь продолжалась прежним чередом. Анна с виду тоже была весела и беззаботна, не вспоминала прошлого, не думала о будущем или не показывала своих мыслей, но иногда обмирала с широко открытыми глазами. Приказной и его полюбовная женщина жили сами по себе, не вмешиваясь в дела и заботы годовальщиков, разве, к их неудовольствию, Никифор принудил сослуживцев нести ночные караулы и сам в черёд выходил на них.

Замела, запела весенними метелями Евдокия-Свистунья. Ярче засветило солнце, обнадёживая теплом и летом, в полдень заблестели влагой свисавшие с крыш сосульки, из тайги стали выходить промысловые ватаги с мехом. Обойти острог они могли, но это было трудно. К тому же отдать десятину здесь было проще и выгодней, чем в Нерчинском и других крупных острогах, где их поджидали торговые люди: за подарки казакам-годовальщикам можно было сохранить лучшие шкуры. Чем ближе к Байкалу и дальше от него к закату, тем дороже ценились меха и тщательней обыскивались проезжие люди.

Пришла пора и приказному показать, что он при деле и службе. Никифор не вымогал посулов, не ощупывал в одежде припрятанных соболей, не держал промышленных подолгу, быстро отбирал десятину лучшими шкурами и отпускал их. Писарь делал запись в прошнурованную книгу ясачного, десятинного и пятинного сборов, давал промышленным грамотку, что десятина с них взята в Иргенском остроге, и они уходили дальше, к весёлым ярмаркам, к баням с суслёнками и брагой. Иные, что поумней, надеялись выбраться с добытыми мехами на Русь, за Волгу-реку. Вывести туда добычу было не просто, но там она стоила очень дорого.

На Рождество Господне в часовне Албазинского острога ссыльный поп Фёдор с монахом Тихоном всю ночь читали молитвы, собравшие почти всех насельников и гостей уезда. Боясь греха убийства божьих тварей с Рождества до Крещения, к Святкам из тайги вышли казаки, промышлявшие соболей и лис на обедневших угодьях вблизи острога. С дальних промыслов пришли промышленные, летовавшие возле Албазина. В тулупах, ичигах, бахилах, покрытые шапками и шалями мужчины и женщины молились под открытым небом.

Кончался зимний месяц студень-декабрь, зима входила в свою лютую пору, стужа заползала под одежду молившихся, вынуждала переминаться с ноги на ногу и приплясывать. Густой пар дыхания клубился над толпой и оседал шелестящими ледышками, белил бороды, волосы, выбившиеся из-под шалей и шапок. Выстояв общее моление и крёстный ход, толпа стала редеть и веселеть, а водочный дух становился гуще. Положив обетное число поклонов за пережитые беды и Божью милость удач, люди расходились: кто по своим домам и куреням, кто по посадским избам, землянкам и балаганам. А с полудня начался шумный разгул.

Поминая Святки на отчине, всякий казак, пашенный, промышленный или гулящий человек веселился на свой лад. Иные в вывернутых шубах и страшных личинах, водили на верёвке козла и плясали в посаде, другие ходили по домам с деревянной звездой, осыпая хозяев овсом, колядовали, напрашиваясь на выпивку и пироги. Одни славили народившегося Спасителя, другие Овсеня и Коляду. Старец Тихон от всей этой дури заперся в своей пещере. Попа Фёдора доброхоты водили под руки по избам, в каждой из них старались угостить вином и блинами, коснуться его рясы на счастье. Поп сначала навестил бедные дома и землянки, потом пошёл по середнякам, в богатый и просторный дом Петра Осколкова вошёл уже изрядно выпивший. Хозяин с хозяйкой ещё у крыльца бросились к нему за благословением, под руки ввели под кров, к печке с полыхавшей каменкой.

Покачиваясь на коротких, толстых ногах, поп Фёдор положил три поясных поклона на образа в красном углу, бормоча молитвы, покрестил углы дома, и был усажен на хозяйское место за стол, уставленный стопкой блинов, жареной рыбой, солёной икрой, варёной сохатиной – всё в фарфоровых китайских чашках. Пётр сел напротив гостя, из расписной китайской бутылки стал разливать вино. Молодая хозяйка с младенцем на руках подвела к попу ребёнка трёх лет для благословения и встала за спиной мужа, с улыбкой ожидая, чем угодить дорогому гостю.

Поп неприязненно, в один глаз, взглянул на наполненную чарку, тяжко вздохнул и согласился принять:

– Ладно уж! Последнюю! Во славу Божью! – Выпил, крякнул, обсосал усы, занюхал тёплым блином.

– С икоркой, батюшка! – подвинула к нему блюдо хозяйка.

Пётр в молитвах и помыслах о будущем ждал царского прощения ленским беглецам, думая о возвращении в Илимский острог, а там, по тому, насколько будет небеден, и на отчину. Он искренне считал, что все промышленные думают так же, правда, не у всех это получается: кто-то навсегда остаётся в Сибири по бедности, кто-то мирится с царским «Соборным уложением», вынуждавшим россиян оставаться на тех местах, на которых их застал этот закон в 1649 году от Рождества Христова. О том, какова жизнь там, за Волгой, он расспрашивал у всех новоприбывших с Руси, давно хотел спросить об этом и у ссыльного белого попа, да всё как-то не получалось побеседовать с ним с глазу на глаз. И вот наконец такая возможность появилась.

Отвечал поп не сразу, долго сопел и хмурился, наконец вскинул на Петруху красные туманные глаза, и его прорвало:

– Я ведь из соловецких мятежников, что отказались молиться о здравии царя и патриарха.

– Как так? – опасливо насторожился Петр.

– А так! Умирает Святая Русь! Грозный царь порубил головы униатам и хитроумным ляхам, разогнал Немецкую слободу. Всё было оговорено, всё решено на Стоглавом соборе, а при нынешних правителях уния опять полезла к власти, как мухи к дерьму. Вчерашние паписты, протестанты, для виду крестятся в нашу веру, не имея её в душе, получают чины и должности, ненавидят всё русское, над всем нашим потешаются и насаждают свою погань. Душа стонет, видя, как безобразно меняется мир, меняются люди, как меняется сама церковь.

Преосвященный Корнилий всё понимает, но поделать ничего не может: принял схиму, отошёл от епископства, спросил меня в Тобольском, куда сослать по царскому указу? Чем дальше, говорил я ему, тем легче отмаливать грехи мира. Вот и прибыл к вам. Говорят, возле бывшего Кумарского острога – скит, тамошние люди просят прислать попа. Разве туда, следом за Максимом? А дальше уже и некуда.

Пьяное откровение попа Петру не понравилось. Метнулась в голове опасливая мысль. Донести об этом разговоре было некому и некуда, не донести – опасно. Разве при нужде написать воеводе Даниле Аршинскому. Подумал и о том, что дальше Албазинского острога ссыльного попа не сошлют и надо как-то с ним уживаться.

– Устал ты, батюшка! – засуетился, вскочив из-за стола, и стал вежливо выпроваживать: – А я помогу добраться до келейки. Ты уж отдохни, сил наберись. Впереди Святки.

Многим казакам и промышленным не понравилось самовольство Петрухи Осколкова, выславшего атамана Никифора без решения полного казачьего Круга. Нынешний десятник, бывший есаул Михайла Сапожник, вернувшись с промыслов, поносно орал на него, распаляя недовольных. Но праздник есть праздник, казаки сдерживали себя, откладывая разговор на другие дни. Петруха это зловещее молчание чуял нутром и загодя выставил на Святки такое богатое угощение, так красиво и убедительно говорил о попытке измены тестя, что ему нехотя верили. Не оправдывал Никифора Черниговского и свою жену Анну набожный каженник Ивашка Перелешин-Мельник. Его просто не было среди веселившихся ленских беглецов, поскольку он переселился в Ермогенову пустошь, где в качестве послушания опять молол муку и строил вторую мельницу. В пустоши тоже праздновали Рождество и Святки, но по древлецерковному благочестию.

Осколков собрал Круг на Степанов день, когда всякий работник сам себе пан и имеет право припомнить хозяевам прошлые обиды. Дату он выбрал с умыслом: Михайла Сапожник как раз уехал в скит к Ермогену за поддержкой, а Круг был собран без него по чину и традициям, с богатым застольем. Посреди острога поставили Ермогенову икону Николы с занесённой саблей, привели под руки белого попа Фёдора. Петруха, поклонившись Кругу, долго рассуждал о задумке тестя изменить государю и о необходимых делах, которые тот не делал в своё время, о том, что жить можно и богаче, если по-другому и с умом.

Как прежде сам Никифор Черниговский, он внимательно выслушивал пожелания. Но стоило ему только намекнуть на покупные и продажные налоги с ярмарок в пользу государя, как лица казаков напряглись и посуровели. Петруха заюлил, заговорил свой намёк другими посулами. Лица казаков посветлели и подобрели, а он стал витиевато рассуждать, что надо бы отправить царю ещё одну покаянную челобитную с хорошим ясаком, не с таким, как был отправлен с Игнатием Миловановым. Пятьдесят соболей с сотни служилых не покрывали государева жалованья, которого все ждали.

Круг оценил щедрость Осколкова, который казаком никогда не был, и утвердил его на атаманстве. А он предложил избрать есаулом Фёдора Евсеева, казака, сосланного на ленскую пашню, или Ерофея Творогова – плотника, участников нападения на коч Обухова.

Евсеев откланялся на четыре стороны и от есаульства отказался. Он был в гарнизоне острога десятником, дочь выдал замуж, после пропажи жены-тунгуски жил один, надзирал за пашенными и ведал их делами. Творогов в есаулы не рвался, но и отказываться не стал. Круг его поддержал, а поп Фёдор, мало что понимавший в казачьих обычаях и порядках, решение Круга благословил.

Казаки снова загуляли, присоединившись к общему веселью, неделю сряду славили хлебосольство Петра. В пику Мишке Сапожнику, срамословившему новоявленного атамана и всё холопское отродье, собравшееся при нём, Осколков одной рукой одаривал, другой подсчитывал убытки, то и дело напоминая, что воевода Аршинский настрого запретил ясачить амурские народы без его дозволения, что покаянную грамоту царю без соболей слать бесполезно.

Святочный разгул с водкой, блинами, плясками, кулачными боями продолжался до самого Крещенского сочельника. С уставшими от веселья, похмельными и страдающими лицами казаки устало отмаливали свои новые грехи, промышленные заказывали молебны. Поп Фёдор освятил студёную воду в Амуре. Мужчины один за другим покаянно окунались. На другой день промышленные люди выстояли заказанные молебны о благополучных промыслах и разошлись по ухожьям до Евдокеи Свистуньи, до начала зимобора и протальника-марта.

Пётр Осколков, припоминая, как в Святки пьяные валялись на снегу да ломились в чужие дома, опять заговорил о питейной избе, чтобы вкушать зелье в одном месте и не досаждать трезвым людям. Все соглашались, что с питейной избой жить лучше, но каждый помнил квасные избы с откупщиками и государевым запретом всем иным, кроме них, готовить хмельные напитки, помнили государевы кабаки с непомерными ценами на вино, брагу и даже сбитень. Вокруг да около они намекали атаману, ты, дескать, строй, а мы посмотрим, как оно обернётся для нас.

После Масленицы из тайги стали выходить промышленные ватаги. Среди них появились новые, впервые вышедшие на Амур люди, наслышанные о вольной земле, живущей по благочестивой русской старине без приказчиков, воевод, бояр и откупщиков. Слухи об Амуре с каждым годом всё больше будоражили умы людей разных острогов и городов. Население Албазина ежегодно пополнялось десятками гулящих и беглых служилых, за один только прокорм соглашавшихся на любую работу. Некоторые из них оседали возле Спасской обители Ермогена. Работников там стало так много, что монах с их помощью начал строить вторую мельницу и церковь во имя Всемилостивейшего Спаса. Многие беглецы уходили дальше, в нижние остроги, и оседали там.

Албазин благополучно пережил зиму, шумно отгулял Масленицу, слёзно покаялся в грехах и с благостным видом начал поститься, готовясь к Пасхе. Казачьи жёны, крещёные якутки, тунгуски, даурки, монголки, не могли разуметь греха быть сытыми, почитая мужей, мясо и рыбу варить боялись, но сбивая сливки в масло, косясь на суровые образа, тайком снимали пробу.

С прибытием попа Фёдора Иванова Ермоген отмежевался от Албазинского острога и наконец-то стал устраивать свою жизнь и мир вокруг себя по своему усмотрению и пониманию: а это труд и молитвы до изнурения. В коротких ярких снах к нему сходила с любимой иконы сама Богородица, вела беседы, поучала и пророчила. Ниже острога по течению реки вокруг келейки старца Тихона тоже собралось немало русских людей и затевалось монастырское поселение, чему Ермоген был рад, несмотря на многие разногласия с Тихоном. Думал он и о других монастырских поселениях возле Нерчинского острога и даже на Байкале. На его пустошь никто не нападал, притом что при ней не было охраны. Седые волосы ниже плеч, монашеская белая борода в пояс вызывали опасливое почтение у русских людей и суеверный страх у инородцев. Среди поселенцев и кочевых народов бытовали слухи, что следом за ним ходит призрак: кочевникам виделась огромная баба, промышленным и служилым – Богородица, те и другие верили, что она жёстко накажет, если кто попытается обидеть монаха.

Отопревала и обнажалась под солнцем пашня, дышали теплом полуденные ветры, небо кишело перелётными птицами, река – рыбой, тихими вечерами плавившейся на розовеющей от заката спокойной глади реки. Новый албазинский атаман Пётр Осколков собрал общий сход казаков, промышленных и гулящих людей. Острог и надолбы были поставлены, ров вырыт. На этот раз атаман говорил не только о кабаке, который албазинцы упорно не хотели строить, не только о пашнях, которые надо расширять, но о строительстве церкви, и о новой покаянной челобитной.

– Сколько можно толкаться возле часовенки? Наш батюшка Фёдор благословил отправить просьбу тобольскому преосвященному митрополиту о строительстве церкви во имя Воскресения Христова с пределами Богородицы Владимирской и архистратига Михаила.

Строительство церкви население Албазина дружно и радостно поддержало. Одни люди с азартом распределяли работы и спорили между собой, сколько брёвен должен заготовить каждый житель до пашни и посевов, другие удерживали их не спешить, дождаться благословения владыки.

Поп Фёдор был грамотен, близко знаком с тобольским митрополитом Корнилием, он брался сам написать новую покаянную челобитную с просьбой о строительстве церкви, присылки антиминса, мира, масла и необходимой церковной утвари. Напомнил атаман и прежние свои предложения, что челобитную надо отправлять с достойным даром соболей. На этот раз добавил, что везти её царю должны албазинцы. Иначе ответа и прощения не получить.

Сход замер и умолк с немым вопросом: кому ехать в Москву? В настороженной тишине громко раскричались вороны на стенах острога, из посада послышался визг пьяных свиных разборок.

– И кто поедет под царский топор? – громко выкрикнул Михайла Сапожник.

– Кто-нибудь из убийц Обухова! – пожимая плечами, невнятно пробормотал Осколков с таким видом, будто это само собой разумелось. – Иначе никак нельзя.

– Никишку ты выслал, нас осталось трое, да Ивашка Перелешин в скиту… Я не поеду! – решительно объявил десятник.

– Понятно, – усмехнулся атаман, – тебя от твоей полюбовной бабы конём не оторвать.

Сход угодливо и настороженно хохотнул, ожидая, на кого падёт жребий. Есаул Ерофей Творогов перекрестился на восход, негромко сказал: «Я!», но голос его прозвучал, как выстрел, и спугнул стаю ворон с острожных стен. Сотня лиц обернулась к Фёдору Евсееву, тот отмолчался с напряжённым лицом. Неволить его никто не посмел.

– Ивашка Перелешин поедет, я знаю, не откажет! – объявил есаул Творогов.

Сход облегчённо выдохнул и в принуждённом веселье зарокотал десятками приглушённых голосов.

– Ну и ладно! – согласился атаман, досадуя, что не удалось избавиться от Мишки Сапожника.

Виновато поглядывая на есаула, казаки и промышленные стали решать, кто и сколько соболей приложит к этому важному для всех делу.

Послушник Иван Перелешин, действительно, не отказал просьбе схода, а Пётр Осколков не стал задерживать посыльных. Получив благословение от чёрного попа Ермогена, челобитную от белого попа Фёдора, сто пять соболей от албазинцев, Иван на пару с Ерофеем Твороговым отправился в Москву через Нерчинский острог в сопровождении бурлаков и со стругом муки мелкого помола.

Против устья Урки албазинские струги встретили целый караван плотов с людьми. При плотах носилась пара лёгких берестянок, на которых выгребли сопровождавшие их нерчинские казаки. В Москве шла расправа над Степаном Разиным и его бунтовщиками. По Волге ещё плыли плоты с повешенными людьми, до Амура с запозданием доходили отголоски той дальней грозы, его спокойное течение несло крестьянские семьи, заподозренные в благожелательности к донскому атаману, возглавлявшему народную войну. Эти семьи милостивым царским указом ссылались в Даурию без всякого пашенного завода, с одними топорами и зимней одеждой.

– Теперь не только Нерчинский, вся Сибирь будет с нашим хлебом, – приветствовали их Ерофей с Иваном. – Ну а мы – в Московию, на царский суд!

– Полсотни семей к вам! – подошли к албазинским стругам нерчинские казаки на своих берестянках. – У вас не голодают, прокормите!

– Прокормим для начала, – согласился Творогов. – А земли всем хватит. Пусть посмотрят Покровский Луг. Там обжились несколько вольных семей из гулящих людей.

В зените жаркого лета притоки Амура кипели нерестившейся рыбой, албазинцы собрали богатый урожай озимой ржи с девяти десятков десятин, на полях такой же площади уже колосился яровой хлеб. Продолжались шумные самовольные ярмарки без государева налогообложения. Чтобы безоборочно добраться до Албазина, русские купцы со своим товаром старались обойти стороной Байкальские и Забайкальские остроги. Их тайные пути вызывали гнев сибирских приказчиков и воевод, они слали в Москву просьбы о строительстве новых острогов, а своевольный Албазин, обрастая сказками и слухами, быстро богател на зависть другим сибирским селениям. Каждый год к нему и дальше по Амуру тайком пробрались два-три десятка беглых пашенных, служилых и гулящих людей. Всех их надо было где-то разместить. Земли хватало всем: получай поля, паши, сей, строй дом и двор, обзаводись хозяйством, никаких притеснений от власти, что удивляло и радовало новоприбывших.

Выше Албазина по течению Амура, между Спасской пустошью и устьем Урки, сама собой складывалась Покровская слобода. Там получили землю на постоянное житьё и строились уже шесть десятков пашенных семей. Атаман писал им данные на вечное землевладение, но ходили слухи, что за лучшие места брал взятки: одни получали под пашню почти чистые от леса луга, другие – заросшие, требовавшие трудов по раскорчёвке.

Гневался на нового албазинского атамана и нерчинский воевода Данила Аршинский, хотя Петр Осколков старался ему в угоду переломить своеволие своих казаков и промышленных людей, уговаривал и убеждал их блюсти государевы указы, но вызывал этим только гнев и недовольство. Что касалось питейной избы, с которой атаман Пётр предполагал получить большие прибыли, так ему после попытки подмять под себя винокурение откровенно пригрозили расправой. Не оправдывали его надежд и прибывавшие люди. Албазинский народ всё больше был недоволен атаманом, атаман – народом, хотя все жили в благодатных местах на воле, которой не знала Сибирь к закату солнца.

В тёплом серпене-августе к Албазинскому острогу сплыл по Амуру неутомимый Мишка Стахеев с товарами. Он хорошо знал спрос здешних жителей и, как всегда, привёз самое необходимое. Народ ринулся к реке, встречать его струги и плоты. Мишкины подручные люди, не отдохнув после долгого пути, начали торг и мену прямо на берегу Амура, сам же Стахеев высматривал в толпе албазинцев нового атамана. Пётр Осколков с важным видом спускался к реке едва ли не последним.

– Слышал в Нерчинском, как ты тестя облапошил! – со смехом крикнул ему с берега купец. – Ловок! Из целовальников в казаки, из казаков в атаманы. А я привёз грамоты из Нерчинского и Илимского острогов. И не только грамоты…

Новый атаман с почтением и важностью принял свитки с висячими печатями, а Стахеев, продолжая насмехаться, достал из струга кривую бухарскую саблю:

– Что за атаман без такой красавицы? Покупай, не скупись и учись ходить, не спотыкаясь, чтобы она тебе меж ног не попадала.

Осколков сунул за пазуху грамоты, с брезгливой усмешкой бросил равнодушный взгляд на саблю, но отложил её в сторону и начал перебирать привезённый товар. Его привлекло сукно в штуках красного и зелёного цветов. На сукна был большой спрос среди казаков и промышленных людей. Петр всё с той же брезгливостью стал было щупать и теребить его на прочность, но албазинцы, не торгуясь, вырывали его из рук атамана, платили соболями. Купец со смехом поглядывал на своего бывшего торгового соперника и поднимал цену. Новый атаман, потеряв степенство, тоже стал рыться в привезённых товарах.

В Илимском остроге Стахееву, заявившемуся везти товары в Нерчинский и Албазинский остроги, велели попутно доставить туда грамоты и опечатанный сундук от тобольского владыки. В Нерчинском воевода аршинский добавил от себя указы и наставления, Стахеев при многих свидетелях передал всё это Петру Осколкову, но тот, увлёкшись торгом, не спросил от кого, что и зачем. Вернувшись в острог со свитками за пазухой, с товаром на плечах, атаман, при писаре Митьке Жданове прочитал наказную память Данилы Аршинского. Нерчинский воевода писал, что шлёт в острог книги с печатями, требовал от нового атамана учёта десятинного хлеба и десятинной рухляди с добычи промышленных, а также десятинных сборов с покупок и продаж и подушных обложений. Атаман тихонько выругался, не представляя, как призвать к этому албазинцев, вспомнив про книги, послал за ними Митьку-писаря. Дальше стал читать послания по чину, собрав вокруг себя казачью старшинку.

В государевой грамоте утверждался прежний приказ об основании Албазинского гарнизона из ста казаков, хотя к этому времени их было привёрстано уже сто десять. Но в ней опять ничего не писалось о прощении ленских беглецов и убийц воеводы Обухова. Новый преосвященный тобольский владыка Павел благословлял просьбу отца Фёдора о строительства церкви во имя Воскресения Господня, прислал антиминс, миро, масло и церковную утварь.

– Где всё это? – удивлённо вскинулся атаман. А Михайла Сапожник, презрительно хмыкнув, съязвил:

– У купца в стругах! Увидел сукна и забыл обо всём.

– Так сходил бы, принёс?!

– Сам сходишь.

Осколков послал сухановских двойняшек, те с радостью сбегали на берег и принесли сундук. Пока они ходили, атаман с почтительным видом стал дочитывать наказную память владыки, в ней митрополит объявлял противозаконными самовольные монастырские селения чёрного попа Ермогена и старца Тихона, приказывал их разорить, насельников разогнать, имущество продать пашенным людям, деньги вложить в государеву казну.

Осколков вынужден был собрать общий сход, зачитать указы государя, владыки и воеводы. От себя он ещё ничего не говорил, но, будто загодя сговорившись, ни с того ни с сего люди стали кричать: «Не хотим Петруху, он не казак! Зря отказали Никишке, с ним было лучше!» Осколков обвёл недоумевающим взглядом собравшихся людей и почувствовал, что атаманская шапка шита не по нему, хлопот от должности было больше, чем прибыли. Он, кривя лицо язвительной ухмылкой, выслушал поносные речи и бросил под ноги атаманскую плеть. Доброхоты из первых крикунов собрали Круг, привели попа Фёдора и, позлословив, кликнули Михайлу Сапожника. Мишка от атаманства наотрез отказался. Тогда казаки избрали атаманом ссыльного запорожца Фёдора Евсеева. Нехотя, со вздохами и отговорками, осторожный и рассудительный Федька на атаманство согласился.

А в Иргенском острожке, поставленном Петром Бекетовым, Никифор с Анной благополучно дождались новой весны. Она молилась за мужа и детей, он – за неразумных своих сыновей, добровольно легших под воеводские кнуты. В остальном они вполне счастливо прожили здесь два года. За всё это время до них дошла только одна новость, взволновавшая женщину. Через Нерчинский острог проехали в Москву с покаянной челобитной и ста пятью соболями казны Иван Перелешин и Ерофей Творогов, участники нападения на коч Обухова. Аршинский отпустил их и дал им то ли в спутники, то ли в приставы своего казака.

– Как они назвались? – подрагивавшим голосом спросила Анна вестника.

– Ярко – албазинским казаком, Ивашка – мирским человеком.

– Значит, не принял монашеский чин! – переглянулась с Никифором. – До сих пор в послушниках.

В её мимолётном взгляде он уловил что-то вроде раскаяния.

– Может, Ермоген не рукоположил? – посочувствовал. – Он всех насквозь видит. От него ничего не утаишь.

Напоминание о муже испортило Анне погожий вечер. По её рассуждению, Ивашка её просто бросил, не защитив перед Осколковым, не приехал за ней сюда, и она, замужняя женщина, прелюбодействует по его вине.

– Бросил, значит, свободная! Какой с тебя спрос?! Перед Господом за нас двоих я сам отвечу, – чуть не сорвалось с языка Никифора «за грех», но признать грехом привалившее счастье у него не повернулся язык.

Впрочем, Анна не долго сердилась на венчанного мужа, вскоре завсхлипывала, ткнувшись лицом в плечо Никифора, стала жалеть Ивашку с Ярком:

– Доброй волей повезли свои головы на царскую плаху.

Её печаль огорчила его, он как мог успокаивал и утешал свою полюбовную радость, поглаживая по спине, по прибранным косам:

– Вдруг с Божьей помощью и по молитвам Ермогена все обойдётся.

Тёмная ночь унесла печали и слёзы. Ласковое, нежаркое солнце нового дня напомнило о делах. Каждый новый приезд посыльных от воеводы Анна их расспрашивала, не вернулись ли из Москвы Ивашка с Ярком. Но вестей о них не было, так же, как и приказа везти Никифора в Москву на сыск по убийству Обухова.

Счастливо пережили Никифор с Анной и следующую зиму. В Иргенском остроге казаки время от времени ссорились и даже дрались, обиженные и побитые прибегали к приказчику и Никифор, уже с отросшей в угоду Анне бородой, с затерявшимися в ней усами, по старой привычке накручивал на палец клок седых волос и мирил их разговорами и уговорами, а не наказаниями. В зимоборе-марте по насту и проталинам из Нерчинского острога прибыли верхами два старых казака. Один был болен, утробно кашлял и хватался за грудь. Другой, с умученным видом, едва держался в седле: в пути он сорвал жилу на левой ноге, страдал от болей в колене и с трудом взбирался в седло.

В доме приказчика было просторней, чем в казарме, Никифор привел посыльных к себе, казаки-годовальщики приняли их коней, стали топить для гостей баню, Анна казаков накормила. Сытые, помытые, отдохнувшие, они стали рассказывать о новостях Нерчинского острога: к счастью, без вестей, что царь требует Никифора на свой суд и о казни его сыновей. Это уже была радость. Анна спросила, не вернулись ли из Москвы Ивашка Перелешин и Ерошка Творогов? Получив ответ, что не проезжали, продолжила свои хозяйские дела.

Воевода послал этих казаков в Иргенский и Телембинский острожки привезти ясачные и десятинные меха, собранные после выхода примышленных из тайги. Он готовился к перемене на воеводстве и требовал доставить всё, что было взято и записано при нём. Одна высылка рухляди уже была. С десяток запоздало принятых соболей и лис лежали у Никифора в кожаном мешке, они были пересчитаны и записаны в книгу соболиного промысла. Мех он держал дома и рад был от него избавиться, пока не погрызли мыши и не запрела мездра.

Посыльным требовался отдых перед поездкой в Телембинский острожёк. К тому же через своих посланцев воевода приказал Никифору послать казаков на Еравинские озёра. До него дошли слухи, что баргузинцы строят там свой острог. И если это так, приказывал его разорить, служилых разогнать.

Один из прибывших посыльных стал лечиться отварами, другой обвязывал колено травами и передвигался с посошком. По всему выходило, что в Телембинский острог должен ехать сам иргенский приказчик, чтобы забрать ясачные и десятинные меха. А там недалеко и до Еравинских озёр.

От Иргенского острожка до Большого Еравинского озёра на хороших лошадях было пару днищ ходу, оттуда столько же до Телембинского. Никифор решил отправится в те места вместе с Анной. С припасом еды, при сабле и пищали, он заседлал двух коней, третьего взял в повод под грузовое седло. Погожим весенним утром с истлевавшим блином луны на голубом небе, любуясь окрестностями и оживающей тайгой, двое всадников не спеша двинулись в путь к Еравинским озёрам. Если бы они поспешили, могли быть у места к следующей ночи, но им не хотелось встречаться со строителями и ночевать у них после угроз Данилы Аршинского. Никифор с Анной снова остановились на ночлег в тайге, чтобы для неприятного разговора прибыть на место хотя бы к полудню, а то и раньше.

Ещё при склонившемся над тайгой солнце они развели костёр, подкрепились едой и питьём. Вечер выдался тихим, безветренным. Двое лежали у огонька поверх волчьего кукуля, смотрели на небо с чуть приметным крапом зажигавшихся звёзд, прислушивались к шелесту прошлогодней листвы. Покряхтывая и постанывая, Анна грела у костра разболевшуюся поясницу, жаловалась, что её растрясло. Дело было обычным, женщина давно не сидела в седле.

Утро выдалось прохладным, оттаявший днём ручей покрылся льдом. Путники дождались восхода солнца, полюбовались розовыми бликами в полнеба, заседлали отдохнувших лошадей, но вскоре у Анны так разболелась спина от верховой езды, что она решила идти пешком, держась за стремя. К вечеру они добрались до двух озёр. Место было очень красивым: озёра и река богатые рыбой, по одну сторону поля, по другую густая тайга со всеми её дарами. Промышленные люди, выходя из неё после промыслов, в пути к Байкалу нашли здесь удобный обход Иргенского и Телембинского острожков. Скорей всего, они обходили стороной и Баргузинский, чтобы меньше тратиться на подарки. Поэтому Баргузинский приказчик решил восстановить острожёк, поставленный здесь когда-то то ли Пашковым, то ли Бекетовым.

Острожёк строился из сырого леса между двух озёр на таёжной тропе. Здесь уже была срублена изба с нагороднями, её обносили стоячим тыном. Гостей приветливо встретили с десяток казаков и гулящих людей, вышли им навстречу, стали рассёдлывать коней. Узнав, что женщина больна, на руках внесли её в избу с волоковыми окнами, топившуюся по-чёрному. Анна со смехом отбивалась от пропахших дымом мужчин, предлагала замесить и испечь блины. Баргузинцы усадили Никифора в красном углу, ожидая от него рассказов о новостях с Нерчи.

Старшим среди строителей был енисейский сын боярский приказчик Баргузинского острога Барнешлев. Его острог, как и Нерчинский, подчинялся Енисейскому воеводству, у него была наказная память от енисейского воеводы. Один воевода гневался, что баргузинцы хозяйничают в его уделе, другой – что промышленные обходят стороной его острог и не платят десятины. Никифор понял, что виной всему обычная неразбериха, и спорить о том, кто прав, не стал, просто доложил об указе Аршинского. Баргузинцы тоже ни в чём не винили нерчинского казака, накормили наваристой ухой, предложили ночлег под их кровом.

Утром Анне стало ещё хуже. Казаки наперебой советовали, как лечить поясницу. Поскольку все были заняты строительством, предлагали Никифору подстрелить дикого козла, а их поблизости паслось много. Он провёл на охоте весь день, подстрелил козу, принёс, ободрал, приложил тёплую ещё мездру к обнажённой пояснице женщины. Ей надо было отлежаться. Народ в строящемся острожке был доброжелательным, и Никифор сговорился с Анной, пока она болеет, съездить одному в Телембинский острог по указу воеводы. Отсюда до него путь был не дальше, чем от Иргенского.

Как и Иргенский, это был небольшой острожёк между Байкалом и рекой Малой Телембой со стоячим тыном и часовней, с десятком казачьих домов. Годовальщики собирали здесь ясак и десятины с промышленных и торговых людей. Никифор забрал у них остатки казённого меха и, не задерживаясь, с нехорошим предчувствием, поскакал обратно. Он спешил как мог, то и дело переходя на тряскую рысь, поддавая коню пятками в бока. Поднялся с ночлега затемно, едва разъяснивалось небо – залил костёр и погонял коня до сумерек. Уже в виду Еравинских озёр он учуял запах пожарища. Сердце перепуганно заколотилось, Никифор пустил коня галопом и с пригорка разглядел дымившиеся чёрные головёшки избы и частокола. Вблизи увидел следы прошедшего здесь табуна и рогатого стада.

Ничего не понимая, он спешился, обежал пожарище, высмотрел два обгоревших мужских костяка, перекрестился, закружил в отдалении. Вот уж никак не предполагал пережить Анну. В мыслях о будущем ему виделась даже собственная казнь, но не её тело, целое или обгоревшее.

Заметив его, из тайги вышли двое гулящих. Боязливо озираясь, рассказали, что между озёр прогнали табуны и стада мунгальские люди, попутно осыпали избу стрелами и подожгли. Казаки из горящей избы дали по ним залп из пищалей. Баргузинский приказчик и два казака выбежали из огня, вскочили на коней, отбились саблями и ускакали. Анна тоже выбралась из пожара, но её подхватил и перекинул поперёк седла какой-то мунгал. Гулящие убежали в тайгу, тем и спаслись.

Как ни подначивал Никифора бес преследовать и мстить, здравый смысл удержал старого казака от глупости. Наказав гулящим похоронить сгоревших казаков, он вскочил на коня и с другим в поводу, сжав зубы, пересаживаясь с одного на другого, поскакал напрямую в Нерчинский острог, к которому его казённые кони прискакали чуть живы, но не загнаны. В Никифора же будто бес вселился: озирая дома и людей незрячими глазами, он рвался вернуться назад с подмогой.

В Нерчинском остроге были перемены, воеводу Данилу Аршинского менял присланный ему на смену Павел Шульгин, тобольский сын боярский и старый знакомый Никифора Черниговского. Новый воевода был сыном тобольского стрелецкого головы Якова. Сам голова и два его сына прославились редкой скандальностью, за что были насильно высланы сначала из Тобольска в Енисейский острог, затем оттуда за те же грехи в Илимский. Но и там Шульгины долго не удержались и были отправлены на Лену, в Якутский острог. Зимовали они всей семьёй, с детьми, жёнами и дворовыми людьми на Чечуйском волоке, где в то время служил на приказе Никифор Черниговский. По прибытию Шульгины стали требовать у приказчика подходящую им избу. Лучшим и самым просторным на Волоке был дом богатого крестьянина Яковлева, но тот не хотел пускать к себе скандальных гостей, слава о которых шла впереди них. Никифор оказался единственным человеком, который сумел поладить с Шульгиными и уговорить Яковлева пустить их многочисленную семью в свой дом на зимовку.

После служб в Якутском остроге Шульгины оправдались перед государем, и его указом были возвращены в Тобольск. И снова они останавливались на Чечуйском волоке, и опять Никифор сумел не допустить скандалов с местными жителями. Павел Шульгин запомнил чечуйского приказчика и узнал его.

– Помню, помню! – приветил при встрече. – Слышал, что ладный пятидесятник стал вором и убийцей. А сыновья твои нынче в Илимском.

– Что так? Были в Якутском?! – хмуро пробормотал Никифор, не показывая радости встречи.

– Лях Кулаковский бежал от Толбузина в Илимский, там показал, что был взят бунтарями насильно, а убийца Обухова – твой сын Федька. В Илимском твоим сыновьям и ляху устроили очную встречу. Больше ничего не знаю.

Никифор помолчал, опустив голову, сглотнул слюну, дёрнул подбородком и, буравя воевод немигающими волчьими глазами, стал рассказывать о Еравинском побоище. Шульгин нахмурился и с грозным видом уставился на Аршинского, сдававшего ему дела.

– Не впервой буянят воровские мунгалы, перегоняя скот, – с виноватым видом стал оправдываться прежний воевода. – От телембинских ясашных бурят и тунгусов были жалобы, что ездят в их волости и улусы, грабят и побивают до смерти. Даже при Баргузинском остроге ими были побиты ясачные буряты, за два года человек тридцать и больше, грабят, скот отгоняют, детей и жён в плен берут, ясачные просили от тех воров их оборонить. Я отправлял посольство к хану Очураю, говорил через посыльных, что, если он теми людьми владеет, пусть уймёт их от воровства. Но у них всякий тойон – сам себе князь и хану не подчиняется, они считают Телембинскую землю своей.

По слухам, тех воровских людей было около двух тысяч, но оба воеводы согласились с Никифором, что оставить без мщения нападение на Еравинский острожёк никак нельзя. Аршинский в отписке из Москвы не получил никаких распоряжений насчёт Никифора Черниговского с его задумкой бежать в Китай и своим указом отпускал его обратно в Албазин. Но Никифор отказался возвращаться до мщения и напросился воевать с зачинщиками погрома.

Воеводы стали собирать отряд из служилых, охочих и ясачных людей, чтобы сбить мунгал с Еравинской степи и призвать под государеву руку. К войску присоединились пострадавшие от них буряты и тунгусы. Двое из них, Аранжа и Манги, по наказу своего старейшины передали воеводам блестящие камни, найденные на двуглавой горе, которую казаки называли Крестовкой.

– Люча любят серебро, люча ищут серебро! – сказали воеводам.

Шульгин равнодушно повертел в руках блестящие камни. Он был наслышан о напрасных поисках серебра по сказкам сибирских народов на Ангаре, Лене, Колыме и не придал значения пустяшному подарку. Тунгусы, дауры, монголы носили украшения из серебра, меняли и продавали их. Ерофей Хабаров доносил царю, что при расспросах пленных вызнал про серебряную гору на реке Силиме у царя Шашмакана. Будто ту гору охраняют пятьсот воинов, работные копают руду, плавят и отдают царю половину, будто есть на Силиме золото, жемчуг и дорогие камни, там добывают железо, медь, олово и свинец. Но это были только слухи.

Отряд собрали быстро. Во главе его Шульгин поставил своего сына Василия, сына боярского Григория Лоншакова и пятидесятника Никифора Черниговского. И снова во главе отряда Никифор скакал самым коротким путём, изнуряя лошадей и людей. Они настигли воровских мунгал в полутора днищах пути от Телембинского острога, съехались, призвали их жить мирно, идти под государеву руку, но те учинили бой. Никифор с остервенением дрался в первых рядах, порубил с полдесятка мужиков, захватил в плен шамана, одетого в кожаный халат, обвешанный хвостами соболей и лис. С разъярённым лицом стал пытать его и узнал, что женщина, взятая в плен на Еравинском погроме, пыталась бежать при начале боя, была убита и брошена в буерак вместе с другими телами.

Никифор заставил шамана показать тот буерак, подъехал к нему, с колотившимся сердцем, среди тел увидел Анну, и она, будто почувствовав его рядом, шевельнулась.

– Анница?! – Никифор соскочил с коня, бросился к ней, упал на колени. Посиневшая от холода женщина была жива. Благо пролежала только сутки. Кровоточила её рана на спине. Никифор скинул с себя кафтан, завернул в него Анну и осторожно повёз на стан отряда.

Божьей милостью и государевым счастьем воровской народ был побит, потеряв в бою до сотни мужчин. Никифор не мог ждать конца переговоров о восстановлении мира, пира с тунгусами и бурятами, вернувшими своих жён и детей. Он сделал своё дело и был не нужен войску, праздновавшему победу. Никифор промыл и перевязал рану Анны, торопливо устроил носилки между двух коней, завернул женщину в меха и повёз в Нерчинский острог, меняя повязки на ране перед всяким ночлегом. Рана очистилась и могла бы затянуться, если бы женщина не кашляла. Но кашель усиливался и душил её.

Добравшись до Нерчинского острога, Никифор бросил коней, занёс Анну в казарму, уложил на нары поближе к очагу. Доверив её женщинам и лекарям, побежал к острожному попу, заказал молебен о её здравии, потом уже встал перед воеводой, чтобы доложить о победе.

– Вор и убивец! – с разъярённым лицом закричал Шульгин, едва увидел его. – И острог твой воровской пора разорить.

– Ладно, я вор и убивец, – с безнадёжным видом согласился Никифор, опуская затравленные собачьи глаза и плечи. Он хорошо знал привычку Шульгиных по многу раз задавать один и тот же вопрос, не слышать того, что им не нравилось в ответах, а самим отвечать на вопросы пристальным начальственным взглядом. Очередное обвинение ничуть не удивило и не насторожило Черниговского, хотя могло быть, что новый указ о его высылке в Москву лежал на воеводском столе. – Другие-то чем виноваты? – спросил, пожимая плечами. Всю дорогу с раненой женщиной у него на уме было одно: довезти её живой к Ермогену, уж он-то отмолит.

Этот вопрос воевода услышал и разразился бранью, из которой Никифор понял, что ко времени его возвращения Павел Шульгин навел в остроге такой порядок, от которого гулящие люди побежали в Албазинский острог, едва сдвинулся лёд по Шилке-реке. К великому гневу нового воеводы, за ними побежали нерчинские должники.

Но гладко выбритое и разъярённое лицо воеводы подобрело, едва Никифор пролепетал о победе. Красные выпученные глаза взглянули ласковей.

– Отпусти! – взмолился казак, затравленно глядя на воеводу.

Отряд Василия Шульгина и Григория Лоншакова вернулся без потерь, привёл с погрома соболей, кошму, полсотни баб с детьми. Воевода был доволен. А Никифор, по советам доброхотов, лечил Анну отварами трав, медвежьим жиром, придерживая её голову, заставлял отхлёбывать из чарки. В казарму прибежал шульгинский дворовой, кликнул его:

– Воевода зовёт! – Передал и застыл у двери, вытянувшись, как суслик у норки, стал ждать, чтобы сопроводить казака до воеводской избы.

Никифор опоясался саблей, покорно и равнодушно пошёл, предполагая, что воевода опять станет срывать на нём зло за албазинцев, но тот сидел за столом и что-то наговаривал, а писарь записывал с его слов. Черниговский положил три поклона на лики в красном углу, с обречённым видом надел шапку. Шульгин обернулся к нему хмурым, похмельным лицом:

– Сплывёшь в Албазинский моим приказчиком, сменишь там атамана! – прохрипел и закашлял. – Читать умеешь?

– Нет! – коротко ответил Никифор.

– Он тебе прочтёт наказную память, – кивнул на писаря. – А там, у вас, говорят, есть чтец Митька Жданов, который писал мне челобитную. Ты хорошо воевал. Наведёшь государев порядок в остроге, уймёшь вольницу, я тебя не забуду.

Поскольку по отпискам и донесениям из Албазинского острога при атаманстве Черниговского порядка было больше, чем при Петре Осколкове, Павел Шульгин решил послать туда Никифора приказчиком и сменить выборного атамана, неугодного пашенным и казакам. С ним он отправлял своих доверенных людей во главе с подьячим Митькой Мининым-Комаровым.

Назначение на приказ в Албазин ничуть не прельстило Никифора, но возможность отплыть туда не самовольно, как собирался, а по указу, обрадовала. Он даже не стал дожидаться утра, погоняя назначенных ему в сопровождение людей, положил в струг Анну, укутанную в шубы, взял сухари, новые книги соболиного промысла и сбора, царские грамоты, письменные наставления, угрозы Шульгина и выгреб на середину реки Шилки. И опять Никифор гнал струг с рассвета до темени, истязая спутников.

Как ни жаловались нерчинские воеводы на бедность здешних земель, но против устья Шилки, на правом берегу, появилась деревня или заимка, ниже ещё одна: нарушался уговор между богдойцами и россиянами не переходить на ту сторону реки.

За два дня они доплыли до устья Урки. Надо было сделать остановку, выйти к братской могиле тридцати семи казаков-степановцев, умерших от ран и голода, помянуть их молитвой. Никифор приоткрыл лицо Анны, переставшей кашлять. Она улыбалась и была красивой. Никифор хотел спросить: «Полегчало, милая?» и понял вдруг, что она мертва.

Спешить стало некуда. За прошедшие годы остатки укреплённого даурского городка совсем развалились и осыпались. Место оставалось пустынным и брошенным. Проходившие мимо ватажки и посыльные жгли полусгнивший и сухой тёс. По-прежнему стоял только лиственничный крест над братской могилой. Спутники о чём-то говорили Никифору, наверное, советовали и утешали. Он никого не слышал, думал, что везти тело в струге к острогу – долго, видеть тлен Анницы не хотел, а отпеть её по чину Ермоген сможет и там, в монастыре.

Силы вдруг оставили Никифора, ещё вчера бодрого казака, погонявшего спутников. Он начал было неспешно копать могилу, но попутчики отстранили его и взялись за дело сами. Тогда он с топором в руке пошёл искать подходящую для креста лесину. Вытесав крест, стал подыскивать дерево для гроба. Тут уж спутники в один голос запротестовали против долгой работы, нашли валёжину с выгнившей сердцевиной, быстро сделали из неё крепкую колоду. С молитвами тело предали земле. Подьячий выжег на кресте крёстное имя, но не «Анна», а «Анница», как при жизни звали умершую.

Перед отплытием Никифор сходил к братской могиле казаков, умерших в Лавкаевом городке, помолился за них. Намётанным взглядом прикинул, сколько окрестной земли можно пустить под пашню. Бывшая здесь когда-то, она поросла берёзами и лиственницами в рост и выше, но земля ещё хранила след зерновых полей.

Переживая очередное горе, после которого жизнь стала и вовсе в тягость, Никифор с попутчиками продолжил сплав по Амуру. Теперь они двигались неспешно, полагаясь больше на течение, чем на вёсла. Сосновые боры по берегу Амура перемежались начинавшими зеленеть лиственницами, берёзами и осинами, серые скалы подступались к самой воде. Ниже Урки, на левом берегу за двумя впадавшими с севера речками, была равнина. Здесь ещё во время атаманства Никифора сели на пашню гулящие и беглые люди, теперь виднелись крепкие дома деревень, часовня. Кое-какие добрые дела сделал за время своего атаманства и зять Петруха, отметил про себя Никифор: Покровская слобода была в его подчинении. Надо было сойти на берег, познакомиться с пашенными, но Никифору этого не хотелось, как не хотелось открываться в своём назначении на приказ. Вперемешку с печальными рассуждениями он думал и о том, как примут его албазинские казаки, среди которых, хорошо знавших его ленских беглецов, было уже совсем мало, думал, как будет править ими от имени нерчинского воеводы.

Струги Никифора Черниговского подошли к яру, на котором стоял острог. За два с половиной года он не переменился, разве тропа на яр была выложена удобными ступеньками из лиственничных плах. Заметив струги, к ним не спеша спустились к Амуру с десяток любопытных, среди них Никифор узнал уже седобородых Федьку Евсеева и Мишку Сапожника. Они да заматеревший Гришка Аксамитов были последние бунтовщики из людей, нападавших на коч воеводы.

Старые товарищи крепко обнялись. Никифор не стал говорить о своём назначении здесь, у реки, указал на воеводского подьячего, поднялся в острог, сел в приказной избе в своём бывшем углу, выпил предложенную чарку албазинской водки и только после этого выложил на стол наказную память Павла Шульгина. Федька кликнул грамотея Митьку Жданова, но присланный подьячий Комаров развернул свиток и стал читать громким голосом. Прочитал, поднял глаза на атамана. Евсеев рассмеялся, с облегчением выдохнул воздух из груди и выложил на стол атаманскую плеть:

– Правь! У тебя лучше получалось. – И пожаловался с раздражением: – Всякий беглый, что приходит к нам, думает, будто он здесь долгожданный гость, которого должны встретить с великими почестями, а он, как птенчик, только клюв раскрывай – кормить обязаны. Кабальные должники бегут. Пашенные принимают их в работники, а воевода меня костерит, будто укрываю.

Новость о том, что воеводу Данилу Аршинского сменил тобольский сын боярский Павел Шульгин, насторожила албазинцев. Павла и отца его, Якова, стрелецкого голову, хорошо знали на Лене. Знаком был с Павлом Шульгиным смещённый атаман Пётр Осколков и ничего хорошего от нового воеводы не ждал. Привезённая Никифором царская грамота подтверждала полномочия Шульгина, утверждала Албазинский гарнизон, но жалованья казакам прислано не было, умалчивалось и о прощении убийства воеводы Обухова.

В приказную избу ворвалась дочка Никифора, упала отцу в ноги. Покрытая пуховым платком, одетая в яркий сарафан китайского шёлка и в рысью душегрею, слегка располневшая, обабившаяся:

– Тятька, прости! Не защитила тебя от наговоров…

Никифор поднял её с колен, расцеловал в щёки, вспоминая, какой забавной она была в детстве.

– Жене супротив мужа никак нельзя, хоть бы и за родного отца. Господь с тобой! Не переживай. Жив, и слава богу! – И к Фёдору Евсееву: – Собирай общий сход! Надо объявиться и поговорить, как дальше жить.

Сход принял Никифора с радостью, казаки по-прежнему называли его атаманом. Хмурясь и строжась, к нему вразвалочку подошёл зять Петруха, глядя в сторону, проворчал:

– Вдруг и неправ был. Бес попутал. Ты уж прости.

– За прощением к Богу. Я зла на тебя не держу.

– А где Анница? – спросил с повинным лицом.

– У Лавкаева городка, возле устья Урки.

– С пашенным спуталась? – вскинул брови Петруха.

– Похоронил! – Никифор хотел сказать это как можно равнодушней, но голос дрогнул, веки часто замигали.

– Моя вина! – не то спросил, не то объявил зять.

– Не я судья!

Менялись атаманы, возмущались воеводы, но Албазин, несмотря на указы и угрозы, продолжал жить на свой лад. Из тайги выбирались промышленные и не платили государевой десятины, самовольные ярмарки проходили без сбора податей, засевались поля, строились крепкие дома взамен зимовьюшек и землянок, чуть ли не в каждом дворе варили квас, пиво, гнали водку. Атаман Фёдор Евсеев на словах этого не поощрял, но и не боролся против всех. Между тем пашенных людей по Амуру становилось всё больше. Неподалёку от Лавкаева городка росла и ширилась Покровская слобода со ссыльными и вольными пашенными людьми, которых там набиралось уже до шести десятков. Урожаи хлеба, овса и ячменя были богатыми. Государевы крестьяне не скупились на сбор с государевых пашен и десятин со своих присевков, охотно отправляли зерно в Нерчинский острог, а там уже забыли про прежний голод, про присылки хлеба с Енисея и Лены.

Первым делом новый приказчик отправился к Брусяному Камню, в пустошь Ермогена, просить старца отпеть Анну по полному чину. Указ преосвященного Павла о разорении пустошей албазинцы исполнить не посмели. При двух монастырских селениях бесперебойно работали две мельницы, вкладчики и монастырские работники год от года богатели. К ним прибивались старые и покалеченные промышленные, все работали посильно, никто не голодал.

Ермоген строго выслушал исповедь приказчика-атамана, покряхтел, подумал и благословил на причастие у албазинского попа Фёдора. Анну он отпел, не отказал. Никифор вернулся в острог слегка повеселевшим, и началась прежняя жизнь, от которой он отвык и обособился. Дочь и зять зазывали жить с ними, он навещал их и внуков, но жил один, в том же углу приказной избы, что и прежде. В его снах приходила Анница, грела душу и томила. Выходя из этих снов, Никифор с облегчением думал, что уже стар, терпеть осталось немного и вскоре Господь должен призвать. А там вдруг они и встретятся. «Муж, Перелешин, моложе, даст Бог, ещё задержится на этом свете, а то и монашество примет, – хитрил сам с собой. – А я, Там, с его женой ещё успею сколько-то побыть».

Вёл себя Никифор, как прежде, будучи выборным атаманом, а не приказчиком: никого ни к чему не принуждал, но убеждал и уговаривал. Осенью с подьячим и его людьми он отправил в Нерчинсий острог муку. Шульгин же беспрестанно слал новые указы, всё строже требовал собирать ясак, десятинный сбор не только с промышленных, но и с казаков, которые охотились помимо служб. Черниговский отправлял ему оправдательные челобитные, дескать, под Албазином появился вор, бывший ясашный якут Оноулко со своим родом, на соболином промысле побил служилых и промышленных, они все, из опасения, вышли из тайги без добычи, потому соболиного сбора в нынешнем году не будет. Оноулко и правда побил русских людей, но это было делом обычным, и промышлявшие своих промыслов не оставляли. На бедность же, как водится, жаловались все.

Ниже Албазинского острога уже были обжиты беглецами не только монастырское селение старца Тихона, но и несколько деревень. Самыми благодатными были земли на Шингаловском лугу, возле Погромного камня, против маньчжурской переправы через Амур. Тамошние деревни воеводским указом относились к Албазинскому уезду и доставляли приказчику много хлопот. Чуть не каждый год в тех местах происходили стычки с маньчжурами, грабежи и угоны скота.

В каждом из своих наказов Павел Шульгин требовал прекратить курение вина, которое, по слухам и к его возмущению, в Албазине гнали не только крестьяне, но и казаки, промышленные и даже гулящие люди. По воеводскому рассуждению, из-за этого цены на зерно были высоки. Митька Жданов дважды перечитал очередной шульгинский указ, презрительно хмыкнул носом, обвёл долгим, внимательным взглядом казаков, сидевших за столом: кто усмехался, кто качал головой на обычную начальственную дурь. Никифор чесал затылок, не представляя, как можно запретить безоборочные квасные варки и винокурение.

В лютене-феврале с другого берега Амура приехали дауры тамошнего рода и стали слёзно проситься в подданство русскому царю. Им нужна была защита албазинцев. Никифор принял их. Удерживая от похода самых нетерпеливых, отправил посыльных к нерчинскому воеводе, получил от него разрешение на поход и только потом собрал три сотни казаков, промышленных и охочих людей, которых отправил с даурами под началом казачьего десятника Фёдора Евсеева. Полк переправился через Амур, вышел на реку Гану, там дауры попросили подождать их, ушли на разведку и не вернулись. Осторожный бывший атаман Фёдор настоял, чтобы их не искать, вернул полк ни с чем, но не потерял ни одного человека.

По весенней воде из Нерчинского острога к Албазину приплыли с полным крестьянским заводом шесть государевых пашенных семей, посланных Шульгиным на Лапкаев луг, но они высмотрели свободные земли возле острога и решили обосноваться здесь. Никифор выдал им данные на владение, поставил над ними для надзора казака Ваську Терентьева. Вскоре пашенные обвинили казака в краже зерна и послали заручную челобитную воеводе. Шульгин разъярился, узнав, что его наказ выполнен неточно, потребовал вернуть пашенных на Лапкаев луг, а самому Никифору явиться в Нерчинский острог.

Этот приказ привезли новый приказчик Стенька Вишняк и знакомый подьячий Митька Комаров. Стенька потребовал от Никифора сдать Албазинский острог. Черниговский со скрытой радостью это и сделал: сдал, а Вишняк принял острог с нагородней, покрытой тёсом, две башни по углам от Амура, под башнями избы, верхи шатровые, покрыты тёсом, третья башня – приказ, сверху приказа чердак караульный, покрыт тёсом. В остроге колодец, амбар, в надолбах часовня. Вишняк принял по списку сто девять человек служилых, сундук с приходными и расходными книгами государева десятинного хлеба, книги соболиного промысла торговых и промышленных людей, книги ясашные за первые четыре года основания острога. После того кантагирский род не ясачили. Принял Вишняк челобитные на дворовые места и всякие государевы дела, аманата кантагирского рода Любашку, по-тунгусски – Урбурчи, под которого после его крещения перестали давать ясак.

Государевой казны хлеба в амбаре – ржи, ярицы, пшеницы, ячменя и овса, было весом пятьдесят шесть пудов, да десятинной соболиной казны всего восемь соболей с пупками и хвостами, новый приказчик обошёл государевых пашенных крестьян, всё это записал подьячий Митька Минин-Комаров, 12 февраля 1674 года.

Сдав острог, Никифор вернул Федьке Евсееву атаманскую плеть, простился с албазинцами и отправился в Нерчинский острог вместе с десятинным зерном в двух стругах. Силы Никифора были уже не те, чтобы тянуть их против течения реки. У скал, подступавших к самой воде, казаки брались за бечевы, а Никифор обводил стороной лошадок. Места были ему знакомы, не раз пройдены снизу вверх и сверху вниз.

У Брусяного Камня к казённым албазинским стругам присоединились монашеские струги с лошадьми. Ермоген шёл по своим делам. Выше его пустоши появилось новое самовольное поселение монастырского типа, в котором, помогая друг другу, доживали век старики и калеки. Они слёзно просили Ермогена взять их под своё покровительство. Монах опять святил, благословлял, утешал, жаловался: «Как можно запретить жить? Всё равно что запретить дышать. Проку от таких запретов?!» Караван двигался медленно. По пути Никифор узнал новости Покровской слободы, принял и догрузил там свои струги десятинным зерном. Пашенные слобожане встретили его уважительно, Ермогена – и вовсе как полубога. Они строили церковь во имя Николы Чудотворца, благословения митрополита на неё не было.

За Покровской слободой пошли нежилые места, до устья Урки струги дошли быстро. Казённые и ермогеновские лодки, не сговариваясь, остановились против разрушенного Лавкаева городка. Никифор с Ермогеном поднялись на берег. За ними подошли к братской казачьей могиле послушники и бурлаки. Ермоген отслужил молебен по казакам. Никифор нетерпеливо отстоял его, бросился к могиле Анницы, посыпал её отпетой в пустоши землёй, упал на колени, слёзно обнял холмик. Помолившись, догнал Ермогена, смущённо попросил: «Помяни молитвой и Анницу, казачью жёнку?!»

– Я поминал её общей молитвой, – ответил старец. – Разве не слышал? – метнул строгий взгляд из-под нависших бровей.

Никифор смутился, что слова молебна прошли мимо его ушей. Он про себя молился за погибших казаков, но больше за Анну. Возле устья Урки казак и монах простились. Ермоген возвращался в свою пустошь, Никифор продолжил путь к слиянию Шилки с Аргунью, дававшим начало великой реке Амуру.

В Нерчинском остроге не было тех новостей, которых так ждали в Албазинском, здесь никто не знал, как принял царь посыльных Творогова с Перелешиным. Никифор встретил молодого, не по-шульгински добродушного Василия Шульгина, непохожего на отца и деда. Он знал его ещё мальчишкой. Василий начал весело вспоминать Еравинский поход, Никифор кивал, опустив голову, от воспоминаний тех дней ныла душа, лицо его сделалось несчастным. Василий понял это по-своему, что приказчик боится встречи с его отцом.

– Уже принял чарку на грудь, – кивнул в сторону воеводской избы. – Иди, с утра вроде добрый!

Старший Шульгин, действительно, то ли не помнил письменных угроз, среди которых было много нелепых обвинений, то ли делал вид, дескать, я всегда прав, и если не сержусь – с тебя и того довольно. Он хмуро выслушал оправдания Никифора Черниговского и отправил его на приказ опять в Иргенский острог, а в начале зимы прислал посыльного с приказом вернуться в Нерчинский.

Привычный к превратностям судьбы и её неожиданным поворотам, Никифор простился с казаками-годовальщиками, по неглубокому снегу, по звонкой промерзающей земле зарысил куда приказано, пропахший дымом костров, встал перед воеводой и увидел в приказной избе Стеньку Вишняка, которому сдал Албазинский острог. Шульгин опять был в гневе: орал на дворовых и детей боярских, поносил Стеньку Вишняка, а тот с жалким видом слушал его, свесив голову.

– Распустил своих ушкуйников! – накинулся на Никифора, не дав положить поклоны на образа в красном углу. – Вот ужо разорю разбойное гнездо, спалю проклятый острог вместе с монастырскими пустошами.

Из долгой воеводской брани Никифор понял, что албазинцы Вишняку отказали и силой выдворили из острога. Из оправданий бывшего приказного, а их было много, он догадался, что тот пытался заставить казаков строить себе избу из леса, приготовленного для Воскресенской церкви. Были за ним, видимо, и другие прегрешения, но забывшие о своевольстве посаженных приказчиков албазинцы самоуправства не стерпели. Была за ним и заслуга, о которой Стенька, заикаясь, напоминал: он собрал с промышленных и казаков десятину почти в четыре сорока соболей. О том, как собрал, помалкивал, но Никифор догадывался, что не миром и доброй волей.

Угроз снести Албазин он всерьёз не принял. Нерчинские остроги, да и Баргузинский, благодаря албазинцам забыли про хлебный голод, про его редкие присылки с Лены и Ангары. Неожиданностью было то, что, брызгая слюной и топая ногами, Нерчинский воевода опять отправлял его туда же приказчиком.

Не было от этого у Никифора ни радости, ни печали. Подступала к самым воротам, стучала в них кулаками его старость. Он уже быстро уставал и выдыхался, зимами его не согревал тулуп, а волчий кукуль сгорел вместе с Еравинским острожком, который Шульгин приказал строить заново. Теперь Никифора согревала только печка, вставать с неё не хотелось, и ничего радостного будущая жизнь не сулила. «Приказ, так приказ, – подумал. – Буду лежать в своём углу, пока не прогонят или не помру. Станет невмочь – попрошусь к Ермогену в пустошь, поди, не откажет?! Какое-нибудь посильное дело найдёт».

Он добрался до Албазина к Рождеству. День был солнечный, сверкали снега, покрывшие поля и лёд Амура. Весело дымили трубы, из предпразднично суетившегося посада пахло дымом, свежим хлебом, палёной шерстью и варёным мясом, между домов бегали детишки в длинных отцовских и материнских одёжках. Церковь ещё не строилась, только за надолбами лежали и сохли отёсанные лиственничные венцы. Отец Фёдор отслужил обедню, народ, толпившийся возле острожной часовни, начал расходиться. Тут Никифор и подъехал к воротам на сивом мерине с закуржавевшей мордой, сам с сосульками в усах и бороде. Его узнали, радостно зашумели, окружили коня и помогли спешиться. Вперёд вышел Федька Евсеев с атаманской плетью за кушаком.

– На приказ? – спросил коротко и обнял. – Слава богу! Опять гора с плеч.

Всё это со стужи, как во сне, как будто уже не раз было в прошлом. Да и было, только летом, как и много чего другого у этих самых ворот. Никифор вошёл в нетопленную приказную избу под острожной башней, положил три поклона на образки в красном углу. Ожидая новостей из Нерчинского, Фёдор Евсеев с Михайлой Сапожником быстро развели огонь в печке, усадили Никифора под образа всё ещё в тулупе и шапке. Новостей не было, кроме той, что Стенька Вишняк добрался живой и попал под гнев воеводы. Не привёз Никифор и самую главную новость, которую много лет ждали албазинцы. Никто не знал, добрались ли до Москвы Иван Перелешин с Ерофеем Твороговым, и если добрались, как их встретил государь.

Зима в Албазине выдалась суровой, с частыми студёными ветрами. Они продували приказную избу, сквозь щели наметало снежные полоски, над дверьми коровьим выменем висел куржак. Прежде Никифор Черниговский не задумывался, сколько дров уходит в зиму, а тут вдруг их стало всё время не хватать, чтобы хоть как-то обогреться, и не было сил идти за ними в тайгу с нартами. Тянула к себе выстывавшая печь, всё чаще заманивая лежать и не двигаться, пока тело не начинала бить дрожь. «То ли старость, – уныло думал Никифор, – то ли хворь». Уже и казаки стали замечать, что приказчик болен. Федька Евсеев часто навещал его, привозил дрова, раздувал огонь. Станька Каурко приносил свежевыпеченный хлеб. Приходила дочка. Бывало, посидит возле отца, покормит своей стряпнёй – и скорей обратно, домой, к мужу и детям. У неё полно своих забот.

Зиму Никифор всё же пережил. После Сретенья даже походил по острогу, готовившемуся встретить Масленицу. Самому же ему было не до праздника. Дочь принесла горку блинов и заварила в котле душистый китайский чай. Никифор попробовал выпить полчарочки водки на поправу здоровья, его замутило, тревожно заколотилось в груди сердце, тело покрылось испариной. Он пожевал блинов, запил их чаем и слёг.

Пятнадцатого зимобора-марта по старому счислению в Албазинской волости на Амуре так потеплело, что, пугая жителей, ожили мухи. Был ясный день. Никифор с трудом выбрался из приказной избы, кутаясь в тулуп, сел погреться на солнышке. Он уже не вёл приказных дел, за него доброй волей всё делал и решал Фёдор Евсеев. Казаки знали, что атаман хворает: поднимется или нет, одному Богу известно. Никто в Албазине не знал и того, что этим самым днём далеко на закате солнца в стольной Москве Ивану Перелешину и Ерофею Творогову зачитали царский указ, слухи о котором ходили не первый год.

Путь через Баргузинский острог и Байкал до Москвы случился для них не таким трудным, как они этого ждали, но долгим. Обычно посыльным удавалось пройти его за четыре месяца. Иван с Ерофеем и нерчинский казак Нехорошко Елфимов с подорожной грамотой от Данилы Аршинского добирались до Москвы больше полугода, явились в Казанский дворец Сибирского приказа, сдали дьяку подорожную и челобитную грамоты со ста пятью соболями. Им приказали ждать указа и выписали корма. Несколько дней они ждали царского ответа на челобитную албазинских казаков. Нехорошко, шедший то ли посланцем нерчинского воеводы, то ли приставом, затерялся в шумном городе, ожидая награды и решения о себе. Перелешина же и Творогова посадили в тюрьму как участников убийства илимского воеводы. Несколько раз их пытали: кто был участником и кто собственноручно умертвил воеводу.

И вот 15 зимобора-марта, на мученика Агапия, распахнулась двёрь в тёмную, холодную казёнку, впустив тусклый свет дня и запах весны. На пороге встал подьячий Сибирского приказа с двумя стрельцами по бокам, развернул свиток и торжественным голосом зачитал, что Ивашка Перелешин и Ярко Творогов с сыновьями Никифора Черниговского и со всеми участниками нападения на воеводский коч приговариваются к смертной казни через повешенье. Остальные беглецы – к битью кнутом и отсечению одной руки.

Этот и следующий день Иван и Ерофей ждали исполнения казни. Ивашка беспрестанно молился. Ярко то молился, то срамословил власть, которой он когда-то хотел послужить всей своей жизнью, молитвы перемежал раскаяньем, что не ушёл с беглецами.

17 марта, в День святого мученика Алексия, дверь в темницу со зловещим скрежетом растворилась и в тусклом свете дня, в окружении стрельцов предстал пред ними всё тот же кремлёвский подьячий со свитком в руке. Осуждённые поднялись с соломы, чтобы достойно принять судьбу, моля Господа о безболезненной и непостыдной кончине. Подьячий с важным видом развернул свиток и прочёл указ о царском прощении убийц и беглецов. А братьев Черниговских, томившихся в илимских и якутских застенках, освободить, приверстать в службу пешими казаками и выслать к местам служб с жёнами и детьми. И почудился заключённым за спиной подьячего неземной свет лика Божьего со всей красой здешнего мира.

Прощённые и награждённые Иван с Ерофеем были отпущены из Москвы с жалованьем для Албазинского гарнизона, с печатью, на которой был изображён одноглавый орёл с луком и стрелой. Острог окончательно был признан государевым.

Тюрьма и два дня ожидания казни перевернули душу Ивана Перелешина. Лицо убитого промышленного перестало мучить его, словно Бог простил нечаянный грех, душа затомилась прежней любовью к жене, от которой отказался. Стоило ему закрыть глаза, и возникал образ Анницы, а прежняя жизнь с ней в Сибири и на Чечуйском волоке представлялась сплошным счастьем.

В Нерчинском остроге говорили, что она жила в грехе с Никифором Черниговским, оттого Иван и не стал разыскивать её, добровольно уступая другому ради её же счастья. Теперь же он думал, что непременно вернёт жену, они простят друг друга за прошлые грехи и будут жить, как жили до убийства.

Оба албазинца спешили вернуться в свой острог с хорошими новостями и государевым жалованьем, которых там давно ждали. Никто их не задерживал, отпускная грамота Сибирского приказа открывала беспрепятственное возвращение на Амур. В Тобольске к ним присоединился старый Ларион Толбузин уже в чине дворянина по тобольскому списку. Он отправлялся на смену воеводе Якову Шульгину, ему надлежало распорядиться казачьим жалованьем. С отцом возвращался в Нерчинский острог Алексей Толбузин, отправленный туда же на службу в чине сына боярского.

А в Албазинском остроге жизнь текла прежней чередой, разве только приказчику – атаману Никифору стало ещё хуже, хотя ему казалось, что хуже уже и быть не может. Он почувствовал свою кончину, которая ничуть не огорчила его, и решил уйти к Брусяному Камню, в пустошь Ермогена, в надежде, что монах не откажет ему в исповеди и отпевании. Бывший атаман и приказчик сдал все дела Фёдору Евсееву, которого казачий Круг опять кликнул атаманом, и попросил старого товарища запрячь коня в телегу. Фёдор со слезами на глазах обнял Никифора и дал ему в сопровождение бывшего юнца, теперь уже матёрого казака, отца двух сыновей, Григория Аксамитова, с ними пошли бывшие молодые двойняшки, теперь уже казаки братья Сухановы. Телега тряслась на ухабах, Никифор некоторое время лежал на спине, постелив под себя тулуп, дрожащим от тряски голосом наставлял бывшего молодого участника убийства воеводы:

– Ну вот, Гришка, я и состарился. Везёшь меня, всё равно что покойника на кладбище. Чую, в острог не вернусь. Если по пути помру, проси Ермогена отпеть по старой дружбе. Монахи пусть заберут мой тулуп, а шапку сверху ко гробу прибьют. Если не будет для меня домовины, пусть на крест повесят.

Старика трясло всё сильней, боль усиливалась. Никифор, с кряхтеньем и стонами сполз с телеги и, держась за неё, заковылял рядом. Два брата поддерживали его под руки.

В сенодарнике и страднике месяце июле нерчинский воевода получил известие из Албазинского острога, что приказчик Никифор Черниговский умер. Павел Шульгин перекрестился и велел подьячему подготовить наказную память на приказ казаку Василию Милованову, ходившему с братом Игнатием посольством в Китай к богдыхану. Потом они ездили в Москву. Игнат получил в награду чин сына боярского, а Василий и Васька Захаров, награждённые деньгами и сукном, были присланы на службу в Нерчинский острог. По пути из Москвы, в Енисейском остроге, Василий Захаров высмотрел казачку, унаследовавшую от матери-кетки[2] малый рост, приплюснутый нос и чёрные раскосые глаза. Девка понравилась казаку, он щедро одарил её родителей, венчался и увёз её женой в Нерчинский острог.

Игнатия Милованова в чине сына боярского Павел Шульгин отправил строить государев острог на притоке Амура, реке Зее, а его брат Василий Милованов успел отличиться в Нерчинским лишь тем, что главе небольшого отряда ходил искать серебро на Аргуне, откуда гантимировские тунгусы приносили Шульгину блестящие камни. Серебра он не нашёл, но привёз образцы руды от тамошнего князя-старейшины. Следом за ним на поиск серебра ездил Филипп Свешников с Васькой Захаровым, с десятью казаками и проводником тунгусом. Они отыскали брошенные копи и плавильни, набрали тамошней руды, вернулись в Нерчинский острог. Кузнец попытался выплавить из руды серебро, но выплавил только олово и свинец. Не надеявшийся на великую удачу воевода просто исполнил указ и отправил руду в Москву.

И вот теперь Шульгин, сидя за воеводским столом в съезжей избе, наговаривал наказную память новому приказчику Албазинского острога, писарь под присмотром подьячего скрипел пером, а Василий Милованов внимательно слушал.

– Федьке Евсееву! – изрекал грозный воевода. – По твоей отписке ведомо учинилось мне, что в Албазинском остроге самовольный и самоохотный атаман Никифор помер, а после него албазинские люди опять выбрали в приказчики тебя, Фёдора. По указу великого государя велено Албазинский острог ведать из Нерчинского, и в нынешнем году посылаю я тебе на перемену служилого человека Василия Милованова. И надлежит тебе передать ему острог, государевой казны деньги, пушечные и хлебные запасы, список служилых людей… Дальше в наказной памяти Милованову Шульгин настрого запрещал винное и пивное курение не только на продажу, но и для себя, приказывал Василию изымать у албазинцев на государя вино, пиво, винные котлы, кубы и трубы.

Незадолго до отправления Милованова с Захаровым на Амур в Нерчинский острог прибыли из Москвы Иван Перелешин и Ерофей Творогов с печатью Албазинского острога и уезда, с жалованьем тамошним казакам. Ларион Толбузин, шедший на перемену Шульгину, в пути умер, на здешнюю службу прибыл только его сын Алексей Толбузин, которого за заслуги отца старые казаки приняли с радостью и честью. Такая встреча служилого, никак себя не проявившего, распалила недобрые чувства Шульгина.

Перелешин с радостным лицом стал допытываться у казаков и воеводы о своей жене Анне, но слышал только домыслы о её полюбовной связи с Микишкой-пятидесятником. Наконец послухи навели Перелешина на детей боярских Гришку Лоншакова и Ваську Шульгина, ходивших с Никифором против воровских мунгал.

– Микишка-то? – блеснув глазами, хмыкнул в бороду Григорий Лоншаков. – Дрался за твою Анницу, как бес за грешника. – Пятерых до смерти посёк, шаману ухо отрезал, но допытался, где она. Услышала наш бой, хотела бежать, караульный ранил её копьём, думал, убил и бросил в буерак к другим покойникам. Микишка нашёл её, выходил, вывез в Нерчинский и уплыл с ней в Албазинский острог.

Иван перекрестился и облегчёно выдохнул.

– Дай бог ему здоровья, не бросил мой грех.

– А Микишка помер! – поправил его Лоншаков. – На днях получили весть из Албазинского.

Иван с расстроенным лицом часто закрестился и пошёл искать нерчинского попа, чтобы заказать молебен или панихиду по своему бывшему атаману, спасителю жены.

Перелешин и Творогов спешили домой, но воевода Шульгин не отпускал их, пытаясь отнять жалованье, посланное албазинским казакам, дескать, сам выдам. Но в наказной памяти Сибирского приказа было писано, что доставить и раздать его должны албазинский казак Ярко Творогов и мирской человек Ивашка Перелешин. А не довезут – на них вина, суд и управа. Поругав воровское гнездо, воевода всё-таки с этим смирился и объявил, что отправляет туда на смену атаману Фёдору Евсееву казака Василия Милованова.

Братьев Миловановых, ходивших с посольством к богдыхану, в Албазинском остроге знали. Оба они бывали здесь проездом, помнили места, чёрного попа Ермогена, атамана Черниговского, но не помнили Перелешина с Твороговым. Встреча с новыми людьми, с которыми предстояло служить, распалила Василия Милованова на воспоминания, он стал рассказывать и похваляться, как был принят в Москве, как подавал ему чарку сам окольничий Родион Матвеевич Стрешнёв. Албазинцы неохотно и терпеливо слушали Ваську-приказчика и помалкивали о том, как привечали их дьяки Сибирского приказа.

Пожелтел лист на берёзах и осинах, вспыхнули багрянцем лиственницы. Воевода Шульгин наконец отпустил нового приказчика с казаками Захаровым и Твороговым, с Иваном Перелешиным и с возвращавшимися албазинскими бурлаками, которые привезли хлеб и весть о кончине прежнего приказчика. По выстывшей Шилке струги пошли к Амуру. Возле устья Урки Ерофей с Ивашкой потребовали пристать к берегу, чтобы помянуть тридцать семь степановских казаков, похороненных ими на пути к Албазину почти десять лет назад. Они поднялись к осыпавшимся и гниющим остаткам даурского городка, прошли к братской могиле с почерневшим крестом. Иван увидел другой, свежий, крест, не потерявший желтизны дерева, крестясь, прочёл по слогам выжженную надпись и упал на колени, бормоча:

– Только не моя, Господи! Другая Анница. Мало ли баб и девок с такими именами!

Помянув молитвой казаков и одинокую женщину рядом с ними, албазинцы вернулись к стругам, и гнали их по течению Амура до Покровской слободы. Там Василий Милованов стал по-хозяйски знакомиться с делами пашенных, но опять сбился на рассказы о том, как был принят государем в Москве, как ходил с посольством к богдыхану.

Албазинцы уже много раз всё это слышали, посмеивались и понимали, что новый приказчик долго у них не задержится. Они пересели в один струг, оставив Милованову с подьячим и Захаровым другой, и в три пары вёсел погнали его по течению, не останавливаясь возле Монастырских речек с самовольными поселениями. Высадились они только против Брусяного Камня. С низовий Амура дул ветер. На яру стоял Ермоген в полощущей рясе, с треплющейся бородой и гривой седых волос. Ивашка торопливо взбежал к нему, пал на колени, вскинул на старца затравленные глаза и первым делом спросил, кивнув в верховья реки:

– Моя Анница?

Он всё понял по лицу Ермогена и застонал, сжав ладонями голову.

– Ты же хочешь счастья жене?! – пожурил его старец. – А она уже рядом с Богом. Есть ли радость больше этой?

Давясь слезами, Иван поднялся с колен, покивал, соглашаясь, что плохо ему без неё, а не ей без него.

– Не рукоположил меня в иноческий чин?! – забормотал со слезами. – Чуял мою долю, но не упредил. А я один грех отмаливал, другой попустил, – захлюпал носом, вытирая глаза рукавом. – Благослови теперь жить возле её могилы! Построю там дом, подниму пашню, а дальше как Бог даст. – Иван встал, сложил ладони ковшиком, старец молча его перекрестил. Иван поклонился в пояс и пошёл к лодкам, где его ждали спутники.

Струг с Иваном Перелешиным и Ерофеем Твороговым подошёл к острогу в Семёнов день, когда после богослужения народ с размахом праздновал новый 1676 год от Рождества Христова. Посад гудел от игрищ песен и плясок, кумовья выстригали крестников старше сорока дней и сажали их на коней. Как водится, всё сопровождалось не всегда умеренным питьём. Новость о прощении беглецов и царском жалованье была встречена восторженным рёвом. Все старались угостить и приветить Ерофея с Иваном. Творогов плясал и отчаянно веселился, рассказывая, как два дня сряду видел свою голову в царской петле. Каженник Перелешин всё с тем же печальным лицом, с каким его привыкли видеть, навестил сына с Евсеевской дочкой и двумя внуками, выпил чарку за их здравие, побывал у дочки с зятем, полюбовался двумя русыми мальчишками, выпил налитую дочкой вторую и упал в их доме. Удивляя сына и дочь, он пропьянствовал ещё два дня и полупьяным встретил струг нового приказчика Василия Милованова. Протрезвев, Иван с тоскливым видом переждал, когда новый приказчик примет острог у Фёдора Евсеева, затем попросил у него данную грамоту на землю возле Лавкаева городка.

Святой Семён проводил работное лето и навел лето бабье. Полетели гуси на полдень, по приметам к ранней зиме. Перелешин смотрел вслед стаям и собирался в путь. Зимовать при остроге он отказался, верхом на одном коне, с двумя гружёными в поводу, отправился на свою землю строить зимовьё, чтобы до скончания дней жить рядом с могилой жены. Васятка Перелешин с Евсеевской Марийкой стали думать, не перебраться ли им туда же. В Албазинском посаде их сторонились, во всех своих бедах подозревали дурной глаз Марийки. К тому же при остроге становилось тесновато, а полученное казачье жалованье за многолетние службы Васятку опечалило. На него он купил себе шапку, жене ичиги, а семье холста на рубахи. Шапка была суконной, с тёплой подкладкой, обшита лисьим хвостом, ичиги хороши, но на том полученные деньги были истрачены.

На Амуре кончалось тёплое бабье лето, устало вязались, липли к лицам комары, злей и навязчивей стали мухи. Холодные утренники выбеливали инеем поникшую траву. Новый приказчик Василий Милованов с нетерпением дождался, когда албазинцы отгуляют начало нового года по православному счислению, затем ещё толком не протрезвевших собрал всех, даже прибившихся к острогу нынешним летом. Люди сошлись и встали против часовни, окружив её с трёх сторон.

Помолившись на образа, вынесенные отцом Фёдором, албазинцы покрылись шапками и сели на землю с унылыми и хмурыми лицами. Новый приказчик поклонился попу, испросив у него благословение слово молвить, затем белобородым старикам во главе с десятником Михайлой Сапожником, по писанному да по наученному, по заветам благочестивой старины поклонился на три стороны казакам и всем собравшимся. Затем нахлобучил на голову соболью шапку и с важным, строгим видом заговорил о том, что было всем известно от Стеньки Вишняка. Нового приказчика терпеливо слушали, печальные лица суровели, рассеянные похмельные глаза становились злей и зорче.

– Так вот, по указу нашего государя Алексея Михайловича… – Васька смахнул с головы шапку, закатил глаза к небу и перекрестился с умиленным лицом. – Всю брагу, вино, что осталось по домам, котлы, кубы и трубы, нынче же несите сюда вот и складывайте возле часовни…

– Ты явился кому служить? – вдруг неприязненно спросил его Михайла Сапожник, бывший есаул, а белобородые старики одобрительно закивали.

– Служу государю нашему, по указу воеводы Павла Яковлевича! – с ухмылкой в стриженой бороде опять перекрестился приказчик.

– Все мы служим государю, – нетерпеливо перебил его Михайла, и белобородые старики, сидевшие рядом с ним, поддержали сдержанными возгласами. – Нам будешь служить перед Шульгиным? – пытливо глядя на него, переспросил Сапожник. – Или нашими трудами станешь выслужиться перед ним?

– Да я в Китай ходил, с самим богдыханом говорил, в Сибирском приказе сам царский окольничий мне чарку подносил, – вспылил от невежливых слов Васька Милованов.

Старики крякнули с недовольным видом, степенно поднялись с мест, поклонились образам, попу и ушли, не желая продолжать разговор. Загалдели казаки и промышленные, поднялись, показывая, что заканчивают сход без благословения и молитвы. Приблудные гулящие смущённо повертели головами, не решаясь идти против мира, тоже стали тихонько расходиться.

– Я не всё сказал! – вытягивая шею, возмущённо закричал им вслед приказчик.

– Про посольство и Сибирский приказ мы слышали! – обернувшись, небрежно бросили албазинцы, а поп Фёдор стал убирать иконы со стола.

Все разошлись, против часовни остались Васька Захаров, подьячий Митька Комаров да Пётр Осколков, которому новый приказчик привёз ответ на его прошение вернуться в Илимский острог. Сход не удался, приказчик негодовал, поносил всех, подвернувшихся ему под руку, даже подьячего и Ваську Захарова, спутника по посольству, чем рассердил давнего сослуживца. Приказчика не слушали, с ним не спорили, а острог продолжил свою прежнюю размеренную жизнь, не обращая на него никакого внимания, будто того и не было прислано. Только гулящие, решившие сесть на пашню, смущённо обращались к нему за данной грамотой на землю, да Васька Захаров с неприязненным лицом потребовал место под дом в посаде.

Промышленные ватажки заказывали отцу Фёдору молебны о благополучных путях и промыслах, уходили в тайгу без согласия и напутствий приказчика, а тот всё больше бесился, пытаясь собрать вокруг себя людей, недовольных албазинскими порядками, но таких не было. Гулящие, получив данные на землю, пропадали с его глаз, промышленные, получив наказную память, кому она была нужна, дарили соболей в почесть и уходили. Василий, приняв их поклоны, надувал щеки, принимал вид, какой, по его разумению, должен иметь государев приказчик, но льстецы, получив необходимое, оставляли его, а то и посмеивались за спиной. Казаки и вовсе не скрывали насмешек, называя Ваську Милованова петухом без кур. Всё чаще огрызался, язвил ему сослуживец Васька Захаров и азартно торговался с Петром Осколковым за его богатый дом, нахально сбивая цену, поскольку других покупателей у бывшего атамана не было.

Албазинский острог узнал об этом, когда Василия Милованова уже не было на приказе. Казаки отказали ему в правлении и выпроводили в те самые тимофеевские морозы, когда на Соловках шла расправа над монахами. С угрозами и проклятьями, пообещав вернуться с войском, Василий Милованов отправился в Нерчинский острог для жалоб воеводе. Не вступился за бывшего спутника по посольству в Пекин и Василий Захаров, живший в доме Петра Осколкова, а тот, получив разрешение вернуться в Илимский острог, скупал соболей и распродавал имущество, нажитое за десять лет амурской жизни. Захаров же служил в Албазине, считался домовитым казаком и ждал сына от своей полукетской казачки.

Казаки, оставшись без приказчика, собрали Круг и снова кликнули атаманом Фёдора Евсеева. Тот взмолился, устав тянуть атаманскую лямку, а Михайла Сапожник наотрез отказался атаманить и даже есаулить. Да и кричали Мишку неуверенно из-за его вздорности и вспыльчивости. В конце концов с помощью попа Фёдора албазинцы уговорили Фёдора Евсеева, и он снова с неохотой принял атаманскую плеть.

Острожная жизнь на некоторое время вернулась к прежним, размеренным порядкам со степенством благочестивой старины. Вначале зимобора-марта из тайги стали выходить промышленные ватажки и казаки, ходившие на промыслы. Они заказывали благодарственные молебны белому попу Фёдору и чёрному попу Ермогену, одаривали их заповедными соболями и лисами, с умилением слушали молитвенные распевы, подпевали, чувствуя себя защищёнными Господом и своими святыми покровителями. После многих напоминаний о полученных окладах, которые надо отслуживать, атаман Евсеев стал собирать десятину в государеву казну, но не лучшими соболями, а по совести, какие дадут.

В те же теплеющие дни и холодные ночи зимобора на крепком ещё льду Амура с его верховий показалось множество конных подвод. Караульные забили в клепало и заперли ворота. Острог ощетинился ружьями из верхних и нижних бойниц. Но из первых саней вылез на берег Васька Милованов, которому албазинцы отказали в приказе, уверенно поднялся на яр и со зловещими ухмылками помахал атаману Фёдору Евсееву грамотой от нерчинского воеводы. С подходивших подвод высаживались незнакомые люди. Защитники острога с недоумением разглядывали казаков и стрельцов, приведённых Миловановым.

Исполненный чувства своей значимости и власти, на берег сошёл гость в сибирской шубе и трёхрогой шляпе, из-под которой на его плечи спадали длинные волосы, щёки гостя были покрыты короткой путевой бородой, а вместо носа виднелись две свиные ноздри. И был он такого латинянского вида, что, увидев его с яра, с проклятьями: «И сюда влезло, бесовское отродье!» Поп Фёдор плюнул под ноги и заперся в часовне.

За Безносым к острогу стали подниматься русские служилые люди разного вида, от дворян до казаков и стрельцов. Албазинцы не открывали ворот, первой мыслью подумав, что Васька Милованов исполнил угрозы и привел войско для разорения острога. Федор Евсеев заткнул за пояс атаманскую плеть, перекрестился и вышел узнать, что за люди прибыли и зачем.

Оказалось, мимо Албазинского острога шло Московское посольство к маньчжурскому богдыхану. Главой посольства был выкрест Николай Милеску, бежавший в Москву из Молдавии. Бывший спафарий – командующий наёмными войсками при молдавском господаре, после неудачного дворцового переворота он лишился носа и был принят на службу переводчиком в Посольский приказ России. Милеску привёз албазинцам весть о кончине царя Алексея Михайловича и о воцарении его сына – Фёдора Алексеевича, которому было приказано клятвенно присягать по получении сего указа.

Монастыри на Руси и в Сибири жили своей независимой и безоборочной жизнью, отчего быстро богатели. Это вызывало гнев покойного царя Алексея Михайловича. Он не раз пытался как-то обуздать игуменов, скупавших земли, укрывавших беглых крестьян, которые по «Соборному уложению 1649 года», возмущавшему русский народ, должны были быть возвращены прежним хозяевам независимо от срока их вольной жизни. Проходя мимо Спасской пустоши у Брусяного Камня, Милеску передал Ермогену указ нового государя, утверждённый новым тобольским архиепископом Павлом, по которому все монастырские поселения, учреждённые без благословения владыки, следовало разорить, чернецов, послушников и работных людей распустить, монастырское имущество продать. Власть упорно прибирала к рукам вольный сибирский острог с его пустошами, слободами, деревнями и заимками.

Атаман Фёдор собрал всех жителей и гостей Албазина. Поп Фёдор, закончив панихиду по преставившемуся царю, стал принимать крестное целование новому государю. Все собравшиеся пели многая лета молодому царю Фёдору Алексеевичу. Особняком стояли прибывшие из Москвы служилые Посольского приказа. За Николаем Милеску в куцем европейском кафтанишке с трёхрогой шляпой в руке толпились московские стрельцы обычного вида и несколько дворян с русскими лицами, говорившими чисто, но одетых смешней своего предводителя и покрытых накладными волосами из пакли.

Важные гости остановились в просторном доме Василия Захарова, купленном им у Петра Осколкова, где временно, по уговору, жили две семьи, стрельцы и казаки разошлись по посадским, острожным домам и землянкам. Албазинцам пришлось кормить их лошадей своим сеном и овсом. А послы не спешили продолжить путь, неспешно, по-хозяйски осматривали острог, пашни и селения, новые албазинсие кочи, приготовленные к летнему плаванью. Старые казаки на их расспросы простодушно ответили, что собираются плыть на Зею и Сунгари для ясачного сбора. Милеску приказал не делать этого, не беспокоить народы, находящиеся в маньчжурском подчинении, не портить отношения с Китаем. Казаки сердито отмолчались, не желая ни разговаривать, ни спорить с нерусью непонятного вида и чина. Только между собой возмущались, что Шульгин требует ясак, а выкрест его указ отменяет.

Разобравшись в делах казаков, Милеску предъявил атаману грамоту Посольского приказа со своими полномочиями и наказ нерчинского воеводы, настрого запрещавший атаману Фёдору отпускать казаков вниз по Амуру. Всякое воинское вмешательство в маньчжурские владения было не безопасно для бывшего спафария и могло помешать его переговорам с богдыханом, а поводов к тому было предостаточно. Бывший приказчик Васька Милованов посмеивался, что досадил албазинцам и потирал руки, ожидая скандала. Но скандала не случилось. Атаман потребовал от посла отписки, а она в очередной раз давала острогу возможность оправдаться перед воеводой за несобранный ясак.

Между тем, почуяв недоброе, к Фёдору Евсееву явились старые казаки с Михайлой Сапожником и подали заручную челобитную, чтобы их, служилых людей, великий государь велел отпустить в поход на Сунгари и Быструю реки поискать ясачных иноземцев. Предусмотрительный Фёдор Евсеев, не совсем доверяя полномочиям переводчика Посольского приказа, заручную челобитную от казаков не принял, предлагая дождаться возвращения посольства. Отец Фёдор в пику ему готов был благословить поход, чтобы инородца вместе с его ряжеными дворянами там же и повесили. Казаки во главе с Сапожником возмутились, что Фёдька Евсеев слушает какого-то выкреста, добрая половина гарнизона стала недовольна старым, проверенным атаманом.

К облегчению албазинцев, поторапливаемый оттепелью посольский обоз покинул острог. Атаман облегчённо перекрестился, а поп Фёдор плюнул им вслед. Жизнь продолжилась прежним порядком. Последние из ленских беглецов, бравших на саблю воеводский коч, атаман Фёдор Евсеев и Гришка Аксамитов с Ерофеем Твороговым, убедили вздорного Михайлу Сапожника отложить поход.

Закончился весенний сев яровых, начались ярмарки. С низовий Амура и с другого берега приплыли на бусах знакомые дауры с товарами, торговали и высматривали оборонительные сооружения. Старые казаки, по-своему истолковав царский указ о прощении, продолжали готовить кочи для плаваний в низовья Амура, чтобы заняться главным казачьим делом: ясачить и подводить под милостивую государеву руку новые народы. К тому же надо было помогать низовым острогам, которые жаловались, что в их местах, на левом берегу, промышляют богдойцы и с ними всё чаще случаются воинские стычки.

Ермоген, в очередной раз получив указ о его беззаконных делах на Амуре, новые угрозы от молодого царя и тобольского архиепископа, стал собираться в Нерчинкий острог, чтобы через воеводу самому отправить объяснительные и оправдательные челобитные. Обеспокоенный и расстроенный указами о своём самовольстве, он надеялся убедить архиепископа и воеводу поддержать его в благом деле строительства монастырей. Старца сопровождали бурлаки из гулящих людей и послушников. С ними навсегда покидал Албазинский острог Пётр Осколков с женой, детьми и с мешком отборных соболей.

В серпене-августе струги с мукой мелкого монастырского помола прибыли в Нерчинский острог. К пристани в устье Нерчи, в красном, крытым бархатом кафтане вышел сам воевода Павел Шульгин, борода его была коротко острижена, густые брови взлохмачены, глаза гневно сверкали. Он встретил чёрного попа надменными и неприязненными взглядами. За его спиной стояли сын Василий, два сына боярских Григорий Лоншаков и недавно прибывший на службу Алексей Толбузин, да ещё с полдюжины служилых и дворовых людей. Все они, кроме воеводы, смахнули шапки с голов и поклонились Ермогену. Многие хорошо его знали и помнили по прежним приездам. Их приветствие пуще прежнего разозлило воеводу.

– Приполз вор и убивец! – с грозным видом закричал он на Ермогена, буравя его пристальным, прожигающим взглядом. – Вот он, главный зачинщик смут! – стал яростно тыкать перстом, вперившись в Ермогена красными выпученными глазами. Обернулся за поддержкой к служилым, стоявшим за его спиной, они растерянно и опасливо затоптались на месте.

– Прибыл волей пославшего меня! – ничуть не смутившись, поклонился воеводе Ермоген. – С оправдательными отписками на обвинения. – Вынул из-под рясы и протянул руку со свитком, не сводя с воеводы спокойных глаз. От этого его взгляда Шульгину стало не по себе. Он схватил свиток и швырнул его на землю.

– Не приму твоих мерзких отписок! Чувствую – ты и есть подлинный зачинщик убийства илимского воеводы, ты – подлинный атаман албазинских своевольщиков.

– Он к убийству не причастен, и к побегу тоже! – дрогнувшим голосом поправил воеводу его сын Василий. – И царское прощение они получили.

– А я вот чувствую, что он, и всё тут! – громче завопил Шульгин.

– В Завете сказано Господом нашим, – перекрестив грудь, спокойно возразил Ермоген, – через чувства наши сердечные нами руководит дьявол. Молись, вдруг отпустится и просветлеет разум?

Воевода затопал ногами, с него слетела соболья шапка, обнажив лысину.

Его сын Василий, испуганно глядя на монаха, подхватил шапку отца и сунул ему в руки. Всем стало видно, что воевода изрядно пьян.

– По царскому указу, кто продаёт вино и пиво – брать по десять рублей и бить батогами. Вторая и третья варка – пятнадцать рублей и бить на козле кнутом, а то и в тюрьму… Взять его! – дурным голосом закричал старший Шульгин, нахлобучивая шапку на голову. – В пыточную! На огоньке признается, кто зачинщик самовольных пивных и винных варок. – Во зле воевода понёс явную для всех нелепицу. – Из-за него цены на зерно высоки, с промыслов и торгов государевой десятины не платят…

Пётр Осколков, сидя с семьёй в другом струге, опасливо пригнул голову. Шульгинский дворовой, чтобы поскорей сгинуть с глаз хозяина, побежал к палачу передать приказ воеводы. Чуть приметная усмешка мелькнула в глазах старца. Но он, не сводя глаз с разъярённого воеводы, будто даже подначивая его, сказал спокойным голосом:

– Видишь, как бес тебя корчит. То ли ещё будет без молитвы и покаяния?!

Поскольку никто из воеводских людей не решался подступиться к монаху, Шульгин в ярости стал хлестать их и своего сына плетью. Ермоген шагнул ближе:

– Сам пойду, куда укажешь. Не бей их!

– Заплечника! Развести огонь. Пытать буду! – вопил воевода, семеня ногами следом за старцем.

– Окстись, батя! – взмолился его сын Василий. – Монах – не служилый, за оскорбление духовного чина взыщут.

Продолжая орать непотребщину, Павел ещё раз огрел сына плетью.

– Недолго же тебе осталось служить бесу, – с печальным укором пробормотал Ермоген и был услышан.

От его слов Шульгина вовсе развезло. Теперь уж всем было видно, что он сильно пьян.

– Забью кнутом до смерти! На огне спалю! – продолжал орать воевода надорванным голосом и стал заходиться в кашле.

Возле пыточной избы старый палач-заплечник, увидев Ермогена, разинул рот, закрестился, замотал головой, показывая, что в этом деле он не участник и отказался снимать верхнюю одежду с монаха. Воевода рассвирепел, начал сам сдирать с него залатанную рясу. Ермоген с печальной усмешкой в бороде этому не противился и даже движениями тела помогал раздеванию.

Возле пыточной избы собирался народ, сначала по толпе пронёсся недовольный ропот, потом в голос закричали: «Не по чину казнишь!» Затем еще громче прозвучала угроза в несколько голосов: «Откажем в воеводстве!» Толпа подхватила эти слова, недовольство собравшихся людей становилось злей и громче, перерастало в возмущённый гул. Шульгин презрительно ощерился, погрозил толпе кулаком и, отстранившись от монаха, заорал:

– Да кто вы такие? Я здесь царь и Бог! Кого хочу, того казню!

– За такие слова царь тебя повесит, как только узнает! – громко выкрикнул сын боярский Григорий Лоншаков, и толпа служилых взревела уже в полный голос.

Шульгин разинул рот, забыв про Ермогена.

– Сейчас вернусь! – пригрозил и, пошатываясь, неверными шагами направился в воеводскую избу. За ним, испуганно озираясь, последовал сын.

– Успокойся, батя! – налил ему полную чарку водки из ополовиненного полуштофа.

Воевода одним махом выпил её, к облегчению сына с дворовыми людьми, упал без чувств на топчан.

Как только воевода отстранился от монаха, сын боярский Григорий Лоншаков, помогая ему поправить рясу, забормотал с покаянным видом:

– Не искушай беса! Иди в Баргузинский. Там добрый приказчик, я его знаю. Он примет твою челобитную. – Сунул монаху подобранный свиток.

Албазинские казаки, сопровождавшие муку, оставались при гружёных стругах, Ермоген со своими отшельниками положил поклоны на крест острожной часовни и продолжил путь вверх по Нерче. С ним навсегда покинул эти места бывший опальный илимский целовальник Пётр Осколков.

Утром воевода выполз из избы, хватаясь за косяк двери, сначала всем показалось, что он чрезмерно опохмелился. Казаки, Григорий Лоншаков с Алексеем Толбузиным, сын Шульгина Василий, ждали расправы за вчерашние угрозы, готовились к ней, но теперь удивлённо всматривались в перекошенное чёрное лицо. Воевода беспомощно разевал рот и не мог вымолвить какое-то слово. Затем он махнул рукой, упал и умер.

После жатвы яровых атаман собрал десятину зерна с государевых и вольных пашенных. Всем миром албазинцы молотили пшеницу и возили на монастырские мельницы, затем они разгульно отметили Семёнов день и встретили новый год по православному счислению. По заведённому порядку после Покрова промышленные разошлись по тайге. Крепчали морозы, сшибаясь в противоборстве, сворачиваясь в вихри, задули студёные ветры, поля вокруг Албазина заметал снег, под стенами росли плотные сугробы.

После святого Прокла, который проклял нечисть под землей, чтобы не выходила до оттепели, зимовавшие при остроге люди стали рубить лес на Воскресенскую церковь, благословение на которую было получено давно, но из-за перемен приказчиков и атаманов строилась она медленно. Албазинский поп Феодор винил в том атамана Фёдора, поскольку при всех переменах дольше всех правил острогом он, атаман ссылался на церковного старосту Василия Ерофеева, а тот на нерадение вечно занятых казаков и пашенных, которых убеждал порадеть за божье дело. Казаки старосту особо не почитали и были недовольны атаманом, что не пустил их казаковать из-за посольского обоза. В их понимании, им надо было отрабатывать свои оклады.

Зимой связи с Нерчинским острогом не было, о кончине воеводы Шульгина в Албазинском остроге не знали. На День архангела Гаврилы, как это принято в Сибири и на Руси, честные хозяева меняли сани на телеги. Было самое время начать строительство церкви, но заготовленного леса не хватало, атаман опять не смог принудить народ, отлынивавший на свои житейские хлопоты, к богоугодному делу. На очередном весеннем сходе острожный поп прилюдно ругал его, казаки были рассержены, крестьяне отмалчивались. Фёдор Евсеев бросил под образа атаманскую плеть и потребовал перемены. На этот раз уговаривать его не стали, кликнули на атаманство Гаврилу Фролова, ленского беглеца, не участвовавшего в нападении на воеводский коч.

По традиции нового атамана слегка похлестали плетью, брошенной Федькой Евсеевым, помазали весенней грязью, поп Феодор благословил решение казаков и атаманство Гаврилы, но длилось оно недолго. Казаки опять стали собираться на Быструю реку, искать и подводить под государя народы, недовольные маньчжурской властью, поскольку Нерчинский воевода каждый год требовал с них ясачные меха. А после Васьки Милованова присылки ясака в Нерчинский не было.

Гаврила Фролов, разобравшись в воеводских указах и наказных грамотах, нашёл приказ во всём прямить посольству и не отыскал воеводской указной челобитной, позволявшей казакам идти в низовья Амура для ясачного сбора. Поскольку московские послы ещё не вернулись, атаман Гаврила почуял под своим подбородком колоду, а над шеей царский топор. Страдать за казачью правду ему не хотелось, и он тоже не принял заручную челобитную, ссылаясь на указную память Николая Гавриловича Милеску, запрещавшую чинить ссоры с маньчжурами и китайцами из-за конных и оленных тунгусов, живущих под державой богдойского царя.

Казаки, желавшие идти в поход, опять возмутились. Десятники Михайла Сапожник с Евдокимом Григорьевым, рядовые казаки Лёвка Косилов, Ивашка Кондратьев, Стенька Сергеев, Васька Мальцов, Гришка Аксамитов, Стенька Малюга, Андрюшка Богатырь, Афонька Сергеев, Васька Вятка, Михейка Алексеев с товарищами оплевали приказную избу, атамана Гаврилу побили, домишко его разорили. При этом они ещё угрожали служилым, не поддержавшим их. Но Гаврила упёрся накрепко за свою шею и стал наговаривать писарю жалобную челобитную на имя воеводы о том, что в войске чинится великое смятение, всех бунтовавших казаков он перечислил и отправил челобитную в Нерчинский острог с верным ему человеком верхами на трёх конях.

Вернулся этот человек почти одновременно с чёрным попом Ермогеном, сплывшим с Шилки по большой весенней воде со стругами, гружёнными солью. Он и привез весть о том, что Павел Яковлевич Шульгин умер, а на его место нерчинские казаки выбрали атаманами детей боярских Алексея Толбузина и Григория Лоншакова. От них не было ответа на жалобную челобитную Гаврилы, но Михайла Сапожник с товарищами узнали о его жалобе и вознегодовали на Гаврилу пуще прежнего, в атаманстве ему отказали и опять уговорили атаманить Фёдора Евсеева. В этом его очередном атаманстве албазинцы всё-таки заложили основание Воскресенской церкви.

Посольство Милеску не возвращалось так долго, что албазинцы стали строить догадки: то ли послы изменили государю, то ли пострадали за него, но не оказались правыми ни те, ни другие. Весть об этом принёс очевидец Игнат Милованов, прибывший в Албазин с братом Васькой и с нерчинскими казаками. Он выбирался в Нерчинский острог с жалобами на московских послов. Игнат был прибран в посольский отряд из низовых Зейских острогов как бывалый и ходивший к богдыхану сын боярский. Его опыт вскоре стал причиной раздора с Милеску. На подходе к маньчжурским владениям Игнат стал убеждать главу посольства, что с полутора сотнями сопровождавших его казаков и стрельцов в Пекин их не пустят.

Действительно, маньчжуры остановили караван на реке Науне, в уделе маньчжурского боярина Солоси и продержали там до лета. По какой-то надобности, в подарок или почесть, Милеску сдал боярину род ясачных тунгусов, ближайшего кочевья. Затем к главному московскому послу прибыл из Пекина учёный иезуит, в беседах с которым Милеску проводил всё своё время.

Наконец, царского посла пригласил к себе маньчжурский князь Сонготу, близкий родственник императора. По советам иезуита Милеску начисто выбрил лицо, надел парик и отправился к Сонготу с полудюжиной сопровождающих, в число которых попал Игнат Милованов. Свиту больше этой ему взять не позволили. Игнат, увидев царского посла в его лучшем одеянии, выбритого, покрытого накладными волосами, как навильником сена, брошенным на голову, и трёхрогой шляпой, сказал ему, что с таким чучелом маньчжуры разговаривать не станут. Милеску на пару с учёным иезуитом всю дорогу потешались над диким сибирским сыном боярским и язвили по поводу его одеяния.

Рассказывал Игнат албазинским казакам, как поставили их перед главным богдойским боярином. Милеску, приветствуя его, стал махать трёхрогой шляпой и скакать, как чёрт на сковороде. Маньчжур долго и удивлённо смотрел на него, выпучив один глаз, потом стал смотреть в другой. Царские подарки Сонготу принял без благодарности, велел дать ответные и выпроводил всех обратно в посольский лагерь. Учёный иезуит похлопал в ладошки: «браво-браво» и пропал.

– Стал вразумлять этого Николу, – жаловался Игнат хохочущим албазинцам. – Я, простой казак, когда ходил в посольство, то стоял перед самим богдыханом с таким видом, будто я и есть сам русский царь. А ты что вытворял? Да кабы наш царь стал так скакать перед богдойским князем, что бы о нём и о нас всех подумали, как бы приняли? А этот Никола взбеленился от моих слов, велел меня схватить, связать, запереть в холодном сарае, а после выпроводил на Зею с нерчинскими казаками и с калмыком-толмачом. Только божьей помощью и милостью мы добрался до своих целыми.

Игнат отъелся, попарился в бане и той же подводой отправился в Нерчинский острог. Позже, уже зимой санным путём, на подводах мимо острога прошел отряд Николая Милеску. Послов долго держали на границе Китая, не пуская в Пекин. Богдыхан Сюань Е, с титулом Канси – «спокойствие и мир», второй император маньчжурской династии, их так и не принял, но отпустил в обратный путь.

Проводив послов вверх по Амуру, казаки, рвавшиеся ясачить и подводить под государя новые народы, не спрашивая на то согласия атамана, стали готовиться к походу в низовья реки. Осторожный и вдумчивый Фёдор Евсеев отправил в Нерчинский острог оправдания за несобранный из-за посольства ясак. Дескать, под Албазинские и Зейские остроги приходит много богдойских людей и промышляют соболя, у русских и ясашных из кулём соболей вынимают, из лабазов сало, масло, мясо и муку увозят, русских ясачных инородцев побивают. А они, служилые, тем китайским людям без указа государя противиться не смеют, и от того чинится великое разорение и недобор ясака.

С кончиной Павла Шульгина на какое-то время закончились споры Албазинского и Нерчинского острогов, албазинцы зажили своей прежней вольной и размеренной казачье-крестьянской жизнью. Строилась Воскресенская церковь, ссыльный соловецкий поп Фёдор вел службы. Старец-монах Тихон приходил на литургии по праздникам, остальное время молился и работал в своей пустоши. Казаки снова стали беспокоить спорные, окраинные народы Китая, требуя с них ясак за своё покровительство. Крепли, богатели и с каждым годом множились заимки, деревни, пашенные селения уезда: вниз и вверх по Амуру, от Шилки до Зеи, их уже насчитывалось до двух десятков. Народ, истерзанный бунтами и царскими указами, ломавшими традиционную жизнь, бежал сюда со всех концов Сибири и Руси. Атаману прибывало хлопот, хотя он следил только за целовальниками и слободчиками, не вмешиваясь во внутреннюю жизнь пашенных крестьян.

Богатели и монастырские селения. В надежде, что убедил Патриарший приказ в их необходимости, на какое-то время успокоился старец Ермоген. По многим просьбам Фёдора Евсеева его сменил на Албазинском атаманстве домовитый казак Иван Войлошников. Правление нового атамана мало чем отличалось от предыдущих, но о вольностях, что были при атамане Черниговском, уже с тоской вспоминали немногие оставшиеся в живых ленские беглецы.

Ерофей Творогов, вернувшись из Москвы, с тех самых пор всё о чём-то думал, собирая лоб в морщины. Со стороны иным казалось, что он спит на ходу. За годы после возвращения Ерофей заметно постарел и сильно переменился: он и прежде был не из весельчаков, теперь на казачьи Круги ходил неохотно, больше отмалчивался, в походы не рвался, не голодал, но и запасной одёжки не имел. Ко всему появилась у Ерофея слабость к туманным беседам. Он стал выпытывать у бывших задумщиков побега, чего ради они бежали с Лены и что хотели найти на Амуре.

Тихим светлым вечером с перегудами комаров и белым кружком луны на блеклом небе он подсел на лавку к Михайле Сапожнику с Настей, встречавшим тихий вечер возле своего дома. Глядя на закатно розовеющую гладь реки с плавившейся рыбой, ни с того ни с сего он заговорил о печальном:

– В Москве думал, что только на моей шее затягивается царская удавка, а нынче вижу, государев порядок прибирает к рукам и Албазинский острог.

– Не та уже воля, – в тон ему равнодушно вздохнул Михайла, глядя на темнеющую реку. – Она молодых баламутит, а старому на кой ляд? Дом, жена, сытость… Кабы на Лене была бы такая жена, – с улыбкой в бороде приобнял Настю. – И не побежал бы.

– Так не мы же одни не смогли терпеть бесчинство воевод и приказчиков?! – стал рассуждать Ерофей с таким видом, будто удивлялся делам своей молодости.

– Было всякое, – степенно соглашался Михайла. – Тоже думаю, не голодали, и приказчики наезжали нечасто… Как-то росомаха забралась в дом, не столько всё изгрызла, сколько испоганила. Как-то перетерпел, и нестерпимая вонь не сразу, но выветрилась. А Лаврушку Обухова с сыновьями терпеть не смог… Наверное, потому что такой жены не было, – опять тихонько рассмеялся и приобнял Настю.

Кое-какие перемены действительно были: с вольных пашенных крестьян атаман с целовальниками собирал десятину урожая, государевы пашенные обрабатывали царские наделы, промышленные, выходя из тайги, отдавали в казну десятую часть добытого меха, казаки после походов к кочевым народам вносили в казну весь ясак и половину добытого на погромах. Воевать приходилось всё чаще: ясачные народы постоянно ссорились между собой, требовали от казаков защиты и суда. Отряды ходили то мирить их, то восстанавливать справедливость. Но пятинных подушных денег на Амуре ещё не брали, вольные ярмарки не облагались сборами, отчего русские и даурские купцы ездили сюда чаще, чем в другие места. Албазинский уезд продолжал богатеть на зависть Нерчинскому острогу и всей Сибири.

Если Ермоген на какое-то время отстоял свою пустошь, то нижнее монастырское селение с мельницей, где жил и молился ссыльный соловецкий старец Тихон, в угоду указам пришлось условно отдать четырём его послушникам, переписанным в пашенные крестьяне. Смена названия не поменяла образа их жизни. Все они, как прежде, молились по старому обряду за святую Русь и её воинство, но не за власть, мололи муку и ловили рыбу.

Все эти новости привёз на Амур новый воевода в чине кремлёвского стольника Фёдор Дементьевич Воейков. Он прибыл со своим сыном Андреем Воейковым и отправил его в Албазинский острог с нерчинским сыном боярским Григорием Лоншаковым, чтобы сменить на приказе атамана Ивана Войлошникова. Воеводский сын привёз албазинцам указ о поминовении царя Фёдора, при котором Левобережная украина Речи Посполитой была окончательно закреплена за Русью, привёз указ церквям принимать клятвенную присягу на верность царям Иоанну и Петру. С Воейковыми же пришло на Амур прошлое повеление покойного царя Фёдора по монастырям: земли, мельницы, звериные угодья и промыслы вернуть владельцам или переписать на государя. «Впредь никаких земель и угодий в монастыри не давать, и не покупать, и не закладывать, не оброчить крестьян и беглых, никаких пришлых в крестьяне и бобыли не принимать».

Весть о кончине государя была принята албазинцами, как отголосок дальней грозы, проходящей стороной, всех порадовало известие о том, что новый воевода привёз царское жалованье. Казаки отстояли панихиду по усопшему царю, присягнули и целовали Крест новым царям, но, когда подьячий нового приказчика стал раздавать государево жалованье, зароптали и возмутились. Им были переданы только деньги и только на сто казаков за два года.

Казачьи отряды Албазинского уезда уходили за ясаком, почти наполовину пополненные промышленными и гулящими людьми. Добровольцы храбро сражались, геройски гибли за государево дело и казачье братство, среди них было много желавших поверстаться в казаки. Иным после походов казачий Круг отказать в этом никак не мог и самовольно приверстал к государеву числу гарнизона два десятка человек. Но не только отказ в денежном жалованье привёрстанным возмутил албазинцев. Как это в обычае на Руси и в Сибири, чем выше чин служилых людей, тем меньше им веры. Сын стольника на удивлённые вопросы казаков, в смех или по дури своей, сказал, что албазинцам не положено возмещений за хлебное, солевое, крупяное и другие довольствия, поскольку они не голодают. Привычные к беспределу сибирских воевод казаки кликнули: «Присвоил!», «Не дадим новому приказчику ясачных и десятинных мехов!»

Григорий Лоншаков попытался вразумить албазинцев и нашел царскую грамоту времён Никифора Черниговского, где гарнизон был определён в сто одного служилого. Но со времени последней присылки жалованья прошло два года. Казаки были привычны к таким задержкам, но не верили новому приказчику. Не обращая внимания на Лоншакова, горячие головы стали угрожать взять своё жалованье из ясачных мехов.

Сын кремлёвского стольника Андрей Воейков попытался мирно образумить разбушевавшихся казаков. Григорий Лоншаков подтвердил, что нерчинские казаки тоже получили одну тысячу рублей, что новый воевода привёз жалованье на всё воеводство и половину прислал албазинцам, на гарнизон в сто служилых, а не сто двадцать.

Албазинцы не хотели слушать и его, требуя полные оклады. Молодой Воейков разбушевался, стал обзывать их ворами, а острог воровским. Албазинский атаман Ивашка Войлошников с Васькой Бесом стали подстрекать казаков взять воеводского сына Андрея Воейкова в заложники, чтобы новый воевода был сговорчивей. Склока кончилась тем, что присланного приказчика выставили за ворота и отправили ни с чем в Нерчинский острог. Вместе с Андреем Воейковым, так и не принявшим дел у атамана Войлошникова, ушёл сопровождавший его Григорий Лоншаков.

Жаркий июнь прошёл в ожидании грозы. Так и случилось.

– Кому отказали? – бушевал новый Нерчинский воевода, встретив сына. Такого оскорбления от подначальных людей в его жизни ещё не было. За Енисеем правителями кремлёвских чинов удостоился только Якутский острог. По представлению Фёдора Воейкова в его лице царицей Софьей, правящей от имени малолетних братьев, нерчинцам и албазнцам была оказана высочайшая честь. В гневе, с четырьмя десятками верных ему служилых, без поварни и дворовых людей, воевода отправился в Албазинский острог, возложив управление делами на прежних выборных атаманов – Лоншакова и Толбузина. По пути к нему пристали струги казаков нового Аргунского острога, отправившиеся в Албазин за хлебом.

После кончины молодого царя Фёдора Алексеевича, тоже возмущавшегося непомерно богатевшими монастырями, его сестра царица Софья Алексеевна на какое-то время оставила монахов в покое при их прежних льготах. Новый воевода-стольник был наслышан о старце Ермогене и его делах, плыл не к нему, но пройти мимо Брусяного Камня не мог. Его струги выгребли в удобный залив между островом и яром, увидели на высоком берегу ждущего их высокого и сухощавого монаха. Свежий утренний ветер шевелил его рясу, седые волосы и бороду, жилистые руки перебирали чётки.

– Ермоген! – пугливо зароптали казаки в стругах. Они были наслышаны от старых нерчинцев об албазинском старце, за которым ходит Богородица, которого пытался оскорбить прежний воевода Шульгин, и был наказан бесславной кончиной.

В окружении верных людей Воейков поднялся на берег и встал перед старцем, который оказался чуть не на голову выше него. Просить благословения и кланяться ему для стольника было не по чину. Вместо приветствия он вперился гневным взглядом в склонённое лицо монаха с потупленным взором и обрушил на него своё клокотавшее в горле негодование.

– Что ж ты, благочинный, попускаешь беззаконию? – вскрикнул, краем глаз замечая, что смущённые Ермогеном казаки готовы пасть перед ним на колени.

– Устали с дороги, бедные! – не поднимая взора, вместо оправданий сказал старец.

Даже у воеводы, державшего путь без слуг, вид был потрёпанный. Он был покрыт не высокой шапкой, по прежнему кремлёвскому чину, а помятой латинянской треуголкой. Короткий немецкий кафтанишко и камзол были перепачканы золой и пропахли едким дымом костров. На левом боку воеводы висела шпажёнка с золотым эфесом. Пальцы руки с облупившимися ногтями судорожно сжимали его.

– Сначала баня, еда, потом разговор! – Старец поднял на воеводу глубокие светлые глаза, и Воейков под этим взглядом обмяк, почувствовав усталость пути. Зачесались, благодарственно затоптались окружавшие его казаки. Ермоген опустил взор и с поклоном предложил следовать за ним.

Спасская пустошь оказалась десятком келейных землянок вокруг Спасской церкви. В стороне стояли мельница, конюшня, наполовину врытые в землю съезжая изба и баня. Из низкой распахнутой двери курился уже не дым, а пар, будто она среди недели готовилась для долгожданных гостей. Монах завел всех в съезжую избу с низким потолком, жестом указал, где можно остановиться. Казаки стали благодарственно кланяться ему, а воевода с утихающей злостью коротко бросил:

– Потом поговорим!

– Потом, – согласился монах и опять слегка кивнул головой в выгоревшей камилавке.

Когда вернулась первая распаренная часть гостей, в съезжей избе был поставлен длинный стол, его накрывали полдесятка послушников и вкладчиков: старых, седых, покалеченных на промыслах и в боях, одноруких, одноногих. Воеводу усадили на почётное место во главе стола, подали ему китайскую фарфоровую чашу со слабеньким ягодным вином. На столе стояли хлебы, в плошках – икра для закуски. Калеки молча разливали по чашкам наваристую уху.

После молитв Ермоген сел напротив воеводы, указал на них глазами:

– Никак не могу объяснить тобольским и московским властям, что этим людям деться некуда. Ни в Сибири, ни на Руси их не ждут, и выбираться им отсюда не с чем. А в пустошах и монастырях они всё-таки могут мирно дождаться кончины и благостно почить, быть отпетыми и похороненными.

– Если бы только калеки собирались по монастырям! – поперечно проворчал воевода-стольник. – Ваша братия укрывает беглых, а потом кабалит их с потомством, хотя на них кабала от прежних хозяев. Сами напросятся за прокорм у одних, а после бегут в другую кабалу.

– Бывает и так, – согласился старец, – но у нас-то сам видишь, кто. Вместе и выжить легче. Кормимся с реки и мельницы, молимся за святую Русь, власть и воинство её.

Распаренные, помытые, воевода и его казаки насытились, тихий голос Ермогена успокаивал и убаюкивал. Подобрел и воевода-стольник, ещё не совсем понимая, за что на этого старца так ополчились преосвященный Тобольский владыка и Патриарший приказ.

На расспросы об Аблазине Ермоген отвечал сдержанно и уклончиво.

– У них своя правда… Несколько лет без жалованья… Службишка нелёгкая… – И спросил, вдруг: – Возле устья Урки, как там Иван Перелешин? Жив ли?

– Что ему сделается?! – неприязненно скривил губы воевода. – Сибирские крестьяне живут, как русские помещики, иные даже богаче, только зовутся пашенными. У Ивашки хозяйство вроде твоей пустоши: и беглые в работниках, и старые, и увечные.

– Вдовствует или нашёл жену, утешился?

– Полная изба народу, с ним сын с семьёй. Была какая-то бабёнка в приварках. Жена, не жена и чья, не спрашивал.

Воевода с сыном и его казаки переночевали в пустоши, на рассвете подкрепились свежим хлебом, выпеченным послушниками, и отправились дальше, вниз по Амуру. Острог был близок, приезд воеводы не стал неожиданностью для албазинцев, они ждали его с тех самых пор, как выпроводили воеводского сына. Завидев струги с казаками, караульный забил в клепало. На ходу одеваясь, с луками и пищалями из посада к острогу побежали домовитые казаки, заперли за собой ворота, заняли оборону.

– Засуетилось воровское отродье, – выругался воевода, заметив суету на стенах. – Будто не видят, кто плывёт! – встал в струге в рост, раздражённо сжимая золотой эфес шпаги пальцами левой руки. Его люди подгребли к берегу. На яру, под острожной стеной, показались два старых белобородых казака.

– Воевода? – криком спросил один.

– Воевода, воевода! – с угрозой в голосе ответил Воейков.

– А что с войском? Воевать нас собираешься?

– Надо будет – повоюю: церковь божью по бревнам разберу, а острог сожгу.

– Знаем, нам царь послал две тысячи рублей, а мы получили половину. Доплати, что украл, – отдадим ясачную казну.

– Кто украл? – взорвался воевода, задирая голову в треуголке. – Как смеете, воры, говорить так царскому стольнику?

– Хочешь говорить – иди к нам один, служилых не пустим! – ничуть не смутившись, прокричал с яра высокий и седой десятник Михайла Сапожник.

– Да кто вы такие? – громче и яростней закричал воевода. – Воры! Не по указу великих государей поставили воровской острог и ещё с меня что-то требуете! По царскому указу здесь гарнизон в сто казаков, другим оклады платить не велено. Пусть привёрстанные с богдыхана требуют, не с меня. А вы одного семени с вором Стенькой Разиным. Знаю, среди вас много бунтовщиков, которых царь помиловал, головы не срубил, как Стеньке. А зря!

Воевода бесновался, сопровождавшие его казаки смущённо помалкивали, сидя в стругах. Двое на яру и десятка три на стенах терпеливо слушали брань, пока воевода не сорвал голос и не стал надрывно кашлять. Нерчинские служилые продолжали молчать, лишь подьячий, опасливо озираясь, угодливо хихикал и поддакивал, ощущая опасную пустоту за спиной. Прокашлявшись, воевода сошёл на берег и решительными шагами стал подниматься на яр по лиственничным ступенькам. Подьячий и десяток казаков со стругов неохотно последовали за ним, остальные остались у реки. Острожные ворота были заперты и заложены изнутри брусом. Под шатровыми крышами и над проездной башней стояли с ружьями албазинцы, среди них похаживали толстый поп и тощий монах, оба разбойной наружности. Вид у всех был решительный.

– Ну, погодите у меня! – Воевода погрозил снизу кулаком и со своими унылыми казаками отправился в посад. Там он устроил сход всех пашенных, промышленных, гулящих, ремесленников: гончаров, колесников, сапожников. Собрав их, опять кричал срывавшимся голосом:

– Беглые воры и убийцы без царского указа построили этот острог. Берите у кого что есть: пальмы, ружья, топоры, возьмём его приступом! Казаков велю колоть, острог сжечь, церковь разобрать по брёвнам…

Никто не сдвинулся с места и не поддержал его даже сочувствующим взглядом. Воейков стал грозить государевым наказанием за неподчинение ему, царскому стольнику. Но на лицах молчавших людей появились не страх, не почтение, а ухмылки и даже насмешки. Заметив это, воевода осекся, почувствовав себя приблудным псом в чужой своре, обернулся к своим казакам и понял, что они ему не защита.

– Это ещё как решит царь-государь! – степенно возразил здоровый детина, по виду пашенный мужик. – По слухам, богдойцы разорили один из Зейских острожков, побили казаков и промышленных возле Погромной Горы. А как завтра сюда придут? Царь нас с тобой на одной жердине повесит за то, что своих воевали.

Толпа сдержанно загудела, поддерживая сказанное. Подчинить её своей воеводской воле было невозможно. Воейков мотнул головой казакам, чтобы следовали за ним, и вернулся к острожным воротам. Албазинцы стояли на своём, соглашаясь пустить его одного для разговора. Можно с подьячим. Воевода, поскрежетав зубами, согласился.

Клацнул закладной брус, ворота со скрежетом приоткрылись, пропустили его с подьячим, и были заперты за их спинами. В приказной избе воеводу встретили старые казаки, бывшие атаманы Иван Войлошников и Гаврилка Фролов. По их лицам стольник понял, что они тоже зачинщики бунта. За албазинцев горой стояли бывшие нерчинские казаки Васька Захаров и Матюшка Новограбленный. Сила была за ними, за стариками, попами и соборным мнением. Без прежней ярости, воевода ещё раз обозвал всех ворами, напомнил, кто строил этот острог и что гарнизону определено быть в сто служилых, а не сто двадцать. Опять его терпеливо выслушали, но воеводские слова отлетали от казаков, как сухой горох от стены. И только поп Фёдор и старец Тихон брезгливо морщились, разглядывая латинянскую одежёнку и покрытое седоватой щетиной лицо гостя. Отец Фёдор даже не по чину чертыхнулся:

– Уния! Мать их еть, ополоумели там, вокруг царя.

– Мрут один за другим, но только пуще онемечиваются, – поддакнул старец Тихон.

– Считать мы, слава богу, умеем! – улучив паузу в брани, хмуро проговорил Михайла Сапожник. – Должны прислать за два года и даже за три. Если с доплатой за хлебное, соленое, овсяное и крупяное жалованье да по пяти рублёв за год, даже на сто служилых это две тысячи, а не одна.

– Две тысячи я получил на два острога, могу показать наказную память… Половину раздал нерчинским служилым, спросите у моих казаков! Половину послал вам.

– Не может такого быть, чтобы цари или нонешняя царица ошиблись в счёте, при них грамотеев много, – многоголосьем упрямо заспорили казаки. – Бояре да дьяки разворовали… Продадим ясачных соболей, возьмём своё! – опять стали угрожать.

Воевода в отчаянье чертыхнулся. Ни его убеждения, ни угрозы запершихся в остроге служилых не пронимали. Собрать полный казачий Круг не было возможности: два десятка казаков ушли за ясаком и на помощь зейским собратьям. С ними – четыре с половиной десятка промышленных и гулящих людей. Ещё два десятка казаков были в уходе к кочевым тунгусским родам, другие на рыбных ловлях и покосах, при остроге оставалось меньше трети гарнизона. Воевода объявил сгоряча, что будет ставить новый острог возле Брусяного Камня.

– Соловецких монахов перебили за непокорство царским указам. – Обругал всех напоследок: – А тут воры, едва получили прощение – уже бунтуют… Найдётся и на вас управа! – Он уже думал, где прибрать людей, чтобы начать строить новый острог или взять этот силой.

Воевода снова собрал посадских, торговых и промышленных людей, объявил, что будет строить новый острог возле Брусяного Камня, стал прельщать жалованьем и своей милостью. Толпа тупо смотрела на него и тугодумно соображала, предполагая свои выгоды и вины. Ждать быстрого ответа воевода не стал. Сказал, что остановится возле Спасской обители, и отправился к Ермогену. Никогда прежде стольник не чувствовал себя таким бессильным против тупости простого народа.

Спасские чернецы снова ласково встретили воеводу и сопровождавших его нерчинских казаков. После сытного ужина он стал с жаром жаловаться Ермогену на тупость и бесчинство албазинцев. Монах терпеливо слушал его, кивал, соглашался, сочувствовал. Едва стольник стал успокаиваться, рассказал о своей беде, как хотел всего лишь уединения для молитв, но сначала, по многим просьбам, не мог оставить без окормления Нерчинские и Албазинские остроги, наконец с присылкой белого попа поселился в этом месте, но вышел к нему хромой и однорукий промышленный. Его ватажка была побита тунгусами. Они оборонялись от них в зимовье, гибли один за другим, клялись, если выживут, построить церковь. В живых выбрался из тайги только этот калека, заказал панихиду по погибшим товарищам, стал помогать как мог, строить часовню. Потом пришли другой и третий, калеки, беглые и гулящие, стали строить Спасскую церковь. Едва закончили строительство, пришёл указ: всё сломать, продать, людей разогнать.

Старший Воейков слушал неторопливый и незатейливый рассказ Ермогена и всё больше успокаивался, понимая, что по бесовскому наитию слишком погорячился. Поставив новый острог без царского указа, он попадёт под такую же опалу, как этот чёрный поп. Писать прошение в Сибирский приказ? Переписка и объяснения затянутся на несколько лет. А одним только желанием доброхотов новый государев острог не построить: нужны деньги.

После вечерних молитв воевода прилёг отдохнуть в полном расстройстве прежних планов. Утром к пустоши подъехали верхами человек сорок, но это были не строители, а те же самые скандальные албазинские казаки. Они тоже хорошо подумали прошедшей ночью и снизили свои требования по недостаче жалованья до пятисот рублей. Выборные от острога атаман Иван Войлошников, бывший атаман Гаврила Фролов, Василий Бес и Василий Захаров начали переговоры чинно и вежливо, отчего воевода восчувствовал свою власть, высокий чин и даже позволил себе пожурить казаков за непокорство государевым указам, как те в сорок глоток опять стали лаять его и угрожать расправой.

– Погодите! – встал между ними невесть откуда взявшийся здесь Ермоген, и начавшаяся было распря смущённо стихла. – Давайте поговорим спокойно, без ругани, всякая ярость и злоба от врага рода человеческого, а мы – православные христиане, должны почитать и уважать друг друга. – Тихий голос монаха охладил пыл зачинщиков и негодование обеих сторон.

Выборные отступили, казаки приглушённо переговорили между собой. Вперёд вышел Иван Войлошников и объявил соборное решение:

– Доплати пятьсот рублей – и мы отдадим тебе полторы тысячи казённых соболей. Это наше последнее слово!

Албазинцы откланялись Ермогену, сели на лошадей и зарысили в обратную сторону.

– Ишь, чего удумали, воры! – вслед им пожаловался Ермогену воевода. – Отдай, и всё тут. Сними с себя и сына одёжку, останься голым, но отдай!

– Не тысяча, как прежде, уже пятьсот рублей, – стал успокаивать его Ермоген. – Уступили от прежнего, это уже хорошо.

И опять монах говорил тихим голосом, будто чаровал и успокаивал. Воеводе захотелось отдохнуть после очередной ссоры, доспать после бессонной ночи. К вечеру он согласился занять пятьсот рублей у торговых людей, чтобы унять ссору и получить ясачные меха. Уж ему-то, воеводе и стольнику, в займе не откажут. Не отказали. Деньги он получил, приехал в острог. Казаки собрались слушать его. Самые вздорные посмеивались и чего-то ждали. Здесь, возле церкви, Фёдор Воейков отдал казакам пятьсот рублей, взамен получил ясачную казну. После этого вошёл в церковь и велел петь молебен о многолетнем государевом здравии.

Как показалось воеводе, казаки стояли молебен со смиренным и покаянным видом. Ласковыми словами он стал предлагать им целовать крест, чтобы впредь не бунтовать и государеву казну у себя не держать, а каждый год присылать в Нерчинский острог.

– Какие же мы изменники, чтобы целовать тебе крест? – возмутился Иван Войлошников, и его поддержал стройный хор голосов: – Мы уже целовали крест нашим государям!

От клятвенных обещаний впредь не бунтовать албазинцы наотрез отказались. Чтобы не раздувать новой распри с ними, воевода не стал на этом настаивать, начал знакомиться с делами острога, уезда и первым делом посетил заимки государевых пашенных крестьян. Казаки давно уже не пахали земли и не жали хлебов, но управляли слободами, деревнями и заимками, всех с лихвой обеспечивали крестьяне, присланные в государеву пашню, и вольно поселившиеся. Пашенные хорошо понимали, что их трудами кормится всё Нерчинское воеводство и противились иным указам казаков, которые казались им несправедливыми.

Жизнь на земле без женщин была непомерно тяжела: и по дому, и в поле – всё приходилось делать самим работникам, а большинство пашенных семей состояло из холостых мужчин. Прислать им женщин воевода не мог. Крестьяне переманивали их и выкупали у казаков, считая, что служилым жёны не нужны. Воевода был ласков с пашенными людьми и быстро понял из разговоров с ними, что жизнь на земле не обходится без притеснений. Чтобы привлечь крестьян на свою сторону, он пообещал разобраться с венчанными казачками, живущими в крестьянских хозяйствах, пообещал холостым семьям послабления в десятинном обложении присевков.

Казалось, разногласия с албазинскими казаками закончились. Василий Захаров, всё ещё приписанный к Нерчинскому острогу, обратился к воеводе с просьбой перевести его в Албазинский, поскольку здесь у него дом, жена и дети. Надеясь привлечь и его на свою сторону, стольник Воейков не отказал ему в просьбе и перевел в Албазинский с прежним нерчинским жалованьем.

Чтобы основательно познакомиться с непокорным уездом, воевода с сопровождавшими его нерчинскими казаками отправился в нижние остроги Зейский и Селембинский, построенные под началом Игнатия Милованова. Ни шатко ни валко острожки эти были поставлены и спешно укреплялись из-за частых стычек с маньчжурами. Под их защитой пахали землю и снимали обильные урожаи такие же, как и при Албазинском, ссыльные и беглые. Они обеспечивали хлебом казаков, промышленных и торговых людей. Стольнику воеводе показалось, что порядок здесь даже крепче, чем в Албазинском. По наказной памяти этими острогами продолжал править сын боярский Игнатий Милованов, но, по догадкам воеводы, всеми делами заправляли старые казаки Обрашки Парфёнова, воевавшие под знаменем Онуфрия Степанова, и ссыльный поп Максим.

Игнатий Милованов жаловался, что, несмотря на его запреты, промышленные ходят на правый, маньчжурский, берег Амура, строят там временные зимовья, из-за чего случаются военные стычки. Китайские промышленные ходят на левый берег, и тоже не мирно. Похоже, что Игнатий не имел здесь должного уважения и просил себе перемены. Фёдор Воейков дал согласие на его возвращение в Нерчинсий острог, оставил при власти в Зейском и Селембинском острогах выборных атаманов, а в правление пашенным крестьянам приставил понравившегося ему казака Григория Мыльника, повысив его в должности до десятника.

В целом, довольный делами нижних острогов, воевода Воейков распорядился не пускать промышленных и казаков на маньчжурские реки Хамун и Быструю (настоящие Амгунь и Бурея), куда зачастили русские люди, и отправился в обратный путь. Он считал, что уладил все разногласия и навёл порядок в доверенном ему воеводстве.

– Вот ведь пришлое отродье! – выругался Обрашка Парфёнов вслед удалявшимся воеводским стругам. – Туда не ходи, сюда не ходи, а ясак дай…

Проделав небыстрый обратный путь, Фёдор Воейков подошёл к Албазинскому острогу, но вместо должного почтения к его кремлёвскому чину опять почувствовал настороженное недоверие казаков, считавших, что все их беды происходят от этих самых чинов. Думая, что делает им одолжение, воевода пообещал прислать на приказ сына боярского Григория Лоншакова, бывшего у албазинцев в чести. Но за время его отсутствия что-то уже переменилось.

– Отказываем Гришке! – взревел не понятно чем недовольный казачий Круг. – Ивашку Войлошникова оставить атаманом! Ивашку Мартынова – сопроводить казну.

Отказать албазинскому служилому в сопровождении ясака Воейков не мог. Ради мира он согласился временно оставить у власти атамана Войлошникова. Но и на этом его распря с албазинцами не закончилась. Позже, в Нерчинском остроге, Иван Мартынов при многих свидетелях представил ему заручную челобитную, написанную казаками в отсутствие воеводы, по-своему толковавшими свои разногласия с ним. Не принять её воевода не мог, хотя не мог согласиться с тем, что в ней было написано. Сборную Нерчинскую и Албазинскую соболиную казну от нерчинских казаков повезли в Москву Агапитко Ларионов с Василием Шульгиным, сыном умершего Якова Шульгина и, по настоянию албазинцев, Иван Мартынов. Сопровождать самого Ивашку воевода поручил сыну боярскому Григорию Лоншакову.

Выпроводив воеводу, острог зажил своей прежней жизнью. Пустел посад: торговые люди спешили уйти до холодов за новым товаром с выкупленными мехами, за новой добычей расходились по тайге промышленные. Впереди была долгая и холодная зима. Михайла Сапожник волок из тайги сухостойную лесину на разбитых и скрипучих тележных осях. Резвая лошадка, мотая головой, легко тянула поклажу, рядом с ней бежал и весело взбрыкивал копытами жеребёнок. Домовитому казаку помогал гулящий человек, нанявшийся в работники за прокорм и зимовку. От кого бежал, какой воли искал, Сапожник не выспрашивал, только посмеивался про себя над его шумными наивными восторгами. Возле посада путь Михайлы пересёкся с возком Ерофея Творогова.

– Здорово живём, Мишка!

– Слава богу! Ты как?

– Рыбки вот поймал. Возьми на уху.

– Возьмём, – кивнул на своего работного Сапожник. – Только отдариваться нечем.

– Да уж, настали времена! Без платы снега зимой не попросишь, – проворчал Ерофей, присаживаясь и приглашая товарища к разговору. – При Микишке Черниговском жили бедней, а было лучше.

– По землянкам, быть бы сыту да в тепле – уже радость, – поддакнул Михайла.

– Казачья воля вольная! – скривился Ерофей. – Вон, радуется твой работный, как жеребёнок, что добрался-таки до вольной земли, – кивнул вслед удалявшемуся помощнику, шагавшему рядом с лошадкой. – Молодой, глупый, счастливый.

– Хочет поверстаться в казаки, в выбылый оклад, – усмехнулся Михайла.

– Воля вольная: ни дома, ни жены, ни детей… У тебя хоть Настица, да сухановским сиротам помог подняться, какая-никакая подмога, а я уже думаю – не податься ли к Ермогену в пустошь.

– Дал Бог радость, не один! – согласился со старым товарищем бывший есаул. – Дом построил, не голодаем, дров запасу в зиму, буду лежать возле печки, вот и вся казачья воля. Хорошо живу – раз ничего уже не хочется. Гаврилка Фролов сбивает ватажку идти другим летом в низовья за ясаком. Воевода не велит, а Войлошник – отпускает. Что делать? Соболишек царю каждый год дай. А погоняйся-ка по тайге за тунгусами. Много с них возьмёшь? Меня звали, а не хочется. И Настица говорит – похожу в старом халате, лишь бы жить вдвоём. – Понимая печаль товарища, посоветовал: – А ты сходи. Возьмёшь на саблю мунгалку – заживёшь веселей.

– Меня Гаврилка тоже звал! – досадливо отмахнулся Ерофей. – Не пойду. Не хочется. Лучше к Ермогену. Нам с тобой где спокойней, там и вольней.

Поздняя осень. Небо затянуто темными, жмущимися к земле тучами. Вдруг замельтешат и пропадут редкие снежинки, не оставив о себе следа, затлеет в каком-нибудь месте свинцовое подбрюшье и снова погаснет, напоминая о времени дня. Ветер гудит в трубах тёплых изб, из которых не хочется выходить. Но народ неспешно вышел на берег смотреть, как густо идёт по воде белое сало. Вскоре встал, покрылся льдом Амур, снег выбелил берега и сжатые поля.

Казаки несли караулы, посадские и пашенные люди выделывали кожи и шкуры, шили одежду, тесали лыжи, сани и нарты, месили глину на посуду, делали бочки и колеса. Дымили трубы, прельщая теплом и скромным уютом холостяцкого жилья. При остроге вместе с казаками, посадскими и пашенными уже набиралось до трёх сотен мужчин, и на всех на них было меньше полусотни женщин. Манящая, чарующая души воля взимала с беглецов свою подать.

Крепчали морозы. На волчьего свата Николу Зимнего при маковом закате за правым берегом Амура на льду реки показался возок. В санях сидел один возница в овчинном тулупе и мохнатых медвежьих рукавицах. Лошадка неспешно рысила, помахивая хвостом, выдыхая из обмёрзших ноздрей струи пара. Упряжка остановилась под яром против острога, в вознице узнали казака Ивана Мартынова, отправленного с ясаком и заручной челобитной в Нерчинский и Москву. Он бросил в сани тулуп, взял коня под уздцы и вывел его на берег.

В жарко натопленной приказной избе перед атаманом, попом Фёдором, стариками и тесно набившимися казаками Иван пил чай и неспешно рассказывал о своей поездке в Москву с ясаком.

– Полаял меня наш нерчинский воевода, снова обозвал всех албазинцев ворами, но нашу челобитную принял и отправил вместе со своей жалобной против нас. В Сибирском приказе дьяки их читали, но никого ни словам не упомянули, не упрекнули по нашим жалобам. Агапитко Ларионов просил себе в награду чин сына боярского, а мне зачем чин? Наградили деньгами и сукном, а жалованье везти не доверили, отправили с ним вперёд меня нерчинского доверенного казака Ивашку Коркина. Он принял на себя наши две тысячи рублей. Я ехал следом, слышал, как весело и разгульно Ивашка тратил в пути деньги. В Нерчинском по сыску оказалось, не довёз сто двадцать шесть рублей. Воевода поставил его на правёж, но за Коркина поручились четверо казаков и в отместку за жалобную челобитную Воейков раздал наше жалованье нерчинцам.

– Отмстил паршивец, сын блядин! – завозмущались казаки.

– Как это? Наши деньги отдал другим? – брызгая слюной от возмущения, вкрик завизжал Васька Бес.

– Вот отмстил, так отмстил! – озадаченно заелозил шапкой по темечку атаман.

– Что делать будем? – дрожащим голосом спросил Васька Захаров. – У меня семья.

– Отдаст, никуда не денется. Не в этом году, так в следующем.

– Не впервой жалованье задерживают…

– В другой раз отправим ясак в обход Нерчинского. Можем увести сами, только надо собрать хорошую казну.

Весной, выходя из тайги, промышленные были неприятно удивлены дотошным сбором десятины. Атаман взял подать даже с промышлявших зимой казаков, чего прежде не было. Презрев наказ нерчинского воеводы, атаман Войлошников принял от бывшего атамана Гаврилы Фролова челобитную с просьбой отпустить его в низовья Амура для сбора ясака и подведения тамошних инородцев под государя. Гаврила собрал отряд из казаков, пропившихся промышленных и бедствующих гулящих людей. Васька Бес собрался идти с ними, пьяный шлялся по посаду, похвалялся, что непременно добудет двух девок и станет на зависть холостым жить с обеими. Погуляв и пошумев, все они уплыли на стругах в низовья реки.

В пути отряд Фролова встретил Гришку Мыльника с зейскими казаками, которые везли собранный ясак в Албазинский острог и надеялись получить свою долю жалованья. Вместе с албазинцами зейцы поругали стольника Воейкова, но ясак атаману сдали и стали закупать товары на самовольной ярмарке. На ней было нашествие торговых людей со всей Сибири. На этот раз, озлив пашенных и торговых людей, переругавшись с зейцами и десятником Гришкой Мыльником, албазинские казаки взяли даже с них, со своих, продажные и покупные пошлины.

Как водится, всё проклятья, укоры и насмешки атаман Войлошников принимал на себя, перед всеми оправдывался и отлаивался, надо, дескать, как-то вытребовать у Воейкова жалованье и для зейских казаков тоже, что не он, а Круг решил в этом году взимать пошлины по государеву указу.

– Кончился вольный Албазин! – ругались подвыпившие гости. – Был, и нету! Жди теперь какого-нибудь приказчика с кремлёвским чином. Он нам всем покажет волю! Ещё и кабак с откупщиками заведёт. – Ругая албазинцев и нерчинцев, зейские казаки закупили товар и уплыли восвояси.

И всё же нестыдная казна была собрана. Казачий Круг с попом Фёдором стал думать, как ею распорядиться, и решил отправить ясак и государев сбор в обход Нерчинского острога Тугиром и Олёкмой через Лену, с якутской или илимской казной. Распродав свои товары, тем же путём собирались идти на Лену и в Енисейский острог торговые люди Ивашка Норицын и Кононко Фёдоров. С ними албазинцы решили отправить своих людей с собранным ясаком и государевой казной. Сопровождать их казаки доверили двум Васькам, Евдокимову и Захарову, поскольку последний бывал в Москве, знал путь к ней. Оба казака не были замешаны в ленских бегах, не имели на Лене задолженностей. Это была месть воеводе Воейкову.

Васька Захаров оставлял свою жену-полукетку с двумя детьми в просторном доме, с небедным съестным припасом.

– Смотри у меня! – грозил ей на прощанье. – Знаю, слаба на передок… Ни с кем тут…

– Кому нужна с этим-то? – Зыркая по сторонам плутоватыми приуженными глазами, жена указала на пищавшего младенца, которого качала на руках. При Васькином доме кормились два молодых работных из гулящих людей. Погрозив им кулаком для порядка, Захаров вместе с другим Васькой и с торговыми людьми отбыл на устье Урки, к Перелешиным и дальше, известным путём, приведшим ленских беглецов на Амур.

Возвращались они весной, с государевым жалованьем и обычными московскими наградами. Торговый Конко Фёдоров, зная спрос нерчинцев на товар, не удержался и пошёл через Нерчинский острог. Воевода Воейков был уже наслышан, что албазинцы отправили казну мимо его острога, снова возмущен и разгневан на амурских воров. Государевым указом именно ему, нерчинскому воеводе, было велено, оценя албазинскую казну денежной ценой и запечатав своей печатью, отправлять её в Москву. Воевода велел схватить Конку Фёдорова, под пытками узнал от него подробности заговора, отправил жалобные челобитные илимскому воеводе и в Сибирский приказ. Это была месть албазинцам.

Вернувшийся Василий Захаров со свертком зелёного сукна под мышкой первым делом побежал домой. Соседи услышали вопль его жены, плач и писк детей. Надевая на ходу рубаху, из низких дверей выскочил работный. Крики и ругань супругов доносились до тех пор, пока посыльный не затребовал Захарова в острог. Он вышел на крыльцо с перекошенным лицом, с набухавшим синяком под левым глазом. Следом выкатилась его растрёпанная жена с набухавшим кровоподтёком, тоже под левым глазом, подала мужу кушак и шапку, по-хозяйски отряхнула сор с его рубахи.

Казаки собрались в приказной избе послушать Васек, ходивших в Москву. Захаров и Евдокимов сели против них, поддакивая друг другу, начали свой сказ. Самое интересное было в Москве, в Сибирском приказе. Дьяки, почитав очередную албазинскую жалобную челобитную на воеводу Воейкова, пригрозили начать сыск по доносам и жалобам обеих сторон.

– Чудно! – прошепелявил Василий Захаров. Кроме синяка под глазом у него начала набухать губа, но на это никто не обращал внимания. – Ставил нас перед собой глава Посольского приказа Василий Голицын, молодой, но уже в чине боярина, расспрашивал, что мы знаем про маньчжур и китайцев. Сам в немецком платье, щёки выбриты, усы торчком, свои волосы до плеч, а поверх них накладные букли из пакли. И советчики его с прислужниками похожи на папистов. Даже язык корявят, как нерусь.

– К чему бы? – обвёл казаков вопрошающим взглядом Евдокимов.

– Начальствующие чины рядятся в неметчину, говорят о Священном союзе папистов и православных против турок.

Размышления казаков о том, что происходит в Москве, в окружении молодых царей и царствующей царицы, были прерваны дальнейшими событиями. С низовий Амура пришли пропахшие золой костров и прогорклым потом два зейских казака – Стенька Харитонов и Ортюшка Калинин с семью промышленными. Они с жадностью набросились на хлеб с молоком и отъедались, пока не попадали от обжорства. Это был остаток отряда Гришки Мыльника из шестидесяти семи человек, который отправился на Хамун и Быструю реки, где ставил ясачные зимовья отряд Гаврилы Фролова. Гришкины люди думали о споре с албазинцами, но ниже устья Зеи были схвачены и разоружены маньчжурами. Через полтора дня, ненастным утром, Стеньке, Ортюшке и промышленным удалось бежать из плена. Четырнадцать суток, днём и ночью они пешими выбирались к Албазину, а Гришка Мыльник с товарищами бежать не смог или не захотел.

От уходцев из плена албазинцы узнали, что маньчжуры строят крепость против устья Зеи и возле той крепости стоят до трёхсот бусов. В толмачах у китайцев служат Гришка Павлов, породой верхотурец, бежавший с Мишкой Сорокиным с Лены на Амур, и ещё два русских изменника. Они говорили пленным, что горной дорогой на Албазин идёт шестнадцать тысяч богдойской конницы, а под Нерчинский острог по Амуру поднимается на бусах большая сила с пушками и хлебными запасами на три года.

Не верить вернувшимся казакам албазиннцы не могли. Стычки с маньчжурами и прежде случались, но раньше это происходило только на правом берегу Амура. Последние годы изредка случались столкновения и грабежи на левом. Слухи ходили давно, что богдойцы собираются выбить русских людей и с левого берега Амура. Но теперь, по казачьим соображениям, недолгая осада Зейского острога была не случайным грабежом, а началом войны. В такое время спорить с воеводой об окладах и ясачной казне было непростительной глупостью. Албазинцы отправили Стеньку Харитонова и Ортюшку Калинина в Нерчинский острог, а сами, не закончив затянувшееся строительство Воскресенской церкви, принялись поспешно укреплять стены Албазина. А они со времён строительства при Никифоре Черниговском обветшали, подгнили, у земли покрылись осклизлым мхом.

Вернулись казаки и промышленные, ходившие за ясаком к кочевым родам. Пашенные сушили в овинах урожаи ржи, овса и пшеницы. При угрозе войны посадские жители все ценные вещи и зимнюю одежду перенесли в острог. Опасность сплотила спорщиков. Люди стали заметно дружней, больше заботились об общих делах, чем о своих. Снова албазинцы рубили сырой лес, углубляли ров, ставили надолбы и чеснок против вражеской конницы. Караульные днём и ночью всматривались вдаль, у бойниц стояли заряженные пищали и присланные из Нерчинского острога тяжёлые фитильные мушкеты.

Ранней осенью на реке показались струги, плывущие с верховий Амура. Заметивший их караульный на всякий случай ударил в клепало, и на острожную стену выскочили с десяток казаков.

– Наверное, от монахов! Зачем устроил сполох? – стали ругать караульного.

– Вдруг богдойские ертаулы? За одним стружком – сотня других судов, – оправдывался казак. – Они хитры, могут зайти с полуночи…

Струги приближались, по одеждам уже видно было, что в них свои люди и за ними никто не следует. Лодки в три пары вёсел заскрежетали галечником и причалили к берегу ниже острога. На сушу спрыгнул воеводский сын Андрей Воейков, которого в прошлом албазинские казаки выпроводили, отказав в приказе, из другого струга сошёл сын боярский Григорий Лоншаков. Они привезли своего подьячего.

– Похоже, опять на приказ! – решили казаки и вышли навстречу с неприязненными лицами.

Андрей скинул лисью шапку и поклонился попу Фёдору, хмуро глядевшему на прибывших со стены острога. Тот сдержанно ответил ему кивком, с удовлетворением отметив, что сын стольника одет по-русски, на поясе сабля, а не лёгонькая латинянская шпажонка.

– Вернулся на приказ? – спросили Андрея казаки.

– Вернулся! – просто ответил воеводский сын. – Но ненадолго. Отец наказал расширить и укрепить острог.

– Так мы уже сами начали!

– Воевода прислал чертёж, – добавил Лоншаков, показывая свиток. – Надо острог увеличить, стены поставить выше и толще. – Поелозив шапкой по темечку и ухмыляясь, Андрей Воейков сообщил приятную новость: – Пушек, ядер, пороху и свинцу привёз.

– Сразу бы так сказал! – радостно засуетись казаки, удивлённые тем, что нерчинский воевода помогает им, несмотря на их последнюю жалобную челобитную.

Распахнулась калитка, воеводский сын с Григорием Лоншаковым и полудюжиной нерчинских казаков вошли в приказную избу. Сын боярский положил на стол наказную память воеводы. Грамотный атаман Иван Войлошников вслух прочитал её и озадаченно потеребил атаманскую плеть.

– Не понял. Острог сдавать или не надо?

– Не надо, мы не на приказ, мы – строить!

Но и это были не все новости, привезённые Андреем Воейковым и Григорием Лоншаковым. Они передали албазинцам слухи, что нерчинский воевода держит у себя жалованную грамоту, по которой Албазинский уезд царским указом жалован быть самостоятельным воеводством со своей печатью, гербом и стягом. Старые казаки насторожились: слухи они и есть слухи, а дел было много. Вместо догадок и пересудов надо было распределять работы по укреплению и перестройке острога. Мир с нерчинским воеводой, его помощь одних порадовали, других озадачили. Старые ленские беглецы и ссыльные соловецкие попы, скребли затылки и рассуждали между собой, стараясь понять, что их всех ждёт, какое новое испытание готовит Господь?

– Если воеводство, значит, не будем зависеть от Нерчинского… Это хорошо. Но тогда на приказ царь пришлёт своего воеводу?!

– Осталось воли с полушку, и ту потеряем! – печалился Михайла Сапожник. – Отчего бежали, то нас и нагнало.

– Если объявят волость воеводством – пришлют униатских выкрестов с накладными волосьями, – скрипел зубами поп Фёдор.

Старец Тихон открещивался:

– Слухи они и есть слухи. Может, что другое надумали? Васьки говорили, московские дьяки затевают сыск по жалобам против нас и воеводы.

– А если всё так?! – печалился Ерофей Творогов. – И сюда придёт Речь Посполита. За что воевать? Чем ляхи лучше маньчжуров?

– Говори, да не заговаривайся! – словно громом, ошеломлённые его словами возмутились поп с монахом. Господь не оставит, Он всё видит!

Страх осады крепче прежнего сплотил ещё вчера ссорившихся людей. На этот раз молодому Воейкову никто не противился, острожный поп его благословил. Атаман со стариками рассмотрели чертёж нового острога. Предполагалось, что он будет вчетверо просторней нынешнего, с шестью башнями, с частоколом в два ряда. Все соглашались, что при осаде в таком отсидеться надёжней, чем в нынешнем, тесном, построенном на сотню осаждённых.

Укреплять старый острог албазинцы начали сразу после бегства из плена зейских казаков. Слухи о маньчжурах вскоре дошли до промышленных и торговых людей: одни стали раньше времени проситься на промыслы, другие заспешили за новым товаром. Атаман Войлошников не отпустил ни тех, ни других, заставив всех бывших при остроге людей помогать его перестройке. Он оторвал и пашенных людей от их приготовлений к зиме, принудив работать при остроге без малого три сотни человек.

Кому бежать и уходить было некуда, взялись за дело с особой яростью. При раскопах рвов и прежде удивляли своей неутомимостью двое гулящих: беглый ангарский пашенный Лучка, похожий на паука, высокий, тощий, узкоплечий, с длинными руками и узловатыми пальцами, созданными для лопаты и плуга. Другой звался Вторкой, был непомерно широкоплеч и коротконог, его толстые, жилистые руки свисали едва не до колен. Непохожие друг на друга, они встретились в бегах, зимовали у Ивана Перелешина при его хозяйстве. Работники Ивану нравились, они же были недовольны хозяином за то, что тот не гнал водки при богатых урожаях и понуждал много молиться. Теперь эти двое с утренних сумерек рыли суглинок за шестерых, в полдень выпивали по полуштофу водки, съедали по двойному обеду, спали по часу и снова брались за работу уже до темноты.

Работали гулящие и промышленные, старики и юнцы. Валили сырой лес, волокли конной тягой, ставили тын в два ряда, ограждая им с трёх сторон старый острог, поставленный при Никифоре Черниговском. К заморозкам были возведены новые стены в сто шестьдесят саженей длиной, высотой в две с половиной, были срублены угловые башни и проездная с восхода солнца. Подводилась под крышу Воскресенская церковь. Её строительством заправлял церковный староста Василий Ерофеев.

Караульные с беспокойством высматривали не только врагов, но и отряд Гаврилы Фролова. Уже облетел лист с деревьев, а вестей и слухов о нём не было.

До холодов новый ров полностью отрыть не удалось: суглинок застывал, в нём вязли лопаты и колья с обожжёнными концами. К зиме внутри острога были срублены четыре избы и склад для хранения зерна. Григорий Лоншаков зарядил железным ядром крупнокалиберный мушкет, выстрелил в острожную стену и не пробил двойной ряд брёвен.

Строительство было закончено, люди с нижнего монастырского села, из нижних деревень и заимок, укреплявшие острог, вернулись в свои дома. Неутомимые землекопы Лучка со Вторкой за острожные харчи углубляли острожный колодец, в котором вода то появлялась, то пропадала, обнажая сырое дно. Пшеница, рожь, овёс были обмолочены, уложены в погреба и ямы. Казаки отпустили промышленных в тайгу, торговых людей за новым товаром. Встал Амур, замели пурги, усилились морозы, сход служилых и посадских людей решил, что богдойцы до весны не придут. Отряд Гаврилы Фролова так и не вернулся.

То, что в холода нападений не будет, албазинцы решили умом, но зиму переживали с опаской, стараясь без большой нужды не отдаляться от острога. Атаман удерживал при себе полусотню гарнизонных казаков, которых едва хватало на ближние и дальние караулы, на охрану аманатов-заложников, под которых брали ясак с тунгусских и даурских родов.

Пришла весна, вернулись из тайги промышленные, тронулся и очистился ото льда Амур. По заведённому обычаю, с опаской и охраной, в уезде были вспаханы и засеяны поля, при отопревающей земле отрыта незаконченная осенью часть рва. Острог был укреплен в соответствии с воеводским наказом. Внутри него оставался старый острог со стенами и рвом. Сделав своё дело, воеводский сын Андрей и Григорий Лоншаков покинули албазинцев, оставив на атаманстве Ивана Войлошникова.

Между тем с низовий Амура продолжали приходить известия, что маньчжуры, стремясь обезопасить свои северные границы, строят крепости, усиливают войска и продвигаются к Даурии, разоряя русские селения не только на правом, но уже и на левом, русском, берегу. Казаки и посадские люди чувствовали приближение большой войны, чинили ружья, точили бердыши и сабли. Среди них распространялся сказ о чудесной встрече в тайге промышленных людей со святыми благоверными псковскими князьями Всеволодом и Довмонтом, в крещении Гавриилом и Тимофеем чудотворцами.

Прошлой осенью, закончив работы по укреплению острога, промышленные расходились по местам таёжных промыслов, и одна из чуниц, в которой в большинстве были псковичи, встретила в пути двух святых воинов на белых конях, в боевых доспехах. И те воины будто предсказали им, что каждый из них добудет за зиму по сорок соболей и что грядёт осада Албазина, в которой уже почти никто не сомневался. Святые обещали помогать албазинцам в боях и уверяли, что враг не сможет взять их острог. Псковичи действительно добыли по сорок соболей, вернувшись, заказали молебны за святых чудотворцев, дали Ермогену, Фёдору и Тихону обетных соболей.

Ободрённые этим сказом албазинцы спрашивали и переспрашивали видальцев, уточняли всякие мелочи той встречи. Вскоре выяснилось, что видели чудотворцев не все, а только двое, но это ничуть не смутило казаков, пашенных и промышленных людей, не вызывало подозрений и то, что очевидцы, вынужденные десятки раз рассказывать одно и то же, вспоминали всё новые подробности и даже начали спорить друг с другом.

Вскоре в Албазин приволоклись полтора десятка изнурённых зейских казаков, среди них соратники Онуфрия Степанова, защитники Кумарского острога Обрашка Парфёнов с Федькой Москвой. Они сообщили, что маньчжуры сожгли Зейский и Селембинский остроги, а среди осаждавших были русские изменники и верховодил ими Гришка Мыльник в чине воеводы. После сдачи острогов маньчжуры забрали аманатов, под которых казаки собирали ясак, отобрали жён нерусской породы и детей от них, звали казаков и крестьян служить многомилостивому маньчжурскому императору. Прельщённые их посулами, русскому государю изменили почти все пашенные, несколько домовитых казаков тоже переметнулись к врагам за своими жёнами и детьми, с ними доброй волей ушёл ссыльный поп Максим.

– Вот те раз! – чертыхнулся поп Фёдор. – Уже и духовные побежали?!

А Федька Москва с истончавшимися губами в спутанной рыжей бороде, едва скрывавшей исхудавшую шею, без обычного задора пролепетал:

– Изменники говорили, богдойцы у себя нашей веры не запрещают, а попа у них нет.

– Были ли среди них беглецы Оськи Подкаменного? – нетерпеливо отмахиваясь от пустых расспросов, стали выспрашивать низовых амурских казаков Михайла Сапожник, Фёдор Евсеев и Ерофей Творогов. Но тех, первых, албазинских беглецов хорошо знавшие их люди не видели и ничего о них не слышали.

– Знать, ушли-таки к земле, которую видел якутский казак Мишка Стадухин. Или погибли в пути, – на что-то смутно обнадёживались старики и матёрый уже казак Гришка Аксамитов.

– Однако чудно! – удивлялся Мишка Сапожник, пристально и недоверчиво разглядывая Обрашку: видно было, что тот едва держится на ногах от усталости, но у него всё то же коричневое лицо, посечённое глубокими морщинами, как кора старой лиственницы, морщинистые веки, а под ними моложавые весёлые глаза в цвет майского неба. – Восемь беглецов бесследно пропасть не могли… Разве в море, за Амуром?! А на тебя гляжу и дивлюсь. Мы уже седые, а ты всё такой же, как был раньше. С чего бы?

Обрашка оскалился в усмешке. В его усах и бороде показались крупные щербатые зубы.

– Так я же не старый ещё. Бежал за Ярком Хабаровым, едва получил казачий чин.

– Он только на морду был старым, а сам моложе меня, – сдавленно просипел Федька Москва и замотал головой на тощей шее.

Известия о продвижении маньчжур и разорении ими нижних острогов доходили с запозданием и до Албазина, в Москве же об этом и вовсе не знали. Но там случилось долгожданное событие, заставившее кремлёвских сидельцев глубже заинтересоваться Даурией: иностранному рудознатцу удалось выплавить серебро из нерчинской руды. Отношение властей к Шилке и Аргуни, дававшим начало Амуру, резко переменилось, в Москве приступили к формированию полков для отправки на великую реку. Указом Сибирского приказа было образовано Албазинское воеводство, Якутский, Иркутский, Нерчинский и Албазинский уезды объединены в Енисейский разряд и отданы в подчинение енисейскому воеводе князю Щербатому, а ему, князю, было приказано собрать, вооружить и обеспечить всем необходимым полк в шестьсот человек.

Князь стал поспешно исполнять указ, собирать по острогам и слободам полк казаков и стрельцов для служб в Даурии. Воеводам и приказчикам его указ давал возможность избавиться от самых вздорных людишек, мешавших спокойно править и красть. При том, как водится, начальствующие чины пытались нажиться на чужой беде, недодав из казны государева жалованья и снаряжения. В отместку, чуть ли не треть новоприборного полка разбежалась: одни вернулись по домам, другие самовольно пошли на Амур, оставшиеся в полку осадили Енисейский острог, требуя обещанного подъёма.

В спорах, угрозах и скандалах прошло лето. Здесь в очередной раз проявил себя казачий атаман-сотник, потомственный енисейский сын боярский Афанасий Бойдон, сын Ивана толмача, внук известного казака, сподвижника Хабарова, Семёна Фёдорова Бойдона. С помощью Афанасия, его знаний бурятского и тунгусского языков, умения договариваться и ладить с людьми казаки со стрельцами частично добились своего, получив обещанный провиант, оружие и одежду.

Енисейский воевода князь Щербатый замял конфликт и во главе сборного полка буянов и головорезов поставил Афанасия Бойдона в должности казачьего головы, по статусу иноземного войска – полковника. Он передал Афанасию знамя Албазинского воеводства с изображением на одной стороне образа Спаса Вседержителя с ангелами в облаке, с другой была написана икона «Знамения Пречистой Богородицы».

Выбор князя был оправдан. Стрельцы и казаки приняли молодого предводителя, успевшего проявить себя в местных конфликтах. Но из-за всех передряг даурский полк только осенью переправился из Енисейского острога в устье Ангары. Казаки и стрельцы изнурительными бурлацкими бечёвниками потянули вверх по реке пушки, большой груз оружия и боезапаса, при этом противились глупым приказам и прихотям приказчиков попутных острогов и городов. Кроме того, Бойдону постоянно приходилось усмирять их стычки с заносчивыми бурятами и монголами. Медленно и трудно, но его полк продвигался к Амуру.

Тем же беспокойным летом на плотах и стругах в Албазин приплыли новые беглецы, наслышанные о русской воле, от которой, по мнению албазинсих стариков, уже ничего не оставалось. Узнав об опасностях, о готовящемся нападении маньчжур и китайцев, они не пожелали возвращаться, но влились в общие работы по укреплению обороны. К осени в остроге были окончательно достроены четыре угловых и проездная башни.

В то же смутное время, сдав Енисейское воеводство князю Щербатому, на смену нерчинскому воеводе-стольнику Воейкову прибыл новый воевода Иван Аристархович Власов. Своим указом он отправил на Албазинский приказ Алексея Ларионовича Толбузина, сына бывшего нерчинского воеводы Лариона Толбузина, не запятнавшего себя в глазах старых казаков ни воровством, ни самодурством. Албазинцы приняли нового начальника с радостью и почётом.

К этому времени Албазинская волость объединяла больше двадцати селений, слобод, зимовий и острогов от слияния Шилки с Аргунью до устья Зеи. В устье Урки Перелешина заимка, ниже по Амуру слобода Игнашино, крупнейшая на Амуре Покровская слобода выше устья реки Ольдой – деревня Панова, в полутора днях пути от Албазина деревня Чулкова, дальше заимки Большая Шингаловская, Верхнемонастырская, Монастырская, села: Озёрное, Солдатово, Ильинское и Погодаево, удалённая от Албазина деревня Андрюшина в устье Буринды. В лучшие времена здесь проживало до тысячи человек мужского населения. Товары везлись из двадцати четырёх городов России. Особый спрос был на сукно, слюду, медные нательные иконы, складни, серебряные и медные кресты.

Толбузин привёз с собой нерчинского подьячего Петра Хмелёва и царский указ, по которому Албазинская волость объявлялась воеводством, имела свою печать с изображением орла под короной, глядящего на восток, в одной лапе зажата стрела, в другой – лук. Вместе с указом молодой Толбузин привёз и знамя нового воеводства.

Иван Войлошников без сожалений отказался от атаманства, сдал острог и волость новому приказчику-воеводе. Все понимали, что Алексей Толбузин прибыл в суровое безвременье и взваливает на свои плечи тяжёлое бремя власти. Весть о том, что Албазинская волость стала самостоятельным воеводством, мало кого обрадовала, но обнадёжила царской помощью в неизбежной войне.

– Лучше бы пушек и пороху прислали! – сердито пробормотал кто-то из казаков во время казачьего Круга, но был услышан всеми.

– А шлют указы да наказы, – поддержали его несколько голосов.

– Всего три пушки, к ним четыре ядра! – громко выругался Михайла Сапожник. – Будто их указами зад прикроешь.

Алексей Толбузин развёл руками:

– То же самое я сказал новому нерчинскому воеводе, и он меня за эти слова отправил к вам вместо пушек. В Нерчинском их тоже мало, но тамошние остроги нашим царям Ивану и Петру Алексеевичам, сестре их Софье Алексеевне дороже, поскольку там нашли серебро. А мы так себе: прикрыть Нерчинский острог с полудня да хлебом побаловать. Однако весна не за горами. Будет осада или не будет, а хлеб сеять надо…

– Надо! – со вздохами поддержали воеводу албазинцы. – И укрепляться надо, хотя кажется, куда лучше.

– На всё воля Божья! – со вздохом перекрестился поп Фёдор, а тощий старец Тихон, прибывший из нижнего монастырского селения, печально усмехнулся и покачал головой с седой гривой до плеч.

– Нам царских помыслов не понять, – оправдываясь, скороговоркой пробормотал молодой Толбузин, подумав, что спрашивают его. – Аманатов кормить и охранять надо. Многовато их у вас: столько ясака под них не берёте, сколько тратите на прокорм и охрану.

– Иные сами напросились, – развёл руками бывший атаман Иван Войлошников. – Мы не принуждали. А в нижних острогах держать их было опасно.

Разговор об аманатах вспомнили во время сева: маньчжуры разорили ещё один нижний острог. Оттуда пришли казаки и пашенные люди, а с ними добровольно аманаты даурских князцов Баодая и Веньдуня. Отголоски грозы гремели уже совсем рядом. Люди бежали даже из нижних заимок, бывших вблизи Албазинского острога. Сама же беда грянула во время летнего солнцестояния с Фёдора-Стратилата на Кириллу.

Солёное озеро неподалёку от Нерчинского острога, на левом берегу Амура много леса, в тайге зверь и птица, в реке белуги чистые, колюжки, осетры, стерлядь, сазан, всякая мелкая рыба. Живи да радуйся! Но в короткую, светлую ночь с богатого грозами Стратилата на святого Кириллу – конец весне, начало лету, не было при Албазинском остроге ни крепких снов, ни гуляний: с низовий Амура дул сырой ветер с секущими брызгами дождя, клацал лиственничным драньём крыш, нёс запахи гари. В такую ночь без игр и шалостей сидело по домам даже молодое, раскосое поколение казачат и пашенных. Если кто и окунался в Амур, то украдкой и с оглядкой.

Среди ночи в острог прибежали пашенные люди с ближней слободы. Мокрые и озябшие, они пришли, в чём смогли убежать. Утром прискакали на конях послушники и работники нижнего монастырского скита со старцем Тихоном, сказали, что пустошь захвачена и подожжена. Вскоре на сторожевой башне тревожно загудел колокол. Давно ждавшие беды посадские люди и казаки, живущие своими домами, тоже побежали в острог. По Амуру поднимались под парусами лёгкие китайские бусы с воинскими людьми. Они шли за островом и против яра, будто не видели ощетинившийся пушками и ружьями острог. И было их так много, что со стен сразу пересчитать не могли.

Опоясанный отцовским палашом, Алексей Толбузин поднялся на стену, закричал казакам, чтобы поджигали дома посада, и велел поднять над сторожевой башней стяг воеводства. Заполоскало на ветру знамя, призывая всех своих людей под защиту стен. Острог набивался и набивался прибегавшими людьми, мужчинами, женщинами с детьми. В посаде вспыхивали, разгорались на ветру дом за домом, дым стелился по земле и воде в сторону острожных стен, то скрывал, то открывал десятки бусов, в каждом из которых различалось до полусотни воинов. Михайла Сапожник с Настей печально смотрели на свой дом, объятый пламенем. Васька Захаров плакал, глядя на разгоравшийся дом, доставшийся ему дорогой ценой от Петрухи Осколкова. Плакала его жена-кетка, прижимая к бокам выводок казачат. Горели все полсотни домов посада, на глазах превращался в угли многолетний труд албазинцев.

– На Нерчинский идут, что ли? – удивлённо спрашивал воеводу подьячий Пётр Хмелёв. Толбузин привёз его с собой и доверял ему вести все описи принятого Албазинского острога.

– Не могут пройти мимо! – пробормотал, сжимая и разжимая пальцы левой руки на рукояти палаша.

Будто услышав воеводу, бусы стали приставать к острову против острога и к пологому берегу пылавшего посада. С десяток судов, шедших впереди каравана, проследовали дальше, в верховья реки и пристали к островам против Брусяного Камня. На скале стоял Ермоген с вислой мокрой бородой и слипшимися по плечам седыми волосами. Богдойские воины без опаски высадились на берег и поднялись к Спасской пустоши. Впереди всех шёл их начальник в железном куяке-бронежилете, голова его была покрыта железным шлемом с полуаршинным стержнем, на конце которого болталась жёлтая лента.

– Гришка, что ли? – ничуть не удивившись, спросил Ермоген, когда тот подошёл ближе.

– Был Гришка Мыльник, сын служилого ляха! – насмешливо щуря чёрные выпуклые глаза и топорща редкие усы, с важностью ответил изменник.

Рядом с ним встали Васька Бес и Ганка Ситник, оба были одеты в шёлковые стёганые халаты, их выбритые головы покрывали плоские суконные шапки с жёлтой тульей. Они кивнули чёрному попу, но голов не обнажили, смущаясь своего безволосья.

– Были царские холопы, стали воинами императорской армии Желтого с каймой и крестом знамени! – с важностью объявил Гришка. – Первого среди восьми знамен императорской гвардии. – Мотнул головой в железном шлеме, и Ермоген заметил тонкую, толщиной в мизинец, косицу на его затылке.

– О как?! – усмехнулся в мокрую бороду. – С крестом, это уже хорошо!

– А мы вере не изменяли! – по обычаю стал заводиться и переходить на крик Васька Бес и показал Ермогену начисто выбритый затылок. Тряслись его полные, рыхлые губы, брызгала слюна. – Мы вашим царям служить больше не хотим. И попы ваши передрались между собой: не могут договориться, как креститься, как кланяться. Сколько народу погубили распрями вместе с вашим царём и боярами!

Под взглядом Ермогена лицо Беса стало серым, перекосилось, в горле засипело. Всем показалось, что на него вот-вот нападёт падучая. Гришка толкнул его локтем в бок, принуждая замолчать. Васька надрывно закашлял. К ним подходили всё новые люди: богдойские воины, два коротко стриженных иезуита с чисто выбритыми лицами одетых в суконные балахоны. С другой стороны к Ермогену подступали его чернецы, послушники, вкладчики: старые и увечные. Окинув их презрительным взглядом, Мыльник объявил:

– Говорить императорское слово не буду! Некому! А пустошь и мельницу мы сожжем, чтобы у нас со спины кто не засел. Муку заберём. Берите церковную утварь, идите, куда пожелаете, – махнул одной рукой в сторону острога, другой – в верховья реки. – А лучше, если станете служить нашему милостивому императору – или вернётесь на Лену, откуда пришли.

Ермоген кивнул, не снисходя до просьб и расспросов, развернулся и направился к церкви. Братия стала расходиться по кельям.

– Что хорошего мы видели от царской власти? – закричал вслед бывший казак Мыльник. – Царь с боярами ненавидят свой народ, с рук которого жрут и богатеют!

– Оправдывайся перед Господом, Гришенька, – обернувшись, сказал Ермоген. – Передо мной не надо.

Богдойские солдаты молча последовали за послушниками, стали выносить и складывать на берегу мешки с мукой. Её оказалось не много. Паписты-иезуиты, приглушённо лопоча по-своему, с любопытством осматривали мельницу и церковь. Ермоген с братией загрузил в телегу иконы, книги, паникадила, бросил всё тот же тулупчик, в котором пришёл на Амур. Послушники запрягли в телегу коня и, к недовольству изменников с богдойцами, хотели уже двинуться в сторону острога, но солдаты подхватили коня под уздцы, выпрягли его из оглобель, со смехом шлёпнули по крупу. Конь взбрыкнул, отбежал в сторону с хомутом на шее. По слову Ермогена послушники и работные люди сами взялись за оглобли, потянули телегу своей силой. Над Спасской пустошью уже поднимался дым, разгорались мельница и церковь, солдаты шарили по кельям и не находили ничего ценного.

– Всё равно не устоите против нас! – закричал вслед удалявшимся людям Гришка Мыльник.

– Разнесём острог в щепки. Нет уже там никакой воли, одна царская дурь! – завопил Васька Бес и снова надрывно закашлял.

В это время Албазинский острог, под началом Алексея Толбузина, спешно готовился к осаде. Казаки пропускали через калитку последних из своих людей: торговых, пашенных, промышленных. Вскоре на разбитой дороге показалась телега с тащившими и толкавшими её людьми. Она переваливалась на ухабах с боку на бок, сзади её толкал издали узнаваемый чёрный поп Ермоген. За его спиной, словно крылья серафима, топорщилась на крошнях знакомая всем икона Богородицы. Толбузин послал им в помощь молодых казаков. Они подхватили телегу, легко подтянули её к острожным надолбам, перенесли груз под защиту стен. Послушники, едва отдышавшись, присоединились к страстно молившимся соловецким попам и церковному старосте. Ермоген, крестясь, вошел в Воскресенскую острожную церковь с голыми ещё, тёсаными стенами, осторожно снял с плеч крошни, освободил икону от пут и поставил у недоделанных Царских ворот. Увидев знакомую всем Богородицу с суровым лицом, защитники острога обнадёжились, запели громче и веселей.

Догорал посад. Испуганно орали вороны, кружили над острогом потревоженной стаей. Ветер то стихал, то налетал новыми порывами, мотая едкую гарь из стороны в сторону. Редеющий дым то вздымался к северу, накрывая острог с бессильно трепыхавшим знаменем, то выстилался по земле и воде, скрывая бусы, а они всё шли и шли в верховья реки. Высадившиеся на берег солдаты, с безразличным видом тянули за собой пушки, окружали острог на расстоянии выстрелов.

Со стороны Спасской пустоши прискакали три всадника. Придержав коней, они прорысили мимо вражеских воинов, бесстрашно приблизились к надолбам и спешились, без опаски подошли ко рву, задрав головы, замахали руками, приглашая к переговорам. Все трое были одеты в маньчжурскую одежду, покрыты плоскими суконными шапками, двое при русских бородах, один с пучками волос по щекам. Все трое были узнаны со стен.

– Это же полоняники Ганка Ситник, Федька Петров и Васька Родионов Бес, – переговаривались казаки, с любопытством разглядывая, смущённо топтавшихся на месте перебежчиков. – Вырядились в халаты и богдойские шляпы, стало быть, изменили.

– Что надо? – презрительно крикнул Толбузин.

– Мы – послы от мэйрина-чжангиня Лантаня!

– Кто такой, не знаем? – спросил Толбузин.

– Главный воинский начальник! – за всех сказал Федька Петров, показывая своим видом, что он среди них старший.

– И что ему надо?

– Предлагает почётную сдачу острога. Неволить никого из вас не велено самим богдойским царём Сюань Е-Канси, приказано никого не убивать, если сдадитесь добровольно. Кто захочет идти в его русский полк – примет и наградит. Кто не захочет идти к нам, велено отпустить к вашему царю.

Федька Петров достал из-под полы халата бумажные листы и помахал ими:

– Здесь всё написано!

– Убивать послов не дело, хоть бы и изменников, – обернулся к старикам Толбузин. – Запустить в острог, чтобы высмотрели изнутри укрепления, нельзя. А допросить надо. За стеной не сильно-то их разговоришь.

– Запустить с листами одного Федьку, – стали наперебой советовать старые казаки.

Лучше двух, Федьку с Ганкой, – заспорил Михайла Сапожник. – Ваську Беса гнать в шею. Он крикливый и упрямый, как бык, будет стоять на своём.

Толбузин кивнул, соглашаясь, а Сапожник крикнул вниз:

– Двоих с листами запустим для разговора! Троим изменникам – много чести.

Послы переговорили между собой и согласились на условия. Казаки приоткрыли калитку, бросили мост через ров, впустили Федьку с Ганкой. Оскорблённый небрежением Васька Бес засрамословил угрозами:

– Прогоним всех русских до Лены и Байкала! На восход вся земля наша!

– Чья ваша? – насмешливо спросил со стены Толбузин.

– Служилых людей милостивого императора Канси! – взревел от негодования Бес, захрипел и затопал короткими ногами. – Все узкоглазые народы должны быть под нами, а не под рыжими бородами.

Двое послов, опасливо оглянувшись на Ваську, ступили на переброшенный мост, затем скрылись за калиткой. Клацнул закладной брус, она была тут же заложена за спинами изменников.

– Как вас теперь звать? – презрительно спросил встретивший их Сапожник и мимоходом ощупал поверх халатов.

– Так же, как звали! – подрагивавшим голосом ответил Федька. – Богу и вере я не изменял, а по-китайски зовусь Фе Пе.

– Что не Жо-Пе? – хохотнул Сапожник, смутив посла. – А тебя? – спросил Ганку, по лицу которого пробегали красные и бледные пятна.

– Га Си! – коротко ответил тот.

– И головы у обоих выбриты. Отчего? Богдойцы с косами.

– В русском полку так принято! – огрызнулся бывший Федька.

Обоим послам завязали глаза платками и повели в приказную избу. Набившийся в острог народ расступался, пропуская их, ругал и плевал на одежду.

В избе послам развязали глаза. Бывший казак Федька передал Толбузину, окружённому стариками и сотниками, исписанные бумажные листы.

Воевода, презрительно скривив губы, принял их и стал перебирать. Старики, сотники, подьячий Пётр Хмелёв с любопытством разглядывали бумаги, будто жучками и паучками покрытые китайскими иероглифами. Толбузин внимательно осмотрел лист за листом писанные по-русски, польски и латински, хмыкнул под нос, проворчав:

– Кто удумал? Наши ляхи по-русски хорошо понимают, а грамотеев средь них не осталось. – Вперился в бывшего Ганку пронизывающим взглядом, тряхнул листом, исписанным латиницей: – Может, здесь какое-то прельщение и коварство?

Посол смущённо пожал плечами:

– Слово в слово переведено с русского. В прошлом к богдойцам прибегали поляки, бежавшие из ссылок.

– Оська Подкаменный и семеро его беглецов с вами? – торопливо спросил изменников Михайла Сапожник.

Оба с недоумением замотали головами:

– Не слышали.

Некоторое время побуравив посла недоверчивым взглядом, Толбузин передал польский и латинский листы Ермогену, молча стоявшему среди стариков, сам стал читать вслух лист, написанный по-русски:

– Императору Канси, обладающему бескрайним милосердием к людям, стало известно, что русские люди по-прежнему вторгаются в наши пограничные земли. Отправляя своих военных начальников в поход, Канси приказал им: «Когда подойдёте под русский город Албазин и русские, оказав вам сопротивление или же сдавшись добровольно, признают свою покорность, то вы не должны убивать ни одного человека, а объявите им наш следующий указ: «Мы являемся повелителем многих владений и облазаем безграничным человеколюбием. Мы не собираемся предавать вас смертной казни за ваши дерзкие поступки и отпускаем всех вас на волю, чтобы вы, чувствуя проявленное к вам милосердие, более против нашего повеления не выступали и наших границ не беспокоили». После этого позвольте им вернуться на их прежние места и земли».

Закончив читать, воевода положил лист на стол, некоторое время посидел, сосредоточенно хмурясь, не показывая, что думает о прочитанном послании. Молчали и озадаченные казаки, монахи с попом, подьячий с писарем, начиная чувствовать в этой паузе что-то постыдное. Толбузин встрепенулся, скользнул рассеянным взглядом по лицам соратников, затем обернулся к послам и озлился их торжествующим видом.

– До полной осады надо послать за подмогой в Нерчинский! – приказал непонятно кому. – Подберите полдесятка надежных и проворных промышленных, которые хорошо знают тайгу. – А этих, – указал кивком на послов, – Фе Пе, Га Си, – заприте. После расспросим подробней про их службы.

– Против вас десять тысяч маньчжур и китайцев, конных и пеших, полторы сотни пушек, – боязливо дергая кадыком, и поглядывая на Ермогена, торопливо залопотал бывший Федька Петров. – На Нерчинский и Селенгинский пошли и будут там раньше ваших посыльных, – облизал сухие губы. – Сдались бы без крови, с почётом. Всё равно не устоите.

– Это мы ещё посмотрим, – усмехнулся Толбузин и кивнул сотникам, чтобы убрали послов с его глаз.

– Что делать с Бесом? – спросил Фёдор Евсеев. – Вопит за рвом, срамословит.

– Пинка под зад, а не поймёт – попотчуйте батогами!

– За побои мы получаем награды! – озлившись на бывших сослуживцев и от того осмелев, вспылил бывший Ганка Ситник. – Не то что на вашей службе, где жалованье надо выпрашивать.

С ним никто не стал спорить. Изменника подхватили под локти, вывели из приказной избы и заперли в одной из острожных землянок. Старики кликнули шестерых промышленных для похода в Нерчинский острог, и те стали торопливо собираться в путь. Воевода Алексей Толбузин, сидя за столом, писал нерчинскому воеводе Власову: «Господину Ивану Аристарховичу Алексей Толбузин челом бьёт» В это время пять сотен людей разных чинов, битком набившихся в острог, укрепляли изнутри стены. Казаки, отслеживая действия противника, с заряженными ружьями под руками выглядывали с верхних и нижних боёв. Ермоген, поп Фёдор, монах Тихон, послушники, церковный староста и молодые казаки братья Сухановы громко пели молебны в церкви, взывая к своим святым заступникам. Богдойцы окружили острог, приблизившись на предельное расстояние для албазинских пушек, и стали копать земляные валы.

Промышленные, посланные к Нерчинскому воеводе, под покровом ночи пробрались к вольно пасущемуся табуну, выбрали коней и ускакали известными им таёжными тропами к Шилке-реке. В острожной церкви, перед ликами Богородицы, Спаса, Николы Чудотворца и Михайлы-архангела, горели свечи и лампады. В приказной избе воевода Толбузин со стариками вели пристрастный допрос бывших албазинцев Федьки с Ганкой. Федька упорствовал, ругался и запирался, его пытали с огнём.

От изменников албазинцы узнали, что в нынешнем богдойском войске двадцать воевод и четыре боярина. Что своих ружей у солдат мало и они плохие, без замков, с запалами, но у пленных было взято до сотни русских пищалей и фузей. Бывший казак и казачий сын Гришка Мыльник возведён маньчжурами в чин воеводы за бои с бывшими своими казаками и пашенными людьми в низовых селениях и острожках Албазинской волости. В тех нападениях он выслужился знанием русского осадного боя и жестокостью к бывшим соотечественникам.

Послы хвастали пытавшим их, что у богдойцев целый полк из бывших русских людей с жёлтым полковым знаменем, на котором изображён четырёхконечный крест. Живут они в городе Пекине в большом почёте, особой слободой, земли не пашут, недостатка в хлебе и еде не знают. В вере власти им не препятствуют, но принуждают носить китайскую одежду и брить головы либо с темечка и затылка отращивать косы. В жёны им дают китаянок и даурок, вдов казнённых преступников. Под огоньком бывший Федька признался, что у троих послов был тайный наказ поджечь острог изнутри. Хотя старые казаки решили, что под пытками можно признаться во всех расспросах.

Толбузин хотел казнить Фе Пе, но Ермоген отговорил его. По совету монаха надо было как можно дольше тянуть время, чтобы получить помощь из Нерчинского острога. Ради этого через пару дней казаки отпустили Га Си за то, что тот был сговорчивей Фёдьки, пообещали отпустить и самого Фе Пе, но пока решили держать его в заложниках.

Днём, во время непрекращавшихся молитв, со стен острога увидели, как из-за верхового острова Амура показались плоты, а на них до полусотни русских людей. Видимо, покровские слобожане и пашенные верхних заимок, почуяв беду, плыли под защиту Албазина. Им преградили путь богдойские бусы. Со стен острога видели, что богдойцы и бородатые русские изменники пытались о чём-то говорить с пашенными людьми, наверное, прельщали их, звали в своё подданство, но те стали отбиваться топорами и вёслами. С бусов пустили по ним град стрел, вскочили на плоты и порубили до трёх десятков мужчин. Другие, не тяжело раненные, оставив женщин и детей, бросились в воду, поплыли к берегу. По ним стреляли из луков, но с десяток беглецов всё же выбрались на сушу, спотыкаясь и хромая, побежали к острогу. А с его стен видели, что богдойцы, оставив на плотах тела убитых, пересадили в бусы женщин и детей. Поп, старец и монах, прервав молитвы о помощи осаждённым, стали отпевать новопреставленных убиенных слобожан.

С надеждой на помощь нерчинцев надо было тянуть время в немыслимой прежде тесноте, об этом постоянно напоминал осаждённым монах Ермоген, стараясь ободрить терявших надежду людей. Ради этого он уговаривал Толбузина отпустить изменника Федьку, но воевода упорствовал. Дети заходились в рёве, плакали матери. Вскоре в остроге кончилась вода. Из колодца её быстро вычерпывали, а пополнялась она долго. Не хватало дров, чтобы приготовить горячую пищу. Едва набиралась вода в колодце, гулящий Лучка наполнял ей берёзовое ведро, перешагивая через лежащих и сидящих людей длинными ногами, нёс в поварскую землянку, которая тоже была набита осаждёнными. Станька Каурко замешивал пресное тесто и пёк полусырые лепёшки. Остальное время он сидел возле своей кирпичной печки с распалённым красным лицом, глядел на сковороды и котлы, развешанные по стенам, ругался по-русски, по-польски, по-латински, что в поварне не вытянуть ноги. Каждый день тянулся, как год.

Прошла неделя в осаде, началась другая. Со стен окружённого со всех сторон острога осаждённые видели, что богдойцы готовятся к штурму: делают плетёные щиты, насыпают валы в сотне саженей от острожного рва, реку ниже и выше Албазина они перегородили бусами на случай бегства осаждённых. В это же время внутри острога люди разных чинов пытались уплотнить стены землёй. Монахи Ермоген и Тихон, поп Фёдор беспрестанно служили молебны в Воскресенской церкви. На стены острога выносились иконы. Прошло девять дней осады. В тесноте и скудости осаждённые встретили Петров день.

– Неужели двадцать лет прошло? – переговаривались между собой Михайла Сапожник и Фёдор Евсеев.

– Сам себя не вижу, а на тебя гляну – и верю, – горько усмехнулся бывший атаман Фёдор. – Уходил русым, теперь голова и борода будто снегом выбелены.

– Настица говорит, и такой люб! – отмахнулся от разговоров о внешности бывший есаул. – А то, что двадцать лет прошло – не верю. Это что же? Мои ленские сыновья уже с заиндевелыми бородами? Якуты седеют быстро. Как-то ведь живут там?!

– А у меня на Лене две дочки. Замужними оставил. Наверное, уже внуков выводок. У Марийки с Васяткой Перелешиным – трое. Может, уже и больше.

Васятка перевёлся из казаков в пашенные, отдав свой оклад промышленному человеку. Он жил с отцом и детьми возле устья Урки. Вспомнив о них, старые казаки невольно стали считать, сколько же осталось их, затеявших нападение на коч воеводы Обухова и побег с Лены.

Фёдор Евсеев, загибая пальцы, вспоминал:

– Мы с тобой да Ярко Творогов, да Ивашка Перелешин. Погоди! Гришка Аксамитов да твоя Настица бежала доброй волей. Все, что ли?

Много чего случалось за прошедшие двадцать лет. Старые казаки не могли назвать их спокойными, но сошлись на том, что благополучие и сытость были, не такая, как мечталось, но была и воля от самодурства начальствующих.

На другой день с раннего утра загрохотали десятки маньчжурских пушек, подведённых к острогу с трёх сторон, ожидание добровольной сдачи закончилось. Вражеские проломные ядра, разбрасывая щепу и землю, пробивали насквозь стены, построенные в расчёте на защиту от стрел и пуль, крушили острожные избы, хлебные амбары, лавки. Едва огрызнулись три албазинские пушки, как одной из них вражеское ядро попало в ствол и разорвало его. Внутри острога метался и копошился людской муравейник: кто молился, кто куда-то пробивался в тесноте, кто лежал вповалку.

Упала едва подведённая под маковку колокольня, затрясся и накренился купол церкви с простреленными стенами. Прочерчивая в небе дымные следы, с метательных машин полетели огненные стрелы саженной длины. Сотни мелких огненных стрел осыпали амбар и строения внутри острога. Начался пожар. От разрывов и пламени в дыму бессильно колыхалось знамя воеводства, пока одно из ядер не переломило мачту. Знамя упало, Ерофей Творогов подхватил его, освободил от древка, торопливо затолкал холстину за пазуху. Пользуясь общей сумятицей и паникой, к надолбам стали подступать богдойские солдаты. Казаки и промышленные стреляли по ним с трёх сотен из самопалов, пищалей и фузей, но вскоре были сбиты с верхних и нижних бойниц пушечной пальбой. У промышленных быстро кончились порох и свинец, они присоединились к крестьянам и женщинам, тушившим огонь землёй. Старые казаки Фёдор Евсеев с Михайлой Сапожником достали из порохового погреба остатки свинца и пороха, стали раздавать служилым.

Бой продолжился. Пушечная пальба вскоре сделала большой пролом в укреплённой северной стене. Канонада стихла. Вражеские пехотинцы перекинули через ров сходни и кинулись в проход, среди них мелькали русые бороды изменников. Начались рукопашный бой и резня. Длинный, тощий, нескладный, как паук, колодезник Лучка, страшно скалясь в своей злобе, выбитой из стены острожиной крушил первые ряды нападавших, полезших через пролом. Под его удар попал вопивший какую-то нелепицу Васька Бес, распластался и скатился в ров с десятком других солдат в халатах.

– Гришку Мыльника бей! – кричал кому-то Толбузин. В отцовском шлеме и кольчуге поверх рубахи он в первом ряду яростно отбивался палашом.

Недосягаемый даже для винтовых фузей, Гришка Мыльник гарцевал верхом на коне в блестящем шлеме с обнажённой саблей, погоняя на штурм изменников и пехотинцев. Другой колодезник, Вторка, приземистый и широкий, как бочка, целился в него из длинной крепостной пищали, заряженной чугунным ядром. Тлевший фитиль коснулся запала, пустив из него струю сизого дыма. В общем шуме незакреплённая крюком тяжёлая крепостная пищаль неслышно пустила из ствола пороховое веретено. Вторку сбило с ног отдачей, но он вскочил и радостно завопил, увидев Мыльника упавшим вместе с конём. Это видел и Толбузин, но оглянуться, похвалить стрелявшего колодезника не мог. Вторка схватил за ствол крепостное ружьё, размахивая им, ринулся в кучу наседавших на помощь другу Лучке.

– Поделом! – яростно закричал Толбузин, увидев упавшего Мыльника. Плечом к плечу с последним албазинским атаманом Иваном Войлошниковым он бился с наседавшими врагами.

Вторка без шапки подступался всё ближе к Лучке, размахивавшему острожиной. Но тот вдруг выронил её из рук, схватился за живот и свернулся, как огромный паук. Стрельба по врагу стала редеть, у защитников острога опять кончались порох и свинец. Фёдор Евсеев с опалённой бородой и обожжённым лицом достал из погреба последний пуд, стал торопливо раздавать служилым. Промышленные и торговые люди продолжали биться топорами и бердышами, тушили пожары. Горело всё внутри стен, горели сами стены и церковь божья, в которой продолжали взывать к Господу Ермоген, поп Фёдор и старец Тихон. Ерофей Творогов в рубахе с подпалинами ворвался к ним, тяжело дыша, выпростал скомканное знамя, бросил его рядом с иконами и убежал.

Гришка Аксамитов, бившийся в первом ряду, случайно обернулся на старую приказную избу, в которой укрыл жену с детьми, закричал дурным голосом и стал пробиваться назад сквозь теснившихся защитников острога. Изба под старой башней, срубленная во времена Никифора Черниговского, кренилась в нескольких местах пробитая проломными ядрами. Тряслась заклинившая дверь, которую пытались открыть изнутри. Башня над избой пылала. Гришка кинулся к двери, в которую колотили изнутри, пытаясь открыть. В щель протиснулся изменник Фе Пе, покатился кубарем в сторону. В тот же миг очередное проломное ядро обрушило остатки башни. Горящие брёвна накрыли стену с дверьми. Изба пыхнула новыми снопами искр и дыма, резко охватилась огромными языками пламени. Из-за жара к ней невозможно было подступиться на крики женщин и детей. Гришка, укрывая рукавом обгоревшую бороду, потоптался на месте и отступил. Горящая изба рухнула, смолкли крики.

На какое-то время оттеснив защитников, осаждавшие прорвались в острог и застряли в груде тел. Залпами, штыками, топорами, саблями, бердышами их отбросили в полузасыпаный ров. Изменники и богдойцы стали поспешно выбираться из него. Пленник Фе Пе, пользуясь общей сумятицей, пролез в разбитую брешь бойницы нижнего боя с восточной стороны и побежал следом за отступившими врагами. Бой стал слабеть.

Михайла Сапожник и Ерофей Творогов, обливаясь потом и задыхаясь, попадали на землю. Настя в обгоревшем сарафане, с криками и слезами тянула полюбовного муженька в безопасное место, но таких не было, всё кругом горело. В Воскресенской церкви с рухнувшим за стену крестом, с простреленными, покосившимися и развороченными ядрами стенами, не переставали молиться соловецкие ссыльные. Сгибаясь под тяжестью большой иконы Богородицы, Ермоген вынес её на полуразрушенную острожную стену, поставил, будто хотел показать ей бедствие. Матерь Божья с младенцем Богом в груди сурово и равнодушно взирала на разрушения, на пожар и людей, убивавших друг друга.

Изменники, вытесненные китайцами в первый ряд, попятились от знакомого лика. Монах в обгоревшем подряснике с растрёпанной гривой седых волос, спутавшихся с бородой, открытый для пуль и стрел, продолжал взывать о помощи, вздымая руки к небу.

Пехота отступила. Несколько ядер снова ударили по стенам, осыпая осаждённых землёй и щепками. Канонада стихла. Только тут сквозь дым, гарь и жавшиеся к земле тяжёлые облака албазинцы обратили внимание на тусклый просвет солнца за Амуром, с трудом поверили, что уже вечереет, и стали помогать раненым выбираться из завалов.

– Надо заделать пролом! – кричал Толбузин, перепачканный кровью и сажей.

Смахивая слёзы с глаз, со стены спустился сильно постаревший за день Ермоген. Спотыкаясь и сутулясь, кашляя и надсадно сгибаясь под тяжестью иконы, он снёс её к церкви, прислонил к полуразрушенной бревенчатой стене.

– Нам не выстоять! – сипло сказал разгорячённому боем Толбузину. – Не губи людей. Отправь послов на переговоры!

– Сдаться? Как же?! – всё ещё криком возмутился Толбузин. – Столько видений было, столько знаков! Да лучше погибнуть, чем согнуться!

– Погибнуть?! – всхлипнул монах. – Это как Господь решит. Что для тебя Албазин и Амур? Послужить, сколько прикажут, явить геройство и уйти, куда прикажут. А для меня – вся моя грешная жизнь. Только понять не могу, в чём так провинился перед Господом. За что, как пакостливого кота, снова тычут мордой в моё же дерьмо. – Ермоген снова всхлипнул, и по его чёрным от сажи щекам ручьями потекли слёзы. – Столько народу погибло, и нам с тобой за всех ответ держать.

Толбузин, остывая от боя, клацая отцовской кольчугой, всё ещё с обнажённым палашом в руке, устало опустился на землю рядом с монахом, сбросил шлем и кручинно опустил голову.

– Надо продержаться с неделю, дождаться помощи, – сказал, переводя дыхание. – Богдойцы стреляют хорошо, а в штыки идут, будто в штаны наложили. Изменникам тоже умирать не за что, вот и толкутся под стенами, как овцы на переправе.

– Какая помощь? – Монах смахнул слезы, размазывая сажу по щекам. – В Нерчинском и десяти пушек нет против богдойской сотни.

– Полк идёт нам на помощь. Должен уже добраться до Шилки, – поперечно, но уже неуверенно горячился Толбузин.

Горели избы, тлели головёшки пожарища. Обвалилась крыша поварской полуземлянки, обнажив печную трубу во всю её длину. Кашляя и сопя от дыма, казаки, промышленные, торговые, пашенные, женщины, аманаты-заложники откидывали проломленные доски, со слезами переносили в поварскую землянку убитых, складывали необмытые тела одно на другое, как поленницу. Ермоген с Фёдором и Тихоном поплелись туда же и начали отпевать погибших, называя крёстные имена мужчин, женщин и детей. Их было больше полусотни. Из каменки выполз перепачканный золой и сажей, взъерошенный повар Каурко. На него никто не обратил внимания. Плакал Гришка Аксамитов. Вытянув из-под тлевших головёшек обгоревшие тела жены и детей, он принёс их сюда же.

Подьячий Хмелёв с черным от сажи лицом, прихрамывая, подошел к Толбузину.

– Богдойцы подтаскивают хворост. Ночью непременно зажгут.

Воевода устало поднялся на ноги, вытер палаш о рукав рубахи, со скрежетом и клацаньем вложил его в ножны, крестясь, трижды поклонился в сторону отпеваемых тел, взобрался на разбитую стену и увидел работных китайцев, подтаскивавших ближе к стенам сухой кустарник. Обернулся к осаждённым:

– Братья! – обратился к ним громким голосом. – Надо продержаться с неделю, а там должна подойти помощь. Сможем ли?

Люди опустили головы, стирая слёзы с испачканных лиц.

– Как скажете, так и будет! Принуждать не стану! – тише сказал Толбузин и подумал, что принуждать уже не с кем.

Обгоревшие, осыпанные сажей и золой люди молчали. Старики повинно зароптали:

– Не устоять против пушек и огненных стрел… В ближний бой богдойцы больше не пойдут, перебьют издали без сопротивления… Надо договариваться!

– Не губи людей! – снова за всех попросил Ермоген.

– Ну что же, попробуем договориться. Отправим послов. – Толбузин поискал глазами верных ему и надежных людей. Высмотрел живых, не сильно раненых бывшего албазинского атамана Ивана Войлошникова, домовитого казака Василия Захарова, ходившего в Пекин с Игнатом Миловановым, подозвал подьячего Петра Хмелёва, на которого полагался. Все трое, потрёпанные, взъерошенные, в прожжённой одежде, выпачканные сажей, встали перед ним.

– Кому-то надо идти! – просипел воевода, переводя виноватые глаза с одного на другого. – Надо сговориться дать нам передышку на неделю или хотя бы на три дня. Посольская служба такова: или наградят, или на кол посадят, а всё равно идти кому-то надо. Вам верю!

Казаки и подьячий устало покивали и согласились, что идти надо, пока не стемнело. Лица их были перепачканы сажей, руки кровью, бороды и волосы опалены огнём. Воды не хватало на питьё раненым, для умывания её и вовсе не было. Они отряхнулись, обтёрлись тряпьём, вышли через пролом и замахали руками, призывая врагов к переговорам. Им ответили такими же знаками, стрелять по ним не стали. Только тут Толбузин заметил, что знамени воеводства нет. Он завертел головой, предполагая, что стяг сгорел, перекрестился и ненадолго сник. Слишком много было бед, чтобы печалиться и об этой.

Посланные для переговоров вернулись невредимыми, но договориться о прекращении осады не смогли. Изменники и богдойцы пытали их, где знамя воеводства, они, ничего не зная о нём, сказали, что сгорело. Маньчжуры им поверили, а Толбузин обругал за плохие переговоры и снова отправил в лагерь врага торговаться о перемирии хотя бы на пару дней.

В осаждённом остроге той ночью мало кому удалось хотя бы подремать. Отовсюду доносились кашель, сопение, стоны и плач. Богдойцы всё ближе и ближе подтягивали к стенам хворост, облитый смольём. К счастью, тучи ещё ниже прижимались к земле, и начался дождь. Подьячий Хмелёв и два казака снова ушли в ночь во вражеский стан, опять стояли перед главным богдойским начальником мэйрин-чжангином Лантанем и командующим войсками зелёного знамени Лю Чжао-цы, говорили с ними через толмачей-изменников. Те, ухмыляясь, понимали военную хитрость Толбузина, не соглашались на отсрочку ни на неделю, ни на три дня. Во второй приход переговорщиков Лантань передал, что намерен говорить только с воеводой о полной сдаче острога. А если Толбузин-Еркеши не явится к нему, утром будет продолжен обстрел и штурм острога.

Толбузин опять ругал посланцев, выслушав от них, что и как они говорили.

– В третий раз Латань нас не примет, требует тебя, чтобы договариваться напрямую, – в один голос возмутились все трое.

Они принесли ещё одно неприятное известие, что Мыльник жив, просто ранен и потоптан, а Федька Петров за свои посольские муки возведен в дворянский чин, чем похвалялся перед албазинскими послами и подстрекал богдойских командиров пытать их, как пытали в остроге самого Фе Пе. Чтобы поторопить осаждённых, после второй ходки послов был подожжен хворост неподалёку от полуразрушенных стен острога. Но по молитвам осаждённых дождь усилился до ливня и не дал разгореться пожару.

– Ну, что ж, ничего другого не остаётся! – тряхнул головой Толбузин, стянул с плеч броню, обнажив тело в синяках, ссадинах и кровоподтёках, сложил доспех и палаш перед попами, обтёрся мокрой от дождя и пота грязной рубахой, надел чистую, испросил благословения у монахов с попом и вместе с переговорщиками Петром, Иваном и Василием отправился в лагерь врагов. Все они с унылым видом вернулись сырым хмурым утром. Осаждённые обступили их, радуясь, что живы, желая знать, о чём договорились.

– Звали без промедления сдать острог и служить богдойскому царю за многие его милости и щедрое жалованье, – печальным голосом сообщил осаждённым Толбузин. – Я от этого отказался. Просил отпустить нас к своему царю на Русь с детьми, женщинами и оружием. – Заговорил громче, оглядывая замерших в молчании людей. По толпе, внимательно слушавшей его, пронёсся одобрительный ропот. – И богдойские воеводы велели нам идти в полуночную сторону на Лену-реку, потому что Нерчинский и Селенгинский остроги со всеми селениями до самого Байкала они тоже собираются разорить. Но если мы поторопимся и успеем соединиться со своими, – добавил, показывая, что согласился на сдачу острога не без умысла, – тогда ещё посмотрим, чья возьмёт. Ну а если мы не сдадим острог, обещают всех перебить. Думайте, братья! Против вашей воли не пойду.

– Надо сдаться, не то погибнем бесславно, – морщась от претерпеваемой боли, со стонами просипел Федька Евсеев. Он был покрыт многими ожогами, которых не замечал в горячках боя, теперь же едва стоял на ногах.

Опустил голову Михайла Сапожник. Добрая половина его бороды обгорела, как у многих защитников, руки были покрыты волдырями. После недолгого молчания бывшего атамана Евсеева поддержали старые казаки, затем и все осаждённые.

– Погибнем бесславно, безвестно, – пронёсся приглушённый ропот по толпе.

Толбузин поклонился, покоряясь общему мнению, Ермоген с попом Фёдором благословили соборное решение. У монахов и у попа бороды и подрясники были в подпалинах, глаза затравленные, от всего уставшие, но вид старца Тихона удивил старого Михайлу:

– Все тощие, а ты вроде как даже располнел от поста истинного?!

– А то как же, – неприязненно огрызнулся монах. – Зря болтают, что, пока толстый похудеет, тощий издохнет.

По договорённости в полдень все осаждённые покорно вышли из острога без оружия, понуро встали, ожидая милости от врагов. Их окружили изменники и богдойцы, кто злорадствовал, глядя на них, покорившихся, кто смущался. Все валявшиеся на земле тела были подобраны и наспех преданы миру мёртвых по обрядам своих народов. Изменники вынесли из полуразрушенного острога всё оружие, все вещи, сложили в ряд к ногам маньчжурчких начальников. Толбузин напомнил, что договаривались отпустить с оружием. Фе Пе в новой одежде, в блестящем шлеме с полуаршинным остриём на макушке, стоя рядом с хромым и перекошенным Мыльником, просюсюкал его слова богдойским боярам, те молча ухмыльнулись, иные даже хохотнули, показывая, что безоружные люди на открытом месте могут только умолять, но не требовать.

Затем, по указу воевод, были отделены и отведены в сторону аманаты тунгусских, даурских и других плёмён. Не все из них хотели добровольно идти под власть маньчжур, но их не спрашивали. Мыльник с Федькой Пе, с другими изменниками вышли вперёд и стали призывать побеждённых осознать милость императора Канси, милосердие которого настолько велико, что он считает одной семьёй всю Поднебесную страну и заботится о всех народах, как о собственных детях. От того он и не велел казнить вторгавшихся в его пограничные земли рыжебородых, хотя они это заслужили.

– Врут, иуды! Брешут, чтобы выслужиться! – зароптали между собой побеждённые.

– Может, и не врут, – с печалью вздохнул Михайла Сапожник и крепче сжал руку своей Насти. – Только как жить потом с предательством в душе? Трястись от страха перед божьим судом, ожидая кончины?

Затем толмачи объявили, что все народы азиатской внешности, тем более тунгусы, родственные маньчжурам, должны быть подвластны империи Цин, основанной маньчжурами, а она вскоре распространится до Байкала и Якутского острога. Всем рыжебородым: русичам, черкасам и полякам – милостивый император Канси предлагает службу за высокое жалованье в воинском и земледельческом сословиях.

После таких прелестных слов толпа побеждённых некоторое время озадаченно молчала.

Богдойские дворяне китайского и маньчжурского происхождения стали обходить ряды албазинцев, насильно уводить из них женщин и детей азиатской внешности и отобрали их около сотни. Выкупать родственников было обычным делом с той и другой стороны. Казаки тоже забирали у побеждённых на выкуп женщин с детьми. Кто-то из мужей кидался следом за своими семьями, другие их удерживали:

– Не лезь на рожон! Выкупим или отобьём!

Женщины оглядывались на мужей, те скрипели зубами и обещали вернуться. Несколько пашенных людей перешли на сторону врага, не желая расставаться с жёнами и детьми, богдойцы пообещали вернуть их в прежние хозяйства.

– Ну?! – ухмыляясь, поторопил пленных раненый Мыльник, опираясь на посошок. – Что давали нам ваши цари? Требовали соболей, покрывали приказчиков и воевод в их беззаконии, самодурстве и чванстве, грозили нам отсечением руки и битьём кнутами. А у Канси воины – второе сословие после правителей, пашенные – третье, а купцы, ремесленники, весь прочий сброд стоят ниже крестьянина и чести им меньше, не то что у вас на Руси и в Сибири.

Из толпы осаждённых робко вышли ещё полдесятка пашенных, дети и жёны которых были отведены в сторону. За ними, стыдливо опустив головы, потянулись казаки, защищавшие острог наравне со всеми. Служилые загудели от удивления и возмущения, называя их имена. Воевода Толбузин наблюдал, как убывает его полк, скрипел зубами и хрипел, провожая взглядами каждого изменника: Артюшка Семёнов с братьями Филькой и Макаром, Богдашка Козмин с братом Федотом, Карпунька Семёнов Шингал, Федька Крюк, Пашка Шехудрин, Кирилка Кабанов, Игнашка и Сенька Ивановы, Гришка Дмитриев, Федька Денисов, Стенька Колмак, Стенька Голой, Васька Клуша, Ивашка Дальняя Примета, Васька Шириков… Чем больше их выходило, тем веселей становились лица прежних изменников.

Крепкий, домовитый казак Васька Захаров, ходивший с посольством в Пекин, трижды ходивший на переговоры к богдойцам, растерянно смотрел на отобранную у него жену-полукетку с приткнувшимися к её бокам детьми, они взывали к нему о помощи своими взглядами. Васька не выдержал, опустил голову и шагнул к ним. Так, один за другим, неуверенной вереницей из общего строя побеждённых вышли четыре десятка казаков. Толбузин захрипел, когда увидел среди них своих доверенных послов, ходивших на переговоры, подьячего Петра Хмелёва, бывшего атамана Ивана Войлошникова, Василия Захарова – и со страхом подумал, а не уйдут ли все, оставив его с попами? Но нет, уход прекратился, когда на сторону врага перешло около полусотни перебежчиков.

А богдойцы продолжали выносить из чадящего головёшками острога вещи и муку с зерном. Кажется, они обшарили все закоулки и вынесли всё до последнего гвоздя, согнали воедино стадо коров, бычков, табуны лошадей, погнали их на полдень берегом Амура. Из острога вынесли, положили к ногам мэйрин-чжангина Лантаня воеводский наследный доспех с палашом. Подавленный увиденным предательством доверенных людей Толбузин не стал напоминать о словесном уговоре, только горько пробормотал:

– Теряя голову, по волосам не плачут!

Михайла Сапожник за его плечом тихо возмущался:

– Мы у побеждённых не всё отбирали, оставляли необходимое для жизни.

По настойчивым напоминаниям Толбузина о попранном словесном уговоре, богдойцы всё же вернули острожные струги, дали коней и несколько мешков муки, которой в остроге оставалось много. Монахам, попу, церковному старосте позволили забрать иконы и книги.

Собирался караван в три сотни отпускаемых на волю побеждённых, истерзанных осадой людей. Умученные жаждой, они спустились к реке, отпивались и мылись. Толбузин велел положить раненых в струги, сам собирался идти в бечеве и на шесте. Опасливо оглядываясь по сторонам, к нему спустился Петруха Хмелёв, изменивший подьячий нерчинской приказной избы, из-под прожжённой во многих местах полы зипуна вынул книгу соборного уложения, достал из кармана печать острога и тайком передал Толбузину. Тот, не поднимая глаз на изменника, с презрительной усмешкой, без слов благодарности принял их.

– Пытался прибрать казну – не получилось! – прошептал Петруха, озираясь по сторонам.

Побеждённые албазинцы, окруженные богдойским сопровождением, уже начали двигаться пешком и лодками нахоженным путём вдоль берега Амура. По условиям договора они должны были идти до Урки, перевалить в Олёкму через Становой хребет и сплыть на Лену, тем же путём, которым пришли сюда двадцать лет назад. Соглашаясь на это при переговорах, Толбузин изначально держал на уме хитрость, что они уйдут в Нерчинский острог, вернутся с войском и яростью в сердцах, заново вооружённые, пополненные новыми силами.

Фёдор Евсеев со страшными ожогами стонал и корчился в струге, который тянули бечевой братья Сухановы и церковный староста. Они время от времени поливали его водой, пытаясь облегчить боль. У одного из братьев половина лица была в струпьях и волдырях, другой хромал. В струг были загружены иконы, антиминс и церковная утварь, не представлявшая интереса для победителей. Монах Ермоген, старчески сутулясь и прихрамывая, опустив голову со свесившимися по ключицам сединами, плёлся пешком, с одной небольшой иконой Спаса за спиной. За ним, тяжело переваливаясь с боку на бок, едва тащился белый поп Фёдор с иконой Михайлы архангела. Слегка располневший старец Тихон выглядел бодрей них и нёс на крошнях, доверенную ему Ермогеном икону Богородицы, ликом назад, к головёшкам острога. Соловецкие ссыльные тихо переговаривались между собой. Часть поперечных скитников Тихона, не желавших принимать новый никонианский обряд, переметнулась под власть маньчжур, сам старец сделать этого не смог. Он смирился и возвращался под власть ненавистных ему реформаторов только для того, чтобы быть похороненным на русской земле и по-русски отпетым.

– Не знаю, чья милость хуже, – тяжело переваливаясь с боку на бок, одышливо бормотал в своих раздумьях белый поп. – Наверное, наших царей, не нашего духа, не нашей породы?! Максимка там, у богдойцев, пожалуй, молится привольней: по старине, без униатской ереси. Всё так, а отречься от Руси не могу, как там ни плохо.

– Наши цари не стоят того, чтобы за них радеть и страдать, а всё же Богом помазаны, – уныло соглашался старец Тихон, семеня по разбитой конной тропе. – Умом-то я понимаю, что доброй волей идём на казнь, а изменить не могу, и всё тут. Хоть бы Господь прибрал поскорей, что ли.

– На всё Его воля! – тяжело дыша, обернулся к ним Ермоген, перемалывая в голове свои печальные думы и воспоминания. Он не вступал в споры о церковных обрядах, но соглашался, что измена Святой Руси, которую все они несли в своих сердцах, слишком великий грех, чтобы его можно было как-то оправдать или отмолить.

Караван прошёл мимо выжженной пустоши у Брусяного Камня. Опустив обгоревшие крылья, сиротливо стоял остов ветряной мельницы, кормившей послушников. Несколько немощных стариков выползли из келий, с укором и тоской стали смотреть вслед удалявшимся людям. По щекам Ермогена текли слёзы.

Гонимые путники ночевали возле стана, где обычно останавливались посыльные на пути в Нерчинский острог и обратно. Богдойский конвой, следовавший за измученными албазинцами на лошадях, развёл костры в отдалении от них. Ночью затих и отошёл к Господу Фёдор Евсеев. Последние ленские бунтари, бравшие на саблю воеводский дощаник: Ерофей Творогов, Гришка Аксамитов и Михайла Сапожник, опустили в приамурскую землю его тело, обмытое в великой реке, отпетое и завёрнутое в бересту. Раскинув перекладины, как крылья, взывал к уходившим товарищам поставленный бывшему атаману крест.

– Ничего, ничего! – крестясь, бормотал Толбузин. – Мы ещё вернёмся.

Ночью, несказанно обрадовав воеводу, старец Тихон передал ему сохранённое знамя.

Оставляя за собой могилы и кресты, побеждённые добрели до брошенной Покровской слободы. Там похоронили ещё троих. Федька Москва с обгоревшей рыжей бородой и обожжёнными губами в волдырях чесал подпалины на щеках и шепеляво допытывался какой-то своей правды то у Обрашки Парфёнова, то у монаха Ермогена. Молодые и зрелые годы они положили на вольный Амур – и вот снова уходили отсюда побитыми на закат дня.

– Вернёмся! – сердясь на попутчика и сослуживца, отмахивался от его расспросов и рассуждений Обрашка. – Ты как хочешь, а я Якутский не пойду.

Одежда на старом зейском атамане была в дырах, наполовину сгорела шапка, но тело почти не пострадало. Не умея разговорить его, Федька смахивал кровь с губ и начинал вязаться к Ермогену, угрюмо хромавшему с иконой Спаса за плечами и с посошком в руке.

– Помочь, отче?

Монах мотнул головой, показывая, что в помощи не нуждается.

– А то я ещё ничего, – шлёпал непомерно распухшими губами, – качает мало-мало, но иду. И Богородицу мог бы нести. Да думаю вот, отчего она нас уже другой раз обманула? В Кумарском при осаде многим были от неё видения, что устоим и останемся. В Албазинском, говорят, тоже сулила помощь…

– Кумарский отстояли, – словно очнувшись от дум и молитв, рассеянно ответил Федьке Ермоген так, будто говорил сам с собой. – То, что нас при атамане Онуфрии побили?! Так Ермака тоже побили и войско прогнали. Другие пришли и остались, как вещал им Никола с Можайской иконы. И вы вернётесь. Велика важность, другой раз уходим?! Богородица вещала, что Амур станет нашим, но не говорила, когда.

– Если когда-нибудь, то почто мы свои жизни положили на эту землю? – не унимался Федька Москва.

– Господь призвал, вот и положили! – резко ответил монах, показывая, что не желает говорить.

Хлеб, который богдойцы позволили взять с собой, албазинцы быстро съели и собирали по берегу реки съедобные растения, корни, уснувшую, выброшенную на сушу рыбу, ночами ловили свежую. Прокормиться такому множеству людей подножным кормом было слишком трудно. Конвой богдойцев тоже заголодал в пути, стал редеть, потом и вовсе отстал. На пятый день, при подходе к перелешинской заимке, большинство албазинцев едва держались на ногах от голода и усталости.

Заимка возле устья Урки оказалась неразоренной, неразграбленной, не брошенной. Богдойское войско сюда не дошло. Ивашка Перелешин с сыном Васяткой знали от казаков, посланных воеводой Алексеем в Нерчинский острог, что Албазинский в осаде. Часть покровских слобожан разбежалась по тайге, часть пыталась уйти под защиту осаждённого острога. Перелешины же остались при своём хозяйстве вместе с гулящими работными людьми, но заблаговременно спрятали в лесу ценные вещи, отогнали скот на яланные поляны, закопали в ямы рожь с пшеницей. На их огородах зеленела ботва свёклы, распускала листья капуста. Всё это было тут же подчистую съедено пришедшими людьми.

– Ешьте, не жалейте! – приговаривал Иван, встретив Ермогена земными поклонами. Он вынес всю муку, из которой оголодавшие люди стали делать похлёбку, раскопал яму с зерном.

– С нами пойдёшь? – спрашивали его старые казаки.

– Останусь, куда уж мне?! Если что – тайга спасёт и прокормит. С кочевыми тунгусами дружу. Сноху Марийку они почитают за свою ведунью, внуки растут вольными земледельцами и охотниками, покойная жена рядом. Кто нас ждёт на Лене? Останусь, Господь защитит или приберёт.

– Ненадолго уходим, – поддержал его отощавший воевода Толбузин. – Правда, до Урки еле доволоклись, до Нерчинского идти ещё дольше. – Перекрестился, положив поклоны на крест казакам Онуфрия Степанова, умершим здесь от голода и ран.

– Не дождались помощи от Афони Пашкова, – с болью процедил сквозь зубы Обрашка Парфёнов, шмыгнул облупившимся носом, махнул по нему прожжённым рукавом, тоже перекрестился и поклонился на крест братской могилы. – Воевода Афоня так трясся за свою шкуру, что даже до Албазина не дошёл, как было велено ему царём, нашему войску не помог. Повесил, нет ли его царь за такую службу – не знаю. Да и что им до того?! – указал кивком на могилу бывших сослуживцев.

– А мы вернёмся! – упрямо повторил Толбузин.

– Вернётесь! – со вздохом поддержал воеводу Ермоген. – Только всем нам до Нерчинского не дойти. Ляжем в пути от голода, как они, – указал на крест братской могилы. – Надо разделяться, чтобы прокормиться тайгой. Я и сюда-то еле дошёл. Дойти бы до Лены да предать там Господу свою грешную душу.

Молодой воевода Толбузин, подумав, согласился с монахом:

– В три сотни разом – не дойти. Перемрём или оскотинимся людоедством. Надо разделяться.

В перелешинской заимке албазинцы слегка отъелись и отдохнули. Тут и произошло между ними разделение не по полусотням, которые на оставшемся пути легко могли перебить тунгусы и дауры, но разделение по духу. Одни, хлебнув амурской воли, уже не видели себя на службах в обычных государевых острогах, другие, разуверившись в вольной жизни, готовы были смириться с тем, что стало и укрепилось в Сибири. Слегка залечив в пути раны и ожоги, думал о будущем и Михайла Сапожник, думали Ерофей Творогов и Гришка Аксамитов.

Сам Гришка снаружи пострадал не сильно, у него выгорела душа. Днём он с жадностью хватался за любое дело, которое могло отвлечь от мыслей и воспоминаний. Бессонными ночами хватался за голову и тихо скулил, не в силах забыть вопли горящих в избе жены и детей, которым не помог.

– Не смогу вернуться, лучше уйду на Лену, – каялся попу Фёдору. Тот понял овдовевшего казака и благословил.

Поп тоже едва добрался до перелешинской заимки. До бывшей Покровской слободы он шёл, тяжело переваливаясь с боку на бок, с трудом переставляя толстые ноги, по которым сочилась кровь от стёртых ляжек. Только в слободе, после похорон умерших в пути раненых, для него нашлось место в струге.

В пути соловецкие сидельцы белый поп Фёдор и старец Тихон много говорили между собой и даже спорили, но уже сходились на том, что плетью обуха не перешибёшь и Ермоген прав: менялся старый церковный обряд, но не сама православная вера. «На всё воля Божья». Оба они уже неохотно смирялись с засильем киевских нововведений в церкви, с онемечиваньем в миру. Старец Тихон решил идти в Нерчинский монастырь, основанный Ермогеном, отец Фёдор – в Якутский монастырь, а далее как прикажет тобольский владыка.

– Вернусь в Илимский острог! – сказал старому другу Михайле Сапожнику Ерофей Творогов. – Я прощён, может быть, отыщу родню, как-то там устроюсь.

– А мы с Настицей решили проситься работниками в пустошь на Нерче. Сыновей я бросил, на Лене приткнуться не к кому. Вдруг там Настькин венчанный муж ещё жив, отберёт её у меня. Сухановские Пашка с Федькой не бросили бы нас, кабы не был разорён острог, но им обоим надо служить, чтобы прокормиться, а не маяться с нами, стариками. – Для воинской службы бывший бравый есаул Никифора Черниговского считал себя уже малосильным. Вместе с полюбовной женщиной они рассуждали, что как-то надо дождаться милости Божьей и вернуться туда, где нет ни болезней, ни печалей, но жизнь вечная.

Чтобы не мешать молодым и задорным, не объедать здоровых и сильных, старики, торговые, иные промышленные люди тоже стали просить Толбузина отпустить их на Лену. Воевода удивился, что таковых оказалось сто двадцать человек разных чинов, но дал согласие и отправил в Якутский острог во главе возвращенцев трёх казаков со своими отписками. На старом распутье, у могил, иеромонах и белый поп отслужили молебны о поминовении усопших и о дальнейшем благополучном пути двух отрядов. Защитники Албазина прощались между собой, а Ермоген – ещё и с главной иконой своей жизни, с суровым ликом Богородицы «Слово Плоть Бысть».

– Сказано в Евангелии от Иоанна, – пояснял, – «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… И Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины…»

Люди разных чинов неспешно подходили к иконе, становились на колени и с умилением лобызали её край.

– Неужто это всё? – поднявшись с колен, вскинул на монаха свои стылые глаза Обрашка Парфёнов.

– Это только начало, – устало отвечал ему Ермоген. – Что легко даётся, то легко теряется.

– Хорошее начало, – язвительно зашлёпал опухшими губами Федька Москва. – Другой раз гонят с Амура. А от неё, – кивнул на икону, – были видения и в Комарском, и у вас, в Албазинском, будто Амур наш. Обманула? Или что?

– Говорила, что будет наш, – ничуть не смутившись, не рассердившись, опять терпеливо пояснил Ермоген. – Но не говорила, когда. – В другой раз, теперь уже для всех, в полный голос он сказал: – Это мы, по своим догадкам, решили, что непременно сейчас.

Федька встал на колени, покаянно приложился к иконе обожжёнными губами, шмыгнул мокрым носом:

– Опять на Лену повезёшь? – спросил со слезой в голосе.

– Амурская святыня должна остаться на Амуре, – ответил монах, отстранённо глядя на старого казака выцветшими глазами за сеткой глубоких морщин. – Мне Господь доверил спасти сей лик, когда разбили атамана Онуфрия. Я вынес его на Лену и ушёл за вами, беглецами, из Киренского монастыря для того, чтобы вернуть на Амур. Исполнил, что надлежало, и слава богу! – перекрестился со вздохом.

Старый Перелешин хотел помолиться вместе с ним о своей жене Анне, но монах с печальным и уставшим лицом искал уединения. Он молился всю ночь, прощаясь с любимой иконой, а утром, перед уходом и прощанием разделившегося каравана, со слезами передал её старцу Тихону.

– По силам ли мне, грешному? – взмолился Тихон. Он и раньше был тощим постником, а после осады и пути подрясник висел на нём как на костяке. – Думал и сюда не дойду.

– Я тоже думал, не дойду, но Бог дал сил. Ухожу с Амура другой раз, последний. Не изверился, но совсем обветшал… И духом тоже. Не дал Господь по грехам быть преданными здешней земле, положить начало Амурской Руси. А они вернутся, – указал глазами на распоряжавшегося сборами Толбузина. – Муть осядет, глупость и ересь сгинут, и восстанем из пепла, как не раз вставала наша Русь. Призовёт Господь, буду молить Спасителя за вас, – низко, в пояс, поклонился полку Алексея Толбузина. – Простите мя, грешного, если напрасно обнадёживал и вводил в заблуждение.

Разошлись два людских потока, один перебрёл Урку и пошёл дальше, вверх по Амуру, к слиянию Шилки с Аргунью, другой повернул к Становому хребту по заброшенному бечёвнику, заросшему травой и кустарником. Вскоре на противоположном берегу Амура показались конные богдойцы. Перелешины, увидев их, всей семьёй сели на коней и скрылись в тайге.

Богдойские всадники малым числом следовали за полком Толбузина другим берегом до устья левобережного притока Амазара, а затем и до слива двух рек, дающих начало Амуру. Едва албазинцы повернули на Шилку, враги прислали для переговоров изменников Стеньку Верхотура с товарищами. Те стали пугать толбузинских людей, что на Нерчинский острог идёт бусами и конницей, с пушками и огненным боем то же самое войско, что было под Албазином, убеждали повернуть к Лене-реке.

Стенька так распалился презрением и упрямством бывших соотечественников, что попробовал взывать к их разуму:

– Не будет вам здесь никакой воли! Пожили мало-мало по старине, и на Амур пришла московская свора бояр со своими законами: что ни новый закон, всё им на пользу и против народа. Цари вон дохнут один за другим, а каждый новый пуще прежнего служит папистам и еретикам против своего народа… От них бежите, им же и служите.

– Ты кто теперь? Сте Ве или как-то по-другому кличут? – презрительно усмехнулся на его прельщения воевода, поддержанный насмешками казаков. – Говоришь пока по-русски, но уже в китайской одёжке… Шапку сними, покажи выбритую башку…

– Я вере не изменял, как звали, так и зовут! – отбрехивался Верхотур.

– Слышал от Гришки Мыльника, или как его теперь, Ги Мы? Будто ваш царь Сюань Е заботится о вас, как о родных детях.

– Заботится! – дружно закивали изменники.

– Так что же он вас, иудиных выблядков, заставляет брить головы?

– Для нашей же пользы! – огрызнулся Верхотур, а его товарищи смущённо потупились. – Чтобы вши не заводились.

– И в жёны даёт вам вдов казненных китайцев?!

– У меня мою тунгуску не отбирали.

– Гони их! – возмущённо загалдели казаки, промышленные и пашенные люди. – Нашёл, с кем лясы точить.

Посыльные с позором ушли со стана, но их речи смутили многих толбузинских людей. Особенно приуныли казаки, несмотря на близость Нерчинского острога.

– Ведь всё правильно говорят, – ворчал Обрашка Парфёнов, мостясь на ночлег у тлевшего костра рядом с Фёдькой Москвой. – Но как подумаю: одеться как они, жить среди иноверцев и чужаков, служить им – так душа на дыбы: легче лечь на плаху, чем отречься от Руси, какая она ни есть.

– А они вот как-то могут, – всхлипнул Федька. – Жили рядом, воевали не хуже других, а поманили калачом с мёдом – и предали. Не волей же заманили?! Какая там воля у богдойцев.

Утром люди Толбузина двинулись вверх по Шилке. В её устье воевода оставил четверых албазинских казаков под началом Нестерка Матвеева для наблюдения за врагами. Богдойцы за ними по Шилке не пошли, а полторы сотни человек, готовых с новыми силами биться за Албазин, добрались до Нерчинского острога день в день, ровно через месяц после начала осады. 22 сенодарника, июля 1685 года.

Другой поток, под началом казаков, посланных Толбузиным с отписками в Якутский острог, побрёл пешком по каменистым берегам Урки. Поп Фёдор, считавший себя отдохнувшим и залечившим раны, выдохся уже к полудню, стал спотыкаться, падать и задыхаться. Он то и дело останавливался, садился или становился на четвереньки. У кого было побольше сил, помогали ему не отставать, и он кое-как дошёл до первого стана. Вечером в изнеможении поп упал на землю, не стал делать себе подстилку из травы и кустарника, отказался от куска печёной рыбы.

– Всё! – сказал решительно. – Дальше не пойду, даст Бог – к утру здесь умру.

Никто не стал отговаривать мученика, принимая его решение за обыденное житейское дело. На рассвете, когда путники стали подниматься с лёжек от костров, поп был ещё живым и стал повинно извиняться:

– Всю ночь читал покаянные молитвы и на отход души, не берёт Господь. А вы идите, меня не ждите. Даст Бог, к вечеру отойду.

Задерживаться путники никак не могли. Простились с попом, пытались оставить ему съедобных корешков, но он и от них отказался, слёзно простился с Ермогеном и закрыл глаза. Бывшие спутники ушли, рассуждая между собой, что перелешинская заимка близко, кто-нибудь найдёт тело, опознает и похоронит.

Читая молитвы на отход души, отмахиваясь от комаров, поп Фёдор пролежал почти до полудня. Гнус злил его всё больше и больше, и он давил комаров уже с мстительным озлоблением. Дольше полудня не выдержал, обругал свою душу «холерой», поднялся на четвереньки, потом встал на ноги, опираясь на палки, побрёл в обратную сторону, чтобы умереть поближе к заимке и братской могиле казаков. Так он полз и шёл двое суток и вышел к вернувшимся из тайги насельникам Ивана Перелешина. Его сын с женой и детьми ушли верхами догонять караван возвращенцев на Лену. А те перевалили из верховий Урки в Нюкжу и начали строить струги для дальнейшего пути к Олёкме, а по ней в Лену.

А толбузинским людям не довелось хорошо отдохнуть после осады и пути. Едва они отмылись, отпарились, вдоволь наелись хлеба после голодного перехода, нерчинский воевода, обеспокоенный рассказами об осаде, собрал их на казачий Круг. Его острог при семи полковых пушках толщиной стен мало чем отличался от разрушенного Албазинского. Тот и другой были построены воеводой Воейковым, защищали только от стрел и пуль. Рассказы албазинцев о том, как ядра богдойских пушек разом прошивали насквозь новый и старый остроги, поставленные ещё при Никифоре Черниговском, наводили уныние на нерчинцев.

– Отдохнули, братья?! – заговорил воевода, кивнув собравшимся людям на четыре стороны. – Пять дней ели хлеб вволю, лечили раны, пора и честь знать.

Близость сильного врага чувствовали все собравшиеся. Беда сплотила служилых, промышленных, торговых и пашенных людей. Воевода Власов вышел на казачий Круг, сменив куцый немецкий кафтанишко и лёгкую европейскую шпажонку на казачий жупан и саблю, трёхрогую треуголку переменил на красную шапку дворянского чина.

– Дольше отдыхать никак нельзя. Ваши братья скрываются в тайге, надо их собрать и вернуть, надо узнать, где враг: стоит ли возле сожжёного Албазина, или ушёл?

По указу нерчинского воеводы набралось семь десятков добровольцев из подлечившихся албазинцев и нерчинских казаков. Власов велел выдать им казённые ружья, по два фунта пороха и свинца, по две ручные гранаты, дал всем казённых коней.

Отряд ушёл таёжными тропами к Амуру. Албазинцы, оставшиеся в Нерчинском остроге, залечивали раны и помогали укреплять стены. Албазинский повар Станислав Каурко, истосковавшись по настоящему делу, с жаром бросился выпекать хлеб и варить уху. Попробовав её, воевода Власов замычал от удовольствия и вскинул на него удивлённые глаза.

– Вкусней, кажется, и не едал!

– С солью, с травами, жиром приправленная, – обрадованно залопотал Каурко. – Есть же и в Сибири люди с тонким вкусом! Столько лет в Албазинском готовил еду, хоть бы раз похвалили. Им лишь бы брюхо набить, а чем – всё равно. Дикие, они и есть дикие!

Посланные воеводой ертаулы вернулись целыми, непобитыми с радостным известием, что маньчжуры из Албазинского воеводства ушли, левый берег Амура пуст, острог брошен таким, каким его сдали, а хлеб на полях цел, не убран и не сожжен. Чудно! Неподалёку от разрушенного острога ертаулы встретили кочевавших тунгусов кантагирского рода, своих бывших ненадёжных ясачников. Они сказали, что перед маньчжурским войском являлась большая белая баба на огромном белом коне, топтала копытами их солдат, маньчжуры с китайцами испугались и убежали.

Про тунгусские слухи нерчинский воевода писать не стал, но о том, что богдойцы ушли с левого берега Амура, отправил сообщение в Енисейский острог князю Щербатому.

Едва вернулся отряд разведчиков-ертаулов, к Нерчинскому острогу подошёл полк, присланный в помощь амурским острогам. Забайкальцы с радостью приняли две сотни казаков под началом енисейского сына боярского Афанасия Иванова Бойдона, внука хабаровского и степановского казака. В пути по Забайкалью буряты передали ему иезуита Говеддея, который проповедовал католичество в их улусах. Бойдон, не зная, что с ним делать, оставил иноверца в Селенгинском остроге.

Власов был близко знаком с атаманом-сотником по службе в Енисейском остроге. Теперь Бойдон пришёл ему на выручку в должности казачьего головы. Его полку были приданы из Тобольска десять полковых пушек и тяжёлая мортира, стрелявшая пудовыми ядрами, но Бойдон со своими казаками смог привезти в Нерчинский острог только три пушки, остальные за тяжестью пришлось оставить в Илимском остроге. Но даже то оружие, которое его казаки доставили сюда своей силой: ядра, ручные и пушечные гранаты, порох, свинец, четыре с половиной сотни бердышей несказанно порадовали нерчинского воеводу и албазинцев.

Из Илимского острога, где Бойдоном из-за малолюдства были оставлены семь полковых пушек и тяжёлая мортира, нахоженным путём, открытым Васькой Бугром с товарищами, полк двигался быстрей и вскоре вышел на Лену. В устье Ленского притока Куты казаки должны были получить соль по воеводскому указу. Но всю соль с солеварни уже загрузили верхоленцы во главе со своим торговым человеком. Афанасий отправился спорить и разбираться с ним, по ходу беседы выяснилось, что этот торговый – его родной дядя, младший сын его деда, Семёна Бойдона. Он жил в Верхоленском остроге с семьёй и с престарелой матерью, которую перевёз туда после смерти Ерофея Хабарова и своего отца.

Родственники крепко обнялись, спор о соли был тут же улажен. Старший Бойдон стал зазывать племянника к себе, благословиться в дальнейший путь у родной бабушки. Афанасий не устоял перед соблазном, возложил команду полком на одного из своих сотников, отправил казаков с грузом к Байкалу, а сам с обретённым дядькой поднялся по Лене до Верхоленского острога. Бурятка-бабушка была до слёз тронута встречей с внуком и тем, что он заговорил с ней по-бурятски. За пару дней гостевания Афанасий высмотрел дядькину соседку, незамужнюю пятнадцатилетнюю красавицу. Старый Бойдон, заметив тоску в глазах племянника и догадавшись о её причине, взялся высватать ему жену.

– Куда мне? – смущённо краснея, стал неуверенно отговариваться Афанасий. – Она моложе меня лет на десять, а то и больше.

– Казак в седле – невеста в люльке! – рассмеялся дядька, а бабушка взялась узнать, приглянулся ли её внук соседке.

К радости всех домочадцев, дело быстро сладилось, но за недостатком времени до свадьбы не дошло. Молодые обручились, им позволили поцеловаться, и Афанасий поспешил догонять свой полк, тянущий груз к Байкалу. И вот наконец показался Нерчинский острог, куда казачий голова привёл всего лишь треть людей, собранных под Енисейском для отправки на Амур. После долгого и трудного перехода поредевшему полку требовался отдых, но уже первый ночлег казаков закончился дракой. Атаман-сотник Иван Базунов собрал за корчагой браги своих друзей: Артюшку Толмача, Сеньку Киселёва, Андрюшку Фадеева, в их компанию затесался новоприезжий казак Яшка Зовей. За питьём они обыденно перессорились, и Артюшка Толмач пырнул ножом атамана. Корчагу в драке перевернули и выпустили на пол питейной избы.

– Не самое худшее, что было в пути, – с печалью оправдался перед воеводой казачий голова Бойдон и отказался от отдыха. – Слишком уж мирно у тебя и спокойно. Нам такая жизнь в тягость.

Во главе войска, отправляемого на Амур, Власов поставил Алексея Толбузина и приказал казачьему голове быть у него, албазинского воеводы, в полном подчинении и послушании. Дорожа каждым летним днём, опасаясь новых драк и скандалов, он отправил к Албазину сто девяносто восемь казаков Бойдона и двух московских пушкарей, чтобы сжать неубранный хлеб.

С медной пушкой и двадцатью ядрами, вооруженный бердышами и пищалями, скандальный полк казачьего головы на казенных лошадях ускакал левым берегом Амура. Алексею Толбузину с двумя сотнями новоприборных людей и со ста двадцатью албазинцами Власов приказал высмотреть на левом берегу Амура удобное место и по острить новый острог по чертежам, присланным из Москвы, вернул ему знамя Албазинского воеводства, с невыветрившимся запахом пожара, дал барабан и четыре медных пушки. На этот раз казаки уходили на Амур хорошо вооружёнными, а новоприборные промышленные и пашенные люди получили бердыши, пищали, по паре ручных гранат, по два фунта пороха и свинца. С албазинцами, с новоприборными и прибывшими бойдоновскими казаками набиралось войско в пятьсот четырнадцать стволов, к ним добровольно примкнули полторы сотни промышленных и пашенных людей, желавших отвоевать свои заимки, жён и детей, угнанных маньчжурами.

Возвращался на Амур и церковный староста Василий Ерофеев с вывезенными из Албазина иконами, книгами, церковной утварью и антиминсом, присланным светлой памяти схимонахом и бывшим тобольским владыкой, хотя попа войску не дали ни чёрного, ни белого. Воевода Власов обещал поискать и прислать его позже, духовные чины был вне его власти.

Мишка Сапожник с Настей душевно простились с молодыми казаками Федькой и Пашкой Сухановыми, которые после осады легко различались: один – со шрамлёной половиной лица, другой с обожженными руками всё ещё прихрамывал. Вместе со старцем Тихоном и с полудюжиной престарелых албазинцев они с печальными лицами наблюдали сборы войска, а проводив его, с обречённым видом отправились в Нерчинский монастырь, основанный отцом Ермогеном на месте старого Нерчинского острога в семи верстах выше нынешнего. Громоздкую икону Ермогеновой Богородицы тощий старец Тихон нёс на себе. Повар Каурко быстро отъелся, отстирал свой колпак, стал прежним – полным, гладким, с вислыми щеками и блестящей лысиной. Вдохновлённый похвалами воеводы Власова, он уже шумно верховодил в поварне Нерчинского острога, о возвращении в Албазин не думал.

Бойдоновские казаки рысили по суше и быстро добрались до сожженного острога. Толбузин вёз своих людей, пушки и боезапас водным путём, стругами и плотами. Сплавляясь по степенным водам Амура, он внимательно осматривал золотящийся редкой позолотой листвы левый берег реки, сухие, возвышенные острова. Вода Амура пахла отнерестившейся рыбой, сплавлявшейся из притоков к морю.

Мимо Лавкаева городища и перелешинской деревни казаки пройти не могли.

– Никак нельзя не помянуть собратьев Онуфрия Степанова! – в полный голос закричал Федька Москва, едва завиднелось устье Урки. Его обгоревшая борода была коротко выровнена, кафтан залатан, он слегка отъелся на нерчинских харчах, обожженные губы зажили, казак опять был вздорен и многословен.

Обрашка Парфёнов с прежними подпалинами в бороде, с неменявшимся лицом, смолоду продубленным солнцем и ледяными ветрами, сидел в струге на загребном весле. Он обернулся всем торсом с негнущейся волчьей шеей, бросил скользящий взгляд на берег и, откидываясь всем телом, стал выгребать к суше.

Плоты с грузом поплыли дальше. Струги один за другим причалили к берегу. Староста Ерофеев достал икону казачьего покровителя Егория Храброго. Братья Сухановы вытянули нос струга на галечник. Все думали, что в брошенной перелешинской деревне никого нет, но на берег вышел сам Иван. Свежий речной ветерок шевелил его бороду и волосы с густой проседью. Следом за ним, к удивлению всех прибывших, опираясь на костыли, выполз отец Фёдор.

– Вот так дела! – удивился воевода Толбузин. – Я же тебя отправлял на Лену? А у нас как раз попа нет.

– Ты отправил, Господь вернул, велел идти, куда был послан благословением покойного владыки Корнилия, – перекрестился поп, зависая на костылях, упиравшихся ему в подмышки.

С иконой в руках к нему радостно подошёл церковный староста порушенной Воскресенской церкви.

– Вот и славненько! – обнял попа. – Отпоём панихиду по полному чину.

– И вы, молодые, возвращаетесь?! – Отец Фёдор с умилением в лице взглянул на братьев Сухановых, когда-то служивших при нём пономарями.

– Какие же мы молодые?! – едва не в один голос запротестовали они. – Проводили в монастырь дядьку Михайлу с тёткой Настей, а сами домой.

Помянув молитвой степановских казаков и казачку Анну, толбузинские струги отправились дальше догонять проплывшие мимо деревни плоты. Поп Фёдор с кряхтением и молитвами уселся в лодку церковного старосты и отправился в обратный путь, слёзно поглядывая на берег, вспоминая, как тяжко было идти по нему, на плаву поминая всех умерших на том пути.

На какое-то время караван Толбузина остановился возле выжженной Спасской обители. Воевода поднялся на крутой скальный берег, осмотрел окрестности, где воевода Воейков хотел строить новый острог, и решил, что нет места лучше прежнего, Албазинского.

27 серпеня-августа, перед Анной-Скирдницей, при первых заморозках плывущие Амуром люди почуяли запах застаревшей гари, затем высадились на берег против бывшего посада, скинули шапки, поднялись к разрушенному острогу. На яру под ласковым осенним солнцем печально истлевали вывороченный, поваленный и обгоревший тын нового острога, поставленного по указу воеводы Воейкова, и старого Черниговского внутри него. Всё выглядело жалким и беспомощным против проломных богдойских пушек. Земля, обнесённая рвом, была покрыта золой и углями. На руинах сотни ворон надрывными воплями отпевали наспех похороненные тела убитых мужчин, женщин и детей.

– Церковь была разбита, но не горела, – всхлипнул Василий Ерофеев. – Это уже после нас сожгли до головёшек.

– Попустил Господь по грехам нашим! – закрестился поп Фёдор, которого под руки затащили на яр по сохранившемуся ступенчатому спуску к Амуру.

Бойдоновские казаки стояли табором у реки, жали и складывали в скирды осыпавшуюся пшеницу. На лугах и сжатых полях мирно паслись их кони. Среди казаков Толбузин высмотрел работавшего китайца в халате и широкой островерхой шляпе.

– А это кто? – удивившись, спросил Бойдона. – Пленный?

– Прятался здесь, нашли на руинах, сдался добровольно, назвался Ван Цзынем, – ответил казачий голова. – Хорошо работает, старательно учит наш язык. Толкует уже знаками, что бежал от маньчжур. Они казнили его отца – рулевого, за то, что посадил бус на мель. От него мы узнали, что богдойцы и наши изменники ушли с Амура на юг Китая воевать очередное народное восстание против инородческой власти.

Китайцы всё ещё бунтовали против маньчжур с их добрейшим и справедливейшим императором Сюань Е с титулом Канси – «спокойствие и мир»

Кончалось лето. В лучшие времена в этих местах в это время готовились к встрече Семёнова дня и Нового года по православному счислению. Теперь же, не боясь прогневить Господа, всё войско работало в будни и праздники. Казаки, промышленные и крестьяне молотили хлеб, разбирали полусожжённый острог, вытаскивали из рвов и перезахоранивали наспех присыпанные там тела. По московскому плану новые стены клали городом с основанием восьмиметровой толщины. Опыт пережитой осады пошёл всем впрок. Толбузин не велел рубить крепостных башен, хотя этого требовал нерчинский воевода Иван Власов. Для удобного прострела подступов к стенам крепости албазинский воевода по европейской науке возводил бастионы: малые крепости, примыкавшие к основным стенам, укрепленные по верху фашинами – связками прутьев в несколько обхватов, с бойницами между ними.

Урожай на оставленных и чудом не выжженных полях был обильным. В том, что богдойцы вернутся и осада продолжится, никто из прибывших и вернувшихся людей не сомневался. Опасность сплотила албазинцев, промышленных, пашенных и буйных бойдоновских казаков, собранных по разным острогам и городам Сибири. Работали все, не отлынивая от насущных дел. До холодов люди убрали хлеб на полях. На крестьянских заимках зерно уже осыпалось на пашню, сжать пшеницу там не успели, но и того, что сняли с полей, должно было хватить на год. Из руин вставала новая крепость, земляной город, обнесённый рвом двухметровой глубины с валами, тайными лазами, с землянками и подземными переходами, с укреплёнными бастионами и крепкими, непробойными стенами.

Церковь тоже устроили под землёй. Албазинский поп Фёдор с церковным старостой и пономарём Василием Ерофеевым служили литургии по праздникам и читали молебны. В ежедневном ожидании боёв постоянно молились даже самые отчаянные и буйные казаки, ни в грош не ценившие собственных жизней. Возможность явить геройство во славу Божью давала им надежду на прощение прежних грехов и милостивый суд после непостыдной кончины. На кончину мирную уже мало кто надеялся.

Густо плыл по реке жёлтый лист берёз и осин, при высоком солнце на воде поблёскивали первые редкие льдинки. Караульный заметил в верховьях приближавшийся к острогу четырёхвесельный струг, крикнул товарищам:

– Наверное, опять из Нерчинского с пушками и боезапасом!

Ему попался на глаза Василий Ерофеев, приставший к убийцам Обухова на Лене. По его зову церковный староста поднялся на стену, долго высматривал плывущих и сказал, что в лодке пять человек. Четверо из них поспешно взмахивали вёслами, пятый сидел на корме.

– Да это же Мишка Сапожник! А на корме баба. Похоже, его Настя.

– Чего бы ему возвращаться? Вроде в монастырь собирался, – удивился караульный казак.

– Наверное, не приняли с полюбовной присухой, а Мишку от Настицы силком не оторвать, – пробормотал церковный староста то ли с завистью, то ли с обидой в голосе.

Пока на стене крепости рассуждали и строили догадки, стало очевидным, что возвращаются старые казаки, решившие на закате дней проситься в монастырские послушники. Братья Сухановы весело сбежали к воде, пахнувшей им в лица осенней стужей и сыростью, подождали, когда гребцы подойдут ближе к берегу, ухватили нос струга, тёсанного из свежего леса, со смолой между досок, не потерявших своей желтизны. Старики были разгорячены греблей и легко одеты. Настя, зябко кутаясь в Мишкину нагольную шубу, ласково взглянула на встречавших молодцов.

– Здорово живёте, старики! – весело поприветствовали они прибывших. – Вот уж не ждали. Думали, молитесь за нас, грешных.

– Молились, ажно руки чуть не отвалились! – проворчал Михайла. Перекинул через борт ноги в бахилах, густо смазанных рыбьим жиром, за ним ступили в воду другие албазинские и зейские старики. Вместе с братьями Сухановыми они наполовину вытянули струг из воды. Настя поднялась в рост, взмахивая руками и ойкая, сошла на галечник берега.

– Не взяли в монастырь по грехам? – вязались с расспросами встречавшие братья.

Сапожник раздражённо отмахнулся:

– Бог рассудит, у кого грехов больше. Прежде здесь не голодали. Поди, прокормите и нас, а мы на что-нибудь сгодимся?!

– Прокормим! – за всех ответил спустившийся к воде Алексей Толбузин и тоже спросил: – Что случилось-то?

В крепости четверо албазинских стариков, переживших осаду, рассказали, что пришли в монастырь вместе со старцем Тихоном и его послушниками, с Ермогеновой Богородицей. Поклонились игумену, так, мол, и так, примите стариков кого в послушники, кого во вкладчики, кого в работники. А игумен, ну прямо как покойный Обухов, нос задрал, щёки надул: «Почистите для начала наши нужники, а мы на вас посмотрим». Тихон ему: «Что на нас смотреть? Мы осаду пережили. Наша слава идёт впереди нас». А игумен: «Вот уже и ясно, что вы мучимы грехом гордыни». Тихон за словом в карман не лез, он и Албазинскую и Соловецкую резню пережил: «Гордыня, – говорит, – когда получаешь удовольствие от того, что унижаешь зависимого, а не кланяешься тем, от кого зависишь». Развернулся и ушёл. Ну и на нас будто из нужника пахнуло прежней ленской жизнью, мы тоже ушли. Старец с иконой и послушниками отправился в Селенгинский монастырь, а мы обратно: думаем, лучшие годы прожили на Амуре, здесь и предадим Господу души. Случалось, и тут было тошно от присылаемых начальствующих, а там и вовсе жить непосильно. Это как надо исползать на брюхе свою старость, чтобы быть отпетым и погребённым. Пусть Бог Сам судит грехи наши.

Той же осенью сильно одряхлевший в пути чёрный поп Ермоген с иконой Спаса Нерукотворного добрался до Усть-Киренского Троицкого монастыря, который начинал строить двадцать три года назад, из которого двадцать лет как ушёл с этой самой иконой. Из прежних чернецов, строивших монастырь, в живых оставался только Иосиф, теперь он был старцем в чине строителя. Умер, оставленный Ермогеном вместо себя Варлаам, перемерла вся бывшая при нём братия. Теперь под началом Иосифа молились и трудились сорок пять чернецов, больных и увечных стариков.

– Примите мя, грешного и блудного сына! – пал на колени Ермоген перед воротами монастыря, был узнан Иосифом и местными жителями, с состраданием и почётом принят в монастырь.

В Албазине до холодов предзимника ноября пашенные не восстанавливали своих заимок, промышленные далеко от Албазинской крепости не ходили, казаки не искали прежних ясачников. Пока не заледенела почва, все рыли землю, укладывали стены, но успели поднять их только на три с половиной метра. Вернувшийся вместе с албазинцами гулящий Вторка углублял колодец. Вода в нём держалась уже едва ли не в пояс коротконогому колодезнику. Хоромных строений в крепости срубили совсем мало: оружейная изба, пороховой погреб, обложенный камнями, и сама церковь были надёжно упрятаны под землю. С холодами и снегом казаки решили, что нападений не будет до следующего лета. Пашенные разошлись восстанавливать свои заимки, промышленные – в тайгу на промыслы. Казаки зимовали в острожных куренях, отрытых в грунте внутреннего вала, и всю зиму продолжали укреплять бастионы с бойницами.

Ждали врага и в Нерчинском остроге. Воевода Иван Власов помнил об Албазине, который снова должен был принять на себя первый удар богдойцев. По льду Амура конными подводами воевода переправлял туда новое оружие и боевой припас. Зимой Толбузин принял от него больше шестидесяти пудов пороха, столько же свинца, тяжёлую мортиру, стрелявшую пудовыми ядрами, пушки, привезённые из Илимского острога, железные ядра, пушечные и ручные гранаты. На этот раз вся Сибирь основательно готовилась к осаде Албазина.

Той же весной, когда посольский обоз вышел из Тобольска, в Албазин стали возвращаться пашенные люди с дальних заимок. Они говорили, что там появляются конные маньчжуры. С новостями и слухами от тунгусов о приближавшемся войске из тайги выходили промышленные люди. Неспешно и осторожно враг снова приближался, и все же албазинцы успели вспахать и засеять хлебные поля. Работали они с оглядкой, с оружием под руками, ожидая барабанного боя, призывающего в крепость. При новом Албазине было уже около пятисот лошадей. В ожидании врагов их отогнали за гору на таёжные поляны. За табунами присматривали бойдоновские казаки. Настороженно и опасливо албазинцы пережили хлеборост-июнь, встретили Аграфену-Купальницу, пошёл на убыль день: лето – на жару, солнце – на зиму. Поп Фёдор и церковный староста Василий Ерофеев отслужили литургию на Петровки и отпраздновали окончание летнего поста.

А враг приближался: бойдоновские казаки при отогнанных за гору табунах были убиты, лошади угнаны: это была уже гроза, а не её отголоски. Вскоре казачьи отъезжие караулы высмотрели приближение маньчжурской конницы.

Буря началась седьмого дня месяца сенодарника-июля, на преподобных Фому и Евдокию. За островом, против крепости показались китайские бусы под парусами. Один за другим они снова шли и шли вверх по Амуру, обходя Албазинскую крепость. Караульные опять сбивались, считая, сколько же их. На этот раз часть богдойского войска высадилась на острове против Албазина и сразу же принялась основательно обустраиваться: работные китайцы в соломенных шляпах начали копать вал, огораживаться острогом, за ним собиралась маньчжурская сила. На противоположном берегу Амура тоже устраивалось укрепление. В двухстах саженях выше крепости, на Амурском берегу, появились солдаты с работными людьми и тоже сразу же стали копать вал. За ними гарцевали конные латники, обошедшие крепость стороной. Это была уже война, и, как на войне, Толбузин велел поднять над Албазином стяг воеводства. От врагов, размахивая руками, прискакали вестовые, оставили возле надолбов прелестные письма и ускакали обратно. Воевода и казачий голова наблюдали за противником с северного бастиона.

– Будем читать? – спросил Толбузина Бойдон.

– Что их читать? И так всё ясно: сдайтесь без боя, будет всем воля или почётная служба их царю, – со злой усмешкой ответил Толбузин и спросил: – Как думаешь, когда начнут пальбу?

Бойдон пожал дюжими плечами и указал на восток. Там так же саженях в двухстах недосягаемые для пушек крепости, как муравьи, суетились и насыпали вал работные люди.

– Грамотно начинают осаду, – кивнул в их сторону. – Окружат нас со всех сторон, начнут бить из пушек и приближаться для штурма.

– День, а то и два ещё есть, – морща лоб, пробормотал Толбузин. – На наше раздумье и их приближение. Чудно! Изменников не вижу. Наших ружей много, а их нет. Прошлый раз гнали в первых рядах.

Сделав валы с трёх сторон, недосягаемые для албазинских пушек маньчжурские работные, как земляные муравьи или кроты, стали рыть извилистые окопы в направлении крепости и приближаться к ней. За валами ставили туры – корзины без дна, наполненные землёй, к ним подтягивали станки для огненных стрел. Двенадцатого дня сенодарника-июля, на Прокла-Великие Росы, с раннего утра загрохотали дальнобойные маньчжурские пушки. Разбрасывая щепу и землю, пробойные ядра на излёте вязли в толстых стенах крепости, не причиняя Албазину большого вреда. Толбузин с Бойдоном поднимались с одного бастиона на другой, наблюдали за противником. Без малого семь сотен казаков и новоприборных людей, готовых к бою, томились в ожидании приказа и молча сопровождали начальствующих вопрошающими взглядами.

С западного бастиона пушкари крикнули, что с острова к выжженному посаду плывёт много бусов с воинскими людьми. Воевода с казачьим головой, одетым к бою в якутский куяк, защищавший тело почти до колен, спешно поднялись и высмотрели из бойниц войско, явно собиравшееся высадиться на берег.

– Поспешили однако! – Бойдон неприязненно оскалил зубы в редкой бороде, обметавшей щёки. – Недооценили нас.

– А начинали по латинянской науке, – согласился Толбузин, внимательно наблюдая за приближающимися бусами. – Слышал от отца, ляхи так же брали наши крепости. Ну, давай, полковник! Покажи своих удальцов!

Бойдон, погромыхивая железными пластинами куяка, едва не кубарем скатился вниз, покрыл голову железной каской – ерихонской шапкой, закричал, размахивая саблей:

– Воры, буяны, головорезы! Приспело настоящее дело. Покажем же нашу удаль, покроем себя славой в очах Господних!

Заждавшиеся боя казаки восторженно загудели. В большинстве своём они были без куяков и шлемов, в рубахах, с бердышами наперевес, ринулись во внешний ров через прорытые проходы, растеклись по нему, ожидая следующей команды. Старые албазинцы и промышленные с дальнобойными винтовыми пищалями разбежались по стенам крепости. Братья Сухановы вынесли на бастион иконы. Поп Фёдор с отчаяньем взглянул на крутую лестницу и замотал головой. Забраться наверх ему было не под силу. Вместо него туда поднялся церковный староста, отдышался. Один внизу, другой вверху, громко запели, обращаясь к святым покровителям русского войска.

Толбузин выждал, когда богдойцы вытянут бусы на сушу и начнут выгружать приготовленные для штурма лестницы и доски. Застучала дробь барабана, подавая условный сигнал. С бастиона крепости загрохотали пушки, со стен – крепостные пищали. Удивляя вражеский десант, ядра долетали до бусов. Две сотни казаков, разъярённых долгим, томительным ожиданием, с яростным воем выскочили из внешнего рва, протиснулись сквозь надолбы и скатились на низинный берег, круша на своём пути не успевших рассредоточиться врагов. Маньчжуры и китайцы, не ждавшие нападения, давя друг друга, ринулись обратно к бусам, стали сталкивать их на воду. Казаки рубили бегущих, секли тонкие борта и днища судов.

Командующий богдойским войском, наблюдая с острова за избиением своих людей, посланных, чтобы отвлечь осаждённых от восточной и северной стен, закричал от негодования, стал махать саблей и в ярости зарубил стоявшего рядом воеводу, руководившего высадкой десанта.

Казаки, пьяные от пролитой крови, ещё только входили в раж, когда со стены крепости загрохотал барабан, приказывая вернуться. Сам казачий голова, бившийся в первом ряду, был рассержен этим приказом, ему казалось, что всё только началось и победа близка, но услышал грохот своих пушек и залповую стрельбу пищалей с восточной и северной стен. Размахивая саблей, он стал кричать, останавливая казаков, вынуждая отступить и скрыться в крепости. Разгорячённые, злые от неутолённых страстей, они стали отходить, прикрываемые боем пушек и стрельбой с бастиона, подбирая убитых и тяжело раненных. При этом им удалось захватить часть выгруженного с бусов провианта.

Порубленный десант богдойцев отчасти добился своего. С севера к крепости продвинулись вражеская пехота и пушкари. Работные люди врага поспешно копали ров в уже шестидесяти саженях от надолбов крепости. Летела земля с их лопат, на глазах поднималась близкая преграда, третий ров, окружающий крепость, при этом шла непрерывная стрельбы с дальнего рубежа. Под прикрытием растущего на глазах вала богдойцы подтаскивали ещё ближе к стенам свои пушки и станки, мечущие огненные стрелы. Казаки, промышленные, пашенные, выжившие после первой осады, хорошо помнили их и острожные пожары, многие имели шрамы от ожогов того времени.

– Удальцы-молодцы! – похвалил вернувшихся казаков воевода. – Теперь у нас другая забота… – Указал на север и в верховья Амура: – Захватить раскаты, спалить огненные станки, уволочь или хотя бы испортить пушки: набить их порохом, приткнуть к земле и взорвать.

День был пасмурный, казалось, вот-вот неподвижные свинцовые тучи наберут в себя тьмы и обрушатся ливнем, но неожиданный верховой ветер развеял их, и за Амуром блеснуло закатное солнце. Московский пушкарь повинно жаловался воеводе, что при стрельбе по десанту раздуло одну из медных пушек.

– Жаль, – мимоходом обронил Толбузин. – Но ты ловок в стрельбе. Не думал, что побьёшь бусы. Нагнал страху на врагов, помог казакам.

На острове, в стане маньчжурского командования, по приказу командующего мэйрин-чжангина казнили несколько командиров десанта, допустивших беспорядочное отступление, давку и гибель доброй сотни пехотинцев. Той же ночью в полутора сотнях шагов от стен крепости поднялись высокие валы. Их укрепили связками прутьев – фашинами и турами, торопливо устраивали бойницы. По прорытым к ним траншеям от первого и второго валов враг подтягивал пушки.

В это время поп Фёдор и церковный староста, рукоположенный им в дьяконы, застелив пол церковной землянки китайскими платками, велели сложить на них убитых и умерших от ран в ряд, тело к телу, зажгли свечи и начали отпевание.

Очередное летнее утро с голубым небом и белой половинкой луны, обкусанной коварным западом, началось с непрерывной прицельной пальбы. Албазин огрызался на десяток вражеских выстрелов одним, при этом удивлял богдойцев точностью попаданий. Особо метким был один из московских пушкарей, приданных нерчинским воеводой полку Толбузина. На ближних валах, возведённых под прикрытием дальних, враг установил пушки и станки, мечущие огненные стрелы. Старые албазинцы, помня пожары, стали опасливо поторапливать воеводу. Толбузин бегал с бастиона на бастион, высматривая подступавших врагов, кричал и спрашивал, не видит ли кто изменников? Выискивали их и албазинцы, пережившие прошлую осаду, всем хотелось в первую очередь расправиться с ними.

Толбузин собрал три сотни добровольцев из бойдоновских и албазинских казаков. Один отряд предстояло вести в бой Бойдону, другим хотел командовать он сам, чему возмутились все осаждённые: по их разумению, воевода должен оставаться за стенами. Осудил Толбузина и Бойдон.

– Нельзя тебе бросать крепость!

– Скрипя зубами, воевода смирился с соборным решением.

– Тогда сами выбирайте атамана!

Казаки кликнули бойдоновского сотника Базунова.

Оставив крепость, отряды повторили рукопашный удар: по команде разом выскочили из крепостного рва, под ружейным и пушечным прикрытием броском добежали до вражеского вала, побросали за него ручные гранаты, разметали пушкарей и работных китайцев, захватили раскаты. Пока одни рубились с врагом, другие набивали порохом их пушки, стаскивали к огнемётным деревянным станкам длинные стрелы, обмотанные просмоленным тряпьём, подожгли фашины и станки. Взметнулось пламя, одна за другой стали рваться пушки. В горячке боя из крепости раздался тревожный бой барабана, приказывавший вернуться.

На албазинский десант неслась боевая конница, отборное маньчжурское войско. Всадники в красных плоских шапках с белой тульей, с короткими саблями, с сайдаками за спиной и с пиками быстро надвигались на захваченный вал. В Смутное время под Москвой европейские рейтары умыли казаков кровью, но научили пехоту противостоять коннице.

– Становись, братья! – кричал Бойдон, указывая саблей порядок отступления. – Дружно отходим. Если не побежим – вернёмся живы!

Строй в несколько рядов ощетинился бердышами и быстрыми шагами попятился к крепости. Всадники с пиками наперевес стали рассыпаться серпом и охватывать их с флангов. Со стен крепости начали бить по ним из ружей и пушек, загрохотали крупнокалиберные мушкеты и крепостные пищали, не давая всадникам охватить отступавшие отряды с боков. Но всадники, прикрытые отступавшими, начали в упор расстреливать из луков их первые ряды. В большинстве своём казаки и добровольцы были без лат, кольчуг, куяков и шлемов. Тяжело раненные висли на руках товарищей, убитые оставались под копытами конницы.

Едва албазинцы подошли к надолбам, с бастионов почти в упор по ним стали палить залпами. Ржали и бились на земле раненые кони, волочились и корчились тела всадников, живые метались, размахивая саблями, стреляли из луков. На некоторое время конница была смята и отброшена, албазинцы скатились в крепостной ров. Казаки со стен смотрели на оставленные тела товарищей и торопливо молились, перезаряжая ружья.

Были убитые, было много раненых. У самых надолбов сбитого с ног Бойдона казаки подхватили под руки и приволокли в крепость. На этот раз нападение случилось настолько дерзким и неожиданным, что всадники, пометавшись на безопасном расстоянии, в бессилии и замешательстве зарысили к своим острожкам.

– Молодцы-удальцы! – криком перекрывая грохот усилившейся канонады, хвалил воевода разгорячённых, вернувшихся в крепость бойцов. – Не скажу, чья сотня рубилась лучше. В ближнем бою они нам не ровня. При прошлой осаде мы только оборонялись и дорого заплатили за это.

Афанасий Бойдон, ещё не вложив сабли в ножны, сидел на земле под стеной, выдирал стрелы и перетягивал раны на ногах. Легко раненный атаман-сотник Иван Базунов помогал ему останавливать кровь. Якутский куяк Бойдона, набранный из железных бляшек, был порван в нескольких местах, по руке тоже сочилась кровь.

– Чудно! – переводя дыхание и скрипя зубами от боли, хрипел раненый казачий голова. – Средь пушкарей у них паписты с бабьими мордами, ряженные в богдойские халаты и шапки. Двоих я зарубил.

– Иезуиты! – презрительно скривился Толбузин. – В прошлый раз тоже были. Спасскую обитель сожгли, но иконы и псалтыри дали вынести. Оттого-то богдойцы воюют по латинянской науке, что паписты на их службе.

В отместку за дерзкое нападение маньчжуры били по крепости со всех четырёх сторон, не жалея пороху, многие их ядра не долетали даже до надолбов. Албазинские пушкари отвечали на вражескую канонаду редкими выстрелами. Над крепостью клубился тухлый запах сгоревшего пороха и оседал на бойцов, укрывшихся за стенами. Ветра не было. Никто не заметил, как он стих. Устало обвисло знамя со Спасом и Богородицей, с не родившимся ещё Божьим Сыном под Её грудью.

– Наших изменников не было! – обступили Толбузина вернувшиеся казаки. – Не то порубили бы по твоему наказу.

– Жаль! Сильно хотелось вздёрнуть на дыбе Ивашку Войлошника и Петрушку Хмелёва. Предали, кому больше всех верил. Ладно, Васька Захаров: кабы только на бабу, а то ведь и за детей тоже. Бог ему судья!

– Их отправили воевать китайцев! – оторвавшись от ран казачьего головы, крикнул атаман, перекрывая голосом грохот маньчжурской канонады. – Перебежчик, Ванька Цыш, сказал, что там они воюют.

Китаец Ван, скрывавшийся от маньчжур на пепелище старого острога, охотно и упорно учил русский язык. Его берегли, надеясь получить своего толмача. В боях он не участвовал, но понимал в намерениях врага больше русских людей и давал полезные советы.

Конные латники погарцевали возле ближнего вала, у догоравших фашин и станков. С бастионов Албазина пустили по ним несколько пушечных гранат, постреляли из ружей и, к удивлению осаждённых, вражеский обстрел стих.

Казаки, участвовавшие в вылазках, высыпали в крепостной ров, перелезли через его привал, стали собирать оружие, снимать латы с убитых всадников, поползли, чтобы подобрать тела убитых товарищей. По-воински не обмытые водой их сложили в церковной землянке на тела убитых в предыдущем бою. Поп Фёдор с церковным старостой Ерофеевым, теснясь возле икон и слёзно хлюпая носами, снова начали отпевание.

«Где хоронить?» – ломал голову Толбузин, подпевая вместе со всеми: «Упокой, Господи души усопших раб твоих!..» Казаки и добровольцы из промышленных, пашенных и гулящих людей тоже думали об этом. Прежнее, старое кладбище было на открытом месте под прицелом вражеской артиллерии, да и не дело – тайком хоронить товарищей, не приходить к ним в поминальные дни и праздники. Убитые и сгоревшие при первой осаде острога, присыпанные слоем земли, тоже оставались лежать в землянке пекаря Каурко, не дождавшиеся чинного захоронения.

«Прикопаем в крепости, как прошлый раз!» – решил воевода. Вместе со всеми он допел: «Вечная память!», посоветовался с попом и старостой, закончившими отпевание.

– Придёт подмога, отобьёмся и всех перезахороним, – объявил, ждавшим его решения товарищам. – Помолчав, добавил: – Ведь мы вернулись…

– Прошлый раз тоже ждали подмоги, не дождались! – со вздохами пробормотал Михайла Сапожник, взял за руку свою Настю, взглянул ей в глаза. – Не пожалеешь, что пошла со мной, а не с Ермогеном?

– Нет, милый! – с печальной и ласковой улыбкой ответила она. И казалось, посветлели лица, не только людей, видевших старика и его престарелую присуху, но и упокоившихся защитников крепости.

За дальним валом, как грибы из земли, выросли два небольших острожка, и с каждым днем вокруг них собиралось всё больше юрт. Оттуда маньчжурские бояре командовали полками-знамёнами левого берега Амура. Утром, едва заалел над хребтом краешек солнца, от одного из острожков, размахивая флагом, зарысили для переговоров три вражеских всадника. Вблизи надолбов один из них на хорошем русском языке стал кричать, предлагая Толбузину сделать перемирие, чтобы забрать убитых и тяжело раненных.

– Ты кто? – спросил его с бастиона воевода.

Никто из казаков не узнавал изменника. Толмач назвался русским именем, которое ничего никому не напомнило, и добавил, что бежал на Амур с пропавшим полком Мишки Сорокина. Казаки хмуро разглядывали послов и их коней со стены. По виду и одежде это были среднего чина маньчжуры или китайцы, с железными нашлёпками шлемов, прикрывавших только лоб и темя. Вооружённые широкими богдойскими мечами, они сидели в сёдлах с важным видом. Толмач с густой седой бородой, в китайском халате и плоской суконной шапке смотрел на бывших соотечественников со смущением и любопытством.

– И много вас, сорокинских, у богдойцев? – спросил Толбузин. – Объявляетесь один за другим, а мы считали всех пропавшими.

– С десяток попали в плен и выжили, – с удовольствием выговаривая русские слова, миролюбиво ответил толмач.

– Оська Подкаменный, Федотка Лукьянов, Микулка Еремеев среди вас изменников-перебежчиков? – крикнул со стены Михайла Сапожник.

Толмач на миг задумался и замотал головой:

– Не слышал про таких.

Толбузин договорился с послами не стрелять до темноты: богдойцам дать возможность забрать своих убитых, русским – своих, невольно оставленных при отступлении. К ночи осаждённые перенесли в крепость все тела товарищей. Работные китайцы уволокли за свои валы даже убитых лошадей, из чего осаждённые стали строить догадки, что их лагерь нуждается в пище.

Тем же вечером под несущимися по небу облаками, окровавленными закатным солнцем правого берега во вражеских острожках, возведённых за дальним валом, казнили командиров, допустивших бегство с ближних батарей, порчу пушек, поджёг огнемётных станков.

В крепости церковная землянка была уже наполовину заполнена телами, лежавшими одно на другом в несколько рядов. В уголке перед иконами едва умещались поп Фёдор и церковный староста. К ночи поп остался один, наедине с убитыми, сидел перед горящей свечкой и читал Псалтырь. Василия Ерофеева срубил сон, он ушёл на ночлег к казакам и вернулся рано утром. Поп Фёдор с книгой на коленях всё так же сидел в полной темноте под иконами возле тел. Ни свеча, ни лампада не горели.

– Уснул, отче? – спросил церковный староста. Поп его не услышал и не пошевелился. – Отдохнул бы! – слегка толкнул его в плечо Василий. Околевшее тело попа качнулось, Псалтырь упал на пол.

Тем же утром, воспользовавшись плотным туманом, богдойские работные люди восстановили валы в шестидесяти саженях от Албазина и поставили там новые пушки. С раннего утра началась непрерывная пальба по крепости с трёх сторон. Вскоре стали палить и с острова.

В это время осаждённые албазинцы сделали гроб из тонких досок, положили в него попа Фёдора, умершего не понятно от чего, и поставили поверх тел отпетых им казаков. Война продолжалась. Пушкари, как прежде, огрызались редкими, но меткими выстрелами, казаки стреляли из мушкетов и крепостных пищалей. Московский пушкарь зарядил мортиру пудовым ядром, долго целился, примерялся к расстоянию, щуря то один, то другой глаз, несколько раз поправлял ствол, наконец тяжёлая пушка громыхнула, пустив в небо столб огня и дыма. Наблюдавшие за выстрелом казаки завыли и заплясали на бастионах: тяжёлое ядро не причинило большого видимого вреда вражескому острожку, но залетело за его стену.

Воевода Толбузин, похвалив московского пушкаря, носился с бастиона на бастион, прикидывал, где лучше использовать тяжёлую мортиру. Вдруг пушкари западной Амурской стены закричали дурными голосами, призывая Бойдона. Казачий голова с перевязанными ногами и в крепком подпитии тяжело поднялся с места, опираясь на саблю в ножнах и на суковатую палку, сделал шаг и другой. Его подхватили под руки, помогли приблизиться к лестнице.

– Узнай, что там? – приказал он атаману-сотнику. Тот смахнул на затылок помятый шишак, кошкой вскарабкался на бастион и увидел воеводу, лежавшего в луже крови. Над ним суетились пушкари.

– Ногу батьке оторвало! – крикнул сверху пушкарь. – Ядро влетело прямо в бойницу.

Бойдон затряс головой. Хмель из неё вмиг выветрился, острей заныли раны. На бастионе атаман Базунов склонился над воеводой. Толбузин был жив, видимо, ещё в шоке и не в полной мере чувствовал боль. Сквозь перетянутую сабельным ремнём штанину сочилась кровь. Воеводу осторожно спустили по лестнице.

– Принимай воеводство, Афоня! – прошепелявил он побелевшими губами и окинул товарища горящими выпученными глазами.

Бойдон болезненно выругался, покаянно перекрестился:

– Вот ведь, и тебя и меня по ногам. А без тебя нам никак нельзя. Будем молить Господа… Сделаем деревянную. Выживай давай.

– Пусть поп со старостой почитают на отход души, – пробормотал воевода, забыв, что поп умер. Толбузин закрыл гаснущие глаза и заскрипел зубами, лицо его свело судорогами претерпеваемой боли.

– Не спеши к Господу! Здесь много дел! – вскрикнул Бойдон, но по виду раненого понял, что тот не жилец. – Водки! – крикнул. – Не помер бы от боли.

На другой день в отместку за раненого воеводу казаки снова ходили на погром ближних валов. Бойдон наблюдал за боем с бастиона, сидя у барабана, следил за вылазкой и отступлением. Противостоять русскому рукопашному бою богдойцы не могли, как ни наказывали их генерал мэйрин-чжангин и бояре, командующие войсками-знамёнами. Но, как ни разрушали казаки и ополченцы ближние раскаты, их упорно возводили за следующую ночь. Для осаждённых эти вылазки и дерзкие броски не обходились бескровно. Ерофеев вынес образа из бывшей церковной землянки, её пополнили новыми убитыми.

Бойдон готовил следующее нападение на ближние валы, но среди ночи отошёл к Господу албазинский воевода Алексей Толбузин. Остаться среди живых ему не помогли ни травы, ни отвары, ни молитвы: культя не затянулась, началась гангрена.

Будто что-то почуяв, перестали палить богдойские пушки, наступила непонятная и тревожная тишина. Пользуясь передышкой, в крепости отпели воина Алексия, наспех сделали из досок второй гроб, поставили на тела рядом с гробом попа Фёдора и укрыли их китайским халатом. Больше домовин погибшим не делали, поскольку дров и воды уже не хватало ни на варку каш, ни на выпечку хлеба.

– Не дождётся героя тобольская вдова! – перекрестился и надел шапку Бойдон, вспомнил свою, сосватанную верхоленским дядькой. Единственный поцелуй, мягкость и нежность девичьих губ, снова перекрестился, боясь расслабления души.

Казаки закрыли дверь в церковную землянку с телами, крестясь и прося упокоившихся в этой жизни оборонить их, живых, молитвами с другого света. Живые же молились за души упокоившихся на этом.

После отпевания Бойдон выполз во внешний ров и удивился, что с десяток казаков и сотник лежат на животах, к чему-то прислушиваясь.

– Копают под стену! – приподнял голову Базунов и вопросительно взглянул на казачьего голову, теперь уже воеводу.

– Что делать будем? – спросил Бойдон.

– Копать подлаз! Скажи, чтобы Сапожник дал бочонок пороха.

Многие заботы, исполняемые прежде Бойдоном, теперь легли на атаманов-сотников. Новоприборные, в прошлом промышленные, пашенные и гулящие люди, тоже были поделены на сотни и десятки, выбрали себе атаманов, пятидесятников и десятников, несли службы на равных с казаками.

Ночью албазинцы сделали подлаз под вражеский подкоп, взорвали порох и обрушили богдойскую хитрость. В отместку опять усилился обстрел из пушек, хотя он не прекращался ни днём, ни ночью. Внутри крепости ядрами были разрушены все избы, построенные на поверхности, Албазин всё глубже зарывался в землю. Богдойцы не оставляли надежды поджечь стены снаружи. Осаждённые ночами караулили их, прогоняли выстрелами, затаскивали в крепость принесённые дрова, а их не хватало на варку и выпечку хлеба. Прежний запас сожгли, теперь кололи остатки изб. Вечерами и ночами тёрли ручными мельницами муку из злаков, катали пули и картечь из свинцовых чушек.

– Ничего, братья! Мы потерпим, а богдойцы с холодами уйдут, – поддерживал дух осаждённых Бойдон. Его глубокие раны не заживали и гноились. Сходить за свежими лечебными травами не было возможности, прошлогодние остатки сушёных не помогали: крепость со всех сторон в несколько рядов была обложена плотным заслоном войск.

Нерчинский воевода знал о трудном положении Албазина, тайными таёжными тропами посылал туда вестовых из промышленных людей, но вражеский заслон был так плотен, что они не смогли пробраться к крепости и вернулись. Сын боярский Лоншаков, друг и сослуживец Толбузина, тоже пробовал провести разведывательный отряд к осаждённым, два дня он высматривал караулы, но не смог пробиться сквозь три линии маньчжурской обороны. По мнению воеводы Власова, боезапаса и еды у осаждённых было вдоволь. Он хотел поддержать и обнадёжить их, что по указу царицы Софьи вскоре должны начаться переговоры с маньчжурами, а из Москвы уже идёт для переговоров стольник Головин с двухтысячным войском, надо только потерпеть, Господь и власть не оставят их в беде.

Худо-бедно, но лето было пережито, в конце серпеня-августа, на святого мученика Лупу-Брусничника, осаждённые с тоской смотрели со стен Албазинской крепости, как горят подсохшие колосья на их полях. Враг выжигал хлеба.

С наступлением холодов богдойцы не ушли с позиций, а осаждённым стало всё трудней претерпевать своё положение. В крепости был колодец. Выкопали его ещё в старые времена Никифора Черниговского, а при возвращении Толбузина с войском углубили насколько смогли. Но на пять сотен оставшихся в живых защитников, отрезанных от реки, воды не хватало. Жестяное ведро, окованное железом, скребло по дну не успевавшего наполняться колодца, и только по утрам его поднимали наполненным мутной водой. Каменки в землянках не успевали выстывать, за одной выпечкой пресных лепёшек следовала другая, пекари из промышленных людей валились с ног, а то и засыпали стоя, но хлеба не хватало, всё чаще приходилось запаривать зерно кипятком. Рыбы не было, пекли конину, если удавалось подобраться к убоине поблизости от надолбов. С покаянными молитвами люди уже готовы были скверниться вороньём, но крикливые, наглые и умные птицы, досаждавшие острожникам в мирное время, куда-то пропали.

Дрова берегли. При погашенных печках землянки освещались и слегка обогревались жирновиками изо мха и рыбьего жира. Они давали тусклый свет, при котором одна смена стрелков со стен крепости меняла другую, занимая их нагретые телами места. Но жир быстро кончился, согреваться стало нечем. При тяжёлом, спёртом воздухе в землянках осаждённые отдыхали, тесно прижавшись друг к другу. «Слава Отцу и Сыну и Святу Духу… Боже милостив буди нам, грешным…» – то и дело подхватывали лёжа, ободряя себя молитвой, ощущая тесную близость рати святых покровителей и своих новопреставленных товарищей, неравнодушных к их судьбам и уже понимающих, для чего всё это было и есть. Живые уже под самую кровлю забили телами церковную землянку, вход засыпали землёй, поминали защитников крепости молитвами, ставили к братским могилам чаши с лучшими лепёшками и остатками водки.

Старому Михайле Сапожнику было лучше всех: среди пропахших потом, вшивеющих, но ещё живых тел он прижимался под одеялом к своей полюбовной Настице и считал себя самым счастливым из защитников, пока однажды не попытался подняться по тревоге и не упал от головокружения. Он отлежался, хотел встать ещё раз, снова упал, выругался и с удивлением пробормотал:

– Неужто всё?! Отпрыгался на своём веку…

Осаждённые прорыли тайный лаз к реке в надежде тайком пополнять запас воды, а по возможности кормиться рыбой. Безлунной ночью трое новоприборных спустились с яра к воде и не вернулись. Следующие двое принесли четыре ведра воды и забросили рыболовные снасти. Воды в крепости чуть прибавилось, выстывающая река стала подкармливать оголодавших защитников.

Через неделю стихла вражеская пальба, к крепости опять прискакали посыльные: двое конных маньчжуров в шлемах и латах и сорокинский изменник в плоской шапке и стёганном китайском халате с мотавшейся на ветру седой бородой. Его узнали со стен, перестали обстреливать вражеские батареи, подождали, когда послы приблизятся к надолбам. Седобородый толмач закричал, что троих албазинцев пленили в четырёх верстах ниже по течению Амура.

– Под пытками узнали, что воевода убит, казачий голова ранен, много других больных и раненых. – Сорокинский изменник для чего-то оправдывал беглецов, уплывших во вражескую сторону. – Мэйрин-чжангин, по своему природному состраданию к чужому горю, предлагает прислать вам лекаря. Очень хороший лекарь. Сидеть вам ещё долго, – намекнул, что вестники посольства, отправившиеся в Пекин, вернутся нескоро, а пленные албазинцы ничего не сказали о голоде и жажде в крепости.

Бойдон надел свой ерихонский шлем, высунулся из бойницы бастиона, крикнул в ответ:

– Передай своему воеводе, у нас своих лекарей много.

– Знаем, что у вас скрывается китаец. Мэйрин-чжангин предлагает обменять его на любого из русских пленных, – продолжил переговоры седобородый толмач.

– Русские люди в плен не сдаются! – крикнул в ответ Бойдон. – А изменников нам не надо.

– Мэйрин-чжангин велел торговаться за китайца до всех трёх ваших беглецов.

– Без надобности! – ответил Бойдон и скрылся, показывая, что переговоры закончены.

Братья Сухановы помогли ему спуститься с бастиона. Опираясь на их плечи, казачий голова проворчал:

– Пустим лекаря в крепость, он всё высмотрит, и станем не рады залеченным ранам.

– Про хлеб и воду беглые ничего не сказали.

– Совесть есть! – согласился Бойдон. – Но зачем бежали, дурьи головы? Допьяна воды напились из реки? Куда бежать, кроме как по Амуру? А там богдойские засады… И зачем толмач сказал, что их поймали в четырёх верстах? – пробормотал в раздумье. – Хотел предупредить, что там войско? Или какой-то их Зейских острогов ещё держится? Вряд ли казаки смогли устоять в низовьях против такой силы.

– Может, надеялись добраться до Зеи, по ней выйти на Лену поярковским путём.

– С бердышами и засапожными ножами? Хотя дуракам закон не писан.

Сырой и холодный осенний ветер нёс по полям жёлтую листву и хвою лиственниц, выстилал золотом крепостные рвы. Выстывший Амур курился холодной дымкой. На закате его вода отсвечивала пролитой кровью. Холодными утренниками на стылой голубизне неба висел белый полукруг луны, прибывавшей с востока. Пушечная стрельба не прекращалась, но стала реже и только днём. «Кончается порох?! – надеялись и злорадствовали казаки. – Вдруг вражье племя уймётся с холодами?! Тогда сможем послать вестовых в Нерчинский, запастись дровами, вдоволь напиться воды, отпариться. Вши, холод и сырость подземелья могли довести осаждённых до отчаянья, на что и надеялся враг. А они держались молитвами: ежедневно, ежечасно, не прекращаясь ни днём, ни ночью, в землянках звучало пение. Всесильный, всезнающий Господь давал надежду, что страдания не напрасны и вознаградятся на том или на этом свете.

Между тем осаждённые всё чаще и громче начинали разговоры о том, что зиму им не продержаться. Не лучше ли пойти на прорыв всем, разом? А там, кому Бог даст, выйдут в Нерчинский.

– Бросим крепость, больных и раненых? – сердился на такие разговоры Бойдон. – И меня бросите?!

– Тебя не бросим, батька! Вынесем на руках.

– Если иные чудом и доберутся до Шилки, так приведут за собой богдойцев. И придётся своим казакам бить своих, чтобы за их спинами враги не ворвались в острог.

Раны на ногах Бойдона затягивались сухими коростами, но передвигался он с трудом и при помощи деревянных костылей: скорей всего, были повреждены сухожилия. Казачий голова уже и на свои костыли посматривал, как на всякое дерево, которое могло дать тепло. Лепёшки выпекались редко, доставалось их меньше, чем полфунта на брата и только по скоромным дням, по постным – голодали, постясь постом истинным, надеясь тем заслужить милость божью. Утром и вечером разводили муку водой, не всегда теплой, пили вместо завтраков и ужинов. Но и на эту зашурань или саламату не хватало воды из колодца и ночных вылазок. Вскоре, непонятно по какой причине, возле выстывшей каменки умер пекарь из промышленных людей.

Афанасий Бойдон, предав себя в руки Господа, считал, что его молодая жизнь в этом грешном мире закончена, ничего хорошего от неё он уже не ждал, хотел только предать Господу свою душу достойно, непостыдно, геройски. Казачий голова понимал, что уже не исцелится от хромоты, а калекой не нужен невесте, ждущей его в Верхоленском посаде, обещанной ему единственным поцелуем. О ней он старался не вспоминать, мысленно отдавая её другому счастливчику.

Ночами Афанасий маялся без сна в думах о судьбе своих подначальных людей: их начинала досаждать цинга-скорбут. У иных почернели десны и шатались зубы, другие уже плевали кровью. Холод, голод, сырая одежда, липнущая к телам, вялость в движениях и безразличие в лицах приближали развязку затянувшейся обороны. В землянках, тесно набитых людьми, стояла нестерпимая вонь, при проветривании туда накатывала нестерпимая стужа. Ещё одна из землянок была освобождена живыми и пополнялась упокоившимися, уже не нуждавшимися в тепле. Подступало отчаяние, которого Бойдон не мог показать своим людям, но сорвался в письме воеводе Власову.

Узнав от толмача, что богдойский заслон на Амуре стоит в четырёх верстах ниже острога, он решил ещё раз отправить посыльных в Нерчинский острог за помощью. Пробираться туда с радостью согласился сотник Базунов с двумя верными товарищами. Казачий голова писал Власову: «всё съедено, голод… все просятся в Нерчинский… неведомо как держатся. Сам лежу шестую неделю, пить и есть нечего, с нужи пропадаю… не дайте умереть… более писать не могу, пропадаю…»

Челобитную он написал втайне от всех. Настрого наказал сотнику, чтобы она никоим образом не попала в руки врагов. Тот зашил её в опояску и ушёл с товарищами в ночь. Восемь суток трое посыльных лежали на холодной земле, высматривая менявшиеся караулы. И всё же смогли проскользнуть в тайгу сквозь все заслоны. Звериными тропами через три недели они всё-таки выбрались в Нерчинский острог.

А в Албазинском все отчаянно ждали снегопада. Время от времени снежинки просекали сырой воздух, иногда искрились на усталом солнце, вымороженном холодными ночами. Но доброго и обильного снега не было. И вот наконец хмурый день, с жмущимися к земле облаками, разродился снегопадом. Белой стеной он обрушился на крепость, такой густой и пышный, что не было видимости дальше десяти шагов. Стрелки ловили его ртами и горстями, он обжигал рот и не приносил облегчения от жажды. Узнав о снеге, вышла из землянок отдыхавшая смена. На четвереньках выполз Михайла Сапожник, стал набивать его в шапку для своей Настицы.

Бойдон собрал атаманов, дал наказ и две сотни удальцов ушли на вылазку. Облепленные снегом караульные, вглядывались в снежную завесу, прислушивались, сидя и стоя у бойниц. Остальные внутри острога спешно сгребали снег в кучи, чтобы натопить из него воды. Во вражеском стане, видимо, тоже решили использовать густой снегопад, под его прикрытием придвинуться к острожным стенам, окопаться и подтянуть пушки. Со стен крепости слышали, как в белой непроглядной завесе те и другие схлестнулись в рукопашной схватке. Албазинцы тайными подкопами вышли в ров, рассыпались по нему со стороны боя, прикрывая замки пищалей шапками. Слышался лязг бердышей и сабель, крики бившихся товарищей и врагов. Ослеплённые снегопадом защитники крепости вертели головами, рвались помочь товарищам, но Бойдон кричал с бастиона, удерживая их на местах, во рву.

Вскоре сквозь надолбы стали протискиваться первые из возвращавшихся. Одни волокли на себе раненых и убитых, другие – лес, брёвна и фашины, крепившие ближние вражеские укрепления. Привели продрогшего и промокшего китайского работного. Китаец Ванька уже изрядно говорил по-русски, вместе со всеми защитниками претерпевал трудности и невзгоды, работал в крепости, на вылазки не ходил. Увидев умученного единокровника, Ван радостно залопотал. Пленный тоже повеселел, стал охотно отвечать ему, а Ван, оборачиваясь к казакам, торопливо переводил.

– Маньчжуры тоже голодают, но не так, как китайцы, китайцы мрут от голода и цинги. Они ненавидят маньчжуров, а те их не берегут, не жалеют.

Снегопад стал редеть, потом и вовсе прекратился. На свинцовом небе малым белым пятном высветилось полуденное солнце. Открылся вид на вражеские укрепления. Ходившие на вылазку казаки высматривали округу и гадали, в каких местах они бились, видели разбросанные по полю припорошенные тела убитых, пока ещё не понимая, свои или вражеские. Над богдойскими острожками и юртами уютно висели дымы. Казалось, там хватает тепла, воды и еды, ничего не предвещало ухода противника с позиций.

В остроге запаслись снегом, топили из него воду, колодец наконец-то мог пополняться, не выскребаясь до дна с песком и илом. Ходившие на вылазку казаки вспоминали, как бились вслепую, то один против десятка, то десяток против одного. Были большие потери убитыми и ранеными. Атаманы не досчитывались людей, пропавших без вести: то ли убитых, то ли пленённых.

– Всё же поставить пушки вблизи острога не дали, – утешал себя Бойдон, – значит, вылазка была ненапрасной.

По медлительным водам Амура стелился пар, проплывая мимо крепости, покачивались на глади реки белое шелестящее сало и отдёрные льдины, со дня на день река должны была покрыться льдом. Несмотря на то что некоторое время каждый день ели разварённое зерно, от ран и цинги продолжали умирать люди. По утрам, случалось, поднимали по нескольку околевших тел, которых Господь прибрал среди ночи, во сне или в бреду. По их остывающим телам густыми сворами обеспокоенно ползали вши.

В конце предзимника-ноября из Пекина вернулись московские послы и сопровождавшие их нерчинские казаки. Григория Лоншакова среди них не было, он умер на обратном пути. Послы принесли осаждённым радостную весть о том, что Всекитайский император принял их и согласился с московскими царями о переговорах. Об этом было предупреждено войско, стоявшее вокруг Албазина.

Едва вестники покинули крепость, к стенам крепости прискакали русскоязычный седобородый толмач с наголо выбритой головой и два хмурых маньчжурских воина с тощими косицами на затылках, свисавшими из-под шапок. Изменник стал пространно рассуждать, какие муки приходится терпеть царским и богдойским людям непонятно ради чего: атаманы дерутся – у казаков чубы трещат. С его слов осаждённые поняли, что пленный китаец не обманул, во вражеском стане солдаты тоже мрут, как мухи поздней осенью. Бойдон, выслушав его, поднялся в рост, опираясь на фашины, укрывавшие бойницу, сбил на затылок красную шапку сына боярского:

– А мы веселимся и от того здоровы! Выпьем по чарке, закусим свежим хлебом и пляшем до упаду!

Толмач промявкал сопровождавшим его маньчжурам сказанное воеводой, всадники недоверчиво заухмылялись сведёнными холодом губами на голых лицах, глаза их сомкнулись в щелки. Недоверчиво хохотнул и седобородый толмач.

– Дайте послам по чарке водки и хлеба! – приказал казакам Бойдон.

Сотник понял его хитрость, выбрал самую большую и ладную лепёшку, сунул за кушак последний полуштоф и с бравым видом вышел к послам за надолбы. Те понюхали водку и лепёшку. Толмач со знанием дела выцедил сквозь зубы чарку, отщипнул, занюхал и стал жевать, ожидая теплой волны хмеля. Глядя на него, маньчжуры тоже выпили предложенную им водку, пожевали лепёшку, повеселев, повернули коней к своему лагерю и пьяно замотались в сёдлах.

– Что им надо было? – удивлённо взглянул на Бойдона вернувшийся в острог сотник.

– Хотели вызнать, не готовы ли к сдаче. Так, наверное, – глядя вслед удалявшимся всадникам, ответил Бойдон и добавил, поглядывая на вражеский лагерь: – А второй ряд надолбов можно потихоньку снимать на дрова. Только незаметно.

Перестав скрежетать льдами, встал Амур. Вскоре в отместку или от отчаяния снова загрохотали вражеские пушки. Перестрелка не унималась весь студень-декабрь. Московский пушкарь положил несколько пудовых ядер по юртам, окружавшим возведённые острожки на острове с западной стороны. Албазин отстреливался, не подпуская к себе врагов ближе полусотни саженей. В снегопады и зачастившие метели, заметавшие сугробами крепостные рвы, богдойцы пытались подвести к ним свои пушки, окопаться рядом с ними в мёрзлой земле. Ещё способные держать в руках оружие албазинцы отвечали вылазками, уносили в свои земляные норы фашины и брёвна, которыми враг крепил раскаты, внутри острога и во рвах собирали снег, таяли воду. После каждого снегопада, после каждой вылазки в землянках становилось теплей, сохла одежда, разваривалось немолотое зерно. Осаждённые стали изредка мыться и даже стирать одежду.

Между тем тел умерших и убитых, ждущих погребения, становилось всё больше, всё чаще умирали от цинги. Предать их земле за стенами крепости не было возможности, оставлять во внешнем рву на пир воронам – оскорбить мертвых. Они были ближе к Богу и молились там, у Него, за живых товарищей. Одна из полусотенных землянок была уже под самую кровлю забита телами. Деревянную дверь давно сожгли, с краю поставили чашку с блинами и засыпали вход землёй. Бойдон с сотниками и есаулами ради тепла ночевал в общей землянке, а их малую вскоре тоже стали закладывать телами убитых и умерших.

Живые же, в очередной раз напившись талой воды, слегка обогревшись и насытившись полусырым зерном, начинали думать и рассуждать о смысле своих страданий. Старый казак Михайла Сапожник, слушая товарищей, шепелявил обеззубевшим ртом:

– Лучше тут предать Господу душу, чем там свыкаться с неволей!

Всхлипнула, глядя на него, его невенчанная жена Настица. Её истончавшие губы затряслись, она часто и глубоко задышала, стараясь перебороть рвущееся рыдание:

– А как же я? Если меня не приберёт Господь раньше тебя?

– Буду молить Господа!

– Я – грешная! А мы невенчанные!

– Бог милостив, простит. Мы были счастливыми, – бормотал старый Михайла.

– Тебе что ни говорить про волю со старухой под боком?! – ворчали поперечные казаки и новоприборные с заиндевевшими бородами. У некоторых из них маньчжуры отобрали жён и детей, но в большинстве это были люди, самовольно обрекшие себя на пожизненное холостячество и одинокую старость ради смутных мечтаний о воле и счастье. Плоды этой воли они теперь пожинали в холодной, сырой землянке по соседству с сотнями товарищей, за эту волю убитых и умерших.

В тесноте и близости, когда ничего невозможно скрыть, когда все чувствуют всех, объединены общими чувствами и мыслями, Афанасий Бойдон с душевой болью и пониманием слушал разговоры казаков. Ни невесты-красавицы, ни жены в будущем он уже не чаял, да и самого будущего для себя не видел, лучше всех подначальных ему людей понимая, что Албазин – жертва, которая удерживает богдойское войско, рвущееся к Нерчинскому острогу и Байкалу. И, как всякой жертве, ей отведено погибнуть ради других: достойно или постыдно. Вот и весь выбор. Бойдон желал уже одного – погибнуть геройски.

Весь студень-декабрь вражеские пушки беспорядочно обстреливали крепость с раннего утра до сумерек. Албазин отвечал обдуманной стрельбой на пять выстрелов одним, не подпуская врагов к стенам, хотя в пороховом погребе был ещё большой запас пороху, ядер и свинца. Несколько раз богдойские командиры гнали своих солдат на приступ. Те обречённо шли под защитой плетёных щитов, неохотно приближались, волокли за собой лестницы и отступали под точным прицельным огнём албазинских ружей, оставляя на снегу убитых.

Бойдон посылал казаков за бегущими с напутствием: «На начинающего Бог!» Они на плечах отступавших подбегали к насыпному валу, забрасывали батареи ручными гранатами, взрывали вражеские пушки, сжигали станки, возвращались с запасом дров и добытой еды. Ради неё, ради тепла и воды казаки и добровольцы, снова и снова готовы были идти на вылазки всё дальше от крепости, прорываться к Нерчинскому острогу, но Бойдон не поддавался соблазнам, возвращал их барабанным боем и срамословной руганью, убеждал, что бросившие крепость будут прокляты живыми и мёртвыми товарищами.

Усталые, злые, разгорячённые, пропотевшие снаружи, промёрзшие изнутри, одни по жребию одевалась в шубы и тулупы, приплясывали на стенах, стараясь просушить на себе одежду, и наблюдали за врагом. Другие без сил вламывались в свои зловонные землянки, привнося с собой стужу и свежесть зимы, захваченными в бою дровами растапливали чувалы. Какое-то время метались по стенам отблески пламени, согревалась тьма, возбуждённо переговаривались вернувшиеся из боя. Для них кончался очередной трудный день. Другие лежали в безвременье, молча и равнодушно взирая пустыми глазницами на пляску теней, будто сосредоточенно думали о чём-то своём, важном. Для этих людей уже не было ни дней, ни ночей, ни тепла и холода, воли и неволи, боли и радости, побед и поражений.

Перед Рождеством, будто ради праздника, вражеские пушки резко прекратили обстрелы. В лагере противника что-то менялось. Обнадёженные вестниками, прошедшими через Албазин из Пекина в Нерчинский острог, осаждённые ждали этого ежечасно. И вот случилось. Умученные голодом и холодом, они встретили посольство из вражеского стана. На этот раз со знакомым переводчиком в стёганом халате и плоской суконной шапке, в окружении десятка конных латников на переговоры прибыл сам майрин-чжангин, пожелавший говорить с эрекши Бойдоном.

Из проездной башни перебросили мост через ров. В окружении сотников, опираясь на костыли, вышел Бойдон в латах под шубой и в ерихонском шлеме поверх собольей шапки. Седобородый толмач перевёл слова майрин-чжангина, о том, что между его императором и царями Руси начаты переговоры о посольском съезде. До окончания переговоров война прекращается, но всё остаётся в том положении, в каком их застало известие: осада не снимается, выход лоча за пределы острога запрещается, в противном случае продолжатся стрельба и убийство…

Затем начался торг с условиями и уступками. Маньчжурский генерал требовал выдать ему китайцев. Бойдон, поторговавшись, выговорил для своих людей право выхода до ближайших валов и к реке против острога. По его приказу подручные казаки с ухмылками вынесли из острога два околевших от цинги тела с чёрными косами, положили на краю привала. В зимнем месяце среди русских людей один за другим умер китайский пленник, следом за ним, словно безнадёжно затосковав, преставился перебежчик толмач Ван-Ванька. Майрин-чжангин брезгливо сморщил маленький нос над редкими усиками и кивнул, оставляя договорённость в силе. Тела ему были не нужны, и китайцев унесли на прежнее место среди почивших православных людей.

Албазин ликовал. Полуживые, похожие на нетленные мощи, казаки и новоприборные обнимались, смахивали с глаз счастливые слёзы. Кто был в силах, первым делом выдолбили плавник изо льда реки против крепости и устроили баню прямо в подземном переходе к крепостному рву. Иссохший Обрашка Парфёнов, с лицом из коричневых складок, с прячущимися в них молодыми, задорными синими глазами, вечный, живой и бодрый, распахнул настежь дверь в общую землянку. В лицо ему пахнул застоявшийся смрад. Лежачие больные заворчали, что казак впускает холод.

– Всё! Мир! – закричал казак, то ли покашливая, то ли похохатывая. – Выползайте, давите вшей, стирайте одёжку, будем мыться и париться!

Зашевелились под одеялами полуживые люди. Но не шевельнулось одеяло старого казака Мишки Сапожника. Обрашка слегка похлопал по нему, думая, что тот спит.

– Ты что это?! – удивлённо пробормотал, не сразу догадавшись, что старый казак мёртв. – Что же не дожил-то до радости? – перекрестился, опасливо приподнял одеяло. Михайла и Настя, крепко обнявшись, лежали лицами друг к другу.

– Счастье-то какое им выпало! – смахивая с глаз слёзы, забормотал вошедший следом за Обрашкой Пашка Суханов: – Двое разом, в обнимку, да на Страстной неделе – сорока дней не надо, сразу в рай!

Не дождались счастливой вести еще несколько защитников крепости. Живые приложили новопреставленных к прежде умершим. Не стали разнимать тела Мишки с Настицей, как Петра и Февронью положили, прижавшихся друг к другу, обещая отпевание по полному чину в лучшие времена.

Поминая погибших, запировали выжившие албазинцы, наслаждаясь теплом, отъедаясь разваренным зерном. Как ни мало было отведённое им маньчжурами пространство, но и на нём Амур стал подкармливать их рыбой подлёдного лова. В своё время лёд почернел, затрещал и сдвинулся с места, затем с приятным грохотом река вскрылась, стала подниматься вода. В свой черёд потеплело, и пришла весна. На Егория, казачьего заступника, будто по его велению и молитвам, опустели вражеские остроги, маньчжурское войско отступило от крепости. Албазинцы гадали, что могло случиться, ждали вестников из Нерчинского острога, но их не было.

Вопреки договорённости с маньчжурами промышленные разошлись по тайге, чтобы добыть зверей, птиц, набрать прошлогодних ягод брусники и морошки, съестных корней и трав. Казаки пошли на озёра за рыбой и утками. Пашенные из ближайших заимок захотели посмотреть, что осталось от их брошенных хозяйств. Вскоре все они вернулись в крепость с радостными и печальными вестями. Многие крестьянские дома были разобраны врагами на дрова и укрепления, но спрятанные вещи – котлы, топоры, сошники и конские сбруи, – уцелели. Лучшей из всех вестей была та, что возле озёр пасется два десятка лошадей из отбитого богдойцами албазинского табуна.

Бойдон собрал общий сход. Попа не было, Василий Ерофеев вынес иконы из сырого подземелья, выставил их под ласковым весенним солнцем. Помянув общей молитвой всех погибших и умерших, тела и души которых оставались рядом, живые стали думать, как дальше жить.

– И зачем нам сидеть здесь? – вразнобой стали спрашивать Бойдона казаки, новоприборные, промышленные и пашенные люди. – Богдойцы ушли, осада снята.

Казачий голова не успел ответить, как язвительно заспорили другие:

– Куда идти? В Нерчинский, где нас не ждут, или в Зейский, если он ещё цел чудом и мольбами Богородицы?

Бойдон, щуря глаз, дождался, когда спорившие угомонятся, затем встал, опираясь на посохи-костыли, сбросил шапку, поклонился на все четыре стороны:

– Мы не победили. Нам дали передышку. Осада может продолжиться каждый день. Никакого указа для нас нет. Надо ждать и как-то жить. Хлеб с неба не упадёт, придётся вспахать и засеять выжженные поля. Слава богу, семена есть и коней можно пригнать. Промышленных и пашенных отпускаю на волю с казёнными ружьями, казаки останутся со мной.

– Где она, воля? – тоскливо заворчали новоприборные, защищавшие Албазин своей охотой.

– В тайге поодиночке тунгусы перебьют, на Лене воеводы захолопят.

– Выбираться на Русь? Так на то нужно разрешение царей. Да и заполонили её, по слухам, побеждённые ляхи…

– Сказывают так! – со вздохом согласился Бойдон, опуская голову. – Иезуиты служат не только у богдойцев, но и при наших царях.

– Какая ни есть, а здесь воля! – хмурясь и покашливая, в один голос проворчали чудом выжившие Федька Москва и Обрашка Парфёнов – старые казаки Ерофея Хабарова и Онуфрия Степанова.

К ним прислушивались, их почитали, но несколько отчаявшихся голосов уже заспорили о другой воле, где-то там, встреч восходящего солнца. Больные, полуживые, обеззубевшие от цинги, о ней не переставали говорить в самые тяжкие времена голода и мора. Слухи и догадки о какой-то иной правильной жизни где-то на конце Великого Камня, протянувшегося от Байкала к восходу солнца, на самом краю белого света, омываемого морем-океаном, не переставали волновать и вдохновлять их как молитвы. Едва выжившие, они верили, что есть на свете вольная земля без бояр, воевод и указов, всякий из которых против русского народа и во вред ему.

– Пашем, сеем, служим?! На том решили?! – Бойдон оборвал начинавшийся спор и смахнул с головы шапку, призывая к молитве. – Про другие земли поговорим в другой раз.

И сход согласился с ним, предводителем в чине сына боярского, в должности казачьего головы, оставшегося в крепости вместо погибшего воеводы.

– Пока ничего другого не остаётся…

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!.. – крестя грудь, запел церковный староста Васька Ерофеев.

– И ныне, и присно, и во веки веков, аминь! – подхватили албазинцы, мысленно призывая Богородицу с суровым ликом Ермогеновой иконы, Покровом своим укрыть их от новых бед и напастей.

Амурское половодье наполнило рыбой прибрежные озёра. Осаждённые достали залежавшиеся и запревшие неводные сети. Промышленные стали приносить боровую птицу. Печальная крепость, похожая на выжженный пожаром муравейник, болезненно оживала. Люди, с трудом двигавшиеся после пережитой зимы, отъедались, поминая товарищей, положивших души за манящую и вечно ускользавшую волю.

Весной защитники крепости вновь засеяли выжженные поля. На прежних выпасах снова стал пастись казённый табун, медленно и трудно Албазин возрождался из руин. Упокоившиеся служилые и новоприборные не перезахоранивались выжившими людьми, оставаясь на прежних местах в прикопанных землянках, в рвах и подземных переходах. Их надеялись отпеть и перезахоронить по полному чину, когда закончится осада и пришлют нового попа. За мёртвых молились, их поминали, для них выставляли плошки с варёной рыбой, с ними разговаривали и советовались, у них просили помощи.

Днями в крепости была обыденная суета живых, ночи уступались бдению мёртвых. Ночным караулам на бастионах и казакам, ночевавшим в крепости, слышались голоса и движения под землёй. Случалось, тени погибших товарищей степенно поднимались на поверхность, чтобы упредить о чём-то важном, приходили в тревожных снах. Живые пытались понять их томительные предсказания, гадали, благодарили, поминали и додумывали, кто из мёртвых чем обеспокоен.

Между тем стали наливаться колосья пшеницы и овса. Богдойцы появились под стенами крепости до жатвы. По Амуру опять поднимались многочисленные бусы. К вражеским острожкам, построенным китайцами, разорёнными албазинцами на дрова и своё укрепление, снова подошла маньчжурская конница. Албазин опять поднял свой потрёпанный стяг Спаса Вседержителя и Знаменья Пресвятой Богородицы, ощетинился пушками и двумя сотнями ружей. Но обстрела крепости не случилось. От бывших богдойских острожков неспешно зарысили к Албазину два десятка всадников в блещущих шлемах, в латах бояр и воевод, в халатах и плоских шапках воинов. Среди них выделялся один, покрытый чёрным балахоном, с широкими полощущимися рукавами. Издали казаки узнавали среди них изменников по густым, треплющимся на ветру бородам.

Вблизи бородач, покрытый рясой поверх китайского халата, был узнан раньше других, им оказался поп Максим Ворожейкин. Его голова под камилавкой не была обрита, но глаза стали чужими, уставшими, в лице появилось что-то инородческое, и казаки, глядя на него, не стали снимать шапок. Всадники верхами остановились у надолбов и оказались в большинстве русскими изменниками. Задрав головы, они приветливо улыбались своим бывшим товарищам.

– Вот бы порадовал воеводу Толбузина, бормотал Пашка Суханов, целясь с бастиона в грудь Гришке Мыльнику, одетому ярче всех, наравне с маньчжурскими боярами. Оба брата с боков поддерживали и прикрывали Афанасия.

– Погоди! – приказал Бойдон. – Хотят о чём-то поговорить. Послушаем!

– Мы с миром, для переговоров! – задирая выбритую голову, покрытую суконной шапкой, крикнул знакомый седобородый толмач.

– Опять звать под вашего царя? – насмешливо спросил Бойдон.

– Батька, не дури, не высовывайся из бойницы! – обругал его Пашка Суханов. – Изменники коварней богдойцев.

– Что в гости не зовёте? – так же насмешливо крикнул бывший Гришка Мыльник, как и прежде, выпучивая круглые чёрные глаза. – Поди, от голода животы подтянуло? А мы, как видишь, сыты и всем довольны.

– Ятры покажи! – не выдержав, съязвил Пашка. – Вдруг не только обрили, но и оскопили?!

Мыльник язвительно усмехнулся, а Бойдон раздражённо ткнул локтем вздорного казака, приказывая помалкивать.

– Запусти чужака, он тебе дом испоганит, – ответил ровным голосом, – перед домовым не оправдаемся! – Сам стал втягиваться в пересмешки.

– Тогда спустился бы для разговора, что орать-то через стену и забор, – кивнул на ряд надолбов бывший Гришка и, лязгая доспехами, соскочил с коня.

Спешились для переговоров и другие гости. В седле остался только важный маньчжурский боярин.

– Требуй заложника! – в два голоса просипели братья Сухановы. Пашка всё ещё целился в грудь Мыльника.

– Отвяжитесь, сам знаю, что делать! – огрызнулся Бойдон и стал спускаться с бастиона.

– Не выпускайте без заложника! – обернувшись, крикнули казакам внутрь крепости привередливые братья.

Но ворота проездной башни распахнулись, вопреки всем Бойдон, опираясь на палки, подошёл к краю крепостного рва. Казаки на бастионах недоверчивей взяли на прицел прибывших гостей.

– Мэйрин-чжангин, по-вашему, по-латинянски, – генерал, – презрительно скривил губы Мыльник, – спрашивает, почему в нарушение договорённости засеяли поля?

– Не засевали, пшеница сама выросла после вашего пала! – не моргнув глазом, солгал Бойдон.

Седобородый толмач, обернувшись к маньчжуру, перевёл сказанное. Тот задумался, часто мигая узкими запавшими глазами.

– Придётся скосить и бросить в реку! – вместо толмача сказал Мыльник, пристально буравя Бойдона змеиными глазами.

– Что? Опять воевать с нами будете? – спросил он.

– Воевать будем, – насмешливо кивнул Мыльник, – но не с вами. На джунгар идём! Пойдёте с нами – наш император без награды не оставит. Это ваш царь губит вас ни за полушку, ни за грош, жалованьем и то не балует.

– В тридцати серебряниках нужды не имеем! – презрительно усмехнулся в ответ Бойдон. – Что хотели-то? – спросил в упор, показывая, что встреча с изменниками албазинцам не в радость.

До обычной перебранки, спора и насмешек дело не дошло. Изменники сели на коней.

– Как знаете! – без зла и угроз бросил через плечо Мыльник. – Мы вас позвали, а с кем Бог – ещё посмотрим. Нас пока милует, а по вам того не видно. – В последних словах изменника послышалось казакам даже сочувствие.

Всадники ускакали. Албазин снова начал готовился к бою и осаде. Самой малой бедой ждали выкашивание злаковых полей, злорадствовали, что колос ещё не вызрел, не высох и зажечь его не просто. Но бусы прошли мимо крепости, богдойское войско снялось с таборов и без обстрела двинулось в верховья Амура. Вестей из Нерчинского острога не было. Что-то менялось у маньчжуров, что-то происходило в Москве. В Албазине думали и гадали об этом, но понять ничего не могли.

– Нам приказано держать оборону, мы её держим! – упрямо твердил Бойдон, не показывая казакам своих размышлений и догадок.

Осенью через Албазин прошло в Пекин посольство подьячего Логинова. Защитники крепости узнали последние новости о войнах Головина, удивлялись, не понимая, как двухтысячное войско могло застрять в Удинском и Селенгинском острогах от набегов монголов, с которыми не раз воевали и мирились сборные отряды казаков, бурят и конных тунгусов.

Албазинская крепость налаживала прежнюю жизнь и караульную службу, латала проломы в стенах и надстраивала их, готовясь к переменам и новым нападениям. Защитники беспрепятственно собрали урожай, просушили и обмолотили снопы, привезли жернова из сожженной мельницы Спасской обители, мололи зерно ручными мельницами и при помощи лошадей. Помня пережитую зиму, казаки запаслись дровами, построили в крепости наземную казарму. До холодов они спали под открытым небом, прислушиваясь то ли к ветру, то ли к молитвам лежащих под ними и рядом с ними упокоившихся боевых товарищей.

– Слышь?! – беспокойный Федька Москва толкал в бок Обрашку Парфёнова. – Похоже, опять поют «Во имя Отца и Сына и Свята Духа…»

Старый казак, напрягая слух, приподнимал голову:

– Нет! «Отче наш…»

– «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», – прекращая споры, в голос зачинал молитву Василий Ерофеев. Не спавшие защитники крепости приглушённо продолжали, подпевая то ли церковному старосте, то ли своим упокоившимся товарищам. И казалось им, бодрствующим, спящим, в полусне витающим, что под звёздным амурским небом молитва невидимыми бронями защищает их от врагов.

Ничего не предвещало нападения маньчжуров на крепость до самого предзимника. Радуя ночной караул, над дальней цепочкой гор всходило выстывавшее солнце. Другому караулу в свой черёд являлась луна, то отгрызаемая коварным западом до тонкого серпика, то прибывавшая с востока до жёлтого сытно улыбавшегося круга. Замела позёмка по полям. Промышленные разошлись по тайге, казаки и пашенные спешно запасались диким мясом и рыбой, готовились к зиме. Крепостной табун сам собой увеличился почти вдвое: видимо, к нему прибилась часть лошадей, брошенных и распуганных богдойцами.

Мимо Албазина, теперь уже в обратную сторону, прошло посольство подьячего Логинова. Император Сюань Е с титулом Канси – «спокойствие и мир», этого вестового не принял, но его бояре не сделали посольским людям худа. По слухам от маньчжур, Тушету-хан, несмотря на договорённости с Головиным и царские подарки, перешёл на их сторону, за ним стали склоняться к маньчжурам другие предводители монгольских племён. Началась открытая война монгол-джунгар с монголами-перебежчиками. К середине июля джунгары с боями вытеснили Тушету-хана к южным кочевьям Цецен-хана, а 30 июля в Селенгинский острог наконец-то прибыл маньчжурский посланец Солоси, когда-то принимавший и державший в своих землях Милеску-Спафария. Он сообщил Головину, что маньчжурское посольство вынуждено было вернуться в обратную сторону из-за войны монголов с джунгарами.

В этот же день, 27 августа 1689 года, ничего не зная о событиях в Москве, в Нерчинском остроге подписывался Нерчинский договор о разграничении территориальных владений Китая и России. От имени императора Китая договор подписывал маньчжурский князь Сонготу, тот самый, который не пустил посольство беглого спафария Милеску в Пекин. Маньчжуры были в национальных шитых золотом халатах, в широких островерхих шляпах, подвязанных шёлковыми лентами. Российскую сторону представлял Фёдор Алексеевич Головин в немецком кафтане, в чулках и башмаках, с чисто выбритым, лоснящимся лицом, по европейской моде в одной его руке был шёлковый платок или лорнет, в другой – трость, голову покрывал огромный парик, похожий на небрежно брошенный навильник сена. Иезуиты с той и другой стороны были коротко стрижены, с непокрытыми головами, одеты в балахоны такого тонкого сукна, что их одеяние превосходило по стоимости кафтаны послов. Головина окружали такие же, как он, по-иноземному ряженные дворяне во взбитых и завитых париках ещё большего размера, чем у главы посольства, и другие, одетые в простые русские кафтаны. Те и другие переводили глаза с одного говорившего иезуита на другого и ничего не понимали.

Переводчиков-толмачей не было, возможно, потому, что и маньчжуры, и русские люди не доверяли русским изменникам. Переговоры велись иезуитами на латинском языке, с одной стороны знавшими русский язык, с другой – маньчжурский. Свободно владел латинским языком окольничий Головин, отмечая про себя неточность переводов. У тех и других иезуитов была одна цель: привнести католическую веру в Россию и Китай. Как это было принято в ордене иезуитов, а для этого все средства считались хорошими и безупречно правильными. Они льстили Головину, что тот вполне по-европейски образован, одет и воспитан, чего нельзя было сказать о его окружении в париках из пакли, проявлявшем на переговорах покорную тупость.

Головин, понимая, что находится в западне, отступал шаг за шагом от требований Москвы. То, чего маньчжуры не могли добиться под Албазином, они добились через Великое посольство. Головин вынужден был сдать им Албазинскую крепость, всё Албазинское воеводство и весь левый берег Амура. Он оправдывал себя тем, что с помощью восставших бурятов и части монгольских племён, отстоял Нерчинский острог с найденным здесь серебром и побережье Охотского моря, к которому маньчжуры не имели отношения, да и сам Головин был слабо осведомлён о тамошних народах и территориях.

Договор о разграничении территорий двух держав и Вечном мире был подписан. Огромное маньчжурско-китайское войско с русскими изменниками отправилось воевать с джунгарами-калмыками.

31 августа Головин отправил в Албазин приказ уничтожить все постройки и всем русским людям уйти в Нерчинский острог. Его Посольское войско, растянувшееся по острогам от Байкала до Нерчи, голодало. Из Иркутского города и Ангарских острогов хлеба привозили мало, доставляли его с большими перерывами. Старые нерчинские казаки с умилением вспоминали былые поставки албазинской муки монашеского помола, а воевода Власов, узнав о сдаче Приамурья, во всеуслышание объявил, что теперь здесь не устоять: или сожгут, или сдохнем от голода. Он отправил к Албазину казённые струги и коч, чтобы вывезти оттуда добро и оружие. Это было всё, что воевода мог сделать для защитников крепости. По отпискам Афанасия Бойдона бердышей, ружей, пушек и зарядов к ним там оставалось предостаточно для дальнейшей войны.

За два года затишья в осаде и ожиданий посольских договорённостей Албазин оправился от разрухи, голода и холода. Никто не вмешивался в его внутреннюю жизнь, не требовал государевых податей, пошлин и повинностей, никто не навязывал бессмысленных указов. Русским купцам путь на Амур был закрыт, но едва была снята осада, даурские торговцы стали тайком навещать места былых самовольных ярмарок. Албазинцы торговали с ними, сговаривались о выкупе угнанных маньчжурами жен и детей.

Тунгусские роды, как обычно, ссорились между собой и пытались втягивать в свои распри «лоча-луча». Едва заколосилась пшеница, к надолбам подъехали на оленях с десяток кантагирских мужиков. Они спешились, сели на корточки, ожидая внимания.

– Любашка, что ли? – узнал и окликнул одного из них Фёдька Москва.

Крещёный тунгус в ответ оскалил жёлтые зубы. Он был в кожаном халате, поверх которого на его груди болтался большой чёрный от дыма костров деревянный крест. Любашка добровольно жил при остроге до первой войны с маньчжурами, был отпущен после штурма и сдачи как аманат, хотя кантагиры лет за десять до того перестали давать ясак, считая, что породнились с албазинцами, поскольку дали им в жёны своих женщин. По соображениям кантагиров, они тоже стали русскими, значит, ясак платить не надо, а требовать помощи и защиты можно.

– Исхудал на природной еде, – разглядывая Любашку, съязвил Федька Москва. – А что пришли?

– Главного башлыка надо! – коротко ответил Любашка по-русски, не снисходя до бесполезной болтовни при родственниках.

Федька обернулся и крикнул караульному казаку на бастион:

– С Бойдоном хотят говорить!

Ворота проездной башни были раскрыты, мостки через ров переброшены. Воеводу за его делами тунгусам пришлось ждать долго. Наконец он вышел, опираясь на костыли, чем изрядно удивил гостей. Никто из них не знал и не видел его прежде.

– Вот я и пришёл! – по-тунгусски поздоровался с ними Бойдон и склонил голову, ожидая ответа. Любашка, державшийся самоуверенней всех, сразу сник за ненужностью толмача, с воеводой по-своему заговорил другой мужик и выложил к его ногам связку собольих шкур.

Бойдон, свободно владея их языком, долго говорил с ними, но подарка или ясака не принял. Кантагиры сели на затосковавших оленей и зарысили в сторону гор.

– Поссорились с соседями! – хмыкнул Бойдон свесившемуся с бастиона караульному. Клацая деревянными костылями по мосткам, вернулся в крепость к своим воеводским делам, умолчав о предложении кантагирского сонинга породниться через его дочь.

Вскоре после ухода маньчжурского войска, тунгусские роды вернулись в свои кочевья, а слава о главном «луче» быстро разошлась по тайге. Не прошло и недели, как к крепости подъехали оленные тунгусы онкоулова рода и стали просить Бойдона судить их с захребетными пачегирами, с которыми они обменивались женщинами. Их спор был из-за железного котла, который несколько раз переходил из одного рода в другой. Бойдон внимательно выслушал их, велел привести для беседы и суда своих сородичей по жёнам и котёл. Он рассудил споривших и продал обиженной стороне свой крепостной котёл, оставшийся от погибших пашенных крестьян. Тунгусы разъехались довольные судом «луча Апана». Но стали приезжать другие роды за советами и независимым судом межродовых распрей. Албазинский казачий голова Афанасий сделался у них едва ли не общепризнанным мудрым вождём.

Оставшиеся в живых промышленные, защищавшие Албазин, летовали при крепости, помогали сеять и сжинать урожаи, а в зимы, с запасом муки расходились по тайге. Из пепла возрождался посад. Во временных землянках уже работали горшечники, бочары, шили одежду, тесали лыжи и нарты, готовили необходимую утварь. Следующим летом промышленные беспошлинно продали даурским купцам добытую рухлядь, купили у них ткани. Выжившие пашенные люди, опять соединяясь в задружные семьи, откопали спрятанный инвентарь, рубили заимки вблизи крепости, объезжали одичавших лошадей, обзаводились непонятно откуда бравшимся скотом. В иных семьях появлялись женщины из тунгусок и монголок. Из руин и пепла возрождалась жизнь свободней прежних вольностей, разве только зыбкая и ненадёжная. Всё строилось наспех, временно, чтобы в любой час собраться, уйти или запереться в крепости.

Казаки несли караульную службу, выставляли дозоры на подступах к крепости, пасли табун, добывали зверя и рыбу. Как во времена атамана Никифора Черниговского, им снова пришлось пахать, сеять и молоть хлеб для себя. У них была воля, к которой все они так стремились в прошлом, но не было в той воле иного смысла, кроме сытого брюха. Молодые, подстрекаемые воспоминаниями и сказками старых казаков, уже с тоской посматривали на восход солнца, где, по их соображениям, тоже была воля, но иная: радостная и надёжная.

И вот тихой, тёплой осенью перед Семёновым днём, когда, к новогоднему празднику перегоняли на водку последнюю бурду, караульный казак крикнул с бастиона, что на Амуре показались русского вида кочи со стругами. Для врагов такая флотилия была слишком маленькой, но в крепости на всякий случай приняли меры предосторожности. Кочи со стругами подошли под крепостную стену на яру, всем уже было ясно, что это свои, нерчинские, казаки. Население крепости высыпало на берег встречать гостей. У всех на уме была надежда, что они выстояли и победили. Но уже по лицам гостей албазинцы поняли, что те принесли дурные вести.

– Приказано срыть крепость и всем русским людям идти к нам, в Нерчинский! – крикнул с борта коча воеводский подьячий, обвёл взглядом замершие лица албазинцев, подбоченился и взбодрил: – Впервой, что ли? Воевода сказал, сегодня отступим, завтра вернёмся. Мы надолго не уходим!

Это была надежда, притуплявшая боль.

Гостей встретили, провели в крепость, стали поить вином и угощать хлебом. Нерчинцы же чуть не прослезились от такого угощения:

– А мы давно впроголодь! Посольское войско объедает. В Удинском берут, что лучше, в Селенгинском – что перепадёт, а до нас доходят объедки: государево жалованье получить не можем. Сквернимся в пост рыбой и мясом, а что делать?

В большинстве своём, албазинцы приняли известие со спокойной печалью. Может быть, даже с облегчением, потому что прояснилось и закончилось их непонятное положение.

– Что попа не прислали? – стали расспрашивать. – Пять сотен упокоившихся, по полному чину не отпетых ждут, маются, взывают к нам ночами.

– Наш, нерчинский, совсем старый, боялись – помрёт в пути. Что монаха не послали – не знаем. Монастырь живёт сам по себе, не весть как и чем пропитание добывает.

Узнав все нерчинские новости, Бойдон собрал общий сход. Василий Ерофеев выставил сохранённые им образа, почитал молитвы вместо попа. Все собравшиеся уже знали, о чём пойдёт речь. Казачий голова, опираясь на костыли, смахнул шапку с головы, поклонился на четыре стороны, зачитал присланный указ нерчинского воеводы со ссылкой на договор посольства.

– Опять предали!!! – пронёсся приглушённый ропот по толпе общего схода.

Оторвав взгляд от свитка, Бойдон пожал плечами:

– Что ж?! Мы своё дело сделали, пред Господом и государями невинны. А с тех, кто нас предал, спросится.

– Тебе что? Ты служилый! Прислали на Амур, служил на Амуре, пошлют на Лену – и там не пропадёшь! – со слезой в голосе воскликнул Федька Москва, а Обрашка Парфёнов закашлял и закивал, соглашаясь с ним. Зароптали, поддерживая друг друга, другие казаки и промышленные. – А для нас Амур – вся жизнь. Почти сорок лет от Хабаровского похода до нынешнего указа.

– Всё так! – согласился Бойдон и горько усмехнулся, указав взглядом на свои костыли:

– Я своё отвоевал и отслужил. Теперь только дождаться бы, когда Господь приберёт. Буду проситься в Верхоленский острог к родне. – Мотнул головой, отстраняясь от греховного уныния. – А ещё воевода Власов просит нас задержаться до другой осени. Как оговорено с богдойцами, мы должны собрать и вывезти всё оружие и оставшийся боезапас. Воевода просит ещё раз засеять поля и собрать хлеб для его острогов, потом крепость сжечь, вал разметать… Мы последние два года не голодали, а в Нерчинском и Забайкальских острогах, говорят, что Посольское войско съело всех казённых коней.

Полторы сотни выживших защитников крепости молчали, вопрошающе глядя на своего воеводу, будто всё ещё чего-то ждали от него, и от этого их ожидания Бойдону было хуже прежнего житья, хотя казалось, что хуже уже и быть-то не может.

– Оружие убитых, казённое и своё, свалено в землянке, ржавеет, портится: винтовые и гладкие кремнёвые фузеи. Кому что надо на перемену выбирайте, меняйте.

– Печать воеводства у тебя, ты – наш воевода после покойного Толбузина! – стали требовать промышленные. – Дай нам отпускные грамоты на Олёкму и дальше!

– Дам! – неохотно согласился казачий голова. – Берите, что надо, на таёжные промыслы: порох, свинец, муку, коней, каких сами объездите. Если вернётесь к Евдокеи, буду рад. Ну а нет, так на то и суда нет.

– Дай на три года?!

Бойдон опустил голову, задумавшись: его власть и полномочия на Амуре заканчивалась следующей осенью.

– На три, так на три! Даст Бог, голову с калеки не снимут. А снимут – невелико горе. – В будущее счастье он уже не верил. По его разумению ни одна невеста не станет ждать жениха пять лет сряду, да ещё калеку.

Умереть с голоду он не боялся, надеясь при Верхоленском остроге получить должность толмача или таможенника. Бойдон ещё раз со вздохом окинул виноватым взглядом своих подначальных людей, их пустые глаза, обращённые в размышления, как жить дальше и для чего.

– Что приуныли, старики? Впервой, что ли, уходить, чтобы снова вернуться! – Перебарывая уныние, с удалью тряхнул головой. – Даст Бог, уже летом всё переменится, посольский договор отменят, Амур станет нашим.

Слегка повеселев, закивали старые казаки.

Семёнов день, начало другого года, албазинцы праздновали вяло: почти не пели, как прежде, и вовсе не плясали, но много говорили и спорили между собой и напивались до упаду. Потом промышленные ловили и объезжали одичавших лошадей, готовились к дальним промыслам, казаки с пашенными запасались рыбой, утепляли жильё к зиме. С кочем и стругами в Нерчинский острог была отправлена первая партия ружей и бердышей, медная пушка с раздутым стволом, кое-какие излишки зерна.

Крепость казаки разбирать не спешили, но лес уже не рубили, с общего молчаливого согласия разбирали внутренние стены и надолбы. До конца не изверившись и не обнадёживаясь, они содержали в целости крепостной ров, полковые пушки и крепостные пищали. Казаки несли караульную службу, но на зиму устраивались временными балаганами, полуземлянками с очагами по-чёрному и волоковыми окнами под крышей.

В середине ноября встал и покрылся льдом Амур, заметался, закружил вокруг крепости переменчивый амурский ветер. Стелилась, завивалась кругами позёмка на скошенных полях, кони копытили остатки мёрзлой травы и жались к острогу. Караульные, расхаживая вдоль стен, небрежно осматривали окрестности, не предвещавшие никакой опасности. Менялись они часто. Как-то сразу у казаков стало мало дел. Дров и еды всем хватало. Сидя у очагов, по землянкам и балаганам люди целыми днями говорили о воле и справедливости.

Никто из них не мог знать, что 1 января 1690 года в Троицком монастыре на Киренге отошёл к Господу чёрный поп Ермоген. Вернувшись с Амура, он и там не нашёл желанного уединения. Сначала было нашествие любопытных. Ермоген неохотно рассказывал об амурских делах, пытался убедить, что не было там никакой воли, а были такие тяжёлые и нескончаемые работы, каких ленские жители не знают. Он вспоминал прошлое сухо, может быть, даже неприязненно, но видел по разгоравшимся глазам, что ему не верят, чувствовал, что только распаляет в прихожанах бесовские страсти по воле. Его слушали внимательно и даже алчно, ловили каждое оброненное слово, всякий взгляд, но вопреки сказанному в глазах людей Ермоген примечал знакомый блеск очарования.

К нему тянулись с просьбами молитв об исцелении от телесных и душевных недугов, со слёзными мольбами домогались советов. Отказать бедствующим Ермоген не мог, видимо, ему казалось, что он излагал только свои умозаключения, но среди них просачивались и пророчества. Молва о монахе с Амура распространялась всё дальше, люди шли к нему не только с Лены, но и с Ангары и Енисея, при жизни почитая за святого. Спасская обитель на Амуре, со всеми её бедами и суетой, уже казалась старцу самым спокойным временем его жизни.

Ермоген опять искал уединения и не находил его. Понимая, что дальнейшее течение жизни влечёт совсем не туда, куда стремился всю прежнюю жизнь, он принял последнюю отчаянную попытку: обратился к сибирскому владыке с прошением о пострижении в Великую Схиму. Слава об амурском старце и Свято-Троицком монастыре дошла уже до Тобольска и сибирский митрополит отправил на Киренгу духовную комиссию. Незадолго до своей кончины Ермоген принял Схиму, обрёл желанное уединение для молитв, в сане схимника был призван Господом и похоронен братией в приделе Свято-Троицкого монастыря.

Весной промышленные люди не вернулись в Албазин из тайги. Старые зейские казаки и молодые удальцы грелись на солнце у стен, продолжая свои туманные беседы, лица их были светлы, за зиму кое о чём они всё-таки договорились. Фёдька Москва и Обрашка Парфёнов с полудюжиной старых албазинцев пришли к Афанасию Бойдону с просьбой дать им коч, построенный Мишкой Сапожником и отпускные грамоты на дальние реки Улью, Охоту и Аян. Коч этот не был взят в казну, во время осады он стоял при Нерчинском остроге, затем был пригнан оттуда. В прошлом на этом коче казаки ходили до устьев правобережных притоков Амура.

Удивлённо глядя на стариков, Бойдон спросил:

– Задумали измену? Хотите уйти к маньчжурам?

– Под богдойцев не пойдём! – просипел Обрашка Парфёнов, скаля редкие жёлтые зубы в сивой бороде.

– Коч-то вам зачем? Сами говорили, против Погромного Камня богдойский острог?!

– Вы молодые, ещё вернётесь сюда, а нам не дожить. Амур мы знаем! Пока есть силы втайне пройдём мимо заслонов в море, а там к Улье и Охоте, как ходили Васька Поярков и Ермоген на Спасском коче, – за всех ответил Обрашка Парфёнов. – Якутские служилые сказывали, Мишка Стадухин видел землю на краю света, а брат его, Тараска, обошёл её на стругах. Даст Бог, доберёмся до неё и мы.

По разумению Бойдона, задуманное старыми казаками предприятие было сумасбродным, он мог попытаться образумить боевых товарищей, но не мог им отказать, как бы потом ни обвиняли его начальствующие чины. Не получив от него отказа, старые, молодые казаки и пашенные люди стали собираться в путь. Возвращению ко всей дури, от которой бежали, они предпочитали принять кончину в пути к неизвестному, и оттого помолодевшие лица старых казаков уже светились надеждой и верой. Бойдон диву давался, что их судьбу готовы разделить ещё полтора десятка защитников Албазинской крепости.

Пробежал раздор и между братьями Сухановыми: один хотел искать новые земли к восходу, другой – вернуться к могиле отца, Михайлы Сапожника с тёткой Нистицей, к погибшими за эту землю товарищам. Для них Албазин стал родиной, от которой невозможно отказаться. Расстаться между собой братья не смогли, и с завистью посматривали на Обрашкиных людей, добровольно сдавших своё пятилетнее государево жалованье ради неизвестной земли и воли, каковой они её понимали.

Бойдон дал беглецам отпускную грамоту, они спешно конопатили коч, тесали вёсла и отпорники, латали парус, спорили о паях муки. В остальном им хватало всего: оружия, боеприпаса, котлов, топоров, свёрел. Из бывшего снаряжения на семь сотен защитников крепости этого добра было в избытке.

Братья Сухановы, Федька с Пашкой, один с сожженной кожей половины лица, другой со шрамлёными руками, глядели на них, весёлых и радостных:

– Ишь, как на свадьбу собираются! – указал один из братьев.

Другой покачал головой и пробормотал:

– Где-то всё это уже было?!

– Да на Чуйском волоке. Помнишь? Тамошние местные жители удивлялись и спрашивали наших, не на свадьбу ли плывём?!

– Хорошо тем, кто начинает, и плохо тем, кто кончает! – с печалью изрёк один из них и безнадёжно вздохнул: – Может быть, и нам с ними? – Но тут же спохватился: – Нет! Нам никак нельзя. Здесь родина. Отец лежит, дядька Михайла с тёткой Настицей, – размашисто перекрестился.

– Вернёмся! – уверенно поддержал брата другой.

Без вина пьяные от нахлынувшей воли и начинаний новой жизни выходцы душевно простились с боевыми братьями. Всё с теми же радостными лицами они оттолкнулись от берега, выгребли на стрежень и запели о казачьей воле, бесконечной радости и безгрешном бытие, каких не бывает в подлунном мире, но врождённую память об этом невозможно вытравить из душ. Впереди у них была неизвестность, дающая надежду на чудо и на будущее, которого лучше не знать.

Вскоре коч скрылся за островом. Албазинцы, повздыхав ему вслед, вернулись к делам своих дней: продолжили разбирать крепость в надежде на скорое возвращение. Целые брёвна они укладывались в ров, который присыпали срытым валом, чтобы потом всё легко восстановить, сохраняли подземные ходы.

Из бывших семисот казаков и новоприборных людей в сборном полку Бойдона оставалась сотня тех, с кем он собирался вернуться в Нерчинский острог. Сам на костылях собирал и записывал казённые пушки, ружья, бердыши, пригодные для боя и сломанные. Собрал обломки разорванных стволов и ружейных замков. В восьмой день листопада-октября он отправил воеводе Власову сообщение, что деревянные постройки сожжены, земляной вал раскопан. А в начале ноября по выстывшей воде Амура со степенно плывущими ледовыми лепёшками последний караван гружёных стругов ушёл к устью Шилки-реки.

После заточения сестры Софьи в монастырь семнадцатилетний царь Пётр взял власть страны в свои руки. В Кремле были поставлены два трона, при ритуальных встречах, плечом к плечу, на них восседали цари-братья Иоанн и Пётр. Иоанн в государственные дела и преобразования не вмешивался, Милославские, хотя и были потеснены Нарышкиными, сохраняли государственные посты и кое-какое влияние на дела страны. За малолетством царя Петра все важные государственные дела стал вести его дядя – Лев Кириллович Нарышкин.

Едва вестовые принесли за Байкал известие о заточении Софьи и лишении Василия Голицына всех достоинств, кроме княжеского, Головин помчался в Москву, загоняя коней и сопровождавших его людей. Там он в первую очередь предстал перед царём Петром и был принят с большой честью. Головину даже не пришлось объясняться и оправдываться в своей невиновности и невыгодных для Руси условиях мира с Китаем. Молодой царь Пётр тут же возвёл его в кремлёвский чин боярина, который вскоре был им переименован на немецкий лад генерал-комиссара. Для начала бывший посол занял место Голицына, возглавив Посольский приказ. Отныне и до скончания своих дней в 1707 году Фёдор Головин был правой рукой царя-преобразователя, руководил Нерчинскими серебряными рудниками, строил Азовский флот и скончался в чине канцлера, то есть главы Российского правительства.

В Нерчинском же остроге девяносто три казака, пришедших на Шилку с Афанасием Бойдоном, стали служить особой Албазинской сотней с жалованьем пеших казаков и до конца своих дней ждали возвращения на Амур, которого при их жизни не случилось.

Воевода Власов принял от казачьего головы Бойдона челобитную на царское имя с просьбой наградить за раны, за увечья и до решения Москвы отпустил его в Верхоленский острог. Афанасий выбирался туда с мыслью освободить свою невесту от клятвы и мук совести. На устье Куты он узнал от земляков, что дядя жив, невеста ждёт, хотя до острога не раз доходили слухи о гибели всех защитников Албазинской крепости. Санным путём Афанасий поспешил к ней и к родне показать заждавшейся девице свою немощь, но она прилюдно со слезами бросилась ему на шею как венчанная жена и едва не сбила жениха с ног и костылей. Родственники подхватили Афанасия под руки и ввели в дом к дядьке, родному брату его отца, Ивана.

Заждавшаяся невеста слышать не хотела о немощи героя. Они венчались, сыграли свадьбу, и, пока в Москве решали дальнейшую судьбу израненного казачьего головы, жена родила ему двух сыновей, а сам он её любовью, молитвами, травами и заговорами оставил костыли и стал обходиться тростью.

В дальнейшем Афанасий Иванов сын Бойдон был переведён на службу в Иркутский острог с повышением чина из сыновей боярских в дворяне. Он и там оставил о себе добрую память. При мятеже селенгинских казаков, осадивших Иркутский острог, это он выходил к ним, убеждал и убедил сотворить мир и дождаться задержанного жалованья.

Сыновья Бойдона росли на славе отца во времена засилья европейцев во власти. В свои зрелые годы они, благодаря этой славе, получали чины и должности. Но дворянско-нерусский ХVIII век, неуважительный ко всему своему, исконно народному, преклонявшийся перед всем чужим и западным, вынуждал служащих одеваться по-европейски и корявить язык на немецкий лад: русскую лексику – на немецкую стилистику. Не устояли перед соблазнами века и сыновья Бойдона. Они стали смущаться своих героических русских предков, писаться Бейтонами и сочинять легенду о предке, выехавшим в чине поручика то ли из Пруссии, то ли из Неметчины. На том зачах род Хабаровского и Онуфриева товарища Семёна Фёдорова Бойдона.

Царь Пётр не оправдал надежд благоволившего ему патриарха Иоакима, который, жёстоко продолжая Никоновские реформы, пытался добиться независимости церковных служителей от светской власти. Но чем упорней патриарх добивался этого от царя, тем меньше независимости оставалось у православной церкви. Изгнанные Иоакимом иезуиты вновь вернулись в Россию и окружили царя Петра. Москва наводнялась разного рода иностранцами, строившими католические, лютеранские и другие храмы. После кончины Иоакима его сменил последний российский патриарх Адриан, а в 1699 году, к радости иезуитов, окружавших Петра I, патриаршество было заменено светской властью – должностью прокурора Священного синода.

С тех пор прошло полтора века, сменилось не меньше шести поколений немногих потомков защитников Албазина, живущих в Нерчинске и разъехавшихся по Сибири. Забывались имена героев непокорной крепости, но жива была память об Амуре и о вольной казачьей республике на его берегах, не притуплялась с годами боль их утраты. Сказания об Албазине передавались из уст в уста, из поколения в поколение и каждое новое приукрашивало своими домыслами сказки стариков, слышанные ими от дедов. Албазин жил и набирал силу в душах сибиряков. По тем сказкам, бытующим поныне, вольный острог был срыт его жителями и защитниками по государеву указу для подписания Нерчинского договора. Но, как только этот договор был подписан, албазинцы вернулись на родину, восстановили острог и защищали его против многотысячного войска, пока были силы держать в руках оружие. Последних полуживых, израненных, измождённых голодом защитников китайцы с почестями вынесли на руках, выходили и переправили в Пекин. А император Поднебесной страны был так восхищён их боевым искусством, что доверил им охрану своего дворца и своего величества. Будто там, при царском дворе, и жили их потомки, сохраняя в чистоте старую Веру.

Русский народ горазд сочинять сказки со счастливым концом. Подлинные же потомки албазинских героев через полтора века после сдачи крепости несли обыденные службы по охране Нерчинских рудников, ловили по тайге беглых сибирских каторжников.

Но Албазин жил в сердцах сибиряков, и весть о том, что иркутский генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьёв готовит поход на Амур, всколыхнула всю Сибирь. Весь народ, от мала до велика, бросился помогать ему в этом благом деле. Забайкальские купцы делали щедрые вклады, иркутский золотопромышленник Кузнецов вложил в готовившееся мероприятие огромную сумму в сто тысяч рублей. Их помощью в Нерчинске строился первый пароход Восточной Сибири.

В то время путь по Амуру к Охотскому морю и Камчатке был самым коротким, а Иркутская губерния простиралась до восточного побережья Аляски. К этому времени сибирским купцы уже знали о богатых россыпях золота на реке Зее. Но против похода по Амуру стеной встало российское правительство во главе с канцлером и министром иностранных дел империи Карлом Васильевичем Нессельроде, с министром путей сообщения Пётром Андреевичем Клейнмихелем. Масоны видели в этом ущемление интересов Англии, которой продолжали втайне служить после разгрома российского масонства Николаем I. Но император Александр II и великий князь Константин поддержали чаяния сибиряков, генерал-губернатора Муравьева и адмирала Невельского, разведывавшего устье Амура и построившего там Никольский форпост. «Где был поднят российский флаг, там он не должен быть спущен!» – объявили они, и правительственный спор перешёл в многолетние придворные интриги.

В начале мая 1854 года, вскоре после ледохода на реке Шилке, в Нерчинске был спущен на воду первый амурский пароход «Аргунь». Цель экспедиции была предельно ясна всем. В пику Англии после первой опиумной войны, навязавшей Китаю кабальные договоры и уже проводившей разведку на Амуре, Россия возвращала свою утраченную реку. Радовались жители Нерчинска, сияли лица участников экспедиции, звуки духового оркестра отпугивали зверей и озадачивали беглых каторжников, скрывавшихся в тайге.

Под звуки победных маршей по большой весенней воде вниз по Шилке, дымя трубой, пошёл двухмачтовый, парусно-паровой пароход «Аргунь» с генерал-губернатором на борту. За ним поплыл караван из шести лодок, четырёх вельботов, двенадцати баркасов, тринадцати барж, шести плашкоутов и двадцати девяти плотов. На них было семьсот пятьдесят четыре солдата с шестью офицерами, сто двадцать кавалеристов с лошадьми, шестнадцать музыкантов, шестнадцать мастеровых с двадцатью пятью тысячами пудов груза. Подобного многолюдья Амур не видел со времён штурма Албазинской крепости и подписания Нерчинского договора.

На ночь караван приставал к берегу, солдаты и кавалеристы готовили дрова для парохода. Утрами караван выдвигался первым, но вскоре пароход обгонял плывущих и, весело шлёпая по воде плицами колёс, возглавлял экспедицию лодок, вельботов, баркасов и барж, с плашками и плотами. За полтора века лоция плёса была полостью забыта. Капитан Александр Сгибнев, управляя пароходом, не знал, чего ждать за каждым следующим поворотом. Весенняя река несла по воде подмытые деревья и целые острова из кустарника с травой. Плицы колёс парохода часто ломались, осадка судна препятствовала прохождению мелей. Но всё быстро чинилось, все были веселы и счастливы, легко переживали путевые препятствия, будто ехали на разгульную свадьбу. Оркестр непрестанно исполнял марши, матросы плясали на палубе, чумазые, потные кочегары то и дело высовывались из-под неё глотнуть свежего воздуха, с белозубыми улыбками оглядывали таёжные берега. Сотни глоток сплавлявшихся людей то и дело подхватывали бытро ставший народным марш:

18 мая на сливе Шилки и Аргуни, дающему начало Амуру, генерал-губернатор потребовал наполнить бокал забортной водой и под звуки гимна «Боже, царя храни!» выпил его за дальнейшее путешествие, за возвращение реки в территориальное владение России, затем разбил о палубу на будущее счастье. Под троекратное русское «ура!» стали пить амурскую воду матросы, солдаты и кавалеристы. Экспедиции предстоял путь в три тысячи вёрст до устья Амура, до построенного там адмиралом Невельским Никольского поста.

20 мая пароход «Аргунь» пристал к берегу против бывшей неприступной Албазинской крепости. Генерал-губернатор, капитан парохода и часть его команды сошли на сушу и поднялись на яр, чтобы почтить память легендарных защитников Албазина. Им открылся печальный вид пустующего урочища, оставленного людьми полтора века назад, остатки вала и рвов, которыми была обнесена крепость, внутри – ямы от бывших землянок и колодца. В траве валялись обломки кирпичей и глиняной посуды, жернова ручной мельницы. Всё было выветрено, омыто дождями и снегами, К востоку от бывшей крепости расстилалась волнистая местность, ещё хранившая следы огородов, дальше до леса – очищенные от камней поля.

Народная память сохраняла сказания о подвиге защитников этой крепости, но ко времени возвращения русских людей на Амур забылись их клятвенные обещания душам убитых и умерших товарищей вернуться и отпеть по полному чину. Было забыто и то, что останки героев лежат под слоем земли, по которой ходили вернувшиеся на Амур русские люди.

Помянув молитвами деяния предков, экипаж «Аргуни» вернулся на пароход. Медные трубы оркестра снова грянули марш:

С радостью и музыкой экспедиция продолжила свой путь по Амуру к новой жизни на вновь обретаемой родине. Путешественники ещё не знали о начале Крымской войны, о том, что эскадры английских и французских кораблей уже крейсируют побережье Охотского моря. Не знали они и того, что на Никольском посту их путешествие не закончится, что на Охотском побережье ими будет разбит английский десант, а путь продолжится до Камчатки, где с их помощью камчатский гарнизон и тамошнее население смогут отстоять Авачинскую губу с Петропавловском.

Вскоре после этого левобережье Амура будет заселено россиянами. Через некоторое время на месте исторического Албазинского посада появится Албазинская казачья станица, которая в ХХ веке станет селом Албазино. Здесь сохранятся валы крепости, на которых будут играть новые и новые поколения детей, а неотпетым душам погибших албазинцев предстоит ждать ещё сто двадцать лет обнаружения археологической экспедицией массовых захоронений и ещё десять лет – общего отпевания. На Руси надо жить слишком долго, чтобы понять божий замысел о ней.

Летовать – жить где-либо летом.

Кеты – один из малочисленных коренных народов Сибири.