© Чуркин Д. В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Конец августа две тысячи двадцать третьего года. Когда-то давно, в школьные и студенческие годы, в это время города и поселки готовились ко дню независимости государства, которое сейчас подло и увлеченно пыталось уничтожить здесь всех, до кого было способно дотянуться. Ратник, вспоминая то время, грустно говорит про праздник отсутствия праздника. Обычно в этот день те, кому по роду деятельности полагалось изображать казенную радость, наряжались в расшитые маками вышиванки и вымученно выдавливали из себя поздравления на чужом языке. Потом, пытаясь скрыть виноватый вид, они же по ведомости загоняли бюджетников в прохладный зал Дворца культуры, украшенного фресками с шахтерами, хлеборобами и беспечными школьниками-комсомольцами. Там детишки из хоров и танцевальных ансамблей старались хоть как-то скрасить бесцельно проводимое взрослыми время. В программе концертов живые танцы и песни обычно чередовались с нудным официозом, исполняемым заунывным голосом под треньканье бандур. Зрители с задних рядов в такие моменты старались выбраться курить в туалет, отдельным счастливчиком везло просочиться мимо всевидящих глаз начальства и ускользнуть домой. Выбравшись на улицу после окончания концерта, многие шли смывать с души пережитое. Вообще в этот день пили много, случалось, что до салюта, которым обычно завершали вечер, скорая и милиция успевали как следует поработать, поэтому следующий день у них обычно был выходным.

Я в этот день обычно помогал родителям выкапывать картошку, которую сперва тонким слоем рассыпали на огородной меже, а потом засыпали в высокие ящики в подвале дома. Отец каждый год повторял, что уйти из города, чтобы сделать запасы на зиму, дело нужное, и мне нравилось проводить этот день именно так, несмотря на засушливую жару. Чтобы свести концы с концами, наша семья, как и многие другие, была вынуждена засаживать огород, урожая хватало примерно до середины весны, разнообразие хранящихся в подвале консервированных салатов отражало как фантазии хозяек, так и их представление о кухнях мира. Особенно удачные рецепты, известные по имени автора (салат-тройничок от Марии Степановны, кабачки морские от Аллы Петровны), тщательно записывались в специальные блокнотики и служили объектами информационного обмена.

Земля, уже несколько недель не видавшая дождя, сыплет пылью, через несколько часов ею покрыты лицо, руки, бывает, что, если сильно войти в рабочий азарт, то и спина. Мы с отцом копаем, стараясь работать синхронно, мать выбирает из земли клубни, складывая их в выщербленное эмалированное ведро.

Начинаем с рассветом, на соседнем участке тем же занят сосед – старый шахтер, он копает в одиночку. На нем штаны с кожаными вставками на коленях, стоя на четвереньках – так легче его забитым угольной пылью легким, – он отбрасывает землю набок. Пройдя ряд, так же на четвереньках, он выбирает клубни и складывает их в прикрепленное сзади к поясу небольшое корытце.

Когда тень почти исчезает, мы останавливаемся. Мама выбирает небольшие клубни и тщательно моет их во вкопанной в землю бочке. Отец собирает на грядках желтые уже огурцы, розовые помидоры и похожий на сердце сладкий перец. Прикрепив к багажнику велосипеда пластиковый бидон, я еду через череду огороженных кустами и деревьями участков, проезжаю под мостом, по которому два раза в день стучит колесами дымный пригородный поезд. Долго маневрирую по узкой, спрятавшейся в сухой траве тропинке, щекочущей оси колес, и приезжаю к подошве заросшего травой и кустарниками холма. Похожий на древний курган, втрое выше старых орехов, создающих перед ним густую тень, этот старый отвал заброшенного каменного карьера хранит тайное место. Объехав заросший травой скат холма и толкая велосипед, я забираюсь на плоскую вершину, там, незаметный снизу, прячется колодец. Рядом с ним вкопаны несколько скамеек, чуть поодаль на фундаменте остатки наблюдательной вышки, с которой когда-то охрана следила, чтобы во время взрывных работ в карьере не было посторонних. Потом, когда карьер остановили, на вышке в сезон поочередно дежурили огородники, стараясь вовремя заметить и отогнать воришек, собирающих урожай с чужих участков.

Колодец очень глубокий, непонятно кто и когда, а главное, почему его пробурил. Вода в нем чуть сладковатая, всегда почти ледяная, а еще в колодце живет необычное эхо, крикнешь в него женское имя, и будет оно звенеть еще минуту, а то и дольше.

Наполнив бидон водой и прикрепив его к велосипеду, я сажусь на скамейку. Вдалеке в низине, разделенный шумной трассой, лежит небольшой городок. Ближе ко мне рядами улиц белеют укрытые разноцветными крышами домики, перед которыми высятся развесистые яблони и ореховые деревья. С другой стороны шоссе тянутся давно некрашенные трехэтажные дома, разбавленные серыми пятиэтажками. Вдалеке – покрытая облупившейся оранжевой плиткой и ощетинившаяся антеннами группа девятиэтажных домов. Когда-то в этом городе готовились запускать троллейбус, кое-где даже сохранились вкопанные в землю столбы, теперь же, такие как я, молодые люди верили в то, что, когда из нашего города удастся навсегда уехать, начнется новая, несомненно, счастливая и богатая жизнь, в которой больше не будет грязных дворов и точно не будет огорода.

Быстро еду назад, мама варит очищенную уже картошку в привезенной воде, отец разрезает и раскладывает на газете овощи, зовем соседа, он неизменно, даже в летнюю жару, приносит с собой сало с прорезью. Сняв с огня казанок, на его место отец ставит небольшой чайник, после обеда прямо в кружки мама насыплет сахар и чай, зальет крутым кипятком. К чаю будут абрикосы и печенье с выдавленной на нем коровкой.

После обеда сосед ложится спать на широкой скамейке под раскидистой вишней, мы перебираем и отчищаем от остатков земли теплые клубни картофеля, раскладываем по мешкам.

Спустя пару часов, когда оставшийся невыкопанным участок начнет покрываться тенью, мы продолжим копать, стараясь успевать за передвигающейся прохладой.

К вечеру картошка выкопана, спрятана в мешки, уложена в двухколесную тележку и на раму моего велосипеда. Домой мы возвращаемся затемно. Пока мы с отцом ссыпаем картошку в подвал, размещая там же велосипед и тележку, мама греет на газовой плите два ведра воды – мы с отцом купаемся первыми.

На небе уже полная луна и звезды, когда, смыв с себя остатки дня и выпив сваренного еще утром компота, я ложусь спать, твердо обещая неизвестно кому, что когда я женюсь и появятся дети, то огорода у нас точно не будет.

Ближе к полудню во двор госпитальной базы, где я занимался лечением ушей, носов и горла у раненых и контуженых бойцов, прилетели две ракеты, выбив стекла первого этажа и заставив персонал почти час простоять в узком коридоре вперемежку с ранеными. Моя медсестра Инна, отбившись от тревожных звонков домашних, сидела на обитой дерматином кушетке и заполняла разложенный на коленях табель и журнал амбулаторного приема – война войной, а отчетность должна быть всегда вовремя. Потом все разошлись по кабинетам, рабочий день продолжился, о случившемся не вспоминали: к тому, что рядом может что-то взорваться, уже привыкли.

Спустя еще час, стремительно распахнув дверь, в кабинет ко мне ввалился Ратник. От него шибало моторным маслом и бензином, пот смешался на лице с пылью, на кителе и брюках тонким слоем лежала ядовито-зеленая пыльца амброзии, и все же, наплевав на чистоту свежевыглаженного Инной халата, я кинулся его обнимать.

Почти неделю назад в самом начале ночи он привез в клинику дочь Сашу, совсем юную, только окончившую техникум связистку, не способную стоять на ногах, с заплетающейся речью, плавающим взглядом и сочащейся из контуженых ушей кровью. Единственная женская палата, в которую, как кость домино на тесный стол, мы срочно бросили еще одну кровать, находилась на третьем этаже, лифта в клинике не было. Легко подхватив дочь на руки, мелко перебирая ногами по ступенькам, Ратник побежал наверх, – я с историей болезни с трудом его догнал.

Через два часа, когда убаюканная капельницей с димедролом Саша тихонько спала, я заставил его выпить чаю с медом и лечь спать на диванчике дежурного врача – у меня ночной обход впереди, да и кушетка в приемном отделении вполне подходит под мои размеры. Дверь в кабинет я оставил открытой, спал Ратник беспокойно, без конца что-то бормотал, повторяя имя дочери. Утром, разбудив меня шлепаньем ног по прохладному линолеуму коридора, он бесшумно посидел у кровати спящей дочери и уехал, неожиданно тихий, словно ожидал от меня упреков.

Саша выздоравливала медленно, видимо, чем-то особенным ударил по пункту связи враг. За неделю она научилась ходить по коридору, держась за стену, медленно, по-медвежьи, боком, пыталась ходить по лестнице, через каждые несколько ступеней закрывая глаза, твердо отводя протягиваемую ей руку.

Она во всем была его дочь, такая же настойчивая, готовая на все, что раньше казалось ей невероятным ужасом и кошмаром, лишь бы вернуться к нормальной жизни. Она беззвучно смотрела в потолок, пока моя медсестра – я специально упросил об этом Инну – одним отточенно выверенным движением вводила иглу в ее тонкую вену, оставляла глаза открытыми, когда над головой капсула барокамеры захлопывалась и на час отделяла ее от остального мира.

Понемногу уходил звон в ушах, возвращался слух, и только речь по-прежнему оставалась прерывистой и из глаз не уходила противная пелена.

По моим расчетам, лечиться ей предстояло еще никак не меньше двух недель, потом реабилитация, а потом, хоть Саша с отцовским упрямством и твердила обратное, я в этом был абсолютно уверен, с военной службой ей предстояло расстаться насовсем.

– Вы сейчас очень заняты? – По горящим глазам Ратника было понятно, что предстоит что-то совсем срочное.

– Обед подождет, да и жарко на улице, выпейте пока чаю, заодно и расскажете, что затеваете.

Оказалось, что через непонятно каким ветром попавших к нам из Карелии волонтеров он договорился перевести Сашу в московскую университетскую клинику. Командование части через медицинскую службу дает отпуск для лечения, он сначала колебался, но когда сегодня прилетело, то уже не раздумывал. На мне оставался вопрос о помощи с выпиской Саши и просьба сопровождать ее до Ростова, дальше в поезде с ней поедет бабушка. И самое главное – уговорить Сашу.

Помочь лечащему врачу оформить выписку и переводной эпикриз – вопрос получаса, завтра у меня выходной, могу ехать куда захочу, а вот от последней просьбы мне стало совсем не по себе, осечки быть не должно, но как уговорить там, где отступался сам Ратник, я даже не представлял.

Я непонимающе посмотрел на Инну, которая специальной щеткой оттирала замоченные в дезинфицирующем растворе инструменты.

– Дожили, – обреченно вздохнула она, – двое взрослых мужиков, вроде бы и не совсем дураки, а не можете объяснить девочке, почему ей ехать лечиться нужно.

– Да не в этом дело, – терпеливо вздохнул Ратник, – она отсюда, от меня уезжать не хочет, боится, что вернется, а я все… И как ее уговорить, непонятно, ведь упрямая… Совсем как мать.

Быстро собравшись, оставив на хозяйстве Инну и объяснив раненым, что буду скоро, следом за Ратником я решительно шагнул из прохлады коридора навстречу потоку нагретого и пропитанного ароматом высохшей травы воздуха.

До стационарного корпуса мы дошли, прячась в тени старых тополей, в кряжистых стволах которых виднелись впившиеся, словно зубы бешеного зверя, осколки вражеских боеприпасов.

Подниматься начали бодро, к третьему этажу движение наше стало замедляться, и у двери палаты мы оба остановились.

Всех пациенток из палаты уже перевели в отделение реабилитации, Саша лежала одна на кровати у двери.

Остановив бегущий в голове по кругу монолог, я присел рядом ней.

Сначала я долго говорил Саше о том, что такое контузия, какие последствия могут развиться в течение первых шести месяцев, а что может остаться на всю жизнь и даже со временем начать усиливаться.

Она терпеливо слушала меня, но по глазам я видел, что изнутри готов вырваться тот самый отказ, которому наплевать было на все мои научные медицинские выкладки, и строился он на простом и понятном мне тезисе – Саша не хотела оставлять отца одного, случись что, а ее рядом нет.

Я понимал этот взгляд без слов, и она это хорошо знала. Несколько месяцев назад моя дочь Маша тихо, но твердо объявила на семейном совете, что она не поедет в Краснодар, к двоюродной сестре моей жены, на год – жить и учиться в десятом классе, как другие дети. Остальные пусть едут, она же останется здесь, со мной и котом. Она выдержала все эмоциональные атаки матери и бабушки и только твердо повторяла, что она меня здесь одного не оставит. И каждый раз, когда я возвращался домой, она как бы невзначай, украдкой, мягкими кошачьими движениями ощупывала левый нарукавный карман кителя, – там хранилась вырезанная из дерева сыном и раскрашенная ею фигурка бойца, которая, по их убеждению, должна была меня уберечь.

Прокрутив в голове все возможные варианты, я выбрал один, в котором все то, что нам мешает, сможет нам же и помочь.

– Ладно, долго тебе все объяснять, Саша, да и устала ты уже от моей говорильни. Скажу просто: или ты едешь, лечишься и возвращаешься в строй, или после выписки с госпитальной базы военно-врачебная комиссия возвращает тебя к гражданской жизни. Выбирай сама.

– Это как? Меня что, демобилизуют? – Саша смотрела даже не на меня, а на Ратника.

Тот смущенно смотрел на меня, круг напряженных взглядов замкнулся.

– Ты на Владимира Ивановича не смотри, он замполит, а не врач, – нащупав брешь в обороне, пытаюсь ввести туда все имеющиеся резервы, на вторую атаку шансов нет, – если ты отсюда выпишешься, тебя отправят в ВВК[1] и там тебе объяснят, что как связист ты закончилась, пожмут руку и отдадут акт с категорией годности к службе «Д» – не годна. Не веришь мне, могу позвать начмеда госпитальной базы, здесь заключения для комиссии делают, она тебе детально и по пунктам все разложит.

У нее мелко задрожали губы и руки, в углах глаз выступили слезы, Ратник сел рядом и неуклюже прижал к себе. Каким-то необычным, тихим и мягким голосом он даже не говорил, а нараспев шептал ей, что, главное, пусть выздоровеет, а все остальное просто мелочи. Главное – поправиться, а там видно будет, плохо ведь, когда снег на лице не тает, все остальное можно исправить. Саша всхлипывала пару минут, прижавшись к его плечу. Она казалась сказочной маленькой девочкой, уютно расположившейся на широком плече затем-то надевшего армейский камуфляж медведя, потом так же резко она отстранилась.

– Я еду, а ты, – она посмотрела на Ратника уже по-доброму, – каждый день мне звонишь, утром и вечером.

– Есть, каждый день звонить, в шесть и двадцать часов, – словно уясняя задачу из приказа, четко ответил Ратник.

Про себя выдохнув и оставив их собирать вещи, я отправился продолжать прием, попутно договорившись с начмедом и лечащим врачом Саши о выписке, переводном эпикризе и направлении, вместе с направлением из медицинской службы они будут основанием для ее и нашего выезда.

Инна, услышав мой рассказ, грустно вздохнула:

– И что вы за люди такие, мужики, врете напропалую и не краснеете, и ведь верят вам.

– А есть другой вариант? – во мне боролись стыд и сомнение.

Инна куда лучше меня разбиралась в запутанных лабиринтах девичьих душ, случалось, что многие коллеги-медсестры обращались к ней за советом в самых разных житейских ситуациях.

– Наверное, нет. Ладно, главное, что получилось.

Прием продлился почти до самого вечера, мы с Инной осматривали вновь поступивших, выписывающихся, приехавших на консультацию, потом я писал заключения для военно-врачебной комиссии. Появлюсь в кабинете я только через три дня, и то, если повезет, а другого специалиста в клинике нет.

Домой я вернулся поздно, на скорую руку поужинав, натаскал с женой воды – ее привозил во двор большой грузовик со смонтированными в кузове оранжевыми баками. Смыв усталость в тазике теплой воды, я перепроверил документы в дорогу и вытянулся в кровати. Будильник заведен на три часа, в четыре за мной приедут Ратник и Саша.

Внезапно я вспомнил, что забыл узнать, что привезти семье с оказией из поездки. Сюжет старой сказки заиграл новыми красками, вместо аленького цветочка дети в один голос просили привезти морскую свинку, которую они давно хотели, жена попросила меня поискать себе новые берцы, в Ростове они наверняка дешевле.

С детьми удалось договориться, что свинку мы возьмем осенью, у наших знакомых, берцы я, вспомнив разговор с Инной, твердо обещал посмотреть, но с другой оказией.

Когда утром, без десяти минут четыре, я выходил из подъезда, УАЗ-«буханка» на которой нам предстояло ехать, стоял под нашим балконом. В кабине, с пассажирского места огромными из-за толстых стекол очков глазами смотрела на меня Анна Дмитриевна, мать Ратника.

– Все будет хорошо, Анна Дмитриевна, – на ходу ответил на вопрос в ее взгляде, забираясь в салон через боковую дверь.

Сашу мы уложили на развернутый на скамейке спальный мешок, под голову положили небольшую подушку.

Заставив ее выпить таблетки от головокружения (дорога дальняя, да и автомобиль тряский), я махнул рукой Ратнику, и мы покатились.

Минут через пятнадцать, когда автомобиль уже выезжал из города на только что отремонтированную трассу, Саша уснула, я вытянулся на спине на второй скамейке, поглядывая на нее.

Девушка спала, лишь иногда веки ее вздрагивали, незаметно уснул и я. Перед контрольным пунктом машина затормозила, Саша продолжала спать, мы с Ратником, взяв документы, пошли объясняться с офицерами госбезопасности. Посмотрев через окошко машины на спящую Сашу, проверив наши выездные документы, нас пропустили вне очереди по так называемой зеленой полосе. На втором контрольном пункте, куда наши данные передали по радиостанции, нас обнюхала служебная собака с умными глазами, автомобиль обошли с зеркалом и каким-то непонятным мне прибором, после чего мы снова покатились по гладкому асфальту.

Перед самым Ростовом Саша проснулась, машина, перестраиваясь из ряда в ряд и притормаживая перед поворотами, качалась на рессорах – мастерство штурмана, даже оснащенного планшетом с навигацией, Анне Дмитриевне давалось с трудом.

Найдя место на парковке с шлагбаумом возле вокзала, Ратник одной рукой подхватил пошатывающуюся Сашу (маневры и развороты разбередили не уходящее пока головокружение), другой рукой взял дорожные сумки. Мы с Анной Дмитриевной замкнули колонну.

Пройдя через замысловатую рамку, где наш багаж просветили рентгеновским детектором, мы вошли в вокзал и нос к носу столкнулись с патрулем: два курсанта с примкнутыми к поясу штык-ножами и подтянутый подполковник в сверкающих туфлях, на военном жаргоне именуемых лабутенами.

Приосанившись и набрав в грудь воздуха, он, наверное, уже приготовился отчитать нас за нашу вылинявшую полевую форму. Принятую здесь повседневную, называемую «офисной», форму за восемь лет войны я надевал лишь несколько раз. Увидев наши глаза и взглянув на Сашу, он выдохнул и поинтересовался у пыхтящего Ратника, нужна ли помощь. Нас отвели в воинский зал, патрульные втянули багаж. До поезда оставалась пара часов, мы с Сашей подремывали, Ратник свистящим полушепотом спорил о чем-то с Анной Дмитриевной.

Через два часа, после натужных попыток разрядить повисшее напряжение дорожными прибаутками («День передремать, а вечером уже и в Москве»), он прижался к вагону, глядя на стоящую за стеклом дочь. Саша, широко расставив руки, держалась за поручень, прижавшись лбом к стеклу, и словно вцепилась в него глазами. Бесшумно поднялась лестница вагона, проводница в вытянутой руке показала невидимому машинисту красный флажок и спряталась. Также бесшумно закрылась автоматическая дверь, и поезд с тихим скрипом стал набирать скорость. Ратник шел, а затем бежал рядом с вагоном, в левой руке держа форменную кепку, правой он махал Саше, она махала ему в ответ.

Потом он остановился, поезд, весело постукивая, укатил и скрылся вдали, Ратник снял очки и приложил кепку к лицу, как-то сразу обмякнув. Я терпеливо ждал, постояв несколько минут и вытерев лицо платком, он развернулся и побрел ко мне.

Назад мы ехали быстро и молча, Ратник сосредоточенно смотрел на дорогу, резко виляя рулем – верный признак того, что внутри его головы ветер мыслей нагоняет волны эмоций.

Мы, почти не останавливаясь, проскочили контрольные пункты, машина, обдуваемая горячим ветром, резво везла нас домой.

Перед развилкой двух дорог Ратник остановил автомобиль. По дороге слева, чернеющей свежим асфальтом с нанесенной молочно-белой разметкой, мы приехали в Ростов. Подумав и зачем-то посмотрев на меня, Ратник свернул на дорогу справа, которая мимо поселков заброшенных шахт и спрятавшегося в излучине реки полигона, через заросшие степными травами поля вела к городу, откуда я когда-то давно уехал во взрослую жизнь.

Машин здесь было куда меньше, дорога была подразбита гусеницами боевых машин, а в лесопосадках от жары и посторонних глаз прятались люди и техника, чтобы ночью, собравшись в колонны, продолжить движение вперед.

После очередного поворота, аккуратно объехав кладбище, где среди неподвижных плит развевались прикрепленные к крестам флаги, Ратник, наконец, посмотрел на меня:

– Скажите, а Саша что, и вправду, когда приедет, сможет вернуться на службу?

– Вряд ли, – пытаясь предугадать его мысли, стараюсь говорить с ним максимально просто и мягко, словно с ребенком, – все же слишком тяжелая контузия, комиссуют ее, насчет пенсии не скажу, выслуга маленькая, относительно инвалидности – дай бог без нее обойдется.

– Да ладно пенсия, главное скажите – она выздоровеет?

Я несколько раз вдыхаю и выдыхаю. Он мой друг, и давить его своими прогнозами мне совсем не хочется, но и рассказать ему, что все будет хорошо, я тоже не могу.

– Владимир Иванович, мой добрый друг, поймите, наконец, контузия тяжелая, в клинике сделали все, что смогли, да и Саша старалась… Знаете, я очень надеюсь и хочу верить, что в Москве сделают невозможное, но знаете, чудеса если и случаются, то не с нами. Зрение улучшится, надеюсь, головокружение уменьшится, слух восстановится частично, но таким, как было уже не станет.

– Господи, – Ратник виновато смотрел на меня, – ну как? Почему я ее не отговорил? Как она такой жить будет, полуслепая, с головокружением и этой вашей тугоухостью, как ее там…

– Смешанной, с преобладанием сенсоневральной, – механически выдавливаю из себя.

– Вот-вот, слова-то какие, как приговор… мне, – неожиданно выдыхает он. – Знаете, я ведь надеялся, что пройдет время, закончится война или пусть даже на войне, неважно, она повстречает кого-нибудь хорошего, выйдет замуж, будут у меня внуки, а теперь… с таким здоровьем?

Мечта есть у каждого, Ратник, последнее десятилетие с избытком хлебнувший своего и чужого лиха, мечтал о тихой и спокойной жизни, в которой основное место занимала вечерняя возня с внуками, днем он мечтал преподавать.

– Владимир Иванович, да ну что вы так? Саша поправится, насколько это возможно, она обязательно встретит самого замечательного парня, почти такого же замечательного, как вы, выйдет замуж, и будут у вас внуки, а еще лучше внучки. И будете их и на санках катать, и на велосипеде, и дорогу железную с ними строить, и сказки на ночь читать, и даже в кукольный ресторан играть обязательно будете.

Мечтательная тень проскочила по его лицу и скрылась, подавленная вернувшейся тревогой.

– Утешить вы меня хотите, успокоить, а только сами посмотрите, у нее ведь и глаз косит, и речь какая-то рваная, как ей такой жить, как гадкому утенку?

– Послушайте, Владимир Иванович, – стараюсь увести разговор от возможных последствий контузии, – Саша пошла за вами, потому что больше себя вас любит и бережет, а это ой как много значит, и в дело ваше верит…

– Но она же девочка, – почти простонал он, перебивая меня.

– Девушка, – поправляю его, – и очень красивая. Только любят, мой друг, если по-настоящему, за душу добрую и за сердце чистое, за готовность понимать и поддерживать, как бы жизнь круто ни ломала. А взгляд любящий, он и искоса в душу западет. Да, всех этих принцев доморощенных, мамкиных королевичей, гордо колесящих на электрических самокатах, на нас криво посматривающих, это оттолкнет, а только оно и к лучшему. Ее человек, он увидит, услышит и поймет и всю жизнь рядом с ней будет, оттого что во взгляде ее читать и понимать для себя самое главное научится и сам на нее смотреть так будет.

Мы катились по разбитой бетонке, рядом с заросшим травой железнодорожным полотном. Из ниоткуда в голове моей родилась мысль:

– А давайте свернем ненадолго, чаю выпьем, здесь рядом колодец есть волшебный.

– Какой колодец, что вы придумали?

– Знаете, здесь недалеко, на отвале заброшенного карьера есть колодец, там вода замечательная, наберете запас, чаю попьем. Колодец необычный, если в него женское имя крикнуть, долгое эхо получается, пока эхо звенит, можно желание загадать, в моем детстве так делали.

– И вы тоже?

– Было дело.

– И что, получилось?

– Потом расскажу, сворачивайте направо и ориентируйтесь на холм, который на два часа.

Минут через десять, вдоволь поманеврировав по заросшим бурьяном колеям и проехав вдоль заброшенных огородов с торчащими пеньками плодовых деревьев, мы подъехали к тропе, ведущей на холм.

Прихватив питьевые канистры, полезли наверх.

Колодец был там же, остались даже цепь и ворот, свет фонарика отражался очень глубоко, но эхо по-прежнему звенело над каменным горлом.

Скамеек на площадке уже не было, вместо них были несколько ровных площадок, выложенных шлакоблоками и кирпичом, видимо, летом четырнадцатого года здесь были артиллерийские наблюдатели.

Соорудив из шлакоблоков подобие очага, я посмотрел на Ратника:

– Вы воду набирайте, а я сушняка пока наломаю.

Минут через пять я вернулся с охапкой сухой травы и веток.

Ратник успел наполнить канистры, из одной из них он отлил в маленький тонкостенный чайник.

Под ветром костер разгорелся быстро. Уложив на шлакоблоки оставшиеся от скамеек металлические рейки и поставив на них чайник, мы стали смотреть на город.

Пока чайник закипал, я успел показать Ратнику заросшее кустарником место, где когда-то был наш огород, двигая руками, рассказывал ему про город. Он невнимательно меня слушал, временами поглядывая на колодец.

Чай мы пили молча, редкое облако затянуло солнце, и мы оба высматривали что-то в укрытой тенью степи.

Закрыв нишу костра плоскими камнями, мы спустились к машине.

– Ну как? Попросили колодец?

– Нет, – Ратник уверенно посмотрел на меня, – знаете, не нужен здесь никакой колодец, даже самый волшебный. Я в Сашу верю, она стараться изо всех сил будет, именно потому, что хочет сюда вернуться, а с чем не справится, тут уже ничто не поможет. Да и правы вы, лишь бы она сама своим состоянием довольна была, а все остальное… Сложится, будем живы, будем и счастливы.

Я согласно закивал и улыбнулся.

– Скажите, если это не тайна, – Ратник выглядел смущенным, – вы обещали рассказать про опыт с этим колодцем.

– Да какая там тайна. Знаете, я в студенческие годы влюбился было в одну девушку, там, перед шоссе ее дом был. Именно, что влюбился, в юности по-другому редко бывает, все серьезное с годами приходит, и то, если повезет. Неважно, как ее звали, – Ратник согласно кивнул. – Важно то, что я учился в Донецке, а она, скажем так, намного дальше, и видеть ее я мог только во время каникул. А потом она совсем исчезла, говорили, что она поймала свою удачу и больше никогда сюда не приедет.

– И вы успокоились? – Ратник чуть покусывал губу, не глядя в мою сторону.

– А что мне оставалось? Жизнь ведь продолжается, я был совсем еще молод, да и, знаете, влюбленность – это ведь не любовь, одна сменяется другой. А только в один из дней, аккурат в начале осени, накатило на меня так, что внутри все сжалось. Выбрался я на этот холм, прокричал в колодец ее имя и попросил взаимности, для верности даже кружку воды выпил.

– И получилось? – Ратник смотрел настороженно, он хорошо знал, откуда родом моя жена, часто приходилось бывать ему в том городе, поэтому понимал, что это другая история, которая закончилась совсем не сказочной свадьбой.

– Наполовину. Где-то через месяц она вернулась в город, но, знаете, в таком состоянии, словно и не она это. Времена тогда были сложные, самое начало нулевых, ну и счастье ее далекое рухнуло, погибло в бандитской перестрелке, а она… хорошо, что осталась живой. И такая была… сложно описать, у женщины самое выразительное место – глаза, посмотришь в них и либо тонуть начинаешь, либо холодок по спине бежит, в общем, сразу все ясно становится.

– Вы не пытались ей помочь? Вы же сами хотели ее возвращения в вашу жизнь.

– Пытался, но, знаете, получилось так, что стало понятно – либо помогать и ни о чем другом не думать, либо… И я первое выбрал. Где-то через год она стала похожей на себя прежнюю, и мы остались друзьями. Не решился я сердце ее и свое страстью тревожить.

– Да уж, история. – Ратник запустил двигатель. – А девушка эта, с ней что стало?

– Так и живет в городе, правда, уже в другом доме, вышла замуж, дочь родила, муж, кстати, воюет, пару месяцев назад лечили его в клинике нашей. У нее все хорошо. Как и у нас с вами, друг мой. Вот такой вот колодец.

– Вы меня сюда привезли, чтобы успокоить? – Ратник с усталой улыбкой смотрел на меня.

– Естественно. Да и знаю я вас. Если бы и поверили, что в колодце сидит кто-то, кто желания выполняет, то сперва бы разобрались, кто такой, если не из наших, то полетела бы в колодец граната.

– Побойтесь Бога, мы же вежливые люди, задержали бы, установили личность и доставили в военную контрразведку.

Дальше мы ехали молча, Ратник вспоминал что-то потаенно свое, спрятанное от всех, отчего вечные морщины вокруг его глаз разглаживались. Временами он чуть настороженно косился в мою сторону, словно боялся, что я могу увидеть его мысли.

Обдуваемая горячим ветром, машина, чуть покачиваясь, словно ладья, плыла по ровной ленте асфальта. На меня накатывало детски радостное, недостижимое никакими благами ощущение возвращения домой.

До завтрашнего утра, хлопот и суеты очередной военной недели у меня оставались несколько часов, за которые мы с семьей успеем погулять вокруг заросшего камышом ставка, покормить хлебом семью уток, с подросшими уже утятами, побросать кошачий корм юрким водяным крысам и собрать букет отходящих уже степных цветов.

Вернувшись домой, мы сыграем в простую игру, задания для которой нанесены на картонные карточки, и в ней взрослые наравне с детьми, жестикулируя и подмигивая, будут пытаться изобразить известные предметы и явления и смеяться от сознательно неправильных ответов.

Потом, открыв окно, в которое потянет вечерней прохладой, и глядя в звездное небо, я буду засыпать, с полнотой ощущений только что закончившегося вечера и желанием его повторения, с ясным пониманием, что это и есть подлинное мое, жизнью добытое счастье, которое я никому не отдам и ни на что не обменяю.

Двадцать третье августа для меня день особый. В этот день родилась дочь, и до войны в этот день вся наша семья всегда собиралась вместе. Взрослые старались придумать сюрпризы позатейливее, дочь проводила день так, что воспоминаний хватало почти до середины октября, потом мы начинали готовиться к Новому году.

Война изменила все. В июне две тысячи четырнадцатого дочь вместе с моими родителями уехала к родственникам в Москву, я с женой и кошкой остался в Донецке. Потом, когда в Горловке стало особенно невыносимо, к нам присоединилась мать жены. Наверное, жене стоило уехать, Донецк был тогда малоподходящим местом для беременной, но она осталась. Ради меня. Это и есть Любовь.

Обычно тем летом я старался уйти из квартиры пораньше, пока все еще спали. Транспорт тогда ходил полупустым, пассажиры обсуждали ночные обстрелы и времени, чтобы добраться до госпиталя, уходило совсем немного. Последние несколько остановок я обычно проходил пешком. Необыкновенная для центра города тишина и свежий утренний ветер помогали настроиться на предстоящий день.

Уйти незаметно не получилось. Жена выскользнула из спальни и молча смотрит на меня. Так же молча улыбаюсь ей, смотрю вопросительно.

– Мне ее не хватает.

– Мне тоже, – говорю сдержанно. – У нее там все хорошо. Они сегодня в зоопарк идут, потом на ВДНХ, потом в парк.

– Знаю, и все равно мне ее сегодня особенно не хватает! Ты ей позвонишь?

– Обязательно, – выдыхаю, уже выходя из квартиры, и скатываюсь по лестнице вниз.

На улице охватывает волна уже с утра разогретого воздуха. Дыхание учащается, и, чтобы не дать мыслям захватить и увлечь в свой печальный хоровод, до госпиталя иду пешком.

– Мы не можем позволить себе быть грустными! – говорит Юрий Юрьевич, заведующий хирургическим отделением для легкораненых, и я с ним согласен, уныние заразно, мы же должны излучать оптимизм и надежду, даже если жизнь крутит нас, как белку в мясорубке. Это тоже Юрий Юрьевич.

В госпиталь я прихожу к половине восьмого. Утро в приемно-сортировочном отделении начинается не с чашки кофе, а с просмотра журнала дежурной смены. Судя по количеству поступивших, ночь не была ни доброй, ни спокойной.

Мы находимся на первом этаже, прямо перед входом в отделение широкое крыльцо со скамейками для выздоравливающих, где обычно меня первой встречает моя старшая медсестра. Она всегда чем-то занята и куда-то спешит, поэтому спокойное ожидание на пороге есть проявление симпатии и уважения ко мне, что я очень ценю. В кабинете меня ждет свежий чай и бублики. Наша местная чайная церемония отличается от традиционной тем, что позволяет сосредоточиться и включиться в работу, как говорят, с полпинка. Узнаю, что у нас нового за ночь, допиваю чай, начинаю заполнять суточный рапорт заведующего приемно-сортировочным отделением. Оба молчим, провожаем вчерашний день, который заканчивается таким вот образом. Госпиталь тем временем начинает наполняться.

Первым к нам заходит заведующий хирургическим отделением для тяжелораненых – Андрей Валерьевич, или Дядя Миша, как зовут его пациенты. Он с прищуром улыбается в густые усы и напоминает мне, что желтые тропические муравьи обязательно полакомятся сегодня моей печенью, если я буду дергать его по пустякам. Я знаю, что такие муравьи есть, и они, кажется, даже вырабатывают какую-то особо токсичную кислоту, но еще лучше я понимаю настоящий смысл его слов: «Будет что-то серьезное, зови. Не позовешь – обижусь!»

Он мэтр и корифей нашего госпиталя, его сложно чем-то удивить, но держится он всегда просто, поэтому и мне спокойно, – прорвемся. Традиционно отвечаю, что печень сегодня забыл дома, поэтому муравьям отбой. Он смеется, все понимает и уходит, до утреннего совещания нужно успеть еще сделать обход.

Почти сразу звонит телефон. Слышу Константина Сергеевича Ставинского – заведующего терапевтическим отделением.

– Коллега, жду вас на кофе! И отоскоп[2] с собой захватите!

Обычно кофе бывает с рогаликами или булочками, кофе с отоскопом означает, что ночью привезли пациентов с контузиями. Беру отоскоп и телефон, бегу в терапию, времени до утреннего совещания уже немного, а кофе с Константином Сергеевичем – то самое, что делает любое утро добрым, и дело здесь, конечно, не в самом кофе, хотя сваренный в котелке на горелке он наполняет отделение необъяснимым ароматом покоя и благополучия. К кофе всегда прилагаются хорошие новости, даже если им неоткуда взяться, иногда стихи, которые Константин Сергеевич написал ночью. Сегодня стихи о том, что утро редко приносит нам то, что мы ожидаем, а вот вечер дарит сюрпризы, если мы их заслужили.

– Кофе роскошный! Как и стихи! – Ставлю чашку. Пора назад, времени совсем в обрез, поэтому снова бегом.

Перед корпусом перехожу на шаг для солидности и не торопясь поднимаюсь на третий этаж. Все уже собрались. Настроение приподнятое, утренние новости распространяются быстро, все обсуждают начавшееся успешное наступление.

Утреннее совещание начинается. Докладываю число обращений за медицинской помощью, число госпитализированных в целом и конкретно по отделениям. Обычная утренняя рутина, которая так же дежурно заканчивается звонком моей старшей сестры:

– Доктор, раненые! Шестеро. И анестезиолога возьмите!

Рутина закончилась. Вот теперь-то и начинается новый день. С анестезиологом бежим вниз. На ходу подхватываю каталки в коридоре первого этажа, выруливаю на сортировочную площадку. Здесь уже старшая медсестра с журналом записи раненых. Перевязочная, противошоковая, второй этаж, третий этаж, несу сумку с укладками для анестезиолога, звоню Андрею Валерьевичу – есть и для него работа. От медлительного спокойствия утра осталось только послевкусие кофе, – все происходит очень быстро. Каталки уходят в противошоковую, носилки – в операционную и перевязочную. Водитель уже в реанимобиле, – раненого после противошоковой отправляем на следующий этап. Закатываем носилки в реанимобиль, следом туда запрыгивает дежурный фельдшер, захлопываю дверь и бегу встречать следующую партию раненых.

Реанимобиль теперь всего один, второй вернется минимум через полчаса, поэтому остается надеяться, что обойдемся без следующего этапа. Телефон в кармане противным писком напоминает о дне рождения дочери.

Итого их восемь. Двое контужены, у одного вокруг ушей черные корочки запекшейся крови. Их – в терапию, к Константину Сергеевичу, попутно заглядываю им в уши, пишу назначения.

Двух часов не прошло, у нас уже четырнадцать поступивших. Если так и дальше пойдет, скоро и в коридорах места не хватит.

Возвращается реанимобиль, фельдшер и водитель моют салон и каталку, война войной, но машина всегда должна быть в чистоте. Приношу им носилки в крови, их тоже помоют и к обеду они высохнут.

С наступившей паузой возвращаюсь в кабинет. Пора включаться в амбулаторный прием. Вместе со мной в кабинете терапевт и невролог, работа идет быстро, за два часа принимаем втроем почти тридцать бойцов.

В операционных и перевязочной уже почти закончили с поступившими, начались перевязки. Перевязок много, в коридоре первого этажа перед перевязочной амбулаторного приема расставляем дополнительные скамейки, опускаем фиксаторы колес у каталок, пусть народ посидит пока, вдруг не пригодятся. Заглядываю в перевязочную, дежурный хирург сегодня один – значит, амбулаторный прием хирурга и травматолога сможем начать только после обеда. Дежурит Артем Викторович – в госпиталь он попал с ранением, теперь вот совмещает нужное с важным. Показываю ему стрелки на часах, он сосредоточенно кивает.

Свободную минуту в госпитале лучше использовать с пользой, поэтому бегу к Алиму Анатольевичу. Он лор или оториноларинголог, как правильно называется наша специальность. Спокойно и неторопливо он успевает принять за день столько пациентов, сколько обычно принимают минимум двое специалистов. Он много и по-доброму шутит, пытается казаться эдаким поручиком Ржевским, по ошибке попавшим в медицинский институт. Но я понимаю, что случайности не случайны, и Алим Анатольевич, наверное, и есть тот самый доктор Айболит, о котором я слышал в детстве, но явно не ожидал встретить. Сегодня у нас аврал сильнее обычного, договариваемся, что часть своих пациентов буду перенаправлять к нему.

Вот и замечательно, иду назад, рука тянется к телефону, останавливаюсь. Понимаю, что не время сейчас для таких разговоров, да и народу кругом много, буду скованно мямлить в трубку, но не выдерживаю, набираю номер. Трубку мама снимает:

– Маша с дедушкой на колесе обозрения катаются, мы ее поздравили, подарок подарили, потом перезвони! – залпом выдыхает она.

Значит, действительно не время.

Раненых привезли. От разведчиков. Бегу на сортировочную площадку. В этот раз нам повезло, все уже обработаны, противошоковые мероприятия выполнены, оформляем бумаги, распределяем по отделениям. В кабинете появляются врач батальона и фельдшер. Врач в подразделениях пока редкость, хороший хирург – редкость вдвойне, к тому же человек замечательный, много уже успел повидать, а не озлобился. Видно, что оба устали крепко, предлагаю кофе, который пьем на сортировочной площадке. Фельдшер спрашивает у меня количество поступивших с утра, вздыхает, врач уточняет количество свободных мест, тоже вздыхает. Потом они уезжают в реанимобиле, перекрашенном в защитный цвет. Мне очень хочется, чтобы они остались, – еще много не сказано, но последний месяц мы все живем на лету, поэтому остается только ждать и надеяться, что с ними, как и с другими, кто мне дорог, все будет хорошо.

Мест в отделениях осталось меньше, чем в сезон в Крыму на пляже, поэтому иду к заместителю главного врача госпиталя Ольге Николаевне. Удается развернуть еще двадцать коек на надувных матрасах.

Продолжаем амбулаторный прием. Больных и легкораненых привозят начмеды, фельдшеры, санинструкторы и командиры. Через час к нам присоединяется Артем Викторович, поток людей в коридоре сокращается.

Звонит жена. Твердо обещаю позвонить Маше сразу после обеда.

Привезли раненых прямо с передовой. С ними всегда сложно, они просят обезболить, перевязать и – назад к товарищам. Вызываю подкрепление, Андрею Валерьевичу верят все. Операционные, перевязочные, противошоковая снова заняты.

Раненого с ожогами после противошоковой загружаем в реанимобиль, везу в ожоговый центр. В городе выраженный дефицит врачей и медикаментов, с собой беру растворы и перевязочные, наверняка пригодятся.

Назад возвращаюсь примерно через час. На скамейке возле входа в госпиталь уже собрались раненые. Их везут в отделение рентген-хирургии, где Юрий Юрьевич будет доставать им осколки. Вместе с ним работают кардиохирурги и сосудистые хирурги. Нагрузка настолько высокая, что периодически перегревается аппаратура, тогда на время все останавливается. Андрей Валерьевич печально шутит, что скоро мы станем звать Юрия Юрьевича «ваша светлость» или «ваше сиятельство».

Амбулаторный прием почти закончен. Иду консультировать по отделениям. Сегодня консультаций мало, поэтому через час я снова в кабинете.

В этот раз раненых привез Комиссар. По первому впечатлению – гроза-человек, но я знаю его уже почти месяц и в очередной раз понимаю, что первое впечатление обманчиво. Комиссар немолод и, наверное, занимался бы сейчас внуками, да война случилась. Он привычно начинает указывать мне, куда и кого разместить, я привычно киваю. Смотрю ему в глаза, понимаю, что у нас плюс один – зрачки разной величины. Говорю тише – понимаю, что слышит плохо. Объясняю, что ему самому к нам нужно. С первого захода не выходит, зову Константина Сергеевича, вдвоем уговорили.

Звонит жена, честно отвечаю, что еще не позвонил, пытаюсь отшутиться, что еще не обедал. Обещаю до 20:00 точно позвонить.

Наступает вечер. Прохладой и покоем не пахнет. Наверху продолжаются перевязки. У нас в отделении осталась дежурная смена, вместе со мной хирург и старшая медсестра. Константин Сергеевич позвонил, он остается на ночь, можем на него рассчитывать.

Наконец темнеет, раненых уже не везут – опасно, к тому же дороги загружены, до утра не проехать. Выбираюсь на свежий воздух, на скамейке меня ждет Константин Сергеевич с вечерним кофе.

Ухожу в дальний конец аллеи, набираю номер. Денег на счету немного, поэтому разговор получится коротким. С первого гудка отвечает дочь:

– Алле, папа звонит!

– Машенька, с днем рождения! – выпаливаю я. – Здоровья тебе, доченька, счастья! Мы с мамой тебя очень любим и рады, что ты у нас есть!

– И я, и я тоже…

Вот теперь по-настоящему трудно сдерживать эмоции. Выдыхаю:

– Как день провела?

– У меня такого дня рождения никогда еще не было! – пауза. – Мне тебя с мамой не хватает! Очень!

В горле ком. Проглатываю. Стараюсь быть веселым.

– Чем занимаешься?

– «Смешариков» смотрю, про день справедливости. А когда я домой вернусь?

– Скоро, маленькая, скоро ты приедешь, Ваня с Никитой, Олеся, Лиза – все приедут, пойдешь в школу и больше уезжать не будешь!

– А с вами все хорошо, с бабушкой, с Муркой?

– Все хорошо, маленькая, все хорошо.

Телефон пискнул и отключился. Я разворачиваюсь и бреду к скамейке. Мою ненависть к тем, из-за кого Маша, как и все ее маленькие друзья, уехала из города, можно было сравнить только с темным, холодным и бездонным осенним небом. Хочется сидеть, молчать, смотреть на звезды и надеяться, что скоро все наконец закончится.

Константин Сергеевич с пониманием смотрит на меня:

– Сколько у нас сегодня?

– Сто двадцать два обратились, сорок пять госпитализировали.

– И как вы?

– Как и все, жду и надеюсь…

– И все равно, коллега, хороший сегодня день был, трудный, но хороший.

Я смотрю в звездное небо и чувствую, как меня понемногу отпускает.

– Хороший, – выдыхаю я, – день справедливости.

Горячее лето две тысячи четырнадцатого года прошло, наступила теплая и солнечная осень. Днем солнце припекает, как и раньше, но вечером приходит прохлада, а ночью и холодок, особенно ощутимый у реки. Прибавилось людей, вдоль набережной по вечерам гуляют, кажется, что все как раньше, кроме грохота разрывов и комендантского часа, которые заставляют улицы опустеть.

Вернулись мои родители и дочь, и у меня наступил тот период простого человеческого счастья, которое может подарить только семья.

В госпитале каждый из нас нашел свое место, работа приобрела выверенный и слаженный характер, который принято сравнивать с часовым механизмом.

Воскресенье у меня – условный выходной, телефон всегда включен, время прибытия по тревоге не более тридцати минут. Утром в отделениях проходит осмотр поступивших за ночь, затем перевязки, которые продолжаются до самого вечера, потом генеральная уборка. У нас это называют парково-хозяйственным днем.

В приемно-сортировочном отделении ПХД начинается после обеда. Амбулаторного приема почти нет, бывает, что привезут издалека или совсем свежее и острое, но с будним днем никакого сравнения – халат на спине сухой, а это верный признак спокойного дня.

Мы проверяем комплектность укладок, дополняем их необходимым для дальнего выезда: у нас теперь выездная бригада эвакуирует раненых из отдаленных мест. Ко всему, конечно, готов не будешь, но мы справляемся. Гвоздь программы ПХД – полировка жезла всевластия – металлического рычага, которым регулируют высоту переносного хирургического стола, с квадратным отверстием и резиновой рукояткой. Нам его заведующий хирургическим отделением Андрей Валерьевич, он же Дядя Миша, подарил. Связь никудышная, поэтому при необходимости мы стучим этой железкой по трубе отопления, она проходит через его ординаторскую, реагируют быстро. Еще есть посыльный, но при большом поступлении жезл всевластия все же надежнее.

Связь на уровнях «врач – отделение – госпиталь» обеспечиваем как можем.

Мы все понемногу становимся суеверными, я уже не помню, когда слышал слово «последний», все говорят «крайний», даже если речь идет о ложечке сахара или о сигарете. Пожелание спокойной ночи считается диким моветоном и поводом для встречи с желтыми тропическими муравьями, которых по легенде держит у себя в кабинете Андрей Валерьевич. У каждого есть свои приметы, позволяющие сделать прогноз на день. Я потихоньку начинаю верить в то, что, если сидеть на скамейке перед входом в отделение дольше десяти минут, обязательно привезут раненых. Константин Сергеевич, заведующий терапевтическим отделением, говорит, что у меня условный рефлекс после августа, и все равно я стараюсь обходить скамейку стороной.

Моя старшая медсестра, к которой я обращаюсь официально, а Константин Сергеевич просто по имени – Анечка, дежурит уже третьи сутки, поэтому, когда она уснула прямо за столом, где делала салфетки и тупферки[3] для перевязочных, я закрыл кабинет и вышел во двор. В глубине двора – аллейка из каштанов, по бокам скамейки. Я присел.

Сегодня день посещений. Приходят ко всем сразу. Старушка, у которой в госпитале внук, угощает яблоками, запах растекается по всему зданию. Дети приносят рисунки, их потом заботливо развесят в палатах и в коридоре.

На скамейке напротив, положив сбоку костыли, устроился совсем молодой парнишка с перебинтованной на всем протяжении ногой. Он жестикулирует, рассказывая о чем-то девушке. Та смотрит на него особенным долгим взглядом и время от времени прижимается. Он изо всех сил пытается сохранять напускную серьезность бывалого воина, но я-то знаю, что он долго ждал встречи, выглядывая ее с балкона хирургического отделения. Понимаю, что я здесь лишний, и ухожу.

Тихонько заглядываю в дверь: старшая сестра еще спит, беру с подоконника руководство по ЭКГ, что мне принесла наш терапевт, снова выхожу во двор.

ЭКГ для меня темный лес, линия судьбы и гадание на пленке. Константин Сергеевич читает ЭКГ, едва развернув пленку, когда мы зовем его на консультацию. Он всегда делает это очень тактично, со стороны кажется, что мы на равных обсуждаем сложный случай.

Сегодня я твердо решил вспомнить то, чего не знал, и почти настроился на нужный лад.

Константин Сергеевич деликатно обозначил себя кашлем.

– Добрый вечер, коллега! Есть минутка, нужно поговорить!

– Пока тихо, думаю, есть и больше. Хотите кофе?

– Давайте лучше у меня выпьем, понадобитесь, вас вызовут, я помогу.

Я отношу книгу в кабинет, старшая медсестра уже проснулась и продолжает делать тупферки.

– Было тихо. Ушел в терапию. На связи, – бросаю ей.

Она согласно кивает.

Мы почти дошли до угла здания, когда стало ясно, что нужно возвращаться.

В хирургии криз, хватаю сумку с переносным аппаратом ЭКГ, бегу наверх. «Каждая женщина знает черта!» – повторяю порядок наложения электродов[4]. Константин Сергеевич уже в палате.

Все просто и крайне сложно одновременно. У лежащего передо мной человека погиб друг детства, тот, с которым жили рядом и вместе ушли воевать. Снайпер в шею. До больницы не довезли. Осталась семья.

– Жизнь – это большой фильм. – Константин Сергеевич внимательно смотрит на окружающих. – Конец у фильма всегда один, но роли у всех разные, кто-то статист, кто-то актер второго плана, а он был герой, которого будут помнить и потом обязательно захотят быть такими же. А вы в этом поможете. В первую очередь его детям.

Взгляд лежащего становится осмысленным, он кивает собравшимся, и Константин Сергеевич начинает снимать пленку.

Через пятнадцать минут вопрос закрыт, я складываю аппарат, и мы идем вниз.

Закон парных случаев проявляет себя тем, что второй случай, как правило, хуже первого.

В кабинете ждет женщина, нам показывают фотографию, где юный паренек позирует на пороге здания.

– Давно снято? – пытаюсь говорить бодро.

В июне он техникум окончил и ушел. У них отряд на Петровке стоял. Перебираю в голове части и командиров из Петровского района.

– Позывной его знаете? Командира?

Позывной командира не знает, сына по позывному и фамилии найти не можем. Телефон выключен уже три дня.

– Все будет хорошо, больниц в городе много, обязательно найдется.

– Они своих раненых всегда к вам возят, он мне рассказывал.

– Бывает, что случай сложный, специализированная помощь нужна, мы тогда дальше отправляем. Хотите, у нас в коридоре стенд специальный, вы там фото оставьте и телефон свой подпишите, к нам много людей приходит, и наши, если узнают, вам позвонят.

Крепим фото на стенде, она пробегает глазами ряды фотографий, даты и телефоны.

– Если они все здесь, – шепотом начинает она, – значит, их не нашли, их больше нет.

Мы с Константином Сергеевичем успеваем ее подхватить, донести и уложить на кушетку.

Через полчаса, перед тем как она уехала вместе с адресами и телефонами городских больниц, мы договорились, что фото я завтра покажу фельдшеру разведчиков, она, вероятно, сможет помочь. Мой телефон нижний в записке.

– Я к себе, в отделение. – Константин Сергеевич посмотрел на меня. – Предложение кофе в силе.

– Я вас провожу, и назад, по дороге поговорим.

Мы вышли на крыльцо отделения.

– Я сдаю дела и ухожу в батальон. На передовой медиков нет, раненых многих не довозят, мое место там. Многих можно спасти, оказать необходимую помощь, и они выживут. Мне тяжело в тылу.

– Когда вы уходите?

– Завтра утром, я знаю, что вы будете заняты, поэтому зашел сегодня.

Он, как всегда, внимателен. Я хочу сказать, что он нужен мне, своим больным, нам всем здесь, что он клиницист и умница, что он замечательный друг, что он многому меня научил.

Я молчу, потому что внутренне с ним согласен, и, главное, говорить сейчас означает испортить ему вечер, что будет окончательным и махровым эгоизмом.

– Я сейчас вернусь. – Ухожу в кабинет.

В шкафу лежит подарок коллег – офицерский планшет, я его не ношу, но душу греет.

Достаю его из коробки, смотрю на старшую медсестру.

– Костя Сергеевич уходит завтра в батальон, это ему, – неожиданно я назвал его просто по имени.

Анечка молча открыла сейф, где хранилась непочатая пачка какого-то особого кофе, на который разрешалось только смотреть.

На крыльцо мы вышли вдвоем.

– Это вам. – Протянул я ему планшет. – Берегите себя.

– Береги себя, Костя Сергеевич. – Анечка отдала ему кофе.

Он снял стетоскоп и отдал его мне:

– Это вам – пригодится!

– Я дочке подарю – она рада будет.

Он улыбается и согласно кивает, сбегает с крыльца и машет нам на прощание.

Константин Сергеевич Ставинский погиб в конце января 2015-го. Снайпер, которая знала, что перед ней медик, выстрелила точно в сердце, не оставив шансов на спасение.

Его стетоскоп мы поместили над кроватью дочери, и я верю, что со временем она станет его достойна.

Жизнь – это потрясающий, яркий Фильм, в конце которого не будет «Стоп, снято!» и Режиссер не даст актерам второго дубля. Наградой Герою будет дорожка, по которой он поднимется на Небо, оставаясь вечным зрителем, всегда живым для тех, кто его помнит и любит.

В детстве я много болел легочными инфекциями, и родители часто держали семейный совет: что же еще можно придумать, чтобы осенью и зимой вечера наши проходили без приступов заливистого кашля, который временами становился похожим то на сытый брех старой собаки, что жила в школьном дворе, то на уханье голодной совы, что облюбовала городское кладбище, расположенное прямо за школой, через поле подсолнухов.

Если верить школьной легенде, сова ухала, когда предупреждала о визите незваных гостей из потустороннего мира. В то, что такое возможно, я верил, несмотря на пионерский галстук и алый значок на лацкане школьного пиджака. Тогда мне еще верилось, что есть на земле существа страшнее, чем люди, и все самое ужасное происходит непременно ночью.

Считалось, что отпугнуть шастающую в потемках нечисть может звонкая песня, поэтому, когда родители предложили записать меня в школьный хор, которым руководил седой музыкант-фронтовик, учивший еще мою маму, я быстро согласился.

Прослушивание прошло успешно, меня определили в подпевалы, задача которых была подхватывать песню за запевалами и выводить мелодию слаженно и ровно, чтобы ручейки детских голосков, совсем еще незрелых, сливались в единый поток. Позже, когда я совсем вырос, песня хора стала казаться мне костром, в котором сливаются воедино маленькие искорки детских голосов, чтобы освещать изнутри душу слушающего, заставив ее всколыхнуться и выплескивать наружу тщательно скрываемые от окружающих слезы.

Несколько раз в год хор давал отчетный концерт, самый яркий из которых всегда приходился на конец зимы, когда морозный и снежный февраль праздновал рождение армии. В каждом концерте обязательно звучала песня про крейсер «Аврору». Во-первых, она очень нравилась зрителям и проверяющему школу начальству, а во-вторых, и, наверное, это главное, для этой песни на нас надевали хоть и маленькую, а все же форму, которая казалась нам совсем настоящей, поэтому, ощущая свою значимость и серьезность положения, мы старались изо всех сил.

Форму родители сделали сами: из фетровой шляпы, картона и ткани папа смастерил мне бескозырку, на пришитых лентах которой бабушка вышила якоря. Из новой папиной спецовки мама сшила мне клеш. Особую мою гордость составляла тщательно прокрашенная синькой футболка-поло с длинными рукавами, которую мама распорола спереди и вшила сзади квадратный воротник-гюйс с тремя белыми полосками и белым треугольником полосатой тельняшки впереди.

Перед концертом эта импровизированная форма вынималась из специальной коробки, в очередной раз проглаживалась через марлевую ткань, и развешивалась на ночь на деревянном тремпеле[5]. Утром на тремпель надевали чехол из большого целлофанового пакета и несли в школу.

Меня обычно ставили у окна вытянутого продольно зала, крайним в нижнем ряду. С противоположной стороны размещался наш музыкант с трофейным аккордеоном, снежно-белые клавиши которого придавали происходящему особую торжественность.

Родители приходили на концерт вместе с двоюродным братом мамы. Он в юности служил матросом на военном корабле и, когда мы старательно тянули песню про «Аврору», незаметно махал нам маленьким сине-белым флажком, который тоже назывался гюйсом.

Зрителям нравилось, как мы поем о судьбе крейсера, и в той части, где хор незрелыми детскими голосами спрашивал у зала, что снится кораблю в предрассветном тумане, взрослые часто подпевали. Обычно эту песню мы исполняли несколько раз. Нам шумно аплодировали, а после концерта, тщательно разложив ленты бескозырок по плечам, нас фотографировал старый школьный художник, требовавший, чтобы мы стояли тихо и смотрели серьезно.

Именно тогда родилась самая яркая, казавшаяся мне несбыточной мечта: увидеть «Аврору» и подняться по трапу на ее борт.

Папа поддерживал мое увлечение, он принес из библиотеки книгу об этом удивительном корабле, и мы вдвоем вечерами читали описание его судьбы, дополнявшееся черно-белыми фотографиями палуб, кают, машинного отделения и портретами экипажа.

Спустя год жизнь необъяснимым образом изменилась: страна, в которой мы тогда жили, дала стремительный крен и легла на борт, а затем и вовсе затонула, оставив после себя несколько разнокалиберных и разномастных шлюпок, капитаны которых в основном стравливали экипажи друг с другом, в перерывах устраивая хмельные дебоши в очередном припортовом трактире, в один из которых превратили и крейсер, сняв с него бело-синий флаг.

Песню про «Аврору» хор больше не пел, музыкант наш совсем осунулся, аккордеон свой больше не доставал и вскоре уволился на пенсию, а место его заняла сдобная и буйнотелая бывшая старшая пионервожатая.

Хор за казенный кошт одели в смешные малиновые шаровары и расшитые крестиками рубашки. Коверкая слова непривычного нам языка, мы стали петь о вороватых казаках, что после разграбления Смоленска сначала любовались работой крестьян в поле, а потом и вовсе зачем-то спалили на сосне случайно подвернувшуюся под руку Галю.

Вскоре хор наш и вовсе распался. Лихолетье девяностых упокоило на городском кладбище некоторых моих товарищей.

В начале нулевых закрыли и школу, безжизненный каменный остов ее меньше чем за год разобрали по кирпичику. Там, где раньше было подсолнуховое поле, построили несколько вместительных коттеджей, подтверждая тем самым упорно вдалбливаемый нам закон о круговороте материи. Еще через несколько лет оставшаяся от школы площадка густо заросла шиповником.

В последние дни осени двадцать третьего года я оказался на курсах в Военно-медицинской академии. Занятия проходили в Красном селе на полигоне. Посмотрев на нас, съехавшихся на две недели со всех углов и уголков передовой, преподаватели дали нам день на адаптацию, отдых и знакомство друг с другом и с городом.

Меньше чем час спустя, приехав с ближайшим поездом, через Балтийский вокзал и пару станций метро, я искал своих друзей, знакомых, родственников друзей и знакомых в госпиталях академии, отправлял фотографии, раздавал гостинцы, старался утешить, выцеживая слова надежды из дежурных врачей и начальников отделений.

После нескольких часов, проведенных в госпиталях, значение моих курсов стало для меня очевидным куда больше, чем все вступительные речи наших преподавателей.

Когда все дела были завершены и я выбрался из последнего отделения, наконец, вытолкав из ноздрей запах окровавленных бинтов и инъекционных антибиотиков, то твердо знал, что пойду к «Авроре». Моя детская мечта манила меня куда сильнее, чем все остальные туристические достопримечательности города, к тому же я совсем не был уверен, что такая возможность выпадет еще раз.

Оставалось самое сложное – проложить и пройти маршрут, после нескольких неудачных моих поворотов и разворотов навигатор настойчиво стал предлагать поехать на такси, но это казалось мне настолько кощунственным, что я продолжал уверенно топать по асфальту, размышляя о том, что лучший способ перемещения в незнакомом городе – это найти проводника из местных жителей.

Несколько раз я пытался узнать дорогу у прохожих, и каждый раз мне указывали новый ориентир, всякий раз интересуясь, зачем мне «Аврора», и что проще всего дойти до крейсера через Петропавловскую крепость, там до него рукой подать.

В качестве основного ориентира все указывали на мост, которого почему-то не было в моем навигаторе, в конце концов, мне посоветовали найти мост, на котором аморально голые мужики пытаются удержать вздыбленных разгоряченных коней.

Проклиная собственную топографическую безграмотность и тревожно глядя на часы, медленно, но я все же приближался к своей мечте.

Эта девушка оказалась рядом настолько внезапно, что почудилось: выскочила из ниоткуда. Я отвык уже оттого, что ко мне подходят так близко, поэтому инстинктивно и резко отшатнулся в сторону. Она продолжала спокойно стоять рядом, глядя, как мне показалось, с пониманием.

Серое, приталенное, словно шинель на юнкере, пальто и почти в пол шерстяная юбка цвета осеннего неба, ботинки со шнуровкой на толстой подошве, небольшой рюкзачок за спиной – в этом не было ничего необычного. Длинные, до середины лопаток, густые вьющиеся волосы с невиданным мной ранее медным отливом; даже зимой усыпанный веснушками, с легкой горбинкой стреловидный нос; тонкие, изящно изогнутые кверху губы, глаза, скрытые от окружающих круглыми очками с черными стеклами. Все это придавало ей какой-то невозможный в северном городе ассирийско-шумерский вид. И в то же время она казалась курсисткой из прошлого века, спешащей в булочную или на выступление модного поэта. Она была совсем миниатюрной, словно сошедшей с древней мозаики.

Мне привиделось: неуловимое изящество спящих на каменных плитах сфинксов, и она касается их рукой с тонкими, словно светящимися пальцами, и искрами высверкивают в предзакатных сумерках никогда не видавшие света глаза, течет над рекой давно исчезнувшая шипящая речь.

– Потерялся? – мурлыкающе спросила она. У нее был успокаивающий тихий голос, чуть приподняв подбородок и глядя на меня сквозь стекла очков, она шагнула ближе.

Я подумал, что так мог бы выглядеть добрый дух этих мест, который выводит на дорогу заблудившихся потеряшек. В каждом городе есть свои духи-хранители, и чем старше город, тем больше историй о таких неожиданных встречах.

Еще я подумал, что так могла бы выглядеть внучатая племянница легендарного кота Базилио, в любой ситуации умеющая за себя постоять и поставить на место зарвавшегося нахала.

– Крейсер ищу, – сдержанно ответил я.

Мне показалось, что ей не нужно говорить название корабля и что она точно знает, как мне туда попасть.

– Зачем тебе туда? – она чуть улыбнулась, но по-доброму.

– Это моя детская мечта, – неуверенно улыбнулся ей в ответ.

Неожиданно она сняла очки, и ее зеленоватые пронзительные глаза поймали мои.

– А совесть чиста? – не отрывая взгляда, спросила незнакомка.

Ожидание радостной надежды сменилось знакомым ощущением очередного разочарования – юная питерская богема, не переживавшая ничего печальнее кражи смартфона в метро, станет сейчас рассказывать мне, как ей тяжело, чего она лишилась по вине моей и таких, как я.

– Шла бы ты отсюда, уважаемая, а то я ведь не местный, к культуре не приучен, могу так ответить, что в гастродоме вашем хваленом и повторить не получится.

Зрачки ее глаз цвета весенней травы были расширены до предела, губы вытянулись в стрелку, и сама она напряглась словно струна. Залившись краской, она ткнула мне в грудь тонким указательным пальцем, с коротко опиленным ногтем и стала беззвучно перебирать губами, тщательно подбирая слова.

Я, прищурившись, с непониманием глядел на нее.

– Ты… ты… ты… полено ты бестолковое, вот ты кто, – голос у нее стал дрожать и срываться. – Я тебя в отделении видела, у тебя глаза были грустные и выразительные. Ты там с врачами разговаривал, а потом с ранеными, и у них глаза повеселели, а потом ты ушел. Мне заведующий рассказал, что ты тоже врач, из Донецка, и ты в свой выходной приехал сюда людей искать, а сам на «Аврору» попасть хочешь. Ну, я и пошла следом, хотела поговорить с тобой, у меня отпуск скоро, хочу в Донецк в госпиталь приехать, я здесь волонтер, на перевязках помогаю, и курсы сестер милосердия почти уже окончила.

В глазах ее заблестели слезы, и она поспешно надела очки.

Стыд обжигающей волной окатил меня от макушки до глотки. Видимо, я покраснел, она снова сняла очки.

– Прости, сболтнул, не подумав, я же не знал про тебя ничего… У нас нет госпиталя, а на госпитальную базу тебя определю, телефон мой у заведующего твоего есть, ты нам там очень пригодишься. Извини, я, правда, не знал, кто ты, – мне хотелось развернуться и молча уйти. – Если все так идет, то мне точно не нужно идти ни на какую «Аврору».

– Это почему? – Она посмотрела на меня с тревогой.

– Совесть нечиста, – вздохнул я, закуривая.

– Ты прости, я ведь про совесть почему спросила… – Девушка примирительно взяла меня за рукав. – Понимаешь, попасть на корабль хотел маленький мальчик с чистым, незамутненным взглядом, который хорошо понимал, где хорошее, а где плохое, который ничего еще толком в жизни не видел, и попасть на корабль это, наверное, для него как в другой мир перенестись… А придет туда взрослый мужик с войны и вместо восторга от встречи со своей мечтой может испытать одно большое разочарование, потому что не сможет он увидеть этот крейсер глазами того ребенка… И что тогда с тобой будет?

Нахлынувшая тревога была настолько сильной, что я присел на какой-то камень с привинченной к нему памятной табличкой. Мне никогда не приходило в голову, что встреча с мечтой может быть совсем не такой, как представлялось мне в детстве.

Она посмотрела на меня с сочувствием, потом улыбнулась:

– Чиста, чиста твоя совесть. Если сам все о себе понимаешь, значит, попадешь на свою «Аврору». Ладно, пойдем проведу, нам по пути почти что.

Ситуация какая-то неестественная: возникшая ниоткуда и стоящая рядом девушка, которую я обидел, и которая поняла меня и потому простила. Почти мираж.

– Тебя как называть можно? – и, подумав, добавил: – Уважаемая.

– Сам уважаемый, – снова мурлыкнула моя спутница. – А тебе зачем?

– А может, еще раз тебя увидеть захочу?

– Для чего? – Она легко смахнула очки с носа, глаза ее расширились, и где-то в глубине их промелькнула тревога.

– Прости, не с того я разговор начал. Меня Дима зовут. Про совесть ты мне точно растолковала, да и необычная ты, не встречал таких. Уютно с тобой, спокойно. Потому и спрашиваю, как зовут, что неприлично все время ты говорить, нужно ведь и по имени.

– Я Василиса! – ответила она смущенно и снова надела очки.

Мне захотелось развеселить ее, сгладив неловкость нашего знакомства.

– Выходи, Кощей, на последний бой, не отдам тебе Василисушку! – Вытянув руки, словно охватывая ими кого-то невидимого, по памяти заголосил я отрывок, который давным-давно в костюме медведя исполнял на детских утренниках.

Прохожие шарахнулись, подумав, что я пьян.

Василиса улыбнулась:

– А может, меня и не надо ни от какого Кощея спасать? Может, я сама за себя постоять могу?

Ох, непроста она, моя проводница! Говорит все время загадками, хотя в целом посыл понятен – от повсеместного изобилия разномастных царевичей, окруженных мамушками, нянюшками и падающих в обморок от необходимости пить карамельный кофе вместо миндального. Поневоле научишься самой от всех отбиваться. Я несколько раз моргнул, Василиса моргнула мне в ответ.

– Тяжело тебе там, в отделении, да еще на перевязках, куча мужиков раненых, все орут, матерятся. Как ты оттуда с такими ясными глазами выходишь?

– Ногами выхожу, я там второй год уже, привыкла, раньше совсем тяжело было, сейчас втянулась. А ты почему так дернулся, когда меня увидел?

– От неожиданности. Я закружил, подумал: мне бы проводника из местных, повернул голову – и вот ты, выводишь меня, как Добрый Шубин.

– Это кто? – Она смотрела заинтересованно.

– В нашем городе есть легенда о Добром Шубине. Был когда-то на одном из юзовских[6] рудников коногоном парень, звали Алексей Шубин, тихий был, спокойный, работящий. И вот случилась под землей беда: просмотрели горняки, как канарейка в своей клеточке на спину кверху лапками упала, шахтный газ по забою пошел, смешался с пылью угольной и рванул, обвалил лаву. Алексей тогда с лошадью под землю спускался, товарищей своих наверх вывозил, всех поднял. Потом спустился вниз, а назад не вышел. Так и остался под землей. Шахтеров о скорой беде предупреждает, говорят, перед тем как лаве осесть в нее несколько раз словно стучит кто-то: тут уже не зевай, хватай инструменты, товарищей и на ленту прыгай, целым на-гора и выедешь. В общем, ты, как Шубин, очень вовремя мне на помощь пришла.

– А я смотрю и ничего понять не могу, ты кругами, как по лепесткам от ромашки, ходишь-ходишь, а прийти не можешь, пришлось нагонять тебя.

Мы остановились рядом с небольшой полянкой, с одной стороны которой стояли несколько дубов без листвы, с другой стороны были старые скамейки с высокими деревянными спинками, на которых чинно расселись галки, вороны и голуби.

Василиса сунула руку в боковой карман рюкзака и достала пакет с измельченными сухариками.

– Я люблю кормить птиц, они так радуются угощению, вот, попробуй. – Она протянула мне пакет.

Взяв сухарики в ладонь и слегка размахнувшись, веером от себя бросил их птицам, и в тот же момент полянка ожила.

Голуби, сбившись в стайку, отгоняли крикливую ворону, воробьи, подкравшись боком, старались ухватить крошки и улететь с ними. Василиса взяла сухари и стала разбрасывать их в разные стороны.

– Наголодались за день, пусть клюют, а то морозы скоро наступят.

Минут через десять, когда птицы обступили нас кругом, сухари закончились.

– Пойдем, хорошего понемногу, – улыбнулась она.

– А долго еще идти нам?

– Почти пришли, сейчас за угол свернем, ты там его сразу и увидишь, я тогда дальше пойду, а ты к мечте своей.

Через пару минут и три сотни шагов, завернув за угол, я увидел нос и трубы крейсера.

– Все, дальше сам. – Василиса смотрела в глаза, стоя в шаге от меня.

Я механически сунул руку в карман моей походной сумки, достал магнитик с шахтером в каске, похожей на абажур старой лампы, который держал в вытянутой руке огромный кусок угля, и, взяв Василису за руку, вложил магнитик ей в ладошку.

– Спасибо тебе, прости милосердно, наговорил глупостей, не держи зла.

Василиса едва уловимым движением сбросила с плеча рюкзак и, достав кусочек плотного картона, протянула его мне:

– Это тебе, на память о нашей прогулке, видишь, у тебя сегодня день особенный, твоя давняя мечта сбудется, и я за тебя рада. Вернешься назад, и пусть все с тобой хорошо будет. А навигатор поменяй, странный он у тебя.

Абсолютно неожиданно она шагнула ко мне и совсем как своего обняла, прижавшись к бушлату.

– Все, пора тебе, иди, а то корабль свой посмотреть не успеешь, – развернулась и быстро зашагала прочь.

Отойдя почти до самого поворота, она повернулась, помахала мне и юркнула за угол какого-то исторического здания.

Я наконец-то взглянул на открытку, которую она мне подарила: на окне, выходящем на набережную у моста, где мы проходили, изящная кошечка играла с луной и поглядывала на худенькую девушку в пальто и шляпке, что смотрела в темную воду.

Никаких выходных данных на открытке не было. Может, она художница?

Остаток пути я прошел быстрым шагом.

Крейсер был именно таким, каким я его себе видел в детстве, – серый, с выдающимися вверх трубами. Корпус напоминал старинный утюг, которым бабушка, случалось, разогрев на печке, гладила мой костюм для выступления.

Перед крейсером с обеих сторон от трапа расположилось отражение противоборствующих сторон истории нашего Отечества. Справа ближе всего ко мне был император Петр Первый, рослый молодой мужчина с открытым улыбчивым лицом, в огромных ботфортах со шпорами, напоминавшими скорее зацепы для альпинистов, треуголке, почему-то отороченной мехом, и зеленом камзоле с кружевами на обшлагах рукавов. Из-под ботфортов виднелись обтягивающие ноги блестящие чулки, в которых в такую погоду наверняка было просто невыносимо холодно. На лице императора красовались совершенно чапаевские, кавалерийские усы, лихо подкрученные кверху.

Рядом, укутавшись в накидку из фальшивого меха и натянув поплотнее напудренный парик, жалась Екатерина Вторая, за ней, спрятав кисти в карманах тонкой, кажется, курсантской шинели, перепрыгивал с ноги на ногу Николай Второй, демонстрируя полную неприспособленность монархии к уличной жизни и заработкам.

Слева уверенно топали вооруженные макетами винтовок и бутылочными гранатами, увешанные лентами с патронами революционные матросы с гротескным комиссаром в кожаной куртке с ремнем, на котором висел маузер в деревянной кобуре, в галифе с синими лампасами и отчего-то в буденновке с огромной красной звездой.

Я подходил к кораблю справа и скоро поравнялся с первым императором всероссийским.

– Вы ко мне? – услышал я пушечный бас.

– Никак нет, Ваше императорское величество, – машинально выдал я, приняв самую что ни на есть правильную строевую стойку.

– Тогда приятной экскурсии.

Наконец-то я на трапе. Иду смотрю под ноги на темную воду Невы.

Резкий порыв ветра развевает носовой и кормовой гюйсы, «Аврора» – боевой крейсер первого ранга Балтийского флота. Плечи мои сами собой распрямляются, правая рука вскидывается к шапке, и вот я приветствую свою мечту равнением направо.

Вахтенные матросы смотрят на меня сначала с удивлением, на мне зимняя полевая общевойсковая форма, потом с пониманием и, придав себе определенной корабельным Уставом серьезности, отвечают на мое приветствие. Они видят во мне своего, и внутри меня отчетливо бьется ощущение причастности если не к кораблю и его команде, то к тому миру, безвозвратно ушедшему, рождение которого определил залп крейсера.

Мне разрешили то, что не входит в программу посещения крейсера, следующие три часа я перетрогал на крейсере все: катера и шлюпки, обшивку, орудия, перила, оружейные тележки и снаряды, трубы, мачты радиостанций… Мне даже разрешили пройтись по мосткам, по которым бегали с носа на корму во время боя. Убедившись, что рядом никого нет, мне разрешили совсем ненадолго подняться на боевую палубу корабля.

Иногда я смотрел за борт, на холодную, темную воду и понимал, сколько мужества требовалось морякам «Авроры», чтобы сражаться на этом небольшом кораблике на открытой воде, где отступать просто некуда.

Холодный ветер и надвигающиеся сумерки вместе с плеском забортной воды создавали у меня иллюзию того, что корабль скользит по Неве, готовый развернуть основные калибры в сторону приближающегося врага.

Прижавшись к панораме орудия левого борта, я увидел роскошный отель – рядом с ним яркими огнями светился офис банка, владелец которого охотно жертвовал деньги нашим врагам, каждые день и ночь засыпавшим Донецк снарядами и ракетами.

Наверное, из его окон прикованная огромными стальными штангами к бетонным блокам «Аврора» казалась беспомощным осколком погибшего мира, памятником победы мира потребления над миром идеи, вечным напоминанием о том, что борьба за справедливость всегда проигрывает борьбе за прибыль.

Постояв на верхней палубе, посмотрев в прицел того самого исторического орудия, надышавшись морозным ветром, от которого немели пальцы и щеки, я спрыгнул на основную палубу. Плотно пригнанные друг к другу доски слегка задрожали, и мне показалось, что я неосторожно скакал по спине огромного морского зверя, спрятанная внутри которого, тщательно скрываемая от других мощь способна еще удивить мир.

Тихо ступая, я подошел к двери, за которой была лестница, ведущая вниз. Там на двух палубах был развернут музей, в котором реальные вещи и документы очень органично переплетались с интерактивными панелями.

Технические сведения, постройка корабля, пуск на воду, – все это я осмотрел быстро и как-то вскользь.

Следующий зал, выполненный в багровых оттенках, был посвящен истории крейсера в период Русско-японской войны и последующего периода, включая октябрь тысяча девятьсот семнадцатого.

Я решил снять небольшой ролик детям и принялся на свой лад пересказывать окружающие меня экспонаты.

Для меня принципиально важным было подчеркнуть стойкость русских моряков – экипаж «Авроры» сражался в полностью безвыходной ситуации, корабль был практически окружен превосходящими силами, при этом не было предпринято ни одной попытки отступить или капитулировать. Крейсер горел, оседал, через пробоины бортов поступала вода, но корабль вместе с командой продолжал сражаться.

И в этом эпоха наша повторяла ушедшую. Так же и мой край горел, истекал кровью, страдал от отсутствия тепла, света и воды, оплакивал и хоронил родных и друзей и продолжал сражаться, не допуская даже мысли о капитуляции – все малодушные и предатели, словно корабельные крысы, уже давно сбежали в поисках сытой жизни.

Дождавшись пока я завершу, ко мне тихонько подошла экскурсовод и извиняющимся тоном попросила меня переснять.

– Вы же для детей снимаете, вы там сказали, что «Аврора» под Порт-Артуром сражалась, они ведь так и запомнят, а такого ведь не было никогда, она под Цусимой воевала, видите, вот в боевой рубке капитан, смертельно раненный, продолжает управлять боем.

Под ее сдержанные подсказки переделываю ролик, потом мы идем дальше, Татьяне, так зовут моего экскурсовода, приятен мой интерес к кораблю.

Мир, как известно, тесен, а шар земной имеет форму чемодана, выясняется, что мама Татьяны из Донецка, там до сих пор живет ее тетя, а сама Татьяна во время отпуска привозит в больницы города гуманитарную помощь.

Она без конца расспрашивает меня о жизни в Донецке, о детях, о школах и больницах, жизнь в которых не прекращается ни на минуту. Повернувшись спиной к камере и закрыв ее собой, она, заговорщически подмигнув мне, разрешает потрогать инструменты, личные вещи офицеров и экипажа корабля и даже притронуться к фрагменту пробитого японским снарядом броневого листа крейсера.

В этом есть что-то от детской, не разрешенной правилами, но вполне невинной шалости, Татьяна разрешает мне прикоснуться к моей мечте.

– Спасибо сердечное, не стоит так больше рисковать, чтобы вопросов потом не было.

– Знаете, мы с «Авророй» здесь точно будем, а вот вы… Приезжайте потом, когда все закончится, – она совсем по-домашнему мне улыбается.

Я устал и присаживаюсь рядом с Татьяной на небольшой скамеечке. В иллюминаторы видны огромные штанги, которыми крейсер прикован к своей стоянке.

Отсюда корабль кажется огромным, прикованным к камню героем, способным при необходимости воскреснуть и дать свой последний бой.

Наверное, мне пора, и нужно идти, сохранив внутри теплое ощущение встречи с мечтой.

Рядом с нашей скамеечкой появляется несколько иностранцев в сопровождении моложавого гида с волосами, тщательно уложенными гелем в длинные шипы на затылке, отчего голова его кажется мне похожей на морскую мину. На мою форму они смотрят как на диковинку, некоторые украдкой фотографируют, гид что-то смущенно им бормочет.

С английским у меня совсем плохо, даже пленного толком допросить не смогу, но в этом случае и моих знаний оказалось достаточно.

Гид с почтительным придыханием рассказывал, как замечательные, храбрые, героические японские моряки благодаря отличному мастерству и прекрасной выучке чуть было не потопили навсегда символ русской революции, и если бы они тогда стреляли точнее, то сейчас было бы все по-другому, а не это вот (здесь мастер иностранной речи выразительно завел глаза в потолок).

Татьяна понимала английский куда лучше меня, губы у нее начинали дрожать.

– Вот ведь гад! – зашипел я. – Это как репортаж по CNN про героическое украинское наступление, где солдаты и командиры с чудесной выучкой, а победить почему-то не могут, а победить нужно, иначе будет по-другому, но не так, как им хочется.

– Вы только не сорвитесь на него! – Татьяна просительно смотрит на меня. – Будут потом у вас неприятности, а он того не стоит.

Со вздохом я согласно киваю. Гид продолжает свой рассказ дальше, к счастью, большую часть слов я просто не понимаю.

Потом, пока иностранцы фотографировали стенды и экспонаты, я подошел к гиду и на скудных остатках знаний английского языка поинтересовался, откуда он.

Оказалось, москвич, историк, возит сюда экскурсии, специализируется на советском периоде истории России.

– Что же ты на память так гадишь? Тебе что, смузи молочный не в то отверстие ударил?

Он смотрит со страхом и непониманием. Злость сменяется у меня тоской.

Повернувшись, я иду к выходу на верхнюю палубу.

– Правильно вы ему все сказали, – догнав меня, шепчет Татьяна, – вот ведь иуда, бывают здесь такие, полчаса походит, а день испорчен. Здесь таких никто не любит, да приходится молча слушать.

Остановившись возле двери, тяну ее к себе.

– Спасибо, – это к Татьяне, – у меня такого подарка никогда в жизни не было, чтобы мечту свою вот так, как живую, ощутить, прикоснуться к ней.

Она гладит меня по плечу:

– Пусть все хорошо там будет, чтобы все живы и невредимы остались.

Снаружи уже темно, ступаю на палубу, иду к трапу, холодный ветер с Невы стегает по лицу, к трапу я подхожу совсем успокоившимся.

Дружески пожимаем руки с матросами, отдаю приветствие знамени и спускаюсь на берег.

Крейсер ярко освещен, людей вокруг совсем мало, имперцы ушли пить кофе в сувенирную лавку напротив, революционные матросы пьют чай из большого термоса и курят при том совершенно буржуазные сигареты с фильтром.

В свете прожекторов крейсер кажется больше, ему прибавляется грозной силы и мощи.

Внезапно я понял, а скорее ощутил, что крейсер – это не жалкий пленник победившего капитализма, не символ проигравшей эпохи и даже не способ заработать денег, изображая из себя историческую личность.

«Аврора» – это символ непокоренного духа нашей страны, готовности держаться, даже зная, что помощи не дождешься, жертвовать собой ради общего дела, терпеливо изо дня в день прилежно выполнять свою работу, не ожидая признания и благодарности, находить время и силы для тех, кто в этом нуждается, прощать невежество и скудоумие и приводить, в конце концов, к мечте и победе.

И я знаю, что видит во сне корабль, когда порывы ветра гонят на его борта пусть небольшие, а все же волны, и предрассветный туман прячет от него спящий город.

Крейсер видит разрывы ракет и снарядов, освещаемую пожарами ночь в далеком краю с необычными рукотворными горами, где почти нет рек и потому туда никак не доплыть, мечущихся людей и мчащиеся машины – красные с белыми полосами и белые с красными крестами, светящиеся окна больниц, окруженных темными сотами опустевших многоэтажек.

А еще корабль видит, как совсем разные люди, даже не знакомые друг с другом, бывавшие на его борту или только видавшие его на картинках, забывают про отдых и идут в госпитали, везут в далекий край, где идет война, необходимые там грузы, мерзнут в окопах, учат других, как спасти жизнь свою и окружающих, и не ждут за это ничего, потому что считают, что именно так и нужно.

И все они и есть экипаж «Авроры», грозно шагающие патрули мирно спящего крейсера.

Делаю прощальный снимок, внутри легко и радостно, и я понимаю, что дело тут даже не в крейсере, а в тех людях, которые помогли мне притронуться к моей детской мечте и сохранили ее тепло и свет внутри меня.

Я спешу на Балтийский вокзал, нужно выспаться, завтра начинается серьезная учеба, и две недели мне будет не до отдыха, а потом, когда вернусь в Донецк, еще и не до сна.

Света открыла глаза задолго до того, как должен был зазвонить будильник. Правильно было бы сказать, что она выпала из сна, внезапно и ясно осознав, что за окном темное утро в самом конце ноября, идет дождь, и сегодня у нее суточное дежурство, причем сразу в двух местах – в хирургическом отделении и в «помирайке», как за глаза называли приемное отделение госпитальной базы.

Город уже который месяц жил в водной блокаде, баки котельных постоянно были полупустыми, батареи, по которым циркулировала фантастического синего цвета жидкость, скорее теплились, чем грели, и покидать кокон пухового одеяла совсем не хотелось.

И все же Света решительно выбралась из кровати – многое предстояло успеть до шести часов, а, главное, так легче дождаться звонка от Димы. Она старательно выгладила и уложила в целлофановый пакет халат, собрала нехитрые съестные припасы, которые в Донецке называют тормозком, в это время в эмалированной кастрюльке закипела вода – пора мыть волосы, хоть война на дворе и воды в обрез, а выглядеть нужно всегда достойно.

Пока волосы высыхали, распространяя по комнате аромат вишни и корицы, Света заварила кофе и с нетерпением посматривала на часы – стрелки уж больно лениво двигались к шестерке.

На минуту она закрыла глаза, пытаясь вернуться в упорхнувший сон – увидела себя и Диму гуляющими по Красной площади, хотя она никогда не была в Москве. Был нежный осенний вечер, и им было так хорошо вдвоем.

Телефон в руке задрожал, и она сразу ткнула в зеленый кружок на экране. Дима! У него все хорошо, пока на том же месте, если все будет нормально, отпустят в увольнение. Как всегда, на одну ночь в восемь дней, но она и этому очень рада. У нее тоже все хорошо, сегодня дежурит, ждет, скучает, он ей очень нужен. Четверть часа пролетела, дольше оставаться на связи Диме запрещено, телефон пикнул и отключился, в ее ушах еще звучал его голос. Света тихонечко вздохнула и стала торопливо одеваться. Нужно прожить двенадцать часов до следующего звонка и верить, что он обязательно будет.

Спускаясь по лестнице, Света подумала, что было бы хорошо по примеру подруги Саши, которой Данте помог поступить на военную службу, устроиться к Диме в часть и просто быть рядом. Надо будет при возможности как бы случайно встретить Данте и поговорить с ним. За входной дверью подъезда Свету встретила трехцветная уличная кошка Маша, она, жалобно мяукая и переминаясь, неуверенно шагнула в подъезд.

«Холодно тебе, маленькая, голодно». Света достала из пакета бутерброд с колбасой и маслом и, разломив его на куски, положила перед кошкой, и та, радостно урча, принялась за еду.

На улице моросило, зонт не спасал, порывы ветра холодными рывками били со всех сторон. Болела спина. Вчера к дому привозили воду. Вокруг большой машины с оранжевыми баками столпились люди с баклажками – пластиковыми пятилитровыми бутылями.

Света запасла себе пятнадцать баклажек, сходив туда-обратно на четвертый этаж, потом столько же набрала Галине Павловне, сухонькой старушке, у которой не осталось совсем никого. Потом пили чай. Соседка сказала, что скоро машина будет приезжать каждый день, хоть и верится с трудом: почти все окрестные пруды уже были вычерпаны, а издалека часто не привезешь.

До остановки идти с километр, при другой погоде Света с удовольствием прогулялась бы, но сегодня нужно было спешить, на дежурство она никогда не опаздывала.

На остановке маршрутки Света встала в хвост длинной очереди. Раньше автобус приезжал каждые десять минут, а теперь и транспорта меньше, и водителей многих призвали, поэтому один в двадцать минут, и то если повезет.

Пересчитав в ладошке мелочь, Света подумала о недавнем разговоре с заведующим отделением Юрием Юрьевичем. За глаза его звали ЮЮ, он знал и не сердился. Говорили о ее желании уйти в часть, в которой служит Дима, в медицинской роте хирурги нужны, а когда и как туда устроиться, ЮЮ не знал, поэтому порекомендовал идти к Данте, он, правда, считает, что не место женщине на войне, да вдруг согласится.

Подъехала маршрутка, очередь стала плотно утрамбовываться в салон, все спешили и подталкивали друг друга. В спине отдалось резкой болью. Света оказалась в суете и давке, двери закрылись, автобус тронулся, она завертелась из стороны в сторону, стараясь найти для спины положение поудобнее.

Замерев на вытянутых носках на ступеньках задней двери, Света попыталась выстроить будущий разговор с Данте. Данте регулярно появлялся на госпитальной базе, он служил начальником медицинского пункта в одной из частей, а в свое свободное время помогал позаботиться о раненых, а часто и о погибших тем коллегам, которые в Донецк выбраться не могли.

Автобус, ускоряясь, проехал мимо мясокомбината, не так давно ракета попала здесь прямо в остановку, Света тогда так же ехала на работу, водитель чудом успел свернуть во дворы, трясло потом весь день. Остановки чередовались одна за другой, автобус наполнялся все плотнее, Свету сильнее и сильнее сдавливало, после очередного поворота на кольце она стала потихоньку пробираться к выходу.

На часах в ординаторской было семь сорок, когда она, бросив сумки, на ходу натягивая халат, на ступеньках, ведущих из корпуса, столкнулась с Мурадом, старшим дежурным врачом хирургической службы отделения.

– Светули, куда так спешишь? – сквозь густую бороду улыбнулся он.

– В приемное, нужно смену принять, девочек пораньше отпустить, Мурад Гурамович, – выпалила Света.

– С утра – и сразу Гурамович, – благодушно улыбнулся Мурад. – Ладно, иди, смену я сам приму.

– Спасибо, я скоро буду! – уже на бегу кричала Света.

Дорога, по которой растекались потоки дождя, вела вверх, потом за поворот, потом прямо и еще два поворота. Свете бежала, уклоняясь от маневрирующих машин скорой помощи: белых, которые, судя по надписям на бортах, издалека везли больных, и зеленых, которые везли раненых.

– Как-то много с утра, – и снова подумала о Диме: «Нелегко ему там, а ведь никогда не жалуется».

В приемном отделении обычная утренняя суета, на столе дежурного врача суточная сводка соседствовала с недопитым кофе.

Сегодня Света дежурила с Лизой, та еще и на скорой работает, уже легче, значит, точно справимся. Лиза в темно-синем хирургическом костюме, «хирургичке», и камуфляжной куртке поверх заглядывала внутрь подъезжающих машин, все чаще зеленых. Она уверенно определяла, в какое отделение поступает раненый, твердо говорила дежурным медсестрам, какую неотложную помощь ему нужно оказать. Света быстрым, но четким почерком заполняла истории болезни, указывая в листах назначений количество введенных препаратов.

Кажется, уже в другой жизни Данте, тогда еще преподаватель на кафедре военной медицины, рассказывал им, что сортировка поступающих – самое сложное на госпитальной базе и доверяют ее самым подготовленным, поэтому Света боялась не справиться, не успеть, слишком уж сложные раненые часто к ним поступали.

Спустя полчаса все было завершено. Необходимые плюсики и галочки были проставлены в черновике рапорта, и Света, отпросившись у Лизы, побежала назад в хирургию. Небо все так же плакало дождем, дорога была сплошь залита, спина болела все сильнее. Света начинала прихрамывать, поэтому быстро идти не получалось.

Она почти уже добрела до ординаторской, когда услышала за спиной протяжно-знакомое: «Светлана Юрьевна!»

Вздохнув, она обернулась: в метре размахивал историей болезни консультант отделения Константин Константинович, которого за глаза с натужным придыханием называли КаКа. Света вздрогнула и закрыла глаза, она торопилась в приемное и поэтому не успела выписать направление своему больному на консультацию к эндокринологу, которую она запланировала еще вчера, после обсуждения с ЮЮ. «Сейчас начнется», – только и успела подумать.

– Это твой больной? Объясни мне, почему после консультации заведующего ему не выписали направление к эндокринологу? В журнале консультаций он есть, а в истории болезни направления нет? Как так? Совсем память растеряла? Может, тебя взбодрить нужно? – напоказ распалялся КаКа.

– Я не забыла… Я в приемное торопилась… Я на два отделения дежурю… – потупилась Света.

– Торопилась… Раньше нужно вставать, быстрее приедешь, все успевать будешь, – открыто язвил КаКа. – Идем к ЮЮ, пусть посмотрит, какие у него ординаторы.

– Зачем к ЮЮ? – тихо спросила Света. – Я же все сейчас сделаю. Все будет, как планировали, – сказала она подошедшему больному.

– Светлана Юрьевна, да я же ничего… – смущенно начал тот. – Я тоже думаю, что как планировали. – Он смущенно вглядывался в намокшие ботинки Светы.

– А что у нас тут происходит? – раздался вкрадчивый, словно мурлыкающий голос ЮЮ. – Константин Константинович, что это вы у нас такой резкий, словно забродившего ситро напились? – заведующий внимательно смотрел на всех троих.

– Света больному направление к эндокринологу проспала, – выпалил КаКа.

– Я не проспала, я в приемное убежала, смену отпустить, сейчас отпросилась, я все бы успела, – не глядя на заведующего, почти прошептала Света. – Простите, Юрий Юрьевич.

Голос предательски дрожал, Света заливалась краской.

– Константин Константинович, у нас отделение ургентное? Ранения промежности принимает? – внезапно спросил ЮЮ.

– Ну да, конечно принимает, мы круглосуточно дежурим по ранениям любой локализации, если нужно, уролога дежурного вызываем, – настороженно ответил КаКа.

– Тогда напомните мне, пожалуйста, – ЮЮ закатил глаза, – какой рукой берут раненого в промежность за член при катетеризации мочевого пузыря?

– Правой, а катетер – в левую, – неуверенно сказал КаКа.

– Уверены? – лукаво прищурился ЮЮ.

– Может быть, наоборот, катетер в правую, – еще более неуверенно сказал КаКа.

– Вот видите, даже не можете определиться, какой рукой за член взяться, а коллегу учить беретесь! – ЮЮ вынул историю из рук ставшего пунцовым КаКа. – Светлана Юрьевна, напишите, пожалуйста, направление к эндокринологу.

– Простите нас за задержку, – повернулся он к больному.

– Юрий Юрьевич, Светлана Юрьевна, да я же ничего… Это вы простите. – Он посмотрел на Свету. – Прилетело из-за ерунды.

– Значит, в другом повезет. – ЮЮ снова глянул на Свету. – Там наш друг Данте по территории бродит, вы с ним поговорили?

– Нет пока, увижу, обязательно поговорю и сразу же расскажу. – Света с благодарностью смотрела на заведующего.

Пока в отделении проводили обход, она решила перевязать своих раненых, отпустив перевязочную медсестру Катю помогать принимать поступающих. Менялись повязки, появлялись записи в историях болезни, заполнялся бак с отходами, все шло по плану, как вдруг раздался истошный Катин крик из коридора.

Забыв о лежащем на перевязочном столе раненом, Света кинулась из перевязочной. На каталке среди коридора лежал раненый – на ноге болтались обрывки жгута, а по ноге стремительно расползалось пятно крови.

Не думая, Света согнула ногу раненого в колене, уперлась твердым, как камень, кулачком в пах и превозмогая боль в спине, нависая всем телом закричала:

– Мурад! Сюда! Скорее!

Секунды тянулись вечностью, спина предательски ныла, но Света терпела и продолжала давить, стараясь вместе с кровью удержать готовую вытечь из тела жизнь.

Увидев каталку и нависшую Свету, Мурад метнулся в перевязочную, выскочил, держа в руках зажим, рывком разорвал на раненом штаны, засунул зажим в рану и щелкнул замком-кремальерой.

– Все, отпускай! – донеслось до Светы.

Обессиленная, она опустилась рядом с каталкой и прижалась к стене, в глазах потемнело, спина разрывалась на части. Мурад покатил каталку с раненым к операционной.

– Вот, – раздался рядом голос КаКа, – для этого в хирургии и применяют зажимы, для остановки кровотечения, об этом на третьем курсе рассказывают.

Он говорил еще что-то, но Света уже не слышала, собрав остаток сил и шепнув Кате, чтобы та закончила перевязку, вдоль стены она добралась до ординаторской и, сев на диван, разрыдалась.

Она плакала, наверное, минут десять, не замечая ничего вокруг, не слыша нравоучений КаКа о месте женщины в хирургии и о способах остановки наружных кровотечений.

Внезапно все стихло. Света подняла голову, в дверях стоял Мурад, КаКа, пятясь назад, сел за свой стол.

– Ты, – не сказал, а то ли прошипел, то ли прорычал Мурад, приближаясь к нему. – Ты, ты ишак, белый ишак!

– Почему белый? – КаКа втянул голову в плечи и стал продвигаться к двери.

– Потому, что волос у тебя светлый! Был бы рыжий, был бы красный ишак. – Мурад смотрел на Свету. – Ты как, Светули?

– Нормально, Мурад Гурамович. А с раненым что? – дернулась Света.

– Сосудистые работают, все обошлось, жгут лопнул, он и потек.

– Я в приемное пойду, можно? – Света просительно посмотрела на Гурама.

– Иди, конечно, только в шесть вечерний обход, вместе пойдем. А я пока погонщиком белого осла поработаю, люблю я это занятие.

– Я успею, – на ходу ответила Света.

Она уже выбежала из корпуса, когда в голову ударила мысль: а как же звонок от Димы, если обход в шесть? Почему, ну почему все складывается именно так?

Косой дождь, смешивая холод с болью, заливал лицо, Света неслась к приемному, не разбирая дороги. Уже на крыльце она заметила стоящего чуть поодаль Данте, который придирчиво начищал свои ботинки.

– Умом ты можешь не блистать, – бодро начал он, – но сапогом блистать обязан, – закончил, задумчиво глядя на Свету. – Что стряслось-то? Беда пришла, откуда не ждали?

– Хуже, ситуация девяносто из десяти, все плохо, понимаете? – Света пыталась сдерживаться.

– Плохо, это когда снег на лице не тает, все остальное всегда можно поправить, – тихим и каким-то шипящим голосом сказал Данте. – Так что стряслось-то?

Лицо Данте выглядело уставшим, грустные глаза, окруженные лучиками морщинок, смотрели с сочувствием. От формы тянуло тошнотворным трупным запахом. «Наверное, снова на опознании был, поддерживал там кого-то. Интересно, а почему он Данте, ведь совсем не похож?»

Данте сбросил с плеча рюкзак, вынул оттуда термос и протянул ей:

– Это кофе с сахаром, пейте и рассказывайте.

И Света стала ему рассказывать про то, как ждет звонков, про дежурство на два отделения сразу, про то, что так будет, наверное, еще очень долго. Про КаКа, про ЮЮ, про направление к эндокринологу, о котором она помнила, но не успела написать утром, про раненого с кровотечением, про то, что не успела взять зажим, да если бы и взяла, она все равно не смогла бы сделать все так быстро и правильно, как Мурад.

Данте молчал, глаза его временами вспыхивали, и тогда трещинки морщин становились глубже, порой он закусывал губу, но продолжал терпеливо слушать. Иногда пальцы его теребили шеврон «Нет греха страшнее предательства» на рукаве бушлата. Лицо его то напрягалось, то становилось мягче. Когда Света снова заговорила про звонок, Данте чуть заметно, лишь глазами и самыми уголками рта улыбнулся.

Кофе оказался теплым, сладким – сваренным, наверное, на целый день. Света прихлебывала, рассказывала и не заметила, как выпила его почти целиком.

– Я весь кофе выпила, простите, я сейчас приготовлю и налью. – Она стала упаковывать термос.

– Ну, вот еще! Плохо, что вприглядку пить пришлось, наверняка еще и голодная. – Данте посмотрел на часы: – Будет день, будет и кофе.

Достав из нарукавного кармана бушлата пачку сигарет, он вопросительно посмотрел на Свету:

– Разрешите?

Света молча кивнула. Закурив, Данте стал смотреть, как дождь пузырит воду в лужах, стало быть, нескоро погода успокоится.

– Все хорошо, что хорошо заканчивается. Мурад потому и делает все так быстро и не думая, что он работает лет пятнадцать, а может, и больше. Вы же пока лишь ординатор. Всему свое время. Я когда на работу пришел, у нас в ординаторской на стене висели три правила настоящего хирурга, простые и понятные: не прятать окурки в горшок с цветами, не мочиться в рукомойник и не спать с пациентками в ординаторской, простите за такие подробности.

– А все остальное? – удивилась Света.

– Всему остальному научитесь. Мы все ошибаемся, даже Барон (это он ЮЮ так называет) ошибается, а регулярная работа над ошибками доводит дело до совершенства. Со временем все придет, добьетесь мастерства. Барон, кстати, это хорошо понимает и ценит и в обиду не дает, ставит, куда нужно.

– Куда ставит? – не поняла Света.

– Скорее кого, в позу сломанной березы ставит, показывает, кто чего стоит и чего делать не нужно. – Данте отбросил окурок. – Что же до КаКа, такие люди, они еще не раз вам попадутся. Вы чувствуете чужую боль и свою ответственность, стараетесь, делаете все как лучше, чтобы правильно, хорошо все получилось, чтобы не подвести никого, чтобы помочь всем. Вот – пообедать даже не успеваете. Живете, открывшись миру. Добрые люди это чувствуют и, как к лучику, тянутся. Но есть и такие, которые будут колоть посильнее да обязательно с подвывертом, чтобы слезы и боль увидеть, тогда их самих терзания собственные отпускают. Поэтому пока будете так реагировать, будут мучить, увы.

Света понимала, что Данте хочет ее поддержать, и все же мысль о собственной непрекращающейся уязвимости ее рассердила.

– А нужно по-другому, да? Спрятать себя в каменный замок, запереться в ледяной комнате, окружить все рвом с крокодилами и стальными шипами и жить спокойно, совсем как Кощей, так лучше?

Выплеснув эмоции, Света похолодела: после сказанного обращаться к Данте с просьбами было абсолютно немыслимо.

Неожиданно он рассмеялся, так звонко и открыто, что Света смутилась еще больше.

– Я же Данте, а не Кощей, ничего плохого не сделал, чтобы жить вечно. – Он, прищурившись, смотрел на Свету, как будто увидел в ней нечто новое и необычное.

– Вы, правда, не обиделись? Простите, я испугалась, что вам больно сделала, как-то само вырвалось.

– Правда, не обиделся. Искренность, кстати, я больше всего ценю в людях. Да и правы вы в целом. – Данте задумчиво смотрел под ноги.

– У меня просьба есть… – Света запнулась, примолкла.

– Внимательно слушаю. – Данте вдруг стал отстраненным и сосредоточенным.

– Вы ведь всех начмедов знаете. Помогите мне устроиться медиком в часть к артиллеристам, я номер части не знаю… Пока не знаю. – Света смотрела почти с мольбой.

Данте вздохнул, и снова лицо его изменилось: улыбнулся так открыто и доверительно, что надежда теплым птенцом шевельнулась у Светы в груди. Где-то возле самого сердца.

– Ах, молодость, молодость, когда час кажется минутой, а минута – часом, вопрос: еще ждешь или уже встретил? – словно о своем сказал Данте. – Понимаю и даже очень, поэтому твердо скажу, что нет, нельзя так делать.

– Почему, ну почему нет? – Раздосадованно смотрела на него Света.

– А потому… – спокойно ответил Данте. – Потому что когда он там, он из этого мира уходит и живет по другим правилам. Другим, понимаете? И самое важное для него, для всех нас, тех, которые там, понимать, что есть этот, другой мир, совсем другой, который здесь. Мир, где нас ждут, где мы нужны и где нам рады, всегда рады, понимаете? Мир, в который хочется вернуться и в котором есть к кому возвращаться. И эта вера нам сил придает и жизнь сберегает.

Данте сунул руку в левый нагрудный карман и бережно достал деревянную фигурку, окрашенную в зеленый цвет, – совсем неумело вырезанную, с едва намеченными контурами головы в каске, туловища и ног в сапогах.

– Это мне дочь с сыном сделали. Талисман. Чтобы он меня берег. – Данте бережно поворачивал фигурку в пальцах.

Света смотрела, как фигурка медленно вращается в его пальцах, и внезапно поняла, что их встречи с Димой, пусть редкие, но такие яркие, его звонки, его ожидание возвращения к ней, в пусть относительно, но мирную жизнь, с прогулками по набережной и ужином, заботливо приготовленным ею, – это его возможность сохранить себя и набраться сил, чтобы потом продолжать свое дело там, где в голове уже совсем другие мысли.

Так же бережно Данте убрал фигурку и взглянул на Свету.

– Понимаете? – терпеливо спросил он.

Света молча кивнула.

Много чего еще было в этот день: и хлопотная суета приемного отделения, и разделенные с Лизой припасы, из-за чего ужин пришлось перенести на завтрак, и понимающий взгляд Мурада, когда она рассказала ему о звонке, который так ждет («Ай, ладно, Светули, сам обойдусь!»). И ожидание возвращения ЮЮ с операции, получение инструкций по больным на ночь. Стрелки часов приближались к восьми, когда КаКа, уже собираясь домой, стал неторопливо выбирать из вазы, стоявшей на общем столе при входе, конфеты.

– Запас в зад не колет, – ответил он на насмешливый взгляд Мурада.

– Зато при обыске, бывает, сильно мешает. – В упор смотрел на него Данте, стоявший в дверях.

Пятясь боком, КаКа выскочил за дверь. Данте он недолюбливал – псих какой-то – и в глаза ему старался никогда не смотреть.

– Салам, брат, – Данте, на этот раз он приехал со своим давним другом Ратником, уважительно кивнул Мураду: – Дело есть к тебе и Светлане Юрьевне.

Делом оказался больной с почечной коликой, которого Данте называл Кротом.

– Ничего, потерпи, ты же разведчик, сейчас начнем тебя капать, будешь, как и раньше, вездесущий, только уже с двумя буквами «С», – как мог успокаивал Крота прибывший на консультацию уролог.

За полчаса управились, Крот оставался в урологии до утра, с надеждой, что камень с помощью благословенных капельниц потихоньку выйдет.

– Мне в приемное пора, Мурад Гурамович, я там до шести, до шести тридцати, если разрешите, – быстро поправила себя Света, – потом вернусь и сделаем обход.

– Сделаем, – согласился Мурад.

– Время темное, да и позднее, мы вас проводим. – Данте с Ратником стали чуть сзади и по бокам от Светы, отчего стали похожи на гвардию, которая в старину полагалась, наверное, только принцессе.

В коридоре приемного, куда зашли все втроем, свет был уже выключен – светомаскировка, клиника как могла пыталась обезопасить себя от ракетного удара. Вдоль стен расставлены каталки, застланные матрасами, в головах сложены тонкие одеяла, сон точно не предвещал ничего радостного.

Лиза ушла спать в реанимацию, там немного уютнее, при первой необходимости обещала прибежать.

– Это и есть спальное место? – Данте недоверчиво таращился на каталку.

– Ну да, лягу, укроюсь, ночь перетерплю. – Света не стала говорить, что это если время для сна вообще будет.

– Подождите пять минут, мы быстро. – Данте с Ратником синхронно развернулись через левое плечо и так же парой направились к выходу.

На Свету навалилась усталость, стараясь не думать о том, что ей хочется есть, она стала расправлять матрас и поровнее раскладывать на каталке одеяло.

– Бросьте эту затею. – Данте держал в руках камуфлированный мешок. – Вот спальник, он чистый, до минус двадцати согревает, здесь вот еще тамбур для лица есть.

– Первое средство, чтобы не помереть от холода. А это – чтобы не околеть от голода, – добавил Ратник, протягивая Свете сверток с теплыми пирожками. – Мама моя делала, Анна Дмитриевна, – почему-то смущенно добавил он.

– Спасибо Анне Дмитриевне и вам спасибо, – голос предательски дрожал. – А вы как же?

– Сон и еда скотинят русского офицера, – улыбнулся Данте, – к тому же вам нужнее. Закончится вся эта чехарда, мешок вернете.

Света достала два пирожка и твердо протянула их Данте и Ратнику:

– Вот, возьмите, пожалуйста, мне хватит.

– Куда там хватит – за ужином куснуть, за завтраком лизнуть… – начал было Ратник.

– Возьмите. Хлеб на войне делят поровну, – твердо сказала Света.

Понимающе кивнув, они принялись неторопливо жевать пирожки.

– Скажите, вы ведь давно уже на войне, кажется, лет девять? Когда все закончится, дальше служить останетесь?

– Вряд ли, – твердо ответил Данте, – мне белый халат мой сниться стал часто, лечить и преподавать пойду.

– А вы? – Света повернулась к Ратнику.

– И я тоже, я ведь юрист и еще историк. У меня вот есть замечательный костюм-тройка, серый, подарок на юбилей, я его уже лет восемь надеть не могу.

– Все, точно пора, ничего не желаем. – По-военному вытянулся Данте, Ратник слегка склонился и приложил ладонь к груди.

– И вам тоже ничего не желаю, берегите себя. – Света повернулась и пошла вглубь коридора.

Спустя еще три часа приемное отделение наконец затихло. Свернувшись клубочком в спальном мешке, – в нем действительно приятно пахло цветочным мылом, – Света согрелась и стала засыпать. Ей снилось теплое утро конца мая, в воздухе кружился аромат цветущих яблонь, сплетавшийся с щебетом птиц в волнительный клубок ожидания встречи. Она в легком платье и туфельках выбежала из корпуса. Больше не надо спешить: сейчас ее встретит Дима, и они пойдут гулять, и он больше никуда не уедет, потому что наступил мир. Навстречу ей шли Данте в ослепительно-белом, почти до колен халате, застегнутом у шеи, словно парадный мундир, и Ратник в сером костюме-тройке, который делал его похожим то ли на успешного адвоката, то ли на спешащего на лекцию профессора.

Света приветливо помахала им рукой, Данте, вытянувшись, слегка склонил голову, Ратник приложил правую руку к сердцу.

«Хорошо-то как, замечательно!» – засыпая, подумала Света и улыбнулась миру.

Велик и могуч род колючих лесных бродяг, отважен и изворотлив.

Редкий зверь с длинными когтями и острыми зубами лишь в большой голод решится напасть на ежа и чаще всего уйдет восвояси, потирая нос от стремительных укусов и уколов.

Портреты лучших представителей ежиного братства украшают стены детских садиков, столовых и прочих мест, где детишки проникаются верой в то, что у ежа обязательно есть с собой яблоко, грибы и, если особенно повезет, штаны и дудочка. Попадалась мне и такая картинка.

Много странных легенд окружает ежа, и с одной из них мне пришлось столкнуться еще в детстве.

Совсем незадолго до распада Советского Союза в небольшой городок, где постоянно не хватало рабочих руки готовились запускать троллейбус и где жила моя семья, стали привозить беженцев, чьи расширенные глаза тогда казались мне непонятными и пугающими.

Дети были совсем тихими и молчаливыми, в школе им разрешали самим выбирать себе соседа по парте.

Так рядом со мной оказалась Оля, тонкая девочка с прозрачным лицом и карими глазами, в которых поначалу читался страх, а потом, несколько месяцев спустя, стали появляться озорные искорки. Как я ни выспрашивал, она так и не смогла объяснить, почему она решила сесть именно рядом со мной.

Спустя несколько месяцев у меня стала вечерами повышаться температура, затем добавился надсадный кашель, и спустя несколько недель рентгенолог обнаружил у меня признаки начинающегося туберкулеза.

Сильнее всех горевала и винила себя в случившемся Оля, ее же родители посоветовали и проверенный неизвестно кем рецепт.

Наши отцы вдвоем шли за город, где в зарослях шиповника, которым были заполнены небольшие овраги и низины, ловили ежей.

Домой они приносили уже освежеванные тушки, с которых мама срезала мясо и делала нам с Олей котлеты. Из одного ежа получались две небольшие котлеты. Олина мама делала нам коктейль из горячего молока, меда, соды и топленого бараньего жира.

В целом ужин обычно удавался на славу.

Сложно сказать, что именно мне помогло, то ли мясо ежей, то ли поддержка близких, но спустя несколько месяцев я выздоровел.

Еще несколько месяцев спустя семья Ольги уехала, и я никогда ее больше не видел.

Оставались ежи, которые массово обитали в окрестностях города и вид которых всякий раз отдавался у меня в душе и на языке тяжелой оскоминой пережитого.

Со временем, когда у меня самого уже была семья, мы с дочкой придумали простую и понятную лишь нам игру – охоту на ежа.

Смысл этой затеи был противоположен ее названию: когда ежа обнаруживали, а для этого существовали свои, переданные от деда-ежеведа к внучке приемы, ежа следовало угостить, если повезет, сфотографировать и отпустить с миром.

Оказалось, что лучше всего еж ест сухой корм для кошек, молоко взрослый еж пьет с большой неохотой, зато сметану обожает.

Так и тянулась эта игра каждый теплый сезон, с мая по конец октября. Лишь летом две тысячи четырнадцатого было уже не до игр, Маша с моими родителями уехала в Москву, где, как оказалось, ежи по городу не бегают.

Мы же, оставшиеся и выбравшие войну, сами превращались в покрывшихся колючками ежей, с надсадным фырканьем демонстрирующих их всем желающим издалека, обязательно с безопасного расстояния, поучить нас жизни.

Сентябрь две тысячи четырнадцатого года выдался в Донецке жарким и сухим, вместе с увядшей травой хрустели в голове обрывки тяжелых мыслей.

В госпитале наступила тишина, вместе с первыми Минскими соглашениями пришло непонимание случившегося, – оно отчетливо читалось на лицах раненых и временами скользило на лицах приезжавших к ним командиров.

– Делай, что должен, и будь что будет, – говорит в таких случаях Константин Сергеевич, заведующий терапевтическим отделением, который в юности мечтал стать военным моряком и потому пишет стихи о кораблях, битвах и ожидании встречи с далекой возлюбленной.

Наверное, он прав, потому что от мыслей о будущем, особенно ночью, становилось тоскливо так, что спать не хотелось вовсе.

Начало учебного года перенесли на первое октября, над школой пока еще неуверенно вывесили флаг республики. Государственную символику Украины сняли со стен и убрали в подвал.

В середине месяца из Москвы вернулась дочь Маша. За лето она сильно повзрослела, внешне все осталось так же, только взгляд стал глубже, пристальнее, уже без мечтательности. Она много рассказывала о дороге туда, о том, как в Харькове переодетые сотрудники Службы безопасности Украины выспрашивали у нее, чем занимаются родители, кто в семье поддерживает ДНР. Мама моя согласно кивала, было такое.

Маша готовится к школе – который раз перебирает и перекладывает рюкзак, куда уложен нехитрый учебный набор: несколько учебников, пенал, тетрадки. Учебники еще украинские, учительница наша Александра Валерьевна говорит, что большинство тем будет давать в распечатках, родителям каждого первоклассника нужно сдать две пачки бумаги.

Бумагу нашли в старых запасах. Жизнь стала гораздо сложнее, я возвращаюсь домой поздно и всегда на троллейбусе – по удостоверению госпиталя за проезд платить не нужно, да и ужинать лучше вне дома, так продукты дольше растянуть получается.

По воскресеньям в госпитале выдают паек: скудный набор, который впритык удается растянуть на неделю. Жене через два месяца рожать, за пайком ездят мои родители – пенсионерам за троллейбус платить не нужно. Иногда мне удается уговорить их взять что-нибудь для себя, отец всегда отводит глаза, и от этого становится совсем тошно.

В начале месяца привезли папиросы, гуманитарную помощь, мне досталось пачек тридцать. Привыкнуть к ним поначалу было совсем невозможно, потом втянулся, теперь я точно знаю, что ночь делится на четыре папиросы и кружку кофе.

В тот день я вернулся совсем поздно. Назавтра я оставался дома, планировали с друзьями ехать к ним на дачу, выкапывать посаженную еще до войны картошку. Как ни крути, а все же запасы на зиму.

Сквозь наступающий сумрак проглянули первые звезды. Маша глянула на меня и достала из стола большой фонарь:

– Пойдем на ежей охотиться, как раньше?

Как раньше – это прошлым летом и осенью. За нашим домом есть недлинная аллея из кленов и ольхи. Прямо между деревьями, как норы невиданных зверей, давным-давно вырыты погреба, смотрящие наружу вентиляционными трубами и люками входов. Изнутри погреб похож скорее на землянку или, как говорят мои соседи, схрон, внутри хранятся овощи, там же поселяются слизни – любимое лакомство ежей.

Вообще охота на ежа имеет свои правила: нужно как можно громче топать, трясти прутом кусты и, если появится хоть малейший шорох, светить туда фонарем. Особенно, как уверяет Маша, нужно светить на низко свесившиеся ветви деревьев, может быть, именно там прячется ежик Вовка – единственный в мире еж, умеющий лазить по деревьям и свистеть. Его, правда, пока никто так и не увидел, но надежда все же остается.

Мы вышли во двор, и Маша принялась с увлечением выбирать прутья. Хороший прут – залог удачной охоты. Вооружившись, мы неспешно двинулись вдоль кустов. Луч фонаря, отраженный в глазах уличных котов, плюс шорох прута по листве, создавали картину ушедшей навсегда реальности, в которой все было по-другому, где хватало места таким вот простым и бесхитростным забавам, когда, и правда, можно было поверить во внезапную встречу с ежиком Вовкой, а не с украинским диверсантом, раскладывающим маячки для авиаудара. Недавно рядом с госпиталем поймали парня с рюкзаком, в котором лежали такие маячки, размером с половину спичечной коробки – красивые кубики из пластика. Его даже не били, его посадили внутрь давно не работающего фонтана, охрана с матом и дерганьем затворов отгоняла от него раненых. Потом, когда за ним приехали и упаковывали в микроавтобус, в глазах его сквозило равнодушное презрение. Раненые еще долго не расходились, охрана нервно курила, в воздухе кружило ощущение несправедливости – с нашими «на той стороне» так бы точно не церемонились.

Внезапный и сильный шорох вернул меня в действительность. Кусты чистотела затряслись, топот маленьких лапок стал совсем явным. Я светил по направлению звука, Маша обошла ежа с фланга.

Еж оказался крупным и матерым, сердито фыркая, он пятился и кружил, пытаясь найти лазейку в сужающемся кольце. Поняв, видимо, что быстро уйти не удастся, он свернулся и ощетинился иголками, высунув наружу мокрый, черный нос.

Маша присела на корточки и протянула руку к мохнатой мордочке, непроизвольно фонарь в моей руке качнулся, дочь резко вскрикнула, а еж колючей торпедой проскользнул мимо нас в кусты.

Прижав дочь к себе, я взял в ладонь маленькую ручку – на указательном пальце чернели в свете фонаря две глубокие дырочки.

Аптечка всегда со мной, дальше я действовал уже не задумываясь.

– Терпи. – Просительно посмотрел ей в глаза и сжал ногтевую фалангу ее пальца, смахнув спиртовой салфеткой две большие вишневые капли крови.

Рядом с нашим домом есть большая больница, когда госпиталь бывает совсем перегружен, мы отправляем туда выздоравливающих раненых на долечивание, хирурги там правильные, наши, они с чем угодно справятся, а с укусом ежа тем более.

Дежурный хирург, мужчина чуть старше пятидесяти, поверх очков задумчиво смотрел на Машу.

– Ты почему не уехала? Отец не отпускает? – неожиданно спросил он.

– Я уезжала, а потом вернулась, я здесь нужна, я в школу пойду, скоро братик родится, я маме помогать буду, – старается твердо говорить Маша, врачей она побаивается, хирургов особенно.

Ей однажды пришлось ночевать у меня, в госпитале, чем занимаются в операционной и перевязочной, она видела и понимает.

– А моя внучка уехала в Краснодар, – грустно сказал хирург.

– Вы обязательно с ней увидитесь, – пытаюсь разрядить ситуацию я. – Они скоро вернутся.

– Они на Площадке жили, там аэропорт из окна видно, куда там возвращаться?

Аэропорт, точнее, бои за него слушал и слышал весь Донецк, периодически с его территории обстреливали соседние районы, бывало, что прилетало и в центр, поэтому я с пониманием вздохнул.

– По ране. – Хирург с некоторой укоризной посмотрел на меня. – Инкубационный период бешенства у ежа девяносто пять дней, поэтому животное лучше поймать. В противном случае – курс вакцинации от бешенства, шесть доз, хорошо хоть вакцина есть, российская, гуманитарная, на той стороне с вакциной никак.

– Шесть уколов. – Глаза Маши стали расширяться. – А их больно колют? – Она смотрела на хирурга с надеждой.

– Увы, да, больно, не огнестрельная рана, конечно, вытерпеть можно, но болеть будет несколько часов.

Всю дорогу домой Маша твердила:

– Папа, поймай ежа, – сама она в поисках колючего и кусачего участвовать больше не хотела.

Кое-как объяснив жене случившееся и сдав ей на руки Машу, я взял сетку для овощей и рванул к соседям.

Таксу по кличке Бадди мне отдавать не хотели, пришлось пообещать, что его-то еж точно не укусит.

Снова тот же маршрут, фонарь в одной руке, поводок Бадди в другой, ногами что есть силы бью по кустам.

Тишина, никаких шорохов. Коты, сидящие под деревьями, словно часовые, презрительно щурятся на меня и иногда лениво фыркают на Бадди.

Минут двадцать понадобилось нам, чтобы пройти вдоль и поперек всю аллею, впереди оставалось метра три травы и кустов, когда за спиной раздался хорошо знакомый мне щелчок переводчика огня, за ним – узнаваемое протяжное лязганье взводимого затвора.

Со временем начинаешь различать, как отличается лязг затвора автомата, резкий и словно беспечный, от неспешного лязга затвора снайперской винтовки и задумчивого лязга пулеметного затвора.

Лязгнули минимум три затвора, один из них точно пулемет.

Я остановился и медленно поднял руки до плеч, Бадди начал тревожно поскуливать.

– Выше поднимай и медленно. – Я услышал уверенный твердый голос за спиной.

Разговаривают спокойно, это хорошо, может быть, удастся все объяснить.

– Выше могу только одну руку, поводок короткий, – в таких ситуациях главное пытаться оставаться спокойным, те, кто за спиной, тоже нервничают, а тревога, она никогда к добру не приводит.

– Ноги на ширину плеч и не шевелись. – Медленно выполняю команды.

По моей одежде, плотно прижимаясь к телу, скользят руки, особенно тщательно прощупывают голени, карманы и пах.

– Чисто, – второй голос был уже чуть выше, но менее спокойный.

– Разворачивайся медленно и руки держи поднятыми. – Первый голос отдавал команды четко и уверенно.

На меня навалилась усталость прошедшей недели, я превратился в сказочную избушку на тех самых курьих ножках, осторожно развернулся, и тут же в глаза ударил яркий свет фонарей, заставив зажмуриться.

– Сам откуда? – третий голос был с хрипотцой, выдающий явные признаки хронического гайморита у его обладателя.

– Из соседнего дома, а можно хоть не так сильно в глаза светить?

– Ты смирно стой, выеживаться на подвале будешь, – второй голос нервничал все сильнее. – Здесь что делаешь?

Усталость смешалась во мне с раздражением от загубленного вечера, и совсем автоматически я выдохнул: – Ежа ищу, я на ежа охочусь.

– Он издевается, гад, смотри, как выеживается, – уже с нескрываемым раздражением почти кричал третий голос.

– Рты оба закрыли, у стоматолога открывать будете, – спокойно оборвал их первый голос.

Ко мне шагнули, я в ожидании вжал голову в плечи. Когда в таких ситуациях начинают бить, особенно прикладом, главное, попытаться устоять на ногах, тогда потом меньше всего на память останется.

– Вы из госпиталя?

Я попытался открыть глаза, но фонари светили слишком ярко.

– Фонарь вниз, – спокойно скомандовал первый голос.

Я наконец-то открыл глаза. Передо мной был средних лет мужчина с густой черной бородой, делавшей его похожим на сказочного арабского купца. Кажется, его позывной был Одесса, он часто приезжал к нам проведывать своих раненых.

– Оттуда, я начальник приемно-сортировочного, документы в левом кармане.

– Можно без документов, я вас узнал, опускайте руки, простите, обознались мы, нам позвонили, сказали, диверсанты шарят, мы и рванули.

Стандартная ситуация, местные жители позвонили на горячий номер, приехала группа быстрого реагирования, повезло, что приехал Одесса, иначе мог бы я приехать на подвал, потом вытаскивали бы меня коллеги полночи.

Одесса несколько виновато смотрел на меня:

– Так что вы тут делаете?

– Ежа ищу, – выдохнул я.

– Зачем? Вам, может, есть нечего?

– Может, день сложный был, ну того, переутомился человек, – как-то по детски сказал второй голос.

– Говорят, от туберкулеза мясо ежа помогает, – с протяжной хрипотцой сказал третий.

– Да нет же, Одесса, дайте сказать, дочку еж укусил, за палец, а у них инкубационный период бешенства девяносто пять дней, хирург сказал: найти его нужно, ежа, то есть.

Я затих, ситуация казалась мне самому абсурдной и невероятной, думаю, на подвале бы мне точно не поверили.

– А как он ее укусил? Она что, ежа поймать пыталась? – Одесса говорил уже весело.

– Пыталась, понимаете, у нас такая забава, искать ежей, их тут в сезон много бывает, – виновато начал я.

Внезапно Одесса стал смеяться, заразительно и совсем по-доброму, парни, посмотрев на него, тоже захохотали, заулыбался и я.

– Случается же такое. – Одесса мечтательно посмотрел вглубь парка. – Я в детстве тоже ловил ежей, а теперь вот диверсантов приходится.

– А давайте мы ему с поисками поможем, мы кого угодно хоть из-под земли достанем, – неуверенно предложил обладатель тонкого голоса, парень с простодушным лицом, как позже выяснилось с позывным Пятый.

– Чтобы поймать ежа, нужно думать, как еж, нужно быть ежом, – сказал третий, коренастый мужчина лет сорока, густо заросший щетиной, как я понял, с позывным Еж.

Такого наш двор еще не видел – коты метнулись врассыпную, кусты шелестели, лучи фонарей, разрезавшие темноту, причудливо перекрещивались друг с другом, Бадди заливисто лаял, люди вывалили на балконы.

– Всем спрятаться, работает спецназ, – голос Одессы озорной, но по-прежнему твердый, прорезал ночную темноту двора.

Они шли неширокой цепью, забросив оружие на спину, смеялись, шутили и весело переговаривались друг с другом и со мной, Бадди носился вокруг нас кругами, и больше всего они похожи были не на суровых взрослых людей, вдоволь успевших уже всего насмотреться, а на шаловливых мальчишек, забавляющихся ночью в пустом дворе непонятной, новой и жутко интересной игрой.

Спустя десять минут, вдоволь излупив кусты прутьями, нашутившись и просмеявшись и, конечно, не поймав никакого ежа, парни пожали мне руки, подарили за знакомство пару пачек трофейного «Winston» – раздам завтра в госпитале: хлеб и табак на войне всегда делят поровну – и уехали дальше в ночь.

Закурив папиросу и глядя, как клубы дыма смешиваются с темнотой, я внезапно ощутил, как глубоко спрятался и все-таки живет в нас ребенок. И даже не понял, а почувствовал я, как нужно встречаться с ним вот так, внезапно, в нелепых и странных ситуациях, тянуть в нему руки вглубь души. И особенно нужно, просто необходимо, протягивать свою руку к маленьким ладошкам наших детей, потому что они лишь только и могут помочь нам сохранить себя незамутненными, продолжать верить и делать свое дело, даже когда сил уже нет совсем, они же и помогают выйти невредимым к свету из окружающих нас тьмы, холода и ада.

Наступил канун нового две тысячи пятнадцатого года. Еще за неделю до него, с пятницы, в отделениях до хрипоты спорили, кто будет дежурить на праздник.

По старой медицинской примете считается, что сложно дежурить первого января, когда, придя в себя и стряхнув пелену праздничного угара, народ начинает осаждать дежурные отделения и санпропускники больниц. Дежурство тридцать первого декабря обычно проходит гладко, оставляя смене возможность отпраздновать в свое удовольствие.

Бывает, что дежурство стараются провести с юмором. В маленькой районной больнице, где я впервые встречал Новый год еще врачом-интерном, после боя курантов старший хирург – огромный, весь заросший густым волосом, с вечной щетиной – нарядился Снегурочкой, а низенький щуплый анестезиолог превратился в Деда Мороза. Они так и ходили по отделениям, развлекали персонал и больных, оба были при этом абсолютно трезвыми – праздник праздником, а к работе всегда готовы.

Сейчас в госпитале все казалось мне совсем не располагающим к благодушию и расслабленности. Весь мой предыдущий, пусть и небольшой пока опыт показывал, что каждый праздник враги старались сделать городу побольнее, так, что неслись с сиренами скорые, везли к нам фельдшеры и санинструкторы раненых и контуженых.

В результате всех немыслимых торгов, гаданий и переделов графика, обещаний быть на телефоне и приехать по первому требованию («условный сигнал – три зеленых свистка») на новогоднем дежурстве в госпитале остались: я, как заведующий приемно-сортировочным отделением («хранитель врат госпиталя», как в шутку называл меня наш главный хирург Андрей Валерьевич, он же Дядя Миша), старшая медсестра нашего отделения – Анна Васильевна, которая разрешает мне звать ее просто Анечкой, Света – интерн-анестезиолог, такой же интерн-хирург Рома и приехавший к нам в свой отпуск из Перми Саша, как и я, оториноларинголог, проще говоря лор.

В обед, когда все старшие и, несомненно, более опытные коллеги разъехались по домам в заметно предпраздничном настроении – еще бы целых два дня выходных впереди, – я со всем возможным оптимизмом оглядел свою команду.

– Значит, поступим так: если, повторяю, если, к нам все же начнут везти, Анечка вызывает хирургов и анестезиологов, я и Света развертываем противошоковую, Саша и Рома работают в перевязочной. Всем все ясно?

– А почему в перевязочной-то? У меня, это, первая категория, – мягко, певуче и совсем не по-здешнему даже не спрашивает, а как бы укоряет меня Саша.

– А потому, что первая категория у тебя лор, а не хирургия, травма или неотложные состояния. И огнестрельные ранения, особенно минно-взрывная травма, это тебе не миндалины удалять, – начал я резко, потом, выдохнув, посмотрел на коллег.

– Поймите, наша задача дотянуть раненого в стабильном состоянии до прибытия основного состава. Кровь остановили, с шоком справились, обезболили, профилактику раневой инфекции с помощью антибактериальных препаратов провели и ждем. В военной медицине это называется первая врачебная помощь.

– Так ее ведь в медицинских ротах, в медицинских пунктах, в автоперевязочных, кажется, оказывают, а здесь ведь госпиталь, сразу специализированную помощь оказывать должны, – попытался возразить Рома.

– Вот именно, должны, когда есть такая возможность, когда раненый стабилен, есть необходимые силы и средства. Друзья мои, я всех вас понимаю, руки чешутся, и все-таки наши задача – день простоять и ночь продержаться. Без санитарных и, тьфу-тьфу, безвозвратных потерь.

Коллеги стояли и глядели на меня, пригорюнившись. Понятно, попал я в самое больное место, каждый из нас уже в интернатуре мнит себя готовым ко всему. Со временем и набитыми на трагических ошибках шишками это проходит, появляется принцип командной работы, когда один за всех и вместе мы хоть Пушкина спасем, хоть Дантеса до смерти залечим.

– Друзья мои, услышьте меня, я понимаю вас всех и каждого, и я знаю, как вы меня сейчас в душе костерите, нашелся, мол, такой умник, всего боится, зачем только сам дежурить остался? Потому и остался, чтобы другие спокойно отдохнуть могли. И если мы с вами справимся, а мы справимся, – я посмотрел в глаза каждому из сидящих напротив меня, – если мы дотянем каждого раненого до приезда, да, старших, а значит, и более опытных наших коллег и товарищей, наша задача выполнена. Мы справились, это главное.

В глазах собравшихся продолжала сквозить если не обида, то непонимание. Ладно, постараюсь объяснить на примере.

– Когда-то, вот так же на дежурстве, когда я был интерном, мне привезли отрезанное ухо, вместе с его хозяином, естественно. Я тогда смелой воды напился, взял и пришил его, ровно, красиво, слуховой проход затампонировал, повязкой заклеил и домой отпустил. Через два дня, когда он вернулся, это ухо у него висело, как у собаки, потому что, как оказалось, нужно было специальную повязку накладывать. Заведующий меня тогда спас, объяснил, что случай, мол, сложный, главное, что ухо прижилось. Так это ухо, а здесь все куда серьезнее.

– А ты что, про повязку не знал? – удивленно спросил Саша.

– Не знал, ко мне же не каждый день на дежурство поножовщину привозили, а спросить не у кого было, в санпропускнике с медсестрой травматолога шили.

Все стали хихикать, представляя себе похожего на Бобика пациента, я же с теплом вспомнил своего первого заведующего, Евгения Ивановича, который сейчас остался один лор на весь большой Харцызск[7] и район, и все равно каждый день, несмотря на повышенные давление и сахар, продолжает проводить прием, оперировать и даже консультировать тех, кто сам в силу возраста и болезней прийти уже не может.

Обстановка понемногу разрядилась. Саша начал рассказывать, как к ним в окружную больницу охотников нерадивых привозят, Света вспомнила истории из своей практики фельдшера скорой, Рома, который мечтал стать фронтовым хирургом, увлеченно пересказывал услышанные от начмедов истории, и только мудрая Анечка громко спросила: «А праздновать как будем?»

В воздухе повисла напряженная тишина. Все снова в упор смотрели на меня. А я на них. Потом выдохнул, опустив голову в пол:

– Я своих к родителям в Зугрэс, под Харцызск отправил, потому, что накануне много с кем говорил, у всех полная боевая, народ по частям сидит, трезвый и в готовности. Все ждут, что поздравят нас враги наши, что прилетит не пойми куда и сколько. А главное – непонятно куда они добить смогут, сами помните, что на прошлые праздники случалось. В общем, нет у меня праздничного настроения. Вы без меня празднуйте, лучше в приемной, а я тут, внизу, посижу.

Когда я поднял глаза, оказалось, что все смотрели на меня с пониманием.

– Так ты, заведующий, потому и дежурить вызвался, что дома на Новый год одному с тоски завыть можно? – Анечка взяла меня за рукав.

Я молча кивнул, раньше Новый год мы всегда встречали семьей, сейчас приехать и поместиться вчетвером в маленькую двухкомнатную квартиру родителей, в которой я вырос, было совсем невероятно, да и случись что, в госпиталь я бы точно никак не успел.

– Ладно, расходимся, обход вечерний на семнадцать ноль-ноль, дальше видно будет.

Мы с Анечкой остались в кабинете, коллеги мои отправились в ординаторскую хирургического отделения.

– А твоим там хоть есть чем праздновать? – Аня смотрела в стол и старалась говорить как-то бережно.

– Нам тетя моя из Москвы посылку передала, там много всего как раз к празднику, да и мои с собой какие-никакие, а праздничные припасы взяли. Да и опять же, главное в любом празднике – настроение.

Анечка стала вырезать из старых пленок ЭКГ причудливые нити снежинок, из отработанных графиков и суточных рапортов горячей летней поры она вырезала положенные в такое время фигурки снеговиков и балерин, чтобы развесить их на нитках в коридоре. Год закончился, все нужные бумаги давно в архиве, а остальное можно и на украшения пустить.

В коридоре раздался стук костылей и цоканье шагов, именно цоканье, от чего складывалось невероятное ощущение того, что кто-то на каблуках шел с костылями.

– Ратник идет, – кивнула мне Анечка.

Ратника привезли к нам совсем недавно, его выменяли из плена, где он провел три долгих месяца, сидя в вырытой в земле яме размером с могилу. Во время допросов ему переломали почти все кости на ступнях, поэтому сейчас он в гипсовой, до колена повязке, в «сапожке». Несмотря на все, что пришлось пережить, он сохранил и щедро расточает вокруг себя такое благодушие и уверенность в лучшем, что раненые к нему тянутся, доброе слово у него есть для всех.

– Здравия желаю, – по-военному начал он, обращаясь скорее к Анечке.

– И вам не болеть. – Я рад ему, у него вечно в запасе куча самых невероятных историй.

– Чаю хотите? С вареньем, абрикосовым?

– Конечно, хочу, балуете вы меня, Анна Васильевна, то есть Анечка, – вовремя успел исправиться Ратник.

– А вы что такой грустный? – это уже ко мне.

– Помните, как в старом фильме: «Скажут потом, что нас было четверо».

Ратник непонимающе смотрит на меня.

– Дежурство сегодня сложное, поздравлений и приветов от врага ждать приходится, а со мной Анечка – в ней я уверен больше, чем в себе, два интерна и лор, да и я, совсем не хирург и точно не реаниматолог. Пока народ соберется, минимум час времени, и то, если повезет. Как-то так получается.

Ратник, блаженно жмурясь от Анечкиного варенья и отхлебнув чая, блеснул стеклами очков:

– Вот зря вы так, в молодых верить нужно, они в критической ситуации, особенно в безвыходной, такие чудеса сотворить могут. Вот, например, когда я только поступил на службу в милицию, совсем молодым лейтенантом, случилось у нас ЧП. Заступил я дежурным по РОВД, вечер, все хорошо, сижу и чай пью, тоже с вареньем, как вдруг влетает женщина и зовет на помощь – в парке какой-то мужик девушку убивает. Ну, я без раздумий из дежурки вылетаю, парк рядом прямо перед РОВД, и вижу – лежит девушка, почти без признаков жизни, а над ней мужик, да что мужик, мужичище нависает, в руке кусок доски. А я, как назло, оружие в дежурке забыл, понимаю, что у меня всего на один удар шансов, подлетаю к нему и как врежу прямо в затылок. Он и рухнул как подкошенный. Тут помощник мой[8] подбегает, кричит: «Ты же его вещдоком вырубил». Смотрю, и правда, на мне кастет, который по трем делам вещественным доказательством проходил. Я его случайно из стола взял, а он мне – раз и пригодился.

– А чем все закончилось? – Анечка с интересом смотрела на Ратника и подкладывала ему в блюдце варенье.

– Чем закончилось? – Ратник смотрел на Анечку с благоговением. – Девушка выздоровела, обошлось. Слава богу, мужика этого за тяжкие телесные с отягчающими на семь лет усадили, он такое и раньше проделывал.

– Сейчас он, наверное, все так же людей избивает, только уже безнаказанно.

Тут вспомнился мне рассказ одного из наших раненых про пленных из «Азова», «Торнадо» и подобных им батальонов.

– Заведующий, сиди тихо, не мешай гостю чай пить, и вообще тебе на обход пора. – Анечка показала мне на часы.

Обход прошел быстро, раненых было немного, в госпитале оставили только тяжелых и тех, кому совсем некуда было идти.

Еще раз подбодрив коллег, уверив, как смог, что точно со всем справимся, хотя уверял скорее себя, я спустился вниз.

В кабинете меня ждала Дед Мороз – именно так, ждала добродушная женщина-волонтер, которая привезла раненым незатейливые подарки и письма от детей.

С Анечкой они отправились по этажам, прибывший на смену дежурный водитель реанимобиля, посапывая, нес за ними большущую коробку.

Ратник остался со мной, я стал обзванивать дежурные отделения расположенной рядом с нами многопрофильной больницы, узнавать наличие свободных мест и, что более важно, фамилии и контакты дежурных врачей. Когда счет чьей-то жизни идет на минуты, иметь в запасе несколько резервных вариантов просто критично необходимо.

Я успел поговорить только с нейрохирургами, когда в кабинет ко мне ввалился Медведь. Формально им и его пневмонией занимаются наши терапевты, я лечу ему сопутствующий гайморит. Семья его очень далеко отсюда, и идти праздновать ему некуда, да и не к кому. Сам он в прошлом шахтер и уже вышел на пенсию и даже дачу, мечту всей жизни, почти достроил, когда война началась. Он минометчик, точнее – заряжающий восьмидесятидвухмиллиметрового миномета, задача его точно, одну за другой, без спешки закладывать в него мины, которые орудие потом с надрывным кашлем и пламенем исторгнет из своего жерла.

Сейчас с нашей стороны минометы молчат, стреляют лишь на полигоне и то иногда, поэтому минометчиков, как обычную пехоту, разместили на линии соприкосновения, там его болезнь и нашла.

У шахтеров дыхание специфическое, шумное, с протяжным выдохом, за годы работы под землей угольная пыль, острая и шипастая, словно наждачная бумага шлифует бронхи и оседает в легких. Медведь, словно оправдывая свой позывной, дышал и сопел так, словно бегом прибежал ко мне из лесной чащи.

– Ну ты же нормальный мужик, у тебя ведь тоже дети есть, ты меня понять должен, – твердо начал он, потом махнул рукой. – Выписывай меня, короче.

– Не могу сегодня, не имею права, выписка только за подписью лечащего врача и заведующего отделением, то есть или сегодня до двенадцати дня или второго января после девяти утра. Да и что случилось, вы ведь не торопились никуда?

– Вот читай, сам все поймешь, не каменный ведь. – Он дал мне в руки разворот ученической тетрадки в клеточку.

На первой странице неровным детским почерком было написано: «Открытка для бойца, от Насти…», фамилию я так толком разобрать и не смог. На следующей странице старательно была нарисована елка, украшенная флажками, сверкающими шарами и хлопушками. На третьей странице шел текст, я стал вчитываться, сперва спокойно, потом буквы стали плыть перед моими глазами.

«Дорогой боец, я знаю, что мое письмо привезут к тебе в госпиталь, поэтому прошу тебя, выздоравливай, пожалуйста, скорее. Меня зовут Настя, я учусь уже во втором классе, мой папа тоже воюет, с ним все хорошо, но его не отпустят к нам на праздник.

Мы живем на Грабарях[9], днем у нас почти всегда тихо, а вечером и ночью по нам стреляют. Мы с мамой и братом Лешей (ему почти четыре года) прячемся в подвал. Там тепло, и там наши соседи, наверное, и Новый год мы там встретим, зато все вместе.

Тебе там холодно, в окопах, папа говорит, им костер разжигать и греться не разрешают, чтобы враг их не увидел. Поэтому я для тебя шарфик связала, надеюсь, что он тебе понравится и будет тебя греть.

Еще раз скорейшего тебе выздоровления и радостного, спокойного и веселого праздника, я тобой горжусь и желаю тебе только Победы, я верю, что она обязательно наступит, и ты ее встретишь».

Закусив до крови щеку, я вдруг почувствовал волну нестерпимого, жгучего стыда перед этой девочкой: она там, под постоянным ночным кошмаром спокойно смотрит в будущее и живет, наверняка помогает маме с братом, да еще и такие письма пишет.

А я тут совсем раскис, распустил непонятно что: справимся не справимся, начнется не начнется, успеют не успеют. С какого, спрашивается, я себе такое позволяю? Нужно терпеть и верить, по вере нашей и дано нам будет.

– Ну, понимаешь теперь, почему мне отсюда уйти нужно? – Медведь вопросительно смотрел на меня.

– Не совсем, – решил я прикинуться дураком, им, говорят, везет.

– Что тут неясного? Ты меня выписываешь, я еду к парням, они сейчас от Грабарей недалеко, мы берем два ящика мин, двадцать штук, и как поздравим из позиции… Я примерно знаю, где она, оттуда точно ничего до самого Крещения не прилетит.

– Нет. – Я твердо смотрел ему в глаза. – Так нельзя.

– А как можно? – зашипел на меня он, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Сидеть тихо, как пустые банки в тире, ждать, пока они отработают, потом передать количество прилетов и двести – триста[10].

– Ладно, давай по-твоему, – я чувствовал, как во мне разгорается злость, связанная с нашим нынешним бессилием ответить на удар ударом и мучительной необходимостью выдерживать ежедневное перемирие с посиделками в подвалах, если повезет добежать.

– Приехал ты к себе, допустим, тебя даже просто так на позицию пустили, а миномет и мины ты с опечатанного склада РАВ[11] утащишь? А перед этим часового обезоружишь и свяжешь? И сколько мин тебе дадут выстрелить, пока не полетит ответка? Десять, пять? Или тебя с нашей соседней позиции придут и повяжут? А потом что? Трибунал? И другое главное – покошмаришь ты одну позицию, они с других город накроют, и Грабари эти злосчастные тоже, под танцы с бубном и совой от «уважаемых международных наблюдателей». Ты этого хочешь? Думаешь Настя, которая тебе письмо это написала, обрадуется?

– А разрешите на шарфик посмотреть? – вежливо попытался разрядить обстановку Ратник.

– Да погоди ты, – отмахнулся от него Медведь. – Ты, может, и правильно говоришь, не подкопаешься, только ты мне скажи, – он уже почти ревел в мою сторону, – тебе самому не тошно от этого, жить по рукам и ногам связанным? Смотреть на все и сидеть на жопе ровно? Еще три месяца назад мы бы их так раскошмарили, что они бы чихнуть не вовремя боялись. А теперь сидим, как крысы, и ладно бы в норах, а то на виду. Я так не могу, понимаешь? Ответ должен быть, ответ!

Я понимал, что лучше мне сейчас промолчать, к тому же я был согласен с ним как никто: каждый день и каждую ночь этого перемирия в госпиталь везли все новых раненых, и били по нам с каждым днем все точнее и прицельнее, и площадки на кладбищах, отведенные для захоронения погибших, разрастались все больше и больше.

Медведь, кажется, и сам понял безнадежность своей затеи, время ополчения Донбасса навсегда ушло, пришло время Народной милиции Донецкой Народной Республики.

Тяжело выдохнув, он присел рядом с Ратником и, распахнув бушлат, показал пришитый изнутри к воротнику узенький шарфик из трех полос – черной, красной и синей.

– Как по мне, очень хороший подарок, – Ратник аккуратно провел по шарфику пальцами. – Шерсть, и работа качественная, старалась Настя. Ты бы лучше, чем кричать, сам бы ей письмо написал и подарок приложил, Дед Мороз пока тут ходит, она ей и передаст.

– Не сумею я так ровно и красиво написать, – простодушно признался Медведь.

– А ты как есть напиши, – настаивал Ратник. – В письме что главное? Главное – правда, искренность твоя, ну и вежливость конечно, Настя это точно поймет и оценит. Дайте ему, пожалуйста, ручку и бумагу, – это уже ко мне.

Я выдал Медведю ручку, лист бумаги и трафарет-зебру. Медведь смотрел то в потолок, то в пол, потом он стал смотреть в окно, и на бумаге стали появляться слова.

– Тут на остановке магазин есть, сходи, будь другом, купи ей конфет, «Белочку», Ратник не дойдет, а я дописать не успею. – Медведь протянул мне пятидесятигривневую купюру с затеявшим уже как сто лет назад кровавую прелюдию к текущим событиям бородатым Грушевским.

Надеваю поверх халата бушлат и торопливо иду на остановку. Кружащиеся в свете фонарей снежинки заставляют вспомнить о скоротечности и иллюзорности происходящего. Внезапно и непредсказуемо в городе моем, так же как эти снежинки, все новые и новые люди один за другим сперва падают на землю, а потом и вовсе оказываются в ней.

Красиво прикрепив к конфетам письмо – Дед Мороз пообещал, что успеет отдать подарок сегодня, – мы выбрались на крыльцо.

– А что хоть написал-то? Если не секрет, конечно. – Я, закурив, пустил струю дыма в свет фонаря, отчего снежинки оказались как бы в тумане.

– Да какой секрет, так и написал, что жалко мне, что она в подвале сидит, да только врага она не боится и тоске не сдается, маме помогает, а потому она тоже боец, и я ею горжусь, и всем им желаю здоровья и папку невредимым встретить.

– Неужели так и написал? – не поверил я.

– А то, как Ратник сказал, так и сделал, пусть без вывертов разных, зато от души, как есть написал.

Докурив, мы вернулись назад. Я молча достал из рюкзака банку паштета и банку со шпротами, любимые лакомства моего детства, переданные мне подарком из Москвы тетей.

– Аня, собирай на стол, неси запасы, Новый год праздновать будем. И вы оставайтесь, пожалуйста, – кивнул я Ратнику и Медведю.

– К столу и с пустыми руками? Ну нет, я в магазин и назад. – Медведь бодро зашагал к выходу.

– Я в доле, – еле успел прокричать Ратник.

– Да, и ребятам позвони, нечего им там сидеть, пусть сюда спускаются.

– Заведующий, а ты чего вдруг праздновать надумал-то? – Анечка смотрела на меня, не переставая делать бутерброды.

– Да я как-то понял, помогли мне понять, что, если в подвалах сидя, вместе с детьми верят, что мы справимся, что нужен и нам этот праздник, что не напрасно мы сейчас молчим и терпим, значит, все так и есть. Справимся мы со всем, и сейчас и потом справимся, потому что вместе мы, Анечка. Понимаешь, вместе праздновать будем, и с теми, кто в окопах мерзнет, и с теми, кто в подвалах сидит, и так же потом и Победу отпразднуем. И вывезем все и всех вывезем, потому что вместе.

После выздоровления Ратник стал замполитом одного из батальонов и с честью воюет до сих пор.

Катя и Рома поженились, они вместе работают и растят замечательную дочку.

Саша вернулся в Пермь, с вокзала приехал и сделал предложение любимой девушке, он счастливый муж и отец троих детей.

Медведь после выписки вернулся к службе, во время боев за Дебальцево он кочевал со своим минометом, удерживая в огневой блокаде одну из дорог, по которой враг пытался провозить боеприпасы. Их искали, и, когда на их позицию выскочил танк, все закончилось в один миг, его опознали по узенькому шарфику, пришитому к воротнику бушлата.

У нас с Анечкой впереди был тяжелый год, но это уже совсем другой рассказ, а тогда мы, как и положено в новогоднюю ночь, загадывали желания и верили, что они сбудутся.

Январь две тысячи семнадцатого года, канун Крещения. На улице необычный для нашего края мороз, после Рождества выпало больше, чем по колено снега, ночами подсыпает еще, и весь день он слепит глаза непривычной белой чистотой.

Моя месячная командировка в город, где наши бойцы держат оборону, сегодня завершается. За мной приедет Ратник, мы вместе объедем пункты временной дислокации, на сами позиции нельзя, туда выходят только ночью. Я со скандалом заберу и увезу в медицинский пункт больных, мы их называем хворашками, которые хотят остаться. Ратник, как настоящий замполит, раздаст подарки, гостинцы, попутно сделает кучу дел, поговорит со всеми и повезет меня в Донецк, куда мне нужно попасть ко времени.

Зуб мудрости, правая верхняя восьмерка, которая, как утверждают стоматологи, непонятно зачем и нужна, при жевании она бесполезна, словно айсберг раскололся на части.

Говорят, в старину люди верили, что в зубах прячутся бесы и дергают за нервы грешников и нарушителей бесконечных постов.

Мои зубные бесы, видимо, были особенно активными и никак не хотели жить дружно. Всевозможные народные средства – алоэ, ломтики сала, полоскание содой и солью, даже держание во рту сельского самогона (старшина минометчиков божился, что продукт готовила теща-гречанка) – не помогали. Таблетки ненадолго снимали боль, но она возвращалась при любой попытке есть. Несколько дней я прожил на кефирной диете, потом решился идти к стоматологу. Оказалось, что хирурга нет и уже давно, новый, если повезет, приедет летом, и удалить зуб некому. Домашние записали меня на последний талон в нашу районную донецкую стоматологию, Ратник, глядя на мой перекошенный рот, твердо обещал, что мы успеем.

Когда все дела были завершены, больные помещены в лазарет медицинского пункта, а вещи мои упакованы и сложены в салон Ратниковой «буханки», я вспомнил, что к моему возвращению дома готовят пельмени, которыми мне точно полакомиться не удастся.

– Владимир Иванович, у нас пельмени вечером, – домашние мои любят, когда приезжает шумный и веселый Ратник, – поедемте к нам, я приглашаю.

– Да неудобно как-то, и вы еще с этим зубом будете, – смущение в голосе Ратника выдает его желание вечера в тепле и домашних разговоров.

– Со сметаной, плюс пирожки с капустой и абрикосовым вареньем, а еще у Вовы новая железная дорога, он вас ждет, похвастаться хочет.

А еще я сам очень по нему соскучился, но этого не скажешь.

Все козыри лучше выкладывать сразу, это только в тактике силы вводят в бой последовательно, в жизни, а особенно с Ратником нужно действовать наверняка.

Он очень любит детей, на той стороне, как у нас говорят, остались жена, две дочки и сын, которых не выпускают, здесь с ним мать, и летом они надеются продать машину, дать на той стороне взятку (это сладкое слово «коррупция»), и тогда они через Беларусь смогут приехать к нему.

– Вот умеете вы, – Ратник все равно чего-то стесняется. – Вы ведь и с женой месяц не виделись, может, там не до меня будет?

– Владимир Иванович, все успеется, доброго молодца ведь сперва кормят, потом поят, в бане с дороги парят, а уже потом и все остальное, когда зуб подживет, делают.

– Тогда я за гостинцами схожу, и не спорьте, с пустыми руками в гости даже СБУ не ходит.

Я уже стал было предвкушать быструю дорогу, размеренную беседу и, главное, прощание с зубом, когда помощник дежурного по части привел к Ратнику детей из соседней школы, намечался концерт.

Сразу стало ясно, что мы никуда не едем. На Ратника, этого большого, сильного и порывистого мужчину, удивительное впечатление производило детское пение.

Когда-то мы в такой же командировке в небольшой городок попали с ним во Дворец культуры, пропахший насквозь старым паркетом, точнее, тем, чем его натирают.

Сидя в кресле с вытертой обивкой, Ратник даже не смотрел на сцену, закрыв глаза, он словно плыл, отдавшись магии детских голосов. Круглое лицо его, обычно сурово-напряженное, в этот момент смягчилось, морщины спрятались, и улегся даже ежик волос, что вечно топорщился.

Иногда он снимал запотевшие очки и улыбался так открыто, что мне не верилось, что это он пережил арест, тюрьму, где стоя в луже у стены, слышал, как гогочущие от собственной безнаказанности конвоиры обсуждали, куда именно будут ему стрелять. Потом был обмен, снова война, плен, яма в земле, перебитые молотком на допросах ступни и много-много дел на службе.

Во все времена года он придумывал самые невероятные способы организовать отдых для детей бойцов, твердо говоря, что счастливые дети сделают счастливой старость своих родителей. Ему верили, поэтому помогали, кто чем мог, хотя на возможность дожить до старости особенно не надеялись.

В актовом зале Ратник, усадив меня рядом, устроился в самом центре первого ряда. На сцене уже стоял небольшой хор – десять детишек лет десяти – двенадцати, в разномастной военной форме и в аккуратных беретиках. В косички девочек были вплетены яркие алые банты, у мальчиков береты были заломлены на сторону.

Слева лицом к хору стояла девушка, видимо, руководитель, с тугой, ниже пояса черной косой, одетая в подпоясанную гимнастерку и длинную темно-синюю юбку, из-под которой видны были черные сапоги с плоской подошвой. На плечи наброшен цветастый платок, и казалась она медсестрой, неизвестно как попавшей сюда с прошлой большой войны.

Зал притих, девушка подняла руки на уровень плеч и не взмахнула, а по-сказочному, как на царском пиру, повела ими.

Вместо сказочных птиц над залом поплыла стройная мелодия детских голосков.

Аккомпаниатора не было, девушка своим голосом создавала основу мелодии, в которую, словно узор, вплетались переливы песен.

Ратник смотрел на происходящее завороженно, словно очарованный он чуть покачивался из стороны в сторону вместе с детьми на сцене. Приподняв подбородок и закрыв глаза, он словно пытался втянуть в себя разлитое в воздухе ощущение гармонии, такое редкое и потому особенно ценное в текущей ситуации.

Ощущение это было всепобеждающим и так явно проникало во всех, что даже зубные бесы мои затихли, отчего я смог хоть немного, а все же улыбнуться детям и их руководителю.

Давным-давно, когда сам я пел в хоре, самую яркую, самую зовущую, самую трепетную песню всегда пели в конце выступления, и в этот раз все так и получилось.

Крайней была песня про прекрасное далеко, которой во времена моего детства заканчивалась телевизионная история о том, как школьница из далекого будущего вместе с другими школьниками из далекого уже для нас прошлого, каждому из которых было уготовано яркое будущее, спасла пространство и время от глуповатых и лопушистых по нынешним меркам космических пиратов.

Создававшая раньше фон для хора девушка в этой песне солировала. Она развернулась к залу, – у нее было чуть грустное лицо с тонкими чертами и глубокими глазами. От волнения зрачки расширились так, что глаза казались черными.

Казалось, что она не поет, а творит молитву, надеясь на то самое далеко, которое непременно когда-нибудь наступит, будет добрым ко всем. Она была настолько искренней, что, когда она подняла руки в последнем куплете, некоторые, включая меня, встали, чтобы не упустить тот момент, когда она полетит.

Песня окончилась, хор стоял молча, в зале повисла абсолютная тишина, будто никто не дышал, даже хворашки, пришедшие посмотреть на концерт, не кашляли и не шмыгали простуженными носами.

А через мгновение зал наполнился ревом и хлопаньем, которые с трудом, но все же удалось перевести в аплодисменты.

Девушка и дети стали спускаться со сцены.

– Куда вас отвезти? Сейчас автобус наш вызовем, он вас отвезет, может, хотя бы чаю на дорожку. – Ратник смущенно ищет кого-то в толпе.

– Нет, что вы. Мы сами дойдем, да и не далеко тут, а чай перед выходом на холод, наверное, не стоит. – Девушка смущена, щечки ее розовеют, но видно, что она довольна концертом.

Ратник находит глазами замполита батальона, в который мы приехали, и делает ему круглые вопросительные глаза. Тот смущенно разводит руками и пожимает плечами.

– Я тебя… – Ратник грозит замполиту кулаком. – Без сладкого оставлю и надолго. Это я не вам, – тут же оправдывается он перед начинающей бледнеть девушкой.

– Подождите меня, прошу вас, я быстро. – Он просительно смотрит ей в глаза. – И автобус сюда быстро, я вернулся – он здесь, не то тебя запрягу. – Замполит без лишних слов потопал выполнять.

Спустя пять минут, в течение которых дети рассматривали плакаты, учебные карты местности, тактико-технические характеристики гранатометов и минометов, порядок действий батальона в обороне, а девушка, которую звали Лилией, рассказала мне, что хор совсем молодой, но ребята стараются, что они дают концерты не только в частях, но и для ветеранов, только для проверок петь не любят, Ратник вернулся.

У замполита каждой, даже самой небольшой части есть свой потаенный запас, который состоит из конфет, чая, кофе, бывает, что и пары бутылок игристого, которые используются в качестве подарков, наград либо просто украшают приключившийся по случаю праздник.

Ратник держал две коробки – одну он отдал стоявшему ближе всех парнишке, вторую протянул Лилии.

– Нет, что вы, зачем? – как показалось, обиженно сказала она и отвела коробку вбок.

– Это от чистого сердца, прошу вас, – Ратник говорил совсем мягко, – понимаете, вы так пели, я даже не знаю, как описать, до самой души пели, прошу, возьмите, сядете с детьми после репетиции почаевничать, кинетесь конфет найти, а они есть.

Лилия смущенно отдала конфеты детям.

– Приходите к нам в гости, мы вам всегда рады, мы вам еще споем, и берегите себя, – выдохнула она, совсем по-строевому развернулась на каблуках и, глядя перед собой, пошла к выходу.

Ратник грыз дужку очков, глядя, как дети садятся в автобус, который мы назвали парадным, – в нем обычно ездил парадный расчет, потому он всегда был чистым изнутри и снаружи. Приземистый, ярко-желтого цвета, он казался крепко побитым судьбой колобком, который, чтобы остаться в живых, из шарика стал кубиком. Один за другим дети размещались возле окон, Лилия подошла к ступеньке, обернулась, увидев в окне меня и Ратника, помахала нам ладонью в вязаной варежке, улыбнулась и вспорхнула по ступенькам.

Выпустив в морозный воздух облако дыма и пара, автобус поехал к воротам.

– Ну вот, и нам пора, а то зуб-то ваш удалять надо, – Ратник виновато смотрел на меня.

– Да и ждут нас, а то опоздаем – и пельмени остынут, – настроение замечательное, и я рад, что нас задержал концерт.

За время, прожитое на войне, я даже не понял, а впитал в себя неписаные правила. Одно из них – если что-то или кто-то внезапно появившийся не пускает тебя в дорогу, значит, так и нужно. Не раз случалось, что поехавший наперекор, поспешивший, чтобы выиграть лишние десять минут, натыкался на мину, попадал под обстрел и в лучшем случае, как писали на сказочных камнях, лишался стального коня.

Задержались мы по хорошему поводу, стало быть, и впереди ждет нас легкая дорога и успешное прощание с зубом и его обитателями.

До стоматологической поликлиники на окраине города мы доехали быстро.

В пути Ратник рассказывал мне, как в юности он служил срочную службу водителем ракетного тягача в Забайкалье, в каком-то небольшом городке, и бывал в увольнительных, что пробовал в столовой, которую звали избой-харчевней, потому, что вместо стульев там были скамьи, пельмени такие крошечные, что их невозможно было подцепить вилкой и поэтому их приходилось есть ложкой.

Видимо, так он старался меня подбодрить, уличный мороз и тряская кабина разбудили зубных бесов, и они старались последний час нашего общения сделать незабываемым.

Анестезию мне сделали, с трудом разжав сведенные зубы. Вколов прямо в нервы верхней челюсти анестетик в четыре точки вместо двух, мне велели массировать щеку. Вскоре половина лица занемела, рот стал открываться на нужную ширину, и мы пошли в кабинет хирурга. Совсем молодой парень, одетый в хирургический костюм и шапочку, на которой улыбающиеся зубы протягивали кому-то неизвестному зубную щетку с нанесенной трехцветной пастой, посмотрев на зуб, попросил Ратника покрепче держать мою голову, а меня не закрывать глаза.

Засунув глубоко в рот замысловато изогнутые щипцы, он, как показалось, с волнением спросил:

– Готовы?

Я моргнул в ответ, и он стал осторожно вращать зуб. Движения его, плавные и осторожные, становились все шире и шире, и в один из поворотов он вынул изо рта шипцы, в которых к сросшимся корням расколовшегося зуба прирос мешочек. В нем-то, как казалось мне, и пряталась та самая терзавшая меня боль.

– Гранулема корня зуба нагноившаяся, долго вы с ним ходили. – Пахнущими мятной жевательной резинкой перчатками он заталкивал в рану тампон, пропитанный антисептиком. – Два часа ничего не есть, пять дней пейте антибиотик, и все будет хорошо.

Шепеляво поблагодарив врача, ощущая непривычную, пахнущую йодом пустоту в месте источника боли, с осознанием, что все окончено, я побрел к выходу.

На улице была зимняя темень, в колодце состоящего из нескольких девятиэтажных домой двора желтый свет фонарей покрывал детскую площадку, где среди качелей и опертых на пружины машин, самолетов и даже двухместной ракеты манила разноцветными пятнами скамейка со спинкой.

Хотелось курить, после анестезии дым не имеет вкуса, и все же я попросил у Ратника десять минут, после чего мы собирались ехать домой, где нас уже давно ждали.

От добра добра не ищут, и везение не бывает постоянным.

Едва я присел на узенькую скамеечку и стал шарить по карманам в поисках зажигалки, как боковым зрением заметил, что в мою сторону ускоряясь движется снеговичок.

Раньше я слышал о том, что после хорошей анестезии и не такое может привидеться, но движущийся маленький человечек в странном, похожем на шарик балахоне, в яркой зеленой шапочке с помпоном и таких же варежках так явно напомнил мне снеговичка, что я дернулся.

– Вы это видите?

– Конечно, ребенок бежит, у вас, кстати, такой же. – Ратник удивленно смотрел на меня.

Слава богу, выдохнув про себя, развернулся я в сторону снеговичка.

Поняв, что я его увидел, малыш, раскинув руки в стороны, побежал изо всех сил, отчего стал похож на белую звезду в шапочке.

Не добежав до меня нескольких шагов, он остановился, внимательно посмотрел на меня и, подняв лицо вверх, заплакал.

Я непонимающе взглянул на Ратника, он смотрел то на меня, то на мальчика.

– Малыш, что случилось? Ты почему плачешь? Ты потерялся? Ты где живешь? – мягко и как-то мурлыкающе говорил он.

– Отец у него погиб, мина прилетела, их там троих разорвало, мы его на похороны брать не стали, не надо, чтобы он такое видел, вот он к военным и тянется. Вы по фигуре похожи, – извиняющимся тоном сказала запыхавшаяся старушка, прибежавшая за мальчиком. – Пойдем, Миша, не плачь, не смущай дядю, нам домой пора.

Я знал, о чем она говорит: часто я и Ратник по роду службы бывали на похоронах. Случалось, что обезумевшие от безутешного горя родственники начинали тянуть с трудом собранное по частям в морге тело из гроба, и тогда получалось такое зрелище, что потом еще день о еде и думать не мог, поэтому на всякий случай в похоронной сумке у меня всегда с собой были ампулы с аминазином.

В минуту меня размотало: уткнувшись коленями в снег, я прижал ребенка к себе. Он снял шапочку, и я кинул в снег свою форменную ушанку. Мы оба плакали, я говорил что-то, а он повторял за мной. Сняв варежку, он гладил меня по спутавшимся волосам и несколько дней уже небритому лицу, я гладил его волосики и пытался надеть на него шапку.

Ратник и бабушка стояли рядом.

Потом Миша затих. Бабушка взяла его за ручку:

– Пойдем, Мишенька, пойдем, нам домой нужно.

Малыш шел за бабушкой, развернув голову и глядя на меня.

Лихорадочно шарил я по карманам штанов и бушлата, вечно набитым всякой ерундой, которую вытряхивал на снег, пытаясь найти для него что-нибудь на память о себе. Повернулся к Ратнику, он смущенно пожал плечами.

Миша уже уходил в темноту, когда, подняв правую руку, я успел помахать ему.

Присев рядом, Ратник стал собирать разбросанные по снегу вещи.

– Вот говорил я вам, курение до добра не доводит, – издалека начал он.

Голова болела, нос был забит слезами, но сильнее всего, как ошпаренное, горело лицо. Набрав в ладони снега, я уткнулся лицом в комок холодной ваты.

Ратник надел на меня шапку:

– Замерзнете, заболеете, а без начмеда нам никак.

– Дядя Вова, – я впервые назвал его так, как часто называли его наши бойцы. – Дядя Вова, ну зачем все это? Троих одной миной, а мы молчим, соблюдаем непонятно зачем, надеемся не пойми на что! Со стрелковым против артиллерии, как так? Насколько нас хватит, а главное, откуда помощи ждать, когда по-настоящему начнется? Езжай километр вперед, там кабак есть, вылитый замок рыцарский, и каждый вечер праздник, огни горят, музыка гремит, барыги веселятся, девки пляшут. И никому дела нет до таких, как этот Миша. И сколько их таких? А если и мой потом так же по двору бегать будет? Мы месяц назад так же санинструктора потеряли. И не при штурме, а когда он рядом с санитарной машиной помощь оказывал. И что? Утерлись и дальше удерживаем позиции? Где оно, это прекрасное далеко? И кто до него доживет? И будет ли оно хоть кому-нибудь нужно?

Ратник присел рядом и, сняв очки, стал умывать лицо снегом:

– Ладно вам. Простите, конечно, живите долго и счастливо, но вас хотя бы есть кому хоронить, а меня? Случись что, мои даже приехать не смогут, а мать одна останется.

«Одна в чужом городе», – продолжил я про себя.

Внезапно мне стало стыдно за мой надрыв:

– Извините, наговорил я тут всякого, на ровном месте взял и вечер испортил. Поехали, вас там пельмени ждут и тезка ваш маленький.

– Ничего не испортили, так вышло, не каменный ведь, да и я не слепой, вижу, кто кого и на каких машинах по городу возит, и где они по вечерам отстаиваются, и не прилетает туда, вот что удивительно.

Ратник поднял лицо вверх, посмотрев на залитое чернотой небо, в котором начали уже свой ночной хоровод звезды:

– Знаете, я в детстве любил зимней ночью выходить на балкон, он в моей комнате был, смотреть на небо и мечтать о том, каким я буду, когда вырасту. Пыль ведь в глаза можно кому угодно пустить. Машиной, одеждой, украшениями, разбрасыванием денег в кабаке. Все смотреть будут и ахать – какой молодец. А себя не обманешь, нельзя пролезть сквозь канализационную трубу и вылезти чистым, даже если ползешь в составе колонны. Вот эта вонь внутренняя, смрад этот и толкает в такую жизнь, из которой потом и уходят по-глупому – кто на машине разобьется, у кого передозировка случится, кого прибьют в подъезде с целью ограбления.

Видимо, вспомнив о ком-то, Ратник нахмурился:

– А бывает и еще хуже – кто-то подлый, расчетливый, коварный, таким, как этот малыш, с детства начинает голову кружить, путать черное с белым, лживые сказки рассказывать. Они потом вырастают, уже выросли и стреляют куда глаза глядят из артиллерии. Только потом это все равно заканчивается, всегда заканчивается, и маленький мальчик внутри спрашивает: как ты жил и как ты до такого дожился? И тогда спиваются, старчиваются или в петлю сами лезут.

Отряхнувшись и рассовав по карманам вещи, я все же решил закурить.

– Поэтому, – Ратник смотрел как клубы дыма движутся в морозном воздухе, – прекрасное далеко нужно даже не нам, мы с вами, когда воевать шли, не об этом думали, оно нужно детям. Вашим, моим, тем, которые сегодня пели, вот Мише этому нужно. Ведь если не верить в то, что придет наше будущее, что будет у них это прекрасное далеко, зачем нам тогда жить?

Приехав домой, я узнал, что, оказывается, прилетала зубная фея и рассказала о моем зубе, и меня ждал от нее подарок – термокружка, которая до сих пор исправно обеспечивает меня зимой горячим чаем. Помощник зубной феи, поглаживая бороду и обильно нахваливая хозяек, ел пельмени, потом, ковыряясь в затылке, мы втроем собирали мудреную железную дорогу с электрическим управлением.

Спустя год ему удалось привезти семью, и они вместе стали приходить к нам в гости. Старшая его дочь стала связистом и ушла воевать вместе с отцом. Я помню его глаза, когда летом двадцать третьего он привез ее тяжело контуженную на госпитальную базу, и уже мне приходилось утешать его, обещая, что она непременно пойдет на поправку.

Я верю, что прекрасное далеко обязательно к нам придет и у него будет детский взгляд и хорошо знакомый мне голос.

Вглядываясь в людские лица, я научился понимать, кто увидит и создаст перемены в наступившем будущем, кто станет той его частью, что продолжит дело, которому мы с Ратником продолжаем служить и благодаря кому в мире все так же будут справедливость, добро и счастье, даже тогда, когда все знакомые мне маленькие дети вырастут и станут совсем взрослыми.

Начало зимы две тысячи тринадцатого года, на улице серо и промозгло, по утрам все затянуто туманом, днем его клочьями разгоняет пронизывающий ветер, вечером моросит дождь, ночью повсюду появляется наледь. Отопление недели две как включили, но в домах, больше чем полвека не видевших ремонта, батареи не согреют даже много повидавшего домового, в квартирах зябко и неуютно, приходится кутаться в свитер с горлом и вязаные носки из шерсти.

Субботним утром с женой и дочкой Машей я еду в небольшой городок, где вырос и откуда уже лет двадцать как уехал в Донецк. В багажнике у нас два стеганых пуховых одеяла, с упаковок которых горделиво смотрят друг на друга два верблюда. Одеяла – наши подарки бабушке, которая хочет видеть Машу, потому и позвала. Последнее время она совсем ослабла, на улицу уже не выходит, потому и настроение у меня не радостное.

Живет бабушка на первом этаже в старом двухэтажном доме, такие называют сталинскими. К спальне примыкает просторный балкон, большие фрамуги его летом распахивались вовнутрь и, случалось, что в детстве я часто спал там на широкой крышке огромного сундука, который был всегда заперт, и в замочную скважину сколько ни смотри, ничего не было видно.

Особенно приятно было, став на крышку сундука на четвереньки, опираться руками на перила балкона и смотреть в наполненное звездами августовское небо, ловить щекой еле уловимое движение ветра, потом вытягиваться вдоль крышки, представляя себя матросом в кубрике, и засыпать под пиликанье сверчков и цикад.

Сундук этот казался мне хранилищем какого-то древнего семейного сокровища, и я постоянно просил бабушку его открыть.

– Не про тебя он, – всегда ровно отвечала она. – Вот появится у тебя сестра, ей и открою.

Сестра у меня так и не появилась.

Потом сундук занесли в комнату, он стоял в ногах узкой кровати, в которой бабушка спала.

Со временем место сундука на балконе заняла раскладушка, на которой, случалось, я ночевал во времена студенческой юности, когда в пору летних каникул, загулявшись в шумной компании, терял счет времени.

Обычно такие праздники жизни случались у меня по субботам, поэтому, когда я в начале ночи являлся к бабушке, стараясь тихо открыть дверь, она встречала меня в коридоре и без лишних слов отправляла в ванную, где уже ждал эмалированный таз, полный теплой воды, и свежее, пахнущее цветочным мылом полотенце.

Из ванной я выходил уже с прояснившейся головой, в коридоре неуверенно крутил тугой диск большого черного телефона с эбонитовой трубкой, которая укладывалась на рогатины металлических рычагов. Объяснив родителям, что я жив и относительно трезв, я укладывался спать на плотно набитый матрац, положенный поверх жесткого каркаса раскладушки.

Утром в кухне меня ждал широкогорлый кувшинчик с ароматным квасом и сладкая овсяная каша с изюмом и курагой. Стараясь не смотреть бабушке в глаза, я клятвенно уверял, что это – в последний раз.

– Ты, главное, меру знай и в компанию дурную не лезь, беды потом не оберешься, а что гуляешь, так это – дело молодое, всегда так было, – говорила она, и мне в очередной раз становилось понятно, что, прожив трудную жизнь, она умеет смотреть в мир простым взглядом, от которого нигде нельзя укрыться и перед которым бессмысленно оправдываться, выкручиваться и пытаться надевать фальшивую личину. Потому и старался я быть с ней всегда настолько откровенным, как мало с кем в жизни бывал.

Когда я привез будущую жену знакомиться с родителями, мы сначала пошли к бабушке.

– Ай, ты посмотри, какую умницу отыскал и где такую взял только, – ласково приговаривала она, гладя Юлю по плечам и волосам. – Надо же, и лицо светлое, и голос чистый, и собою проста, не чета тем прежним, зазнайкам твоим, умом убогим.

– А много их было, убогих этих? – Юля подмигнула бабушке.

– На одной руке сосчитаешь, еще и пальцы останутся, – подмигнула та в ответ.

Бабушка видела плохо, поэтому вытянутыми дрожащими пальцами гладила Юлю по лицу и по волосам.

Юля сидела спокойно, и, казалось, что ей это даже нравится.

Каким-то особым чутьем бабушка признала Юлю своей.

Когда Юля впервые увидала сундук, она долго рассматривала резьбу на его боках, гладила отполированную временем до блеска крышку, водила пальцем вдоль узоров дерева.

– Вся жизнь ваша здесь, наверное, – вздохнула она, глядя на бабушку.

– И не только моя, а матери моей, бабушки моей, есть такое, что и от прабабушки досталось. – Бабушка ласково смотрела на Юлю. – Родишь вот дочку, ей мой сундук и достанется, когда меня не станет.

И чем ближе мы подъезжали, тем сильнее за дорожным разговором пробивалась у меня тоскливая уверенность, что для их последней встречи Маша и собралась сегодня в дорогу.

Спустя столько лет моего любопытства сейчас мне совсем не хотелось, чтобы сундук открывался.

– Принцесса Мария со свитой и дарами прибыла, – говорю нарочито громко, открывая истершимся от времени ключом дверь, каждую царапину которой давно знаю на ощупь.

Бабушка уже ждала нас, двери в ближнюю комнату, которую она при случае использовала как гостиную, были широко распахнуты. В другое время мимо закрытых на ключ дверей ближней комнаты коридор приводил прямо в ее спальню, где кроме узкой односпальной кровати и высокого шкафа с тремя створками было глубокое кресло с высокой спинкой да торшер с абрикосовым абажуром и небольшой полкой.

Гостиная была почти правильной квадратной формы, в дальней ее стене, противоположной двери, были два окна, в каждом из которых по две пары фрамуг, а в пространстве между ними, в каких-то вытянутых, словно сказочное корыто, горшках, бабушка выращивала нехитрую зелень. Летом землю в горшках тщательно рыхлили и доводили до нужного свойства золой и куриным пометом. Засевался этот огород обычно в самом конце осени и кормил бабушку и родителей до начала весны.

В самом центре комнаты находился круглый стол, квадратные деревянные ноги которого были связаны крестовиной из плотных брусков, в детстве они изрядно мешали мне перемешаться под столом на четвереньках, особенно, когда этого требовали правила наших игр. Обыкновенно этот стол находился возле окна, и солнце, отражаясь от его лакированной поверхности, наполняло комнату неярким, но теплым светом.

Крышка стола состояла из двух разъезжающихся полукругов, под ними пряталась ниша, где хранилась праздничная скатерть, которая была гораздо старше меня и пережила не одно семейное застолье. Пили и ели за ней как с большим горем, так и с такою же радостью, регулярно оставляя замысловатые пятна, которые, казалось, и не смыть никогда, а все же бабушке удавалось каким-то удивительным образом сохранять скатерть практически в первозданной невесточной чистоте.

Вокруг стола кругом располагались лакированные стулья с низкой спинкой, на приземистой тумбе стоял электрический самовар с чайником-заварником и набором чашек с блюдцами.

По чашкам и стало понятно, что по торжественности встреча превосходит даже визит принцессы. Чашки молочно-белого цвета, с нарисованными на них спелыми яблоками и такие же блюдца бабушка ставила на стол только в самых торжественных случаях, которые никак не были связаны с календарными праздниками и даже не каждый год случались. Она доставала и ставила эти чашки на стол почти год назад, когда приезжал один из ее племянников, который за свою цыганскую наружность и беспечный веселый нрав имел в семье прозвище Пушкин.

С другой стороны стола, на стене, что ближе ко входу, красовалась новенькая плазменная панель – подарок бабушке от сыновей. К ней подключался проигрыватель DVD-дисков, уже ставший анахронизмом. Согласие бабушки на такую цифровую авантюру казалось мне революцией почище очередного майдана, который бушевал в Киеве и сводки которого заполонили весь телеэфир.

На дальней от входа стене, напротив говорящей и показывающей звонко бранящихся не пойми кого скатерти-панели висел ковер, заботливо прикрепленный отцовскими руками к деревянному каркасу. В детстве я честно пытался понять, что на нем изображено, – мне мерещилось, что какие-то карликовые монгольские гномы верхом на ящерицах сражаются с мышами, вооруженными пулеметами. Другие видели на ковре сюжеты из русских сказок, а бабушкин сосед, в любое время дня выпивавший и небритый Ромка, ископаемый былинный сантехник, видел на ковре сцены Страшного суда и преддверия адова для трезвенников. В фигурках, казавшихся мне мышами, он явственно видел чертей, занятых своими непосредственными обязанностями. На мой вопрос, откуда сценам Страшного суда взяться на изготовленном в советское время ковре, Ромка лишь многозначительно хмыкал: «Темнота, – шмыгая носом, говорил он. – Это же аллегория, гротеск, символизм такой». За сходство с картинками, в которых каждый видел свое, ковер со временем получил прозвище «ковер Роршаха».

В самом его центре под стеклом в вызолоченной рамке, украшенной затейливой резьбой (лет сорок назад перед уходом в армию сделал ее отец), помещалась фотография – совсем молодой человек с тонкой щеточкой едва оформившихся усов, одетый в пиджак и рубашку без галстука, и совсем еще юная девушка, в застегнутом под горло цветастом платье с отложным белым воротничком и накинутом на плечи ярким платком. Фотография, я это знал, была изначально черно-белой, потом ее вручную расписал мастер в ателье, золотыми каплями вложив в уши бабушки серьги, которых у нее никогда не было. С обратной стороны плотной как картон карточки была надпись, словно вышедшая из старинного учебника по каллиграфии: «Геннадий и Валентина, в первую годовщину свадьбы, Баку».

– Вот и умница, что приехала. – Бабушка изрядно похудела и осунулась, но лучики вокруг серых глаз так же собраны в радостные пучки. – И какая еще принцесса? Она серьезная и самостоятельная девочка, а принцессы эти все лентяйки и плаксы. Руки мойте и чаевничать идите, а то все заново греть придется.

Совмещая в голове законы феминизма с правилами личной гигиены, мы аккуратно и степенно расселись за столом.

Чаепитие с дороги, или, как называла его бабушка, чаевничанье, было таким же обязательным при встрече дорогих гостей, как и красная дорожка с караулом к трапу правительственного самолета.

Свежезаваренный чай, растекаясь теплым ароматом и смешиваясь с дрожащим, словно летний воздух, запахом варенья из абрикосов, наполнил комнату детским ощущением покоя, дополняемым размеренным разговором о житейских мелочах – серьезных разговоров за чаепитием вести не полагалось, это тоже было частью неписаного семейного протокола.

Потом, когда вымытая посуда была вытерта и помещена на специальную полку в буфет – низенький шкаф с запирающейся на ключ дверцей и гнутыми ножками, праздничная скатерть вытряхнута с балкона и спрятана в утробу стола, место ее заняла повседневная, цвета весеннего неба, расшитая по углам подсолнухами, бабушка протянула Юле диск:

– Включи его, будь добра, а то опять промаюсь.

На диске золотым тиснением светилось «Выпускной Маши 2013», его сделали специально для родителей и бабушки на празднике окончания Машей детского сада. Там же была пустая папка «Первый звонок», который решительно перенесли на следующий год, дочь слаба здоровьем, пусть останется дома еще на год.

– На пятнадцатой минуте включи, пожалуйста.

Понимаю, что бабушка не раз уже смотрела этот странный праздник, где детишки, изо всех сил стараясь казаться взрослыми, жеманно и манерно произносили в камеру заготовленные родителями тексты пожеланий для сада, воспитателей, родителей и, наконец, для таких же малышей из своей и соседней группы.

Произносимые дрожащими детскими голосками пожелания здоровья, достатка, благополучия, успеха в учебе и делах казались невероятным озвучиванием праздничных сообщений, рассылаемых по списку из телефонной книги. Уху явно недоставало привычных глазу слов о любви, счастье в личной и семейной жизни.

На середине шестнадцатой минуты Маша, глядя в камеру, твердым голосом пожелала всем мира, без которого невозможно ничего, потому что война огромной клыкастой пастью сожрет и не подавится любую радость и счастье, оставив после себя лишь горе и опустошение.

Когда записывали пожелания, воспитатель настойчиво предложила Маше прочитать распечатанный крупными буквами текст (наш ответ телесуфлеру), какая, мол, сейчас война, откуда ей взяться, разве что мыши в подвале с крысами, да и что ты о ней знать можешь. Маша, спокойно глядя в камеру, твердым голосом слово в слово повторила свое пожелание, воспитатель и завуч махнули рукой, и все осталось как есть.

– Ты это от себя сказала? Или родители написали тебе? – Из-за толстых стекол очков смотрящие на Машу бабушкины глаза кажутся особенно большими и всевидящими.

– Сама, – Маша виновато вздохнула. – Родители мне про школу, про учебу, про новую жизнь со старыми друзьями написали.

– Вот как у них просто выходит, жизнь как скатерть, одну вытряхнул и спрятал, а другую достал. – Бабушка смотрела на Машу, как мне показалось, с уважением и говорила на равных. – А ты зачем так сказала? Почему про войну? Ты что про нее знаешь?

– Мне дедушка рассказывал. – Маша волнуется, и голос дрожит. – Он ее тоже не видел, он говорил, что, когда его папа в детский сад на электричке затемно отвозил, по вагонам обгоревший танкист слепой ходил с девочкой, он на гармошке играл и песни пел жалостливые, а девочка с танковым шлемом по вагону ходила и милостыню собирала. Дедушкин папа глаза в пол прятал, доставал мелочь и отправлял сына той девочке отдать. А у него ноги как ватные были, и он этой девочке ни разу в глаза так посмотреть и не смог.

– Было такое, брат у него в танке сгорел, где лежит, так и не узнали, вот он глаза и прятал. – Бабушка опускает глаза в пол.

– А дедушку что, правда на электричке в садик возили?

– Было такое, мы в Баку жили, на самой окраине, из транспорта тогда только электричка была, Гена на работу едет – Вову в садик везет, с работы едет забирает, и так шесть дней в неделю.

Маша смотрит с удивлением, ей вообще непонятна та далекая жизнь, садик у нас прямо через дорогу от дома, и то опоздать умудряемся, а тогда: идти, потом ехать, снова идти… Ей это казалось невероятным.

– Подросла ты, маленькая мышка, – бабушка говорит ласково и немного нараспев, – жизнь понимать начинаешь, даст Бог, не придется тебе пережить того же, что мне. Я ведь, когда война началась, ненамного старше тебя была?

– Ты тогда в школу ходила?

– Как раз третий класс окончила, в июле отец воевать ушел, а в сентябре нас с сестрой-погодкой на нефтяной завод взяли, цистерны от сырой нефти очищать.

– Таких маленьких? И как вы их чистили? – В глазах Маши восхищение смешано с недоверием.

– Скребком металлическим. – Бабушка разводит ладони примерно до плеч. – Взяли и по стенам сверху вниз. А цистерны большие, высотой как дом трехэтажный, шириной как комната эта, нас туда на веревке через люк спускали, когда троих, когда четверых, мы за день цистерну и отчищали.

– За восемь часов?

– Откуда восемь? Когда десять, когда больше, – цистерну вычистили, работу сдали, домой ушли. Через год приловчились, вчетвером за девять часов цистерну отчищали.

– Тяжело тебе тогда было, руки вон какие стали. – Маша смотрит на бабушку со сдержанным восхищением.

– Тогда всем тяжело было. Мать допоздна на фабрике ткацкой, мы с работы домой поскорей прибежим – ноги-то молодые были, сперва в ящик почтовый заглянем, вдруг письмо от отца, потом хозяйничать: воду кипятим, суп варим. Мать вернулась, поели, посуду помыли, паек на завтрашний день собрали и спать.

«И никакого телевизора, интернета, планшета-смартфона, радионяни на ночь, поездок на такси в парк за километр, чтобы там по дорожкам побегать, – крутилось в моей голове. – И ведь выжили, победили, детей и внуков вырастили. А главное, жизнь понимали: что не в машинах, тряпках и отдыхе заграничном смысл. И праздновали вместе, не в кабаках этих трипперно-радужных, а всем двором собирались, и все искренне было, от души, по-настоящему».

– Но ведь были же и у вас радости? Вот в выходные чем ты занималась? – Разговор становится для Маши все более интересным.

– Так я ведь и не печалилась, на работу идем – песни поем, с работы тоже, а когда письмо от отца придет, – бабушка закрыла глаза, – так весь вечер читаем-перечитываем, а назавтра ответ пишем, весь день слова для него подбираем, вроде как каждый от себя, а от всех вместе выходило, у сестры почерк ровный, красивый был, мать в обед на почту отнесет и дальше живем, ждем письма. А выходные, они если три раза в месяц были, то и хорошо: по дому хозяйничали, летом в парк ходили, там вечером кино показывали. И то редко бывало, хлопот хватало, пока все переделаешь, и спать пора ложиться.

– И долго так было? Долго вы так жили?

– Да мы бы так всю войну и прожили, горя не знали, да в конце сорок третьего отец погиб. Мать, когда похоронку на него получила, в одну ночь вся осунулась. – Бабушка затихла, опустив плечи.

Невеселый выходил разговор, мысли становились безрадостными, зрело внутри тоскливо-распирающее ощущение последней встречи.

– А как же ты с дедушкой познакомилась? – Маша смотрела и видела в бабушке новое, а больше всего удивляло ее, что бабушка разговаривала с ней хоть и ласково, а уже не как с ребенком, отчего внутри холодила дрожь от предстоящего прикосновения к тайне.

– У меня мать тогда заболела, в больницу ее положили, сказали, что воспаление легких, да и понятно, работали много, ели мало, вот болезнь и прицепилась. Я ей паек свой за двое суток отнесла, откуда без еды силам взяться, чтобы выздоравливать. А сама на работу ушла. Скоблили мы цистерну, почти обед уже, когда, смотрю, перед носом мне нашатырем машут, а паренек, чуть постарше меня, худенький, спрашивает заботливо, когда я ела. Ну я ему и рассказала все – ровным голосом, словно внутрь себя глядя, говорила бабушка.

– А он что? – Маше интересно так, что она придвигается к бабушке почти вплотную.

– А он краюшку серого достал и мне протянул, хлеб, говорит, на войне поровну делят, – словно сглотнула пережитое бабушка. – И посмотрел так, по-доброму, заботливо посмотрел. Он потом всю жизнь на меня так глядел.

Я много раз слышал от бабушки историю их знакомства, но снова она взяла меня за живое своей невозможной сейчас простотой. Поэтому семейную жизнь теперь часто можно назвать какой угодно, но только не счастливой, а оттого и бездетной зачастую.

– А потом? – Маше хочется скорее услышать про счастливый конец, где дедушка и бабушка женятся и живут долго и счастливо.

– Потом он нас с сестрой с работы провожал, с матерью моей познакомился. Отец мой тогда погиб уже, а у него на отца и брата похоронки пришли. Потом конец войне был. А потом я в невесты вышла, а ему в армию идти… Ну я его провожать пошла, а он мне платок подарил, знак подал, предложение, значит, сделал. Я платок приняла, в дорогу его проводила, да с такой радостью домой пришла, матери и сестре платок показала.

– А они что, обрадовались? – История семьи напоминает Маше запутанное кино, сюжет которого в целом понятен, но обстановка вызывает слишком много вопросов – очень уж отличалась жизнь тогдашняя от жизни нынешней.

– Обрадовались, конечно, по сердцу он им был. И то сказать, потом, сколько мать жива была, он к ней как к родной относился. А только к свадьбе готовиться нужно, а у меня из приданого только один сундук и вышел.

– Ты дальше, дальше рассказывай. – Маше не терпится услышать сказочный конец бабушкиной истории.

– Через три года он из армии вернулся, поженились мы, всей улицей меня замуж выдавали, потом в другой город уехали, там дедушка твой и двоюродный дедушка родились, а после назад вернулись, сперва угол снимали, а лет через десять и свою квартиру получили.

– Тяжело вам жилось, наверное, с двумя детьми и без своего жилья, – Юля пытается перевести разговор.

– Почему тяжело? Как все жили, ладно, по-доброму, на двоих все делили, придем с работы, устали, ног не чувствуем, а в глаза друг другу посмотрим, улыбнемся, о прошедшем за день расскажем и откуда силы берутся, весь вечер по дому хлопочем. А когда воскресенье придет, выходной единственный, так всем двором соберемся, и красота – танцуем, песни поем, истории рассказываем из жизни. Хорошо жили, по-настоящему, – тепло сказала бабушка.

Слушая ее рассказ, в очередной раз ощутил я какую-то неестественность теперешней нашей жизни, пустоту которой нельзя скрыть ни наличием автомобиля, ни дорогим отдыхом, выставляемым на всеобщее обозрение в социальных сетях. Можно лишь попытаться спрятать эту ущербность даже не за ремонтом взятой в кредит квартиры, а в пустых разговорах случайных встреч, не покидая дежурных рамок общепринятой неискренности.

– Да и то ведь, – продолжала бабушка, – Вова с Сашей подросли, Гена их стал учить по хозяйству работать, всему, что мужчина знать и уметь должен, ему интересно и им. А веселья сколько! Оглянуться не успели – вон какие помощники выросли… Ладно, – вздохнула она, – рассказать много можно, да пора и дело делать.

Взяв одеяла и выстроившись цепочкой за бабушкой (я шел замыкающим), мы пошли в спальню, где сундуку предстояло наконец-то открыть свои тайны.

Я не знал, когда сундук последний раз открывали, поэтому боялся, что замок подведет, хотя втайне видел в этом добрую примету. И все же, когда бабушка вставила в прорезь скважины ключ, похожий на расправившего крылья журавля, он провернулся неожиданно свободно.

Бабушка подняла крышку и подперла ее деревянным колышком, похожим на волшебную палочку, незаметно укрытым в нише одного из бортов.

В сундуке было три отсека, в левом, самом маленьком была сложена одежда, прикрытая цветастым платком.

– Это мне, в дорогу, – бабушка потупилась и сказала совсем просительно: – Главное, платок не забудьте.

Я почти готов был сказать, что не хочу увидеть ее в платке, что лежит в сундуке с той поры, как не стало дедушки, что смерть ее – это неправильно, но я был уже слишком взрослым, чтобы решиться, поэтому просто кивнул.

Крайний правый отсек сундука, как я вскоре понял, был хранилищем для скатерти, чайного набора, пузатых рюмок и вытянутых бокалов, ложек и вилок с костяными ручками, украшенными затейливой резьбой (их бабушка доставала совсем уже редко), и разной глубины тарелок, на дне которых золотые колосья образовывали сложный узор.

– Это на особые случаи, – бабушка кивнула в сторону отсека, – сама решишь какие.

Маша с пониманием кивнула, и стало видно, что этот день поменял в ее жизни больше, чем весь предшествующий год.

Средний отсек сундука был закрыт свернутым отрезом вишневого бархата.

– Это я платье себе праздничное пошить хотела, – бабушка аккуратно отложила ткань, – да сперва не до праздников было, а потом бархат носить перестали.

Под отрезом бархата оказалась толстая книга, обитая таким же бархатом, с медными вставками по углам.

– Вот, – бабушка бережно протянула книгу Маше, – вся наша семья здесь.

Книга оказалась фотоальбомом, точнее фотоархивом, и с первых страниц улыбались или серьезно смотрели одетые в военную форму, пиджаки, рубашки и косоворотки мужчины, женщины в платьях, жакетах и кофтах, стояли голышом на песке и сидели на резных стульчиках беззаботные дети.

– Глаза, Дима, посмотри в их глаза, – шепнула мне Юля.

– А что у них с глазами? – так же шепотом ответил я, внезапно поняв, что я, и вправду, не встречал таких взглядов.

– У них же глаза счастливые, жизнь тяжелая, а глаза ясные и чистые. – Жена любовалась стоящей на набережной девушкой, одетой в простенькое ситцевое платье ниже колен, сандалии с закрытым носком и изящную летнюю шляпку, из-под которой спускались на грудь две косы с вплетенными в них лентами. В левой руке девушка держала прямоугольную сумочку с длинной ручкой, правую руку она положила на перила набережной.

– Это сестра моя двоюродная, Нюра, она в госпитале медсестрой работала, потом за военного музыканта замуж вышла, двое детей у них было, как раз после войны летом сфотографировалась.

Дальше в альбоме были фотографии молодых людей сначала в похожей на мундиры школьной форме, затем в костюмах, потом в форме сержанта войск ПВО и сержанта ВВС – мои отец и дядя в армии. Свадебные фотографии, где рядом с отцом стоял действительно похожий на Пушкина бабушкин племянник. У людей на фотографиях был ясный, открытый взгляд, и все же глаза их отличались, читалась в них словно какая-то забота, которую никак не удавалось скрыть. Дальше в альбоме появились фотографии голозадых внуков, верхом на горшках, деревянных лошадках, карусельках и прочей беззаботной атрибутике детства.

На особом место, защищенная сверху листом папиросной бумаги, была фотография, где за столом сидели обе мои бабушки, а дедушки стояли рядом с ними. На пиджаке маминого отца были медали, поэтому я решил, что фотографировались они в День Победы.

– Гена очень любил эту фотографию, он дедушку твоего, Георгия Дмитриевича, уважал очень. – Бабушка бережно укрыла карточку бумагой.

Завершался альбом фотографиями нашей свадьбы – я в сером костюме и кожаном плаще нараспашку и Юля с развевающимися волосами, в кремовом жакете и юбке. Мы держимся за руки и улыбаемся невидимым гостям.

Последняя фотография – я, Юля и Маша – была сделана летом в парке на мосту, где пары любят развешивать замки со своими именами, куда мы пришли праздновать день Машиного рождения.

Бабушка доставала и давала Маше подержать удивительные вещи, из которых складывалась жизнь нескольких поколений: медный таз с высокими бортами, в котором варили варенье, – гимн ему пели все окрестные осы, – такой же медный черпачок, чтобы разливать его по банкам, пузатый горшочек для приготовления топленого масла, деревянный ковшик, из которого поливают маленьких детей, приговаривая при этом: «Как с гуся вода, так и с малыша хворь и худоба». Отдельно в сундуке нашелся кувшин, из которого поливали водой себя во время купания в то время, когда водопровода еще не было. Нашелся и тот самый пузатый кувшинчик, куда бабушка наливала мне квас.

– Это для живой воды, – подмигнул я Маше.

– Неужели правда для живой воды? – Маша с восторгом смотрела на бабушку, которая открывала ей новый для нее мир.

– Почти, даст Бог, не понадобится он тебе. – Бабушка посмотрела на меня с укоризной, неуместны в такой момент шутки.

Также в сундуке были крючки, спицы и пяльцы для вязания одежды и кружев, разнообразные иглы для шитья, вышивания и штопанья, вышитые скатерти, украшенные узором покрывала и наволочки, маленькие детские подушечки и такая же украшенная вышивкой детская одежда, нашлась даже пара куколок с пуговичными глазами.

– Скоро все это станет твоим, береги сундук, глядишь, добавишь чего, вырастешь, замуж выйдешь, дочку родишь, ей передашь.

– А это для чего? Когда свет выключают? – Маша достала с самого дна сундука подсвечник, основанием для которого были пара голубей, повернувшихся клювами друг к другу.

– Подрастешь, мама тебе расскажет, – бабушка была явно смущена.

– Я, кажется, понимаю, зачем и когда зажигали в нем свечи. – Юля с улыбкой смотрела на бабушку.

– Я же говорю, повезло ему с тобой, гляди, какая смышленая, держи вот, – протянула она Юле подсвечник, – дочка есть, теперь сын нужен.

Все вынутое из сундука бережно сложили обратно, сундук снова закрыли на ключ, на привезенные одеяла надели украшенные вышивкой пододеяльники, и по внезапной неловкой тишине стало понятно, что нам пора собираться обратно.

Бабушка вышла провожать нас на крыльцо, с которого к земле вели три невысокие ступени.

Когда Маша с Юлей уже сидели на заднем сиденье и урчание мотора вместе с волнами теплого воздуха разливалось по салону, я рывком метнулся назад.

Стоя на нижней ступеньке, прижал бабушку к себе, она гладила мои волосы сухонькими руками.

– Оставайся здесь, а? Ну что тебе там делать? Ведь успеется еще, давай хоть Машу в школу отправим, – говорю ей, словно пытаясь торговаться с судьбой.

– Пора мне, и сил уже нет, а обузой вам быть не хочу, – словно с маленьким, медленно и ласково, нараспев говорит мне, – да и войну я одну пережила, а вторую видеть не хочу. Ты, главное, Машу не привози, ни к чему ей на такое смотреть, еще насмотрится. Обещаешь?

Бабушка смотрит просительно, и, сглотнув тяжелый ком, я согласно киваю, обещаю.

– Вот и беги, заждались уже тебя. – Бабушка гладит мое лицо, словно пытаясь запомнить.

Отъезжаю я нарочно медленно, пытаясь как можно дольше видеть в зеркале маленькую фигурку на крыльце.

Я приехал к ней через две недели, когда навсегда уснувшую бабушку уже обрядили в последний путь, надев на плечи платок с цветами.

Непривычно выбритый, одетый в отглаженный плащ, который он называл женильным, огромный Ромка старался скрыть слезы, отчего постоянно шмыгал носом.

– Легкая смерть у тети Вали вышла, вечером мы с ней поговорили, она меня позвала, я ей фотографию из зала в спальню перенес, на полочку торшера поставил, а рядом вашу фотографию, она за мной дверь закрыла, легла спать и не проснулась.

После похорон мама отдала мне ключ от сундука.

– Вот, Маше передай, – сейчас рано еще, – а через полгода можно сундук и к вам перевезти.

Узнав о смерти прабабушки и о том, что похороны от нее скрыли, Маша на сутки заперлась в комнате и не разговаривала со мной, после чего я понял, что дочь, хоть и не повзрослела, но выросла.

Через полгода в наш край пришла война и вместо того, чтобы забирать сундук, последним поездом, через вражескую территорию Машу и родителей моих отправили в Москву.

Еще через месяц позвонил Ромка и виноватым голосом рассказал, что мародеры ограбили бабушкину квартиру.

Я пропустил мимо ушей рассказ о стиральной машине, микроволновке, которой бабушка так и не научилась пользоваться, пылесосе и новой плазменной панели – к тому времени я уже понимал, что реальная их ценность заканчивается гарантийным сроком.

Когда я спросил про сундук, Ромка виновато затих, потом рассказал, что сундук тоже унесли.

Взяв в госпитале машину, я приехал к встретившей меня распахнутыми дверями квартире.

Притихший и осунувшийся Ромка поменял замок в дверях, рассказал, что почти все жильцы дома разъехались, да и мало кто остался в городе, а он скоро уезжает к сестре в Самару.

Заперев на ключ растерзанную квартиру (газ, вода и электричество были давно выключены), мы молча курили на крыльце.

Так же молча пожав Ромкину руку, я поехал на городское кладбище, где нашел осевший уже холмик с крестом.

Не помню уже, сколько я простоял перед ним, теплый ветер дул мне в лицо, и казалось, что это гладят меня бабушкины ладони.

Дорогой назад, глядя, как колышется трава в полях, я понял, что главные наши сокровища нельзя уложить и запереть в сундук, нет таких сундуков и вряд ли их сделают.

Жаркий июль две тысячи двадцать второго года закончился. Наступил завершающий день занятий на полигоне – батальон призванных из разных мест республики разновозрастных мужчин завершал вводный курс, чтобы убыть на боевое слаживание. Новая группа прибудет только через два дня, поэтому следующий день парково-хозяйственный. Специальная команда из тех, кто к строевой службе не годен, до позднего вечера будет обслуживать технику и вооружение, загружать продукты, боеприпасы, топливо, воду, проводить санитарную обработку всех мест, душа и туалетов, чтобы наутро пахнущий свежей побелкой, кашей с тушенкой и при любом колебании ветра разгоняющий по степи аромат хлорки полигон встретил будущих солдат, которым через три месяца предстоит уйти воевать.

Полигон новый, когда-то давно тут был детский лагерь. Рядом с корпусами, которые должны были стать спальными, остались еще цементные фигуры в двухвостых галстуках с барабанами и горнами, стоящие рядом с расписанными пузатыми самолетами и улыбающимися паровозиками-беседками. После боев лета две тысячи четырнадцатого лагерь стоял пустым и зарос тополями с ольхой до такой степени, что под ними теперь можно прятать технику, с поднятого на высоту девятиэтажного дома дрона ее не увидать.

И все же не ровен час, словно из ниоткуда прилетает в самые неподходящие моменты жалящая ракета, поэтому людьми не рискуют. В лагере хранят технику, самые разнообразные припасы, там же столовая, еду из которой привозят нам в полевой лагерь. Люди размещаются в блиндажах, спрятанных в лесопосадках, которые мои коллеги-инструкторы из Центра тактической медицины Роман и Алексей почему-то называют лесополками. Обычно в блиндаже целое отделение, девять человек. Нас в блиндаже четверо: трое инструкторов и фельдшер, получается преподавательская, совмещенная с медицинским пунктом. Коллеги мои из Заполярья, засушливая жара и здешний быт им в диковинку. После того как мы, обмазав доски стен и полов непонятно как добытым фельдшером Женей авиационным керосином, все же вытравили из блиндажа мелких, но кусачих земляных блох, развесив пучки полыни и еще каких-то степных трав, отвадили от блиндажа назойливых мух и ос, окунув по самый кончик носа и едва не утопив, все же выгнали блох из прибившейся к нам дворняги, стало ясно, что нет такой задачи, которую мы не сможем решить, а при необходимости и завалить на корню.

На помывку в лагерь водили лишь раз в три дня, и мы приловчились мыться в вяло текущей в паре километров от блиндажа речушке – на берегу обливаешься водой, как следует намыливаешься, заходишь в воду, приседаешь, и выходишь чистым на берег, приветственно помахивая рукой рассевшимся на берегу лохматым дворнягам. В этой же речушке водятся крапчатые, реже черные, пресноводные бычки, которых называют шахтериками. Мы ловили их на перловку, сбрызнутую корвалолом, примотав леску с грузилом и крючком прямо к пальцу. Потом их жарили, поставив чугунную сковороду просто на свежие угли, не корюшка, конечно, но нам нравилось.

Еще Роман с Алексеем с удовольствием и много ели ягоды шелковицы, которую они называют тутовником. Говорят, что доброй свинье все впрок. Мы с фельдшером Женей по всей видимости свиньи недобрые, поэтому вместо тутовника ели собранные в лагере вишни, Женя бывает там трижды в день: дает разрешение на выдачу батальону завтрака, обеда и ужина.

Едим мы мало, на жаре даже думать о еде не хочется, да и после любой еды всегда появляется желание спать, от которого с трудом удается избавиться. Спать приходится по четыре-пять часов в сутки: помимо дневных занятий много и ночных, они интереснее. Ночью по степи гуляет ветерок, над лесополками кружат и ухают совы, высматривая в траве шустрых полевок, вдалеке в свете фонариков блестят из кустов кошачьи глаза. К такому графику все относятся с пониманием, ведро пота экономит потом литр крови, поэтому все стараются с полной отдачей.

Этого дня мы ждали и старались о нем не думать: инструкторы привыкли друг к другу, сдружились, да и у батальона тут какая-никакая, а тыловая обстановка, куда лучшая, чем там, куда им предстояло отправиться. До обеда прошли контрольные занятия. После торжественного по такому случаю обеда, с какао вместо компота и конфетой с желейной начинкой вместо печенья, были запланированы речи, поздравления и убытие Жени и батальона. Потом убываем и мы. Роман и Алексей – на базу медицинского отряда специального назначения и оттуда через аэродром подскока домой бортом, везущим раненых в клиники Военно-медицинской академии. Я же, подхватив заранее собранный рюкзак, степной тропинкой потопаю к дороге, где возвращающийся от границы Ратник заберет меня и отвезет в Донецк.

Прощание с новыми друзьями компенсируется встречей с Ратником, поездкой домой и, самому не верится, отдыхом, как говорит дочь Маша, по системе «все включено». Один день и две ночи. Под «все включено» она понимает электричество, газ и воду, можно даже ванну принять, сошлись звезды ко мне благосклонно. И все же, несмотря на предстоящий отдых, с самого утра назойливой мухой крутилось во мне тоскливое чувство, понятно было, что совсем не все из тех, кто сегодня будет уверенно бегать, стрелять, водить боевую машину, вытаскивать из нее раненых, накладывать жгут, оттаскивать товарищей в укрытие и тянуть их на носилках навстречу эвакуационной группе, не все вернутся домой, особенно невредимыми.

И все же, когда начались контрольные занятия и, ориентируясь по компасу, карте и навигационной аппаратуре, разбившись на мелкие группы и укрывшись за бронетехникой, ощетинившись стволами, взвод за взводом стали уходить на штурм лесополок, оставляя на подступах пока еще условных раненых, мистический азарт происходящего стал захватывать. Частоты радиостанций густо покрылись матом, я бегал следом за штурмовой ротой, не столько проверяя, сколько в последний уже раз стараясь выправить пусть и небольшие, а все же пробелы в работе санитарных инструкторов, в которой кажущиеся мелочи выливаются потом большими, часто непоправимыми бедами. Военная мудрость проста и неказиста, а оттого всегда с трудом усваивается и сколько ни повторяй, а лишней не будет.

Стоя над ямой, образовавшейся от вывороченных из земли корней старого тополя, в которой санинструктор определил гнездо раненых, я наблюдал за сортировкой, наложением жгутов, турникетов, бандажей, подготовкой к эвакуации укутанных в золотистую термоизоляционную фольгу и помещенных в сетчатый кокон бойцов. Где-то внутри надежда перерастала в уверенность, что и во время боя этот парнишка, который совсем недавно ремонтировал велосипеды, будет способен действовать так же спокойно и уверенно, как сейчас, а значит, не напрасно мы днем и ночью бегали по полям и лесополкам, срывали горло и учили их всему, что знали и умели делать сами.

Внезапно условные раненые, словно зайцы в лодке деда Мазая, засуетились и стали принимать строевую стойку, на ходу избавляясь от элементов медицинского оснащения, живописно наложенного на них. Такая суета могла означать лишь одно – за спиной проверка, вероятно, приезжее начальство. Обернувшись, я увидел Алексея и Романа, идущих ко мне в сопровождении подполковника-артиллериста. Представившись и доложив о ходе проведения занятия, я замер вместе с условными ранеными и санинструктором. Подполковник, вкратце обсудив с бойцами, чему их тут научили и понравилось ли им, проговорив с санитарным инструктором: что есть из медицинского оснащения в роте, отвел меня в сторону, Роман и Алексей остались вместо меня.

– Вы местный? Давно служите?

Рассказываю ему вкратце мою историю за последние восемь лет.

– Вас все устраивает? Звание, например, денежное довольствие?

В Народной милиции оно, конечно же, ниже, чем в Вооруженных Силах, но я не жалуюсь.

– Знаете, – серьезность во взгляде подполковника напомнила мне регистратора на нашей свадьбе, которая смотрела так же на без пяти минут мою жену, – коллеги говорят, что у вас хорошо получается, хотите к ним присоединиться?

– Простите, не вполне понимаю, мы ведь и так работаем вместе.

Дальше все оказалось совсем просто, в рапорте об итогах курса обучения я был отмечен в лучшую сторону, коллеги также за меня ходатайствуют, мне предлагают перевестись на службу в Военно-медицинскую академию, выбор за мной.

– Обсудите с семьей, и в течение трех дней жду от вас справку-объективку, передадите через коллег. – Пожав мне руку, подполковник, развернувшись, отправился смотреть, как наступающая на фланге рота готовилась к штурму бывшего коровника.

Роман рассказывал мне, как правильно составлять объективку, военный аналог резюме, Алексей повторял, какие, куда и на какой срок бывают командировки у преподавателей академии и как можно быстро получить служебную квартиру, чтобы перевезти семью. И вместе, перебивая друг друга, стали они рассказывать мне, куда в Петербурге можно пойти с женой и детьми, а куда только вдвоем. Я стоял, чувствуя, как сбивается дыхание: только что передо мной положили пропуск в новую жизнь, в то место, которое казалось мне невозможно-недостижимым, И все же билет на счастливый экспресс, который мы когда-то придумали с дочкой и про который она до сих пор, случалось, рисовала картины, непонятно отчего жег мне ладонь.

– Давайте так, парни, я домой съезжу, с семьей поговорю и вышлю все в Телеграм, – такие вопросы на ходу не решаются, тут семейный совет нужен.

– Ясно-понятно, сам проходил. – Роман смотрит на меня предельно внимательно и продолжает тихо, словно открывая государственную тайну: – Только постарайся сегодня все решить.

– Он не подполковник, – еще более заговорщическим тоном продолжил Алексей, выразительно посмотрев вверх, – второй раз предлагать и долго ждать не будет.

Я почти не помнил, как вернулся в лагерь, как фотографировался на память с бойцами, как слушал и не слышал увлеченный рассказ Романа, о том, какие горы и чего именно мы свернем, и сколько таких полигонов еще впереди. Внутри меня, возникнув из ниоткуда, словно ручей после дождя, разливалось искушение, зовущее в новую жизнь. Жгучей волной окатывающее изнутри ощущение сбывающейся мечты, к которой достаточно лишь протянуть руку, сказать заветное слово согласия и, словно цветок папоротника в купальскую ночь, откроет она сказочный клад.

Как объяснить моим коллегам, что четверть века назад, оканчивая школу в маленьком городке, названном по расположенной в нем электростанции, я впервые уткнулся в глухую стену государственной границы. Мы были разделены даже цветом паспортов, их красный паспорт, которым на тактических картах мы обозначаем свои войска, был мне куда роднее и ближе, чем мой, окрашенный в цвета противника, синий. Прошло долгих двадцать пять лет, из которых последние восемь были наполнены войной и неопределенностью, и вот, казалось, птица счастья сама пытается свить гнездо у меня на голове. Иногда, когда я, совсем уже увлекшись мечтами, думал о предстоящем переезде и новой жизни в сказочном, наполненном немыслимыми ароматами городе, непонятная волна дрожи в груди и животе появлялась и, постояв, уходила.

Наконец, загрузившись в кузова грузовых автомобилей, закрыв лица от клубящейся пыли масками и разбившись на группы, батальон уехал. Обнявшись с Романом и Алексеем, пообещав не тянуть с ответом, я неспешно побрел прочь от лагеря по проселочной дороге. Пройдя примерно шагов пятьсот, я развернулся. В низине, опоясанный деревьями, словно растущая луна полумраком, ограниченный небольшими холмами, лежал лагерь. Роман и Алексей укладывали вещи в камуфлированный уазик, возле тыльного крыльца столовой просительно виляли хвостом собаки, полигонная команда колола дрова для растопки душевого котла, который за ревущий звук топки прозвали драконом. Как хорошо было бы потом, когда все закончится, когда здесь снова заиграют яркие краски и не будет маскировочных сетей, приехать сюда хотя бы на день.

Посмотрев на часы, я понял, что нужно идти быстрее, Ратник не любит, когда приходится ждать. Закинув рюкзак за плечи и подтянув лямки, я уверенно зашагал вперед, думать ведь можно и на ходу. Пыль от уехавшей колонны уже улеглась, по обе стороны от меня наполненная зноем, ароматом травы, которую скоро начнут косить, и звоном птиц, гоняющихся за бесчисленными насекомыми, тянулась степь. Почти на горизонте виднелись высотные дома большого города. Если смотреть чуть вбок, их уже не видно, и кажется: ничего не изменилось в этой степи за последнее тысячелетие. Вот-вот зазвучит за спиной дикий посвист и придется отбиваться от нахальных кочевников, разбойников-харцызов, казаков, да и мало ли от кого еще, обильно поливавших эти равнины кровью.

Теплый ветер, кинув в лицо облачко пыли, вернул в реальность. Сгинули давно все кочевники, да и нынешний наш враг куда хитрее, изворотливее, а главное, подлее и бесчеловечнее их всех. И чтобы остановить его, нужно, чтобы каждый месяц на этот полигон приезжали, оставив семьи, новые группы призванных и пришедших добровольно, которых нам, инструкторам, предстоит научить строить укрытия, бегать, стрелять, водить технику, ставить и снимать мины, выживать, оказывать помощь себе и товарищам. Тогда они, совсем мирные люди, оставят страх перед врагом, появится у них уверенность, что на войне можно выжить и победить. А для этого нужно мне отпустить нахлынувшее наваждение и возвращаться сюда снова и снова, хоть регулярное повторение, как говорит Ратник, и приводит потом к заиканию.

И тут же всплыл в памяти совсем недавний разговор с женой – они с сыном уехали в Краснодар, к ее двоюродной сестре. Той в сорок один год предстоит рожать долгожданного первенца, беременность сложная, чтобы не рисковать, в клинику госпитализировали заблаговременно, оставалось самое сложное – поддержать и успокоить будущего отца. В Донецке скорые научились маневрировать при артиллерийских обстрелах, бригады уже ездят в бронежилетах и шлемах, роды из-за артиллерийских ударов по больницам регулярно проходят в подвалах клиник, иногда при свечах. Воду, которую из городских ставков набирают и привозят машины с оранжевыми цистернами, запасают во все свободные емкости, но работа больниц не останавливается ни на день.

Первое мнение жены о Краснодаре, озвученное прямо в день приезда, заключалось в том, что люди там добрые, отзывчивые, простые, но до ужаса расслабленные и непуганые, избалованные комфортом и удобствами. Возможность безопасно гулять по городу в любое время суток, вода днями напролет, работающие школы, театры – все это отличалось от Донецка. Для сына самым поразительным оказался даже не огромный кинотеатр и зоопарк, а детские площадки с тренажерами, скалодромами, веревочными городками, каруселями, затейливыми крепостями, заполненные беспечно играющими его сверстниками. В голосе жены, пусть и тщательно скрываемые, прорывались два чувства: детское почти умиление мирной жизнью в большом городе и готовность вернуться назад, несмотря на опутывающую цепями усталость почти десятилетия войны.

Мысли боролись в моей голове друг с другом. Поняв, что решение сейчас точно не приму, я махнул рукой, спугнув сидящую на придорожном кусте птичку, и, любуясь ветреным дрожанием разнотравья вечерней степи, побрел вперед. Совсем скоро я дошел до дорожной развилки, и, присев на теплый камень, стал смотреть, как дрожит воздух над свежеуложенным асфальтом.

Прошло не более десяти минут, и вдалеке показалась «буханка» Ратника.

Его машину я легко узнавал из тысячи подобных ей тружеников бездорожья, вот уже полвека скромно, но уверенно проходящих там, где в иных случаях не всегда удастся пробраться на копытах или на гусеницах. Впереди между фарами ниже бампера красовалась огромная лебедка с крюком – Ратник всегда помогал застрявшим на дороге. Когда стал виден борт, я разглядел хорошо знакомую картину: бородатый богатырь с короткой стрижкой, сурово сжимающий рукоять меча, и надпись: «Ошейник раба всегда легче доспехов воина». Витязь был просто вылитый Ратник, только седых волос в бороде у богатыря было меньше.

Машина остановилась, я с некоторым волнением заглянул в кабину через стекло пассажирской двери.

Случалось, и часто, что Ратник сопровождал, как у нас говорили, за «ленточку» в последний путь тех, кого не удалось идентифицировать и чьи родственники с невидящими, глядящими в пустоту глазами будут ждать ответа возле неприметного здания центра генетической экспертизы.

Однажды мне пришлось видеть, как отработавшая лет тридцать в неотложной травматологии медсестра из Подмосковья даже не захлебывалась, а кашляя от плача, узнала, что уместившиеся в один пакет фрагменты тела – это все, что осталось от ее сына-спортсмена, уехавшего сюда добровольцем. У меня речитативом крутились в голове слова, которые словно заведенная она повторяла: «Хоть бы напоследок лицо его увидеть». Ратник сталкивался с таким постоянно и находил силы жить сам и возвращать желание к жизни у других.

В этот раз Ратник однозначно был в хорошем настроении, на его широком, круглом лице играла довольная улыбка. Оказалось, что в салоне он везет что-то настолько интересное, что противнику нашему сразу же станет грустно. Вдаваться в детали государственной тайны мне не хотелось, из термоса с узким горлышком в прилагавшуюся к нему чашку я налил свежего ростовского кофе и мечтательно подставил лицо рвущемуся в кабину ветру – еще какой-нибудь час-полтора, и я дома.

– Мы по дороге кое-куда заедем, одну девушку проведать, – теперь уже Ратник мечтательно улыбнулся.

Я согласно кивнул. От него я знал, что где-то неподалеку развернут узел закрытой связи, на котором в выездном режиме дежурит его дочь. Она уже совсем выросла и как-то незаметно, но совершенно отчетливо похорошела, наполнившись особенной красотой, которая свойственна девушкам южных русских степей. Эта красота, неброская и оттого невидная издали, при близком взгляде манит в любые дали деревенских поэтов, заставляя отказаться от милого их сердцу алкоголизма, и эта же красота ведет в путь сквозь степь простого паренька с какого-нибудь рудника или шахты, чтобы стать для нее героем.

Погруженный в свои мысли, я вполуха слушал Ратника и согласно кивал. Внезапно он перестал говорить и стал вопросительно смотреть на меня. Сделав виноватое лицо, я честно признался, что прослушал. Он привык уже к этой моей особенности и терпеливо повторил, что на узел связи в командировку приехали молодые офицеры-связисты из академии, которая расположена в Петербурге, и он думает, что Саша, его дочь, может влюбиться и уехать туда, а ей еще рано, вот получит высшее образование, тогда и влюбляться можно.

Мне неожиданно стало легко, как не раз бывало рядом с этим светлым человеком, и я стал смеяться, но неожиданно мысль о сегодняшнем предложении, сделав в голове круг, вернулась и оборвала смех.

– Скажите, Владимир Иванович, а вам никогда не хотелось перевестись в большой город? Забрать семью, всех своих женщин – маму, жену, дочерей – и уехать туда, где метро, где вода круглые сутки, где ночью по городу ходить можно?

– Знаете, – Ратник посмотрел на меня так серьезно, что я понял: задел такую струну в нем, по сравнению с которой любая тайна, даже государственная, казалась чем-то совсем скучным и неважным, и продолжил: – Там, на той стороне, куда мы обязательно придем, – я согласно кивнул, – у нас остался дом, мы с отцом его своими руками построили, я в него жену привел, когда Саша родилась, я детскую своими руками сделал. Его сейчас нет, точнее есть, фундамент остался, все остальное, что после прилетов уцелело, соседи растащили. Так вот, я этот дом обязательно отстрою и буду жить именно там, не нужны мне нигде дома, квартиры и даже эти, как их, пентхаусы, – добавил он многозначительно. – Это ведь свое, родное, пусть неказистое, но я там каждый уголок знаю, да и из дома вышел, и вот оно, поле, а за ним сады яблоневые да персиковые, а дальше река, я там еще с детства каждую корягу помню, знаете, как тяжело без этого? Тут, конечно, тоже хорошо, но дома ведь лучше.

Глядя на сменяющие степь огороды, раскинувшиеся тянущимися к небу кустами огурцов, и вереницы укрытых густой завязью абрикосовых деревьев, я пытался понять, как удается ему сохранять эту веру в будущее, эту готовность идти до конца, заражать своей надеждой других, наполнять пространство вокруг себя почти ощутимым, похожим на прохладную тишину июньской ночи чувством тихой и простой радости от жизни, для понимания смысла которой вовсе не нужны никакие логические построения и ученые мудрствования, а хватает таких вот незамысловатых воспоминаний.

Еще через пару поворотов мы остановились возле старой школы, дальше ехать нельзя, дальше он пойдет сам, а я посторожу машину. На всякий случай достал из кобуры и проверил пистолет, пусть лучше обойдется, но готовым быть нужно.

Старая школа, рядом с которой мы остановились, похоже, вступала во вторую молодость. Пережившая не одно поколение сорванцов, покрытая, словно первобытная пещера, памятными надписями – наиболее ранняя, которую я разглядел, была датирована тысяча девятьсот шестьдесят четвертым годом, – она подставила стены и внутренности наконец-то наступившему ремонту. Даже раскидистая яблоня, уютно расположившаяся в углу, была заботливо подрезана и подвязана. Примостив к стволу рюкзак, я прижался к нему спиной, рассматривая дорогу, по которой мы сюда приехали, и удерживая в поле зрения выглядывающий из-за угла здания автомобиль Ратника.

Опыт всегда приходит с пережитым, мне казалось, что я контролирую все возможные направления, совсем забыв, что в наше время беда обычно приходит не спереди или сбоку, а сверху. Я совсем было расслабился, глядя на беззаботно спешащие по дороге автомобили, когда мне на голову упала струя воды.

– Иди давай, а то в комендатуру позвоню. Нажрался, так и спи себе в машине, еще солдат называешься, – откуда-то сверху донесся мужской голос, показавшийся мне знакомым.

Инстинктивно я выхватил пистолет из кобуры, мало ли какие мысли у того, кто пытается так познакомиться. Сдвинув козырек кепки на затылок, пошарил глазами по открытым окнам верхнего этажа, но никого не увидел.

Успокоившись, я спрятал пистолет, вернул кепку в правильное положение и примирительно поднял руки.

– Ладно, покажись, ничего не сделаю. Мы по делам приехали, я товарища жду и, кстати, совсем трезвый.

В оконном проеме появилось знакомое с детства, хоть и осунувшееся лицо. На нем разлилось удивление.

– Димка? Карлсон? Ты? Ты служишь? – пролился на меня поток вопросов.

– Да я это, Малыш, я служу и даже лучше собаки. Спускайся вниз, выпьем кофейку за встречу.

Окно вверху закрылось, и я пошел к небольшой двери, обычно их называют тылками, встречать уже взрослого Славика, с которым я просидел за одной партой лет семь.

В школе он был маленьким и совсем худым, с большими, торчащими по бокам от наголо остриженного затылка ушами, с ровно уложенным на сторону чубчиком, я же был полноватым, с растрепанным во все стороны отросшим ежиком чуть рыжеватых волос, с охрипшим от постоянного кашля голосом, за что нас с ним так и прозвали.

Он первым из нашего класса ушел из школы. Чтобы им с матерью выжить, рано пошел работать. Работал кем попало, платили чаще продуктами, потом моя мать заставила его окончить учебный центр, он стал мастером-станочником и в начале нулевых славился в городе умением изготовить для хозяйства самую замысловатую деталь. Особенно едва отошедшие от лихолетья девяностых домохозяйки любили рассчитанную на несколько особей его мышеловку, в которой все мышки оставались живыми, и их можно было спокойно и безопасно выпустить, например, в соседский подвал.

Мне не удалось толком рассмотреть его в окне, но голос остался похожим на тот, что я впервые услышал лет тридцать с лишним назад.

Обычно тыльные двери запираются на засов, сквозь дужки которого продевается увесистый замок. Славик, сопя и тихо поругиваясь, возился с замком, видимо, открывали его не часто, а смазывали еще реже. Наконец, замок щелкнул. Теперь он так же безуспешно возился с засовом, браня сам засов и тех, кто его сюда приделал. Видимо, засов устыдился и с лязгающе-шелестящим ответом на Славкину речь сдвинулся, дверь, наконец, открылась.

На пороге стоял все тот низкий, сильно исхудавший с зачесанным набок чубом и глазами навыкате Славик.

На нем был чисто выстиранный, но уже несколько выцветший китель со снятыми знаками различия и принадлежности, кроме шеврона Z на правом плече. Из закатанного правого рукава кителя внизу предплечья с еще красными рубцами виднелась культя. Сердце мое сжалось.

Мы обнялись, я бережно прижал к себе его худое тело.

– Мина? – пытался сопоставить я эту культю с неестественной его худобой.

– Она, гадина. Мы за Мариуполем в село зашли, со снарягой, сам знаешь, туго было, один броник на троих, да и на меня они все как платье. В общем, мы дом зачищали, там несколько укров сидели, совсем лютых, без конца матом орали, когда мы им сдаться предлагали. Мы на штурм пошли, и меня вот, накрыло.

Рассказывал он спокойно, без дрожи в голосе, которая случалась с искалеченными, без ненависти к тем, кто сделал его таким.

– Лечили тебя где? – Судя по рубцам и по уровню ампутации, хирурги работали нездешние, медотряд специального назначения раздробленную руку, может, и ампутирует, но культю формировать не станет, да и в развороченный живот без самой крайней нужды не полезет, значит, какой-то из госпиталей.

За начавшимся разговором я налил в металлическую кружку из термоса кофе, достал отложенные из сухпайков батончики с фруктами и орехами, и, разломав на куски, разложил их на чистой части носимой в рюкзаке газетки.

– Под Москвой, там большой госпиталь. Меня сначала здесь, в полевой госпиталь привезли, что от руки осталось, обработали и перевязали, в живот трубки поставили и в Ростов увезли, а потом дальше.

Рассказывал он спокойно, случившееся уже перегорело в нем.

– После операции сюда вернулся, на реабилитацию, по разным больницам почти два месяца провел, потом комиссовали меня, теперь вот здесь сторожу́, пообещали помочь пенсию оформить, в общем, на жизнь почти хватает.

– Как мама? – Не виделись мы с ним давно, одежда, хоть и потрепана местами, но чистая и ухоженная, значит, кто-то о нем заботится.

– Держится. – Славик с теплотой посмотрел вдаль от дороги, где в небольшом домике на краю поселка с заманчивым названием Шанхай он жил с матерью. – Она сейчас работать пошла, я ведь учиться пойду, говорит, деньги понадобятся.

– Куда? На кого? И зачем деньги? Тебя же на бюджет взять должны, – прикидываю, как поговорить с Ратником, чтобы вопрос этот безболезненно решить, он помогает таким, как Славик, найти свое место в жизни.

– Да меня и так берут, в университет, на учителя истории, мне вон и школа целевое направление дала… А деньги… Мама хочет, чтобы я костюм купил, какой студент без костюма, а еще принтер и ноутбук, там, наверное, читать и печатать много придется.

Попеременно отхлебывая кофе и заедая его ломтиками батончика, он внимательно разглядывал мою форму – шеврон мой без единой буквы ничего ему не сказал, скромные змейки медицинских петлиц, казалось, ему понравились.

– Значит, врачом служишь? И уже капитан. Давно воюешь?

– Да как воюю, служу, с четырнадцатого уже, сейчас инструктор на полигоне, пополнение обучаю.

– Знаю я полигон этот, – оживился Славик, – тут рядом на гаражах самогоном торгуют, так они по ночам, после отбоя, бывает, за ним прибегают. Иногда и выпить его тут пытаются, вот и приходится их гонять, грозить комендатурой, ты прости, я, когда тебя увидел, тоже подумал, что ты, того, расслабился.

– Да понимаю я, случается всякое. Знаешь, там на полигоне тоже хватает таких, кому жизнь что-нибудь откусила, вот и бывает, что накатывает, пытаются утопить тоску в стакане. Хотя это, понятное дело, ничего не решает.

– А семья твоя как? – Мы виделись с ним совсем давно, еще до того, как в наш край впервые пришла война.

– Да так же, живу там же и с теми же, жена вот в школе работает, языки иностранные преподает, если чем помочь сможет, обращайся.

– А ты их не вывез? – Славик с некоторым удивлением смотрел на меня.

– Скорее, они отказались ехать. Бывает, что уезжают ненадолго, сейчас вот жена с сыном в Краснодар, к родне своей поехали. Может быть, скоро все вместе уже поедем.

– Тебя в отпуск, что ли, отпускают? Так разве сейчас у военных бывает?

– Да какой отпуск. – От волнения я расплескал кофе. – Мне в Петербург по службе переехать предлагают.

– Конечно, – вздохнул Славик, – рыба ищет, где глубже, а человек там, где больше рыбы, тем более Петербург, там вон госпиталей сколько, тебя туда точно заберут.

– Да я не в госпиталь, я в академию преподавателем, по полигонам кататься, народ учить.

– Да я понимаю, особенной ведь разницы нет, главное, что отсюда подальше. – Славик, тяжело вздохнув, поставил кружку. – Пока эта война закончится, все возьмут и разъедутся, кто здесь детей рожать будет, кого я потом учить буду? А старики поумирают, вот и получится, что конец городу, зарастет кустами и бурьяном, только кошки бездомные и останутся.

– Тогда получается, что никому никуда и уезжать нельзя? – сам понимаю, что хитрю, тем более, что со Славиком я очень во многом согласен.

– Почему нельзя? Если, например, жить только начинаешь, на учебу едешь, ну или совсем невмоготу, лишился всего, а хуже того – всех, без кого жить невмоготу, тогда, конечно, есть смысл собраться и поехать куда угодно, хоть на край света. Попытаться забыть все и начать жизнь заново… А если нет в жизни такой нужды, то как ни смотри, а от себя не уедешь, куда бы ты ни поехал, как бы ни старался, а все, что тут жить мешало, так же и там жизнь отравлять будет.

Я уже собрался было открыть рот, чтобы возразить, что можно уехать не от чего-то что мешает, а к тому, чего не хватает, как Славик внезапно дернулся и встал.

Заговорившись, мы оба проморгали возвращение Ратника. Непроизвольно Славик встал ближе ко мне, человек перед ним чужой, кто знает, что у того на уме, а у меня, как ни крути, пистолет в кобуре.

– Добрый вечер, товарищи, – традиционному приветствию Ратник уже давно не изменяет. – Кто и куда собрался? Давайте подвезу, беру недорого, едем с комфортом.

– Сейчас поедем, Владимир Иванович, знакомьтесь, это Славик, мы с ним в этой школе столько всего пережили, почти как с вами, только заканчивалось все всегда хорошо.

После знакомства и короткого разговора, общих тем и знакомых у них не было, Ратник открыл дверцу кабины.

Славик смотрел на меня так, словно пытался запомнить.

– Даст Бог, увидимся, – бормотал он скомканно, – жизнь твоя, а только я бы здесь остался, здесь от тебя и толку больше, да и родители тут.

Я снова бережно прижал его к себе:

– Увидимся, Славик, главное, в другой раз ничем меня не окати. И добро пожаловать в студенты.

Машина плавно тронулась и закатилась за угол школы, махавший уцелевшей рукой Славик перестал быть виден в зеркале заднего вида.

Над горизонтом, заставив сощуриться, алым сиянием разлился степной закат. Ратник надел очки со щитками по бокам и плоскими темными стеклами, отчего стал похож на сидящего в древнем аэроплане авиатора, подставившего лицо ветру.

Сидя на подпрыгивающем сиденье, я чувствовал себя словно книжный лис, странным образом затесавшийся в кабину самолета Экзюпери, везущего меня вдаль от так и не растерявшего чистоту детского сердца Славика, который в нашем маленьком, заброшенном в степи городке умеет жить на своей собственной планете.

Я рассказал об этом Ратнику, сначала он смеялся, потом, сняв очки, посмотрел на меня, как мне показалось, взволнованно.

– А вы и вправду уехать решили? Куда? И когда? – он выглядел смущенным и говорил необычно быстро.

– Меня в Петербург, в академию зовут, преподавателем, ответ до послезавтра дать нужно. – Глядя мимо Ратника на заросший дикими маслинами террикон, я ощущал, как дрожит, колеблется словно маятник, внутри меня связь с простыми, привычными с детства видами, такими, как этот террикон, как пыльные абрикосовые деревья вдоль дороги, колеблющиеся от раскаленного воздуха волны степных трав, и незаметными обычно моментами, из которых и складывалась жизнь.

Совершенно отчетливо понимал я, что пусть годами ограниченный линией боевого соприкосновения с одной стороны и цепочкой контрольных пунктов въезда и выезда с другой, мой край был маленьким, по столичным меркам неказистым и уж точно некомфортным – без круглосуточного миндального кофе, кондиционера в автобусах и даже без возможности пойти с детьми в кинотеатр, но я до такой степени сросся с ним, что давно стал просто его малой частью.

И если уехать отсюда, выдернув себя по живому, бросив все, чем жил последние годы, то что тогда от меня останется, и нужно ли будет это оставшееся хотя бы для чего-нибудь?

– Как-то так, – скорее себе подытожил размышления.

Не глядя на меня, Ратник сдержанно кивнул.

Дальше мы ехали почти молча, Ратник после целого дня в пути сосредоточенно смотрел на дорогу, изредка поругиваясь, резко разворачивал руль, чтобы ужом просочиться между давними, местами засыпанными щебнем и песком колдобинами.

Я вцепился в ручку, расположенную над дверью, при вихляющих поворотах уазик дергало, когда машина оказывалась на кочке, я подпрыгивал на сиденье, рюкзак звенел упакованной в нем фамильной посудой из нержавейки.

Выскочив с проселка на недавно покрытую свежим асфальтом дорогу Ратник прибавил газу. «Буханка» легко понеслась вперед, и минут двадцать спустя, вместе с наступившей темнотой мы оказались возле моего дома.

От предложенного душа и ужина Ратник неуверенно отказался, пообещав обязательно быть завтра к обеду.

Дома, переступив порог и обняв отца с дочерью, я ощутил, как трехнедельная усталость, ручейком поднявшись от ног, захватила и сковала меня целиком.

Разобрав рюкзак, закинув пропахшую потом и костром форму в стиральную машину, постояв под горячим душем, наполненным ярким светом и ароматом персикового шампуня, я добрался до кухни.

На столе уже была глубокая миска, расписанная по кругу разноцветными волнами, которые, казалось, создавал распустившийся на дне цветок то ли мака, то ли пиона.

Маша налила в миску суп, сваренный по измененному ею рецепту моей бабушки, – в прозрачном бульоне вместе с треугольниками куриных крыльев плавала цельная, размером с грецкий орех картошка, бочонки моркови в мизинец длиной, крупные лепестки сладкого перца и грозди маленьких томатов.

Наполнив миску чуть больше, чем наполовину, до третьего вала разноцветных волн, дочь стала рассыпать по поверхности супа мелко нарезанные петрушку и укроп, после чего в прозрачный стеклянный полубочонок выдавила из пакета охлажденную сметану.

Я присел спиной к окну на приземистый деревянный табурет. У нас таких было три штуки, они напоминали трофеи, принесенные сказочной Машенькой из негостеприимного медвежьего дома. Второй табурет я поставил рядом, надеясь, что дочь скрасит мне ужин рассказом о местных новостях. Наполнив цветастую кружку из белой керамики насыщенно-красным компотом, Маша юркнула к себе в комнату, готовиться, так и не объяснив к чему именно. На внезапно освободившийся стул тут же запрыгнул Леопольд, наш кот, который, когда дома нет гостей, отзывается и на Лепу. Выразительно заглянув в глаза и пару раз моргнув, он доверчиво положил голову на край стола. Отщипнув от куриных крыльев кусочки мяса и уложив их на бумажную салфетку, добавил туда же холмистую кляксу сметаны и подвинул коту. Неуверенно оглянувшись – есть со стола ему не полагалось, – Лепа уперся в стол передними лапами, и мы стали ужинать.

Основной свет в кухне был выключен, горела лишь тусклая лампочка кухонной вытяжки, но в хорошем ужине видеть то, что ешь, совсем необязательно. Суп получился как раз такой, как нужно, ароматный и сытный, доев его, собрав и на всякий случай отодвинув от Лепы куриные кости, я откинулся на прохладную сейчас плитку стены, настраивая себя на то, что вначале обязательно наведу порядок и только потом доберусь до дивана, где открою глаза не раньше чем через восемь часов. Размякший от сытости кот разместился поудобнее на табурете и начал вылизываться, приближались ночные сон, тишина и прохлада.

Шорох в полумраке коридора первым услышал удивленно вытянувший мордочку Лепа, а я неуверенно дернулся на табурете, сосредоточив полусонный взгляд в глубину. В вечерней полутьме, особенно если долго спать урывками, померещиться может всякое, и все же увидеть перед собой кикимору я никак не ждал. Встречаться со сказочной нечистью мне раньше не приходилось, и все же она представлялась куда меньших размеров, может быть, раза в два больше Лепы. Стоявшая в коридоре кикимора была почти с меня ростом, укутанная в накидку из травы и болотной тины, она молча переступала по полу покрытыми грязью ногами. Волос ее не было видно, длинный, заостренный нос она подняла кверху, видимо, втягивая ароматы прошедшего ужина. Скошенный книзу широкий рот с узкой темной полоской губ казался упавшим в грязь молодым месяцем. Близко посаженные, подслеповато запавшие глаза ее смотрели искательно, словно она пыталась выбрать из меня и Лепы.

– Сидите тут, бездельничаете, – затянула она положенную в сказках приговорку, – а на балконе срач, не зайти, не выйти.

Голос ее, по-вороньи крикливый, был надсадно-хрипловатым, казалось, что она простужена, при разговоре по-старушечьи придыхала. Знать, для бесед с такими, как я, принято направлять нечисть уже пенсионного возраста.

– Соберешься вот, уедешь не пойми куда и неизвестно насколько, и ищи тебя потом, свищи, – сипло продолжала она, – а срачик-то только прибавится. Как быть? Может, мне кота твоего забрать, – посмотрела она на оторопевшего Лепу.

Балкон я собирался разобрать уже давно, скопившийся там за зиму хлам и вправду мешал всем, но такое необычное напоминание заставило подумать о встрече с психиатром. Я потряс головой и щелкнул себя по носу, кикимора стояла на месте и даже скривила растянутый рот в подобие улыбки.

Я где-то читал, что в разговоре с нечистью главное избегать мата и стараться не кричать. Первое мне в принципе удалось, но вскочил я так стремительно, что Лепа, оказавшийся между двух огней, юркнул под стол.

– Слушай, нечисть, – распаляясь, я все же старался сохранять терпение, да и не каждый день приходится разговаривать с кикиморой-пенсионеркой, – это моя семья, мой дом, мой балкон, и я сам разберусь, что и когда мне делать. И передай там, – я ткнул пальцем в пол, срываясь на крик, – что это мой город, мой край, и я никуда, слышишь, никуда и никогда, чума ты болотная, отсюда не уеду.

Мне стало легче, качавшийся весь день в голове маятник стал неподвижным, и ощущение покоя стало накатывать приятной волной, изгоняя страх перед неожиданной гостьей.

Внезапно в голове мелькнуло, взявшись ниоткуда, что нечисть должна бояться соли.

– И хрен тебе на все рыло, а не Лепу. – Схватив пузатую деревянную солонку, я запустил ее в потолок, соль упала на кикимору белой россыпью.

Кикимора завизжала удивительно знакомым голосом и с криком: «Дедушка!!!», метнулась прочь из коридора.

С мыслью, что и у кикиморы есть дедушка, я почти было присел, когда в кухню влетел мой отец, размахивая поднятыми вверх и согнутыми в локтях руками.

– Совсем рехнулся? С катушек слетел? Ты что устроил? Ты что, Машу не узнал? – вот, оказывается, какой дедушка у кикиморы.

Охватив ладонями голову, сквозь нахлынувший стыд, я старался не рассмеяться.

Вспомнилось, что Маша с такими же начинающими актерами школьного театра готовила сказочную постановку, с которой планировали они ходить по окрестным детским садам.

Поскольку роли всевозможных принцесс, феечек и красных девиц ни один режиссер не дает Маше по справедливости, ей досталась роль кикиморы, чему она даже обрадовалась.

Потом выяснилось, что неделю она по вечерам из обрывков маскировочных сетей, желатина, картона, пищевой пленки, пены и красок, а также непонятных мужской мысли косметических приспособлений создавала этот реалистичный, испугавший меня образ.

Оставался самый сложный для нее вопрос – создать кикиморе голос. Понятно, что услышать настоящую кикимору в нашей семье никому не доводилось, знакомые тоже ничем помочь не могли, поэтому она представила, как могла бы говорить одинокая, живущая на болоте, всеми нелюбимая старушка, которая борется за чистоту в чужих домах.

Тогда же родился в ее голове этот короткий монолог – на балконе были завалены ее любимые роликовые коньки, к которым не было никакой возможности подобраться.

Желание спать сгинуло, словно болотный туман под лучами утреннего солнца. Прихлебывая наполненный кислинкой ягод компот, под контролем разлегшегося на подоконнике Лепы я перебирал балконный хлам, из хаоса создавая пространство. Успокоившаяся и довольная Маша пересказывала мне дворовые и школьные новости, привыкший к долгим разговорам в очередях за документами папа рассказывал Маше, как еще изменить голос, чтобы посильнее нагнать жути на детишек.

Мне было легко, радостно и спокойно: я никуда не еду и не хочу перемен в своей жизни, я занят своим, пусть маленьким, но нужным делом, и перед тем, как окончательно улечься спать, обязательно напишу об этом Роману и Алексею.

Подумав, я посоветовал Маше отдать кикиморе свой, звонкий и льющийся голос, ведь вовсе не нужно, чтобы ее боялись, она же добра желает, да и симпатичная по-своему, и пусть у нее спутник будет – рыжий кот.

Идея ей понравилась, и она решила, что Леопольд будет выступать в тельняшке, кот в сапогах уже давно не актуален.

Уже засыпая, вспомнил, что завтра на обед приедет Ратник – на нем новый образ и попробуем.

Январским вечером две тысячи семнадцатого года мы с сыном остались дома вдвоем. Была суббота, преддверие редкого выходного. Вернувшись со службы, уже в темноте я отвез жену и дочь на вечерний автобус до Краснодара, они ненадолго уезжали к родственникам.

Когда вернулся, мы с Вовой немного побродили по заметенному снегом детскому городку, побросали снежки в узкие бойницы башен замка из красного кирпича – там держали оборону злые морозные духи. Снежные шары летели точно в вытянутые вертикально глазницы окошек, выгнать духов совсем нам не удалось, но напугали мы их, видимо, основательно – ветер стих, и сверху хлопьями посыпал снег.

В городке темно, уличные фонари выключены, колодец двора освещается окнами квартир. Топая по снегу, Вова вытягивает вверх подбородок, пытаясь увидеть своих друзей, таких же, как и он, малышей.

Недалеко от нашего подъезда к подвалу рывком метнулась серая тень и замерла, прижавшись к стене дома.

– Мурка! – Вова дернул меня за руку.

Взяв его на руки, я прижал сына к себе:

– Нет, малыш, нет, Мурка ушла и больше не вернется, это другая кошка.

– Идем, это она. – Вова настойчиво тянул меня к отверстию в стене.

Вынув из кармана фонарик, я направил луч на серое пятно внизу стены, осветив недовольную кошачью мордочку.

– Видишь, это не Мурка, пойдем домой, малыш.

Завтра к нам приедет мой отец, я останусь заниматься домашними делами, потом, если повезет, поработаю над кандидатской, а два Вовы – большой и маленький, взяв термос, пойдут гулять – кататься на санках в полной ямами и холмами балке, в дно которой вмерз ручей.

Потом, когда минует полдень и алое солнце начнет клониться к горизонту, в парк больницы, расположенной рядом с нашим домом, выйдет худенькая Диана, с тремя пушистыми хаски.

Мой отец, большой Вова, как называют его в семье, из брезента и дерматина сделал собачью упряжку. Маленький Вова может стоя уткнуться лицом в черный собачий нос, те фыркают, щурятся, облизываются сами и облизывают его, всем весело. Построившись в колонну, собаки бодро тянут санки, в которых сидит маленький Вова, Диана и большой Вова бегут рядом. Проехав через заросший тополями парк и лихо обогнув двухэтажное здание детской поликлиники, покрытое облупившейся плиткой, упряжка выезжает на берег скованного льдом пруда, где сходство с тундрой становится полным.

Все это мы с Вовой обсуждали, когда он, уже закутывался в одеяло, готовясь засыпать. Вдруг он сел в кровати и сосредоточенно посмотрел на меня:

– Папа, а что тебе снится?

Спал я мало и почти без снов, да и те, что вспоминались утром, обсуждать с ним на ночь точно не стоило.

– Не помню, малыш, да и редко мне сейчас сны снятся.

– А ты знаешь, откуда они берутся? – Вова с надеждой глядел на меня.

Моих знаний в нейрофизиологии точно не хватит на то, чтобы объяснить ему природу сна, а выдумать что-то простое, интересное и понятное ребенку, такое, чтобы он потом рассказывал об этом во дворе, как это делал для меня мой отец, я не сумею, во всяком случае быстро.

Служебной мелодией запищал телефон.

– Слушаю, – выдохнул в трубку.

На часах двадцать один сорок, все задачи на сегодня выполнены, фельдшеры мои о происшествиях не докладывали, значит, случилось что-то срочное.

– Я Факел, я Факел, – голос дежурного по части был торопливым, видимо обзвонить всех нужно было очень срочно, – команда сто сорок пять. Как принял, повтори?

– Команда сто сорок пять, команда сто сорок пять, принял в двадцать один сорок, принял в двадцать один сорок, – так же дублируя фразы, подтверждаю сигнал боевой готовности.

Сына оставить не с кем, поэтому быстро заправив кровать, одеваю Вову, беру с собой банки с фруктовым пюре – гуманитарная помощь МЧС России, книжку детских стихов про другую жизнь, где все рады и все всегда заканчивается хорошо – картинки с улыбающимися людьми и зверятами этому подтверждение, и звоню Ратнику.

Времени в обрез, ехать далеко, он будет через десять минут, сложив вещи в рюкзачок и выключив свет, мы выходим из квартиры.

– А вы людей в боевой приказ подавали? – Ратник смотрит на засыпанную свежим снегом дорогу.

Боевой приказ, предчувствуя возможное оживление противника на нашем направлении, готовили на неделе загодя, каждая из служб подавала в него тех, кому сегодня предстояло уехать.

На большой карте, обтянутой скотчем, чтобы легче было оперативно менять обстановку, специальным фломастером были нанесены синие позиции противника, совсем близко красным были обозначены наши позиции. В развалинах рудоуправления, почти прижавшись к террикону, развертывался наш медицинский пункт, от которого, огибая террикон, тянулся извилистый и затяжной даже на карте эвакуационный маршрут. Предыдущие маршруты, более прямые и короткие, имели много уязвимых мест, уже пристрелянных противником, поэтому эвакуация превращалась в охоту. Улизнуть невредимыми зимой и по снегу казалось маловероятным. Да и основным средством эвакуации была единственная наша санитарная «буханка», на ней не погоняешь, и риск встретить ДРГ, возникающую из ниоткуда, опять же никто не отменял.

Для двоих фельдшеров, которые поедут в этот раз, риск возрастает многократно. Случалось и раньше, что с господствующей высоты противник пристреливался прямиком по едущим по дороге машинам.

Заварив в бортах отверстия от осколков, наш водитель Саша длинными шпильками прикрепил снаружи шахтную транспортерную ленту, под которую он поместил толстую слоистую фанеру – пригодились подобранные неизвестно где двери от старого шкафа.

От пуль такая самодельная модернизация уберегала, что до осколков – оставалось только надеяться, обстреливать единственный санитарный автомобиль на полигоне я не решился.

– Подавал, конечно, и они об этом знают, поэтому приедут уже собравшимися, остальные по графику в медпункте на усилении остаются.

О том, что в неблагоприятном случае усиление становится заменой выбывших, я промолчал, да и Ратник знал это не хуже меня.

Говорить было не о чем, дел обоим предстояло много, возникшую тишину разрядил тихо сидевший у меня на коленях Вова:

– Дядя Вова, а откуда берутся сны? Вы знаете?

– Это вопрос, чтобы узнать или чтобы меня, старого, проверить? – хитро прищурившись, Ратник улыбнулся маленькому тезке.

– Чтобы узнать, конечно, – Вова говорит с пришептыванием. – Вы же вон в очках, значит, много читали, совсем как мой дедушка.

– Молодой человек, – тоном доцента на пересдаче начал Ратник, потом в его стриженной вечным ежиком голове все же сложился смысл сказанного, он доверительно улыбнулся и заговорил уже как одесский подпольщик, кем и был когда-то. Я тебе все сейчас расскажу, но это такая тайна, за которую ты только своим рассказать можешь, и то если в темноте и под одеялом. Для других можешь обувать корову в лапти, не знаю и все, узнаю – напишу письмо и пришлю по почте. Ты готов?

– Готов, – заговорщический шепот Вовы неслышен из-за шума двигателя, поэтому он кивнул. – Я никому не скажу, только маме, Маше и дедушке, но они ведь свои.

– Согласен, им можно. – Ратник сглотнув слюну, протер лоб. – Короче, слушай – сны людям летучие мыши приносят.

– Как это, летучие мыши? – От удивления Вова едва не встал во весь рост в узкой пассажирской нише.

– Ну как, они вечером собираются, у каждого мыша или мышки котомочка есть, они туда сны как сетку или занавеску, вот, так точнее будет, сворачивают и прячут, а еще они фонарик берут. Прилетают и на окне сны развешивают, да, а перед тем, как развесить, встряхивают, иначе сон спутается и страшным получится. Луна светит – ты сон и видишь, а если небо в тучах или момент особенно интересный, тогда они фонариком подсвечивают, чтобы лучше видно было.

Мы с Вовой вдвоем сидели, открыв рты.

– Я даже представить себе такое не мог, – выдохнул я наконец.

У Ратника трое детей, которых он уже давно видит ненадолго и только по ночам, в экране мессенджера, но у него откуда-то есть столько ответов на все детские вопросы, что бывают куда сложнее тех заморочек, которые взрослые сами себе придумывают.

– А перед тем как получить допуск к полетам со снами – оказывается, и такое есть, – все мышата ходят в специальную мышиную школу, потом на практику летают, затем экзамен сдают и только тогда уже получают свою котомочку, фонарик и набор для изготовления снов.

– Дядя Вова, а ко мне один мыш прилетает или разные?

– Вот этого я, малыш, не знаю, а тебе это важно?

– Так ведь зима на улице, холодно ему, и он же маленький, я с мамой поговорю, она ему жилетку свяжет и шапочку, – Вова уже настроился позаботиться о летающем труженике сна. – А если форточку открытой оставить, он домой залетит? Ему можно угощение оставить?

– Ну, это вряд ли, – Ратник выкручивался, на ходу придумывая новые детали. – У мышей специальная инструкция есть. Им запрещено вступать с людьми в контакт и тем более принимать подарки. Они очень тщательно скрываются, чтобы никто их работу не увидел.

– А откуда вы тогда все это знаете?

Ратник перебирал губами в поисках правдоподобного ответа, который никак не хотел находиться, и посмотрел на меня.

– Малыш, дядя Вова сказал ведь, что это тайна, а серьезные парни свои источники информации не выдают, – заговорщически подмигнул Вове, – правда, ведь Владимир Иванович?

Он с серьезным видом кивнул.

Проехав еще несколько минут по свежим колеям, мы оказались перед высокими воротами контрольно-пропускного пункта. Доложив дежурному о прибытии, мы поднялись на третий этаж штабного здания. Во всех кабинетах уже кипела работа, но окна здания снаружи темны, они наглухо закрыты специальными шторами, у нас светомаскировка.

Кабинет Ратника рядом с моим, дальше палаты медицинского пункта. Вову укладываем в спальный мешок на разложенном диване. В кабинете у Ратника включена настольная лампа, Вова скорее заснет под ее мягким светом, экран монитора развернут от дивана, в его отблесках лицо Владимира Ивановича становится бледным, ему, как и мне, спать сегодня вряд ли придется.

Спасибо этому дому, собираюсь и иду в свой кабинет.

В кабинете, рассевшись на расставленных вдоль стен кушетках, меня ждут фельдшеры.

Я принципиально называю их коллегами, как и любой начмед, без них я пустое место, и обычно наши совещания больше напоминают пятиминутки в районной больнице.

Но сегодня все пройдет по-другому, и я, внутренне сжимаясь, начинаю напускать на себя официоз.

– Здравия желаю! – заявляю с порога.

– Дожили, командира нашего подменили! – Это Мама Люда, фельдшер штурмовой роты, до войны специалист по медицинской реабилитации.

– Так, сегодня у нас все по-военному, долго объяснять не могу и в споры вступать не буду, – эту часть я проговорил на одном дыхании, дальше предстояло главное, – довожу свое решение: график выездов в связи с обстоятельствами меняется – сегодня убывают Крест и Сокол, они были оповещены заранее и прибыли уже с вещами, я правильно излагаю?

– Так точно, – тихо ответил Сокол, молодой фельдшер, до войны работавший на скорой помощи.

– Должны были ехать я и Лиса, что поменялось? Нам не доверяют? Или девочкам на войну нельзя? – резко встав, спросила Зеленка, фельдшер разведроты, до войны манипуляционная медсестра неврологического отделения.

– Тишина, и ты, концентрат зла, нервы мне и другим не накручивай. Решение я принял, исходя из возможного изменения обстановки, и менять его не буду.

Крест, пожилой уже фельдшер ремонтной роты, до войны заведовавший медицинским пунктом одного из заводов, елозил по кушетке, не отрывая от меня глаз.

– Слушаю, – выдохнул я.

Крест, несмотря на зрелый возраст, регулярно загонял медслужбу в ситуации, которые иначе как детскостью его характера объяснить было невозможно. Не так давно мы ждали большую проверку в штатском, которая должна была начаться как раз с территории ремонтной роты, где также находились продовольственный и вещевой склады. Комиссия неспешно подходила к КПП, перед которым Крест раскладывал по мискам сдобренную паштетом кашу – корм для окрестных собак, которые по ночам выполняли функцию нештатных сторожей.

– Собак подкармливаете? – елейным голосом спросил старший из проверяющих.

– А как их не кормить, они ведь нас охраняют, да и придут к нам сейчас большие гости, а собачки на них лаять будут, те и рассердятся, будет нам небо с овчинку. Да и паштет этот, кроме собак бездомных, никто и не ест ведь, вы его состав посмотрите.

На банке паштета был нарисован откормленный гусь, под которым красовалась надпись «Паштет из гусиной печени», с обратной стороны жестянки мелким шрифтом был пропечатан состав: мука кукурузная, шкурка свиная, шпик свиной, дальше шел список красителей и консервантов. В сопровождении приветливо виляющих хвостом собак и трясущегося начальника продовольственной службы комиссия осмотрела склады, написала акт без замечаний и уехала.

Нас даже не пороли, Креста наказывать, это как небо красить, начнешь да себя же и измажешь, начпрод пытался было начальственно открыть рот, но ремонтники, крепкие мужики, пообещали ему же весь этот паштет и скормить. Паштет в конечном итоге оставили для питания собак, по предписанию комиссии им даже купили ошейники с бляхами и построили будки, которые Крест собственноручно покрасил в зеленый цвет.

– Вы, девочки, товарища старшего лейтенанта тоже поймите, – Крест запинался, с острасткой поглядывая на Зеленку, – у меня ведь семьи уже нет, а у Сокола еще нет, а у вас у каждой дети, случись что – как им без матери? В армии, конечно, у всех обязанности одинаковые, но тут прав командир, ехать нам нужно.

Зеленка опустилась на кушетку, покусывая тонкие губы.

– И хватит по этому вопросу, коллеги, – вернулся я в привычное состояние, – теперь по делу: готовим машину, собираем коллег в дорогу, проверяем и закладываем на резерв укладки. Времени на все час, потом Лиса и Зеленка остаются здесь, остальные по графику их меняют.

Все же простота души – великое дело, и я благодарен Кресту за то, что он так ясно объяснил всем, что мужчин в медслужбе кроме меня только двое, они и поедут рисковать своей жизнью туда, куда меня приказом пускают только с кратковременной проверкой – «врач у нас один, его беречь нужно». Потому что они настоящие и самое важное понимают без слов, хотя и не похожи на ухоженных парней в дорогом тактическом камуфляже, с надменным видом пьющих кофе в центре города, нагоняя шороха на посетителей кофеен киношными историями.

Совещание закончилось, все стали расходиться, я открыл ключом из связки, прикрепленной цепочкой к поясу, ящик стола, достал откуда другую связку ключей и пошел к Ратнику. В самом конце его кабинета, который до войны, видимо, служил чем-то вроде буфетной, была большая кладовка, которую наш водитель Саша называл «кайбаш», а любящая порядок Зеленка именовала хранилищем.

Дверной проем и саму дверь Саша укрепил металлическими пластинами, на одной из которых Зеленка краской вывела «Склад медицинского имущества».

Хранившееся там добро к медицине имело отношение довольно опосредованное, поэтому перед проверками часть нажитого мы прятали по укромным местам других служб, в складе оставались только аптечки, санитарные сумки, носилки, эвакуационные лямки, гигрометры, пара складных столов и палатка с нашитыми на ней красными крестами, из которой на полигоне мы развертывали для приезжего начальства медицинский пункт, расставляя все по прилагающийся схеме.

После окончания войны я обещал торжественно подарить палатку Зеленке, она собиралась ездить с мужем на рыбалку, использовать палатку в реальных наших условиях было где-то между безрассудством и придурью.

Тихонько открыв замки кладовой, я достал новый автомобильный аккумулятор, пару новых радиостанций, антенны и батареи к ним, фонарь-колонну, работающий в нескольких режимах, и нашу особенно хранимую ценность – два трофейных бронежилета и шлемы, которые я выменял на такие же трофейные спальные мешки.

Это добро, которое нигде не стояло на балансе, а потому и тщательно пряталось от проверок, я берег для особенно важных выездов, мелочей там не бывает.

Ратник помогал, переносил вещи и аккуратно раскладывал их возле двери. Последним из кладовки я достал небольшой рюкзак, в котором был аккуратно упакован носимый запас продовольствия – несколько банок тушенки, пачки с галетами, сгущеное молоко, кофе и джем.

– Может, еще сала добавить, я поделюсь, как зимой в степи без сала? – Вова уже спит, и придушенный шепот друга я разбираю с трудом.

Мне почему-то представилось, что шепотом он говорит еще и от страха быть услышанным салом, которое соберется и убежит в потемки из старенького холодильника с откидной ручкой.

Я беззвучно смеюсь и рассказываю ему об этом, потом добавляю, что если нас услышат летучие мыши, то точно утянут сало и устроят пирушку на ближайшей ветке.

Он смеется в ответ, мы не одну неделю, как говорят, «на изжоге», угрозу вражеского наступления предполагали уже давно, разведка видела, кто и с чем стоит на другом берегу небольшого водохранилища, которое сейчас сковано крепким льдом, поэтому мы и пытаемся шутить, чтобы сделать необходимый для эффективной работы запас эмоций.

В дверь коротко постучали, Ратник, открыв, прикладывает палец к губам:

– Тихо, у нас ребенок спит.

В кабинете появляется Учитель, до войны преподававший географию и черчение, у нас он топограф – карты и изменение обстановки на них – его рук дело.

– Как знал, что тут будешь, ты своим карту передал?

Рабочую карту начальника медицинского пункта с нанесенными на нее топографическими знаками и нашими задачами на эвакуацию я отдал Кресту.

Картами мы пользовались редко, места все были насквозь известные, Саша в любую точку приезжал с закрытыми глазами, к тому же у него в машине трофейный планшет с навигационной системой.

Киваю и пожимаю протянутую мне руку.

– А кто у вас штору открыл? Почему режим светомаскировки нарушаете? – не сдержавшись, громко спросил Учитель.

В каждой профессии голос поставлен по-особому и выдает принадлежность говорящего. Обладателей раскатистого командирского баса мягкий баритон Учителя возвращает в давно забытое состояние школьничества, и даже командиры штурмовых рот, голосом разгонявшие галок на деревьях, в его присутствии говорили тихо и иногда запинались.

– Это я, – тихо и виновато ответил Вова, – я хотел, чтобы мыш, когда прилетит, чтобы ему удобно было…

– Какой мыш, что удобно? Тебя как зовут, молодой человек? – мягко говорит Учитель, интерес в голосе смешивается с нотками вины за прерванный сон.

– Вова. Ко мне мыш летучий должен был прилететь, показывать сны, я ему щелочку сделал, простите, – уже с виновато-дрожащим шепотом сын прижимается ко мне.

– Ты же не знал, мы сейчас все исправим, и будет порядок, полная светомаскировка. – Учитель плотно задергивает шторы.

– А почему именно мыш, а не мышка? И с чего ты решил, что они сны носят?

– Так ведь понятно же, что к мальчикам летают мыши, а к девочкам мышки, девочкам они совсем другие сны показывают, – Вова вздохнул. – Только теперь он точно даже с фонариком своим мне сон не покажет. Только это тайна, мыши не любят, когда об этом рассказывают.

– Понимаю. – Учитель серьезно посмотрел на Вову и присел рядом. – Знаешь, сон вообще очень сложная штука, кому-то его летучие мыши приносит, а кому-то… Хочешь секрет? Вы не выдадите?

Вова кивнул, я провел сложенными пальцами перед губами и выкинул невидимый ключ, Ратник вздохнул и присел.

Учитель, сняв очки, покусывал дужку, глядя куда-то в себя.

– Так вот, расскажу по секрету, мне сны один филин приносил, исключительно благовоспитанный и начитанный был, у него в дупле своя библиотека была, он даже дневник вел и потом дочке моей сны приносил, пока она не выросла, а затем и внучке.

– А сейчас? Перестал? Улетел куда-то? – от неожиданного конца истории Вова засыпал учителя вопросами.

– На пенсию вышел, наверное, внучка-то у меня выросла, а взрослым сны уже не приносят.

– Это правда? Тебе сны уже не приносят? – Вова смотрел на меня, как казалось, с жалостью.

– Правда, маленький кот, – он не любит, когда его называют котенком, – взрослые ведь во сне просто спят, а ты летаешь, бегаешь, плывешь куда-нибудь, в общем, растешь и действуешь, а взрослые они как будто телевизор в голове смотрят, поэтому им сны носить и перестают. Ты давай ложись спатки – или мышь, или сова, в крайнем случае галка тебе сон точно принесут, мне бежать нужно, а Владимиру Ивановичу работать.

Следующие полчаса я вместе с водителем Сашей устанавливал в нашу санитарную машину новый аккумулятор, проверял, как работает система дистанционного запуска двигателя и пневматический компрессор – колеса на дороге менять будет некогда. Вместе с Соколом и Крестом мы проверяли крепление зимней маскировочной сети и настраивали их радиостанции на частоту бортовой радиостанции автомобиля. На специальные полозья внутри салона поставили носилки, в очередной раз проверили комплектность сумки медицинской войсковой – подарок мне с Большой земли, проверили освещение салона. В плоские канистры Саша залил резерв топлива и спрятал их под скамейками, на место приедут и уберет, возить бензин с собой опасно. Потом Саша прикрепил к фарам специальные отражатели, которые заранее выкрасил изнутри серебряной краской, свет падал прямо перед машиной, издалека он был почти не заметен.

Крест и Сокол, сложив свои вещи в передней части салона, вместе с Сашей пошли получать оружие.

Спустя пятнадцать минут вместе с машиной связи они выехали в место сбора колонны.

Я поднялся наверх, надеясь, что Вова наконец-то уснул.

Когда я, тихонько поцарапавшись в дверь, вошел в кабинет Ратника, то первым делом увидел пустой спальный мешок.

– А где Вова?

– Его Лиса забрала. Она заходила, вас не нашла и увела Вову, – сказал он, сосредоточенно глядя поверх монитора.

– Какая лиса? И почему она в ваш кабинет приходила? – Мне почему-то вспомнилась история маленького принца и колобка, в обоих случаях общение с лисами к добру не приводило.

– Ваша Лиса, Ольга. Она вас обзвонилась, а вы телефон здесь оставили и ушли, хорошо хоть никто другой не звонил.

Я метнулся к своему кабинету. На большой кушетке в головах лежала маленькая подушка в свежей наволочке, в ногах были сложены простыня и синее с тремя черными полосами армейское одеяло. Пахло абрикосовым вареньем из наших запасов, свежезаваренным чаем и зимней свежестью – носом и глазами ощущалось, что у кабинета есть хозяйка.

Сын сидел в моем кресле, которое было поднято максимально высоко, а на сиденье был дополнительно уложен свернутый в несколько слоев спальник.

Вова отхлебывал из моей кружки чай, заедал вареньем и хлебом с маслом.

Вплотную к нему сидела Лиса, фельдшер медицинского пункта, до войны медсестра реанимационного отделения, наш венозный снайпер, с первой попытки безошибочно попадающая в любую вену.

Вова довольно улыбался, видимо, беседа была о чем-то интересном.

– Что, забрали тебя от Владимира Ивановича?

– Да я сам ушел, там как-то не спится – рядом с Лисой Вова пытается сделать вид, что он большой и серьезный парень.

– Собрали укладки? – это я уже Лисе.

– Собрали, сложили, запаковали. Там еще Леша зайдет, вещи мои принесет, он же не знал, что я остаюсь.

Алексей, он же Лис, командует штурмовой ротой, скажи я ему, что Ольга остается на месте, он бы точно как-то да выдал мой замысел, и тогда не видать мне внезапности наскока на совещании. Лиса она на то и лиса, что своего добиваться умеет.

– Оля, давай все проговорим и больше к этому возвращаться не будем. Как тебе туда ехать? Понимаю зачем, но куда? Лису там только тебя не хватало, жить с тревогой, что да как сложится. У него свои задачи, и чем сильнее он ими заморочится, тем вернее целым назад вернется. И да, прости, скажу, как думаю, случись что, Крест его вытянет и вывезет, а ты… Своему помощь оказывать куда сложнее, да и тревога рассудок крадет, руки опускает… А еще будешь ты там, так и точно случится что-нибудь, закон подлости ведь никто не отменял.

– Я понимаю, ты командир, ты как лучше хочешь, а все равно… – Ольга замялась.

– Ты на папу не сердись, он хороший, да и холодно там, темно, зачем тебе куда-то ехать? Уже и автобусы не ходят, оставайся с нами.

Вова своими маленькими пальчиками гладил тонкую ладонь Ольги, пытаясь поймать ее взгляд.

– А здесь я одна как буду? – Ольга смотрела на Вову вздрагивающими глазами, в которых читалось мне, что ей многое хотелось сказать, но уехали Крест и Сокол, а маленькому Вове такого еще не объяснить.

– Пальчики у тебя нежные, и где только взяли такого замечательного мальчишку? – Ольга улыбнулась и подмигнула Вове двумя глазами сразу. Ее карие глаза с чуть приподнятыми кверху уголками, которые она подчеркивала тонкими стрелками, делали ее взгляд похожим на лисий, взбитое каре рыжих волос, острые скулы и прямой, чуть вытянутый нос дополняли это сходство.

Вова раскраснелся и заулыбался, и я внезапно понял, что врут сказки, не ест лиса никаких колобков, все это вымыслы завистливых обитателей персональных берлог с увесистыми задницами, а сидит она в норе, ждет возвращения усталого лиса и надеется, что избежит он собак, капканов и охотников с ружьями. Поит колобка чаем с вареньем и готовится его спать укладывать.

Вова слез с кресла и подошел к Ольге:

– А пойдем ко мне жить? У меня камин есть и диван, и книжки с картинками, и шкаф с большим зеркалом. Меня завтра дедушка заберет, я тебя на санках покатаю, а потом телевизор посмотрим, – выкладывал Вова одно предложение за другим, – и ты у нас не одна будешь, мы вместе будем.

– Как к тебе? – На скулах Ольги секундой вспыхнул румянец и глаза, широко раскрывшись, блеснули зрачками, все же не каждый день делают такие предложения.

Но Лиса, она и есть лиса – пытается говорить с Вовой на его языке: – А что твой дедушка скажет? А мама с сестрой? А вдруг они меня выгонят?

– Как выгонят? Ты им понравишься, я их попрошу, – Вова пытается держаться солидно, но выглядит явно неуверенным, – а если не получится, папа их попросит, у него не выйдет – мы дядю Вову, Ратника позовем. Тогда они точно согласятся.

– Ну а если все-таки не пустят? Скажут – собирай свои вещички и ступай откуда пришла. – Ольга смотрела на Вову так, что я даже начал верить в возможность такого разговора.

– Тогда я сюда, к тебе перееду, будем тут жить, чтобы тебе грустно не было, – Вова, видимо, всерьез собирался совершить первый в жизни решительный поступок, – я книжки привезу, альбом, фломастеры, телевизор у дедушки попросим, он его все равно не смотрит.

Ольга растерялась, не зная, как вывернуться из сложившейся ситуации, забота Вовы была ей явно приятна, но нужно было придумать такой ответ, который и убедит малыша, и не обнулит его детский порыв. Прищурив глаза, она улыбнулась:

– Ты добрый парнишка, Вова, я рада, что мы познакомились. Ты пей, пожалуйста, чай и ложись спать, время позднее. А про следующие дни давай так решим – если захочешь, будешь приезжать ко мне в гости, я для тебя гостинцы готовить буду. Будем с тобой чай пить, да новости друг другу рассказывать. Что скажешь? – Ольга улыбнулась так открыто, что по лицу Вовы снова стал растекаться румянец.

– Я согласен, – улыбнулся он в ответ. – Мы тебе обязательно варенья привезем, бабушка его много сварила.

В кабинет без стука ввалился Лис, огромный парень с открытым добродушным лицом и густыми рыжими волосами с обильной проседью. Он уже обтянут бронежилетом, в разгрузочных карманах которого заботливо сложены необходимые для штурмовика жгуты, турникет, фонарик, тросы с карабинами, отдельно в подсумках упакованы запасные магазины к автомату. В руке у него небольшой рюкзак с Ольгиными вещами.

– Здесь остаешься? – Лис пытается говорить ровным голосом, но скрытая радость все равно слышна.

– Оставляют, – потупившись, поправляет его Ольга.

Им сейчас хочется остаться одним, это нужно хоть ненадолго, потому, что максимум через полчаса выезд, а когда он вернется и каким, об этом и думать сейчас не стоит.

Забираю со стола варенье, беру на руки разомлевшего Вову:

– Пойдем, маленький кот, дядю Вову вареньем угостим, он, знаешь, как обрадуется, через полчаса вернемся, глядишь и уснешь.

Здоровенный Леша способен по шагам что на карте, что на местности разложить любой штурм, зажгутовать и вытянуть раненого. Он запросто придумает маневр, который позволит его людям заскочить в здание или опорник, пройти их и остаться невредимыми.

Вова с интересом рассматривает Лиса, тот протягивает ему широкую ладонь, которую тот пожимает двумя ручонками.

– А ты не знаешь, кто детям сны приносит? – в лоб спрашиваю Лиса.

– Ангел-хранитель, кто же еще? Он крыльями взмахнет и сон навеет, – так же в лоб отвечает он.

Все-таки в окопах атеистов нет, а среди штурмовиков и подавно.

– А вам тоже приносит? – с надеждой спрашивает Вова. Похожего на былинного богатыря Лиса он решил называть «вы».

– Конечно, приносит, мне ведь три года и много-много месяцев, – смеется Лис.

Нам однозначно пора, обняв Алексея, мы уходим без пожеланий, штурмовики народ суеверный.

Усадив нас на диван, Ратник взял свеженапечатанные документы и убежал. Вова, позевывая, спрятался в спальник. Я присел рядом.

– Знаешь, папа, я думаю, что мне сны Мурка приносила, она всегда рядом ложилась, мурлыкала, и я сразу засыпал, сны всегда хорошие снились.

Я сидел рядом, свесив кисти рук с коленей, не зная, где взять смелости сказать ему, что Мурки больше нет. Первое время, когда мы придумали для него историю о том, что Мурка убежала, он часто просыпался, звал кошку, временами мы одевались и глубокой ночью шли на улицу искать ее, распугивая светом моего фонаря уличных котов. Потом он как-то притих, только стал хуже засыпать, подаренную ему плюшевую серую кошку он отдал сестре. Вова сам выстирал и всегда держал рядом с собой небольшую подушку, на которой спала Мурка.

Сейчас он сел рядом и прижавшись посмотрел на меня:

– Я знаю, что Мурка сейчас на радуге и ей там хорошо.

Стыд волной окатил меня:

– А откуда ты знаешь?

– Мурка никогда бы от меня не убежала, она всегда рядом была, даже когда заболела, ложилась рядом, прижималась ко мне и мурлыкала. Она просто ушла на радугу, и ей там хорошо, она там здоровенькая.

Он тихо вздрагивал, я прижался к малышу и молча гладил его по голове и спине, пока дрожь не ушла из маленького тельца.

– Давай спать ложиться? А сны нам с тобой сегодня обязательно принесут, хорошие.

Вова сонно кивнул, я повернул стул к нему и стал тихонько говорить, что это хорошо, когда в доме есть кошка, что коты дружат с домовыми и не пускают в дом злость и ссоры, что у меня был маленький рыжий кот, которого звали Пипоня, и когда он ушел на радугу, дождавшись моего возвращения из дальней поездки, я неделю не мог найти себе места. Поэтому мы обязательно встретим своего котенка, точнее, это он нас найдет, пушистый малыш с улицы, который будет видеть и любить в Вове своего Человека.

Когда я замолчал, Вова тихонько посапывал, свернувшись маленьким клубочком внутри спальника.

Я много еще бегал по разным делам в ту ночь. Я успел уложить Ольгу спать на кушетку, помог Учителю склеить и покрыть прозрачным скотчем огромную карту, отправил отчет в оперативный штаб, потом только дождался от Креста и Сокола сообщения, что они прибыли и разместились.

Вернувшись в кабинет, я уселся в кресло и развернул его к широкому окну. За время, проведенное впроголодь в беготне на морозе, тело, спрятанное под несколькими слоями термобелья, начало ныть и покалывать ледяными искорками. От окна, под которым дышала теплом большая батарея, веяло отдыхом. День вчерашний уже сменился днем сегодняшним, пальцы стали теплеть, дыхание стало реже, а глаза, моргнув, уже не хотели открываться.

На широкий подоконник снопами ложился лунный свет. Глаза мои стали закрываться, и мне показалось, что к окну подлетел и посветил мне в глаза крошечным фонариком летучий мыш. Аккуратно забравшись в приоткрытую форточку, он положил на подоконник маленькую котомочку и помахал куда-то крылом. Тотчас же, словно ждала его, на подоконник вскочила небольшая кошечка. Изящно потянувшись, она подбежала к мышу и ткнулась носом в его нос. В лунном свете ее шерстка казалась мне серебристой, она приподнялась на задние лапки и закружилась вместе с мышем в танце. Они скользили по подоконнику, лапка касалась крыла. Увидев меня, мыш помахал мне, а кошечка присела в кокетливом реверансе. Улыбнувшись в ответ, я почувствовал себя ребенком, получившим билет в сказку. Издалека донеслось совиное уханье.

Я проснулся от пиликающего смартфона жены. Под эту музыку в моем детстве школьник Коля Герасимов летел над Москвой будущего, чтобы потом победить космических пиратов, скромных и застенчивых по меркам нашего времени.

Как и у всех, кто носит форму, телефона у меня два. Один простенький, с кнопками, из всех развлечений только возможность перечитать СМС от родных. Смартфон нельзя даже заносить на службу, каждый месяц я ставлю подпись в ведомости о том, что я это знаю, помню и обязуюсь безоговорочно выполнять. Смартфоны злостных нарушителей этого приказа толстыми гвоздями прибиты к специальной доске на нашем КПП. Так и живем, словно в двух мирах, при этом мир внутри службы куда ярче и богаче окружающего внешнего мира, просто рассказать об этом нельзя. Противник тщательно изучает социальные сети, война идет по всем направлениям, расслабляться приходится тоже с оглядкой.

Подруга жены, с которой они вместе работают в одной школе, глотала слова и безостановочно извинялась. Ее муж, артиллерист-реактивщик, прошедший ополчение и ни дня не снимавший зеленый китель, умер. Четыре года назад, в октябре две тысячи девятнадцатого в небольшом кофе мы праздновали их юбилей, и он увлеченно объяснял мне, почему реактивная артиллерия мощнее ствольной, и почему враг их так не любит и боится. Крошечный осколок сброшенного с беспилотника фугаса подло залетел в заднюю черепную ямку, трое суток борьбы за жизнь, надежд и ожидания закончились.

Тело лучше забрать сегодня, завтра выходной, неизвестно, когда выпишут справку о смерти, и как потом хоронить, тоже неясно.

Жена вопросительно смотрела на меня, раз глаза открыты, значит, должен соображать.

Справку о смерти отдадут утром, одежду нужно передать в патанатомию, умерших в больнице вскрывают там, с похоронными службами лучше связаться сейчас, чтобы сегодня все успеть.

– Хорошо, хоть выходной у меня, полдня перед нарядом, – говорю ошарашенно смотрящей жене. – С добрым утром.

Справку, ЗАГС и одежду возьму на себя, с похоронными службами жена созвонится. Живем мы рядом, сейчас соберемся, отведу Юлю за полквартала, вещи к утру сами себя не соберут.

– А где его хоронить будут? – половина кладбищ сейчас засыпана противопехотными минами, обильно разбрасываемыми из кассетных боеприпасов.

– Не знаю, наверное, рядом с отцом, – жена пытается настроиться на деловой лад, но по вырванному от ночного сна лицу текут слезы. – Когда это все наконец-то закончится, когда мы уже заживем как люди?

Прижимаюсь к ней, глажу вьющиеся рыжие волосы, ответа у меня нет, да и не нужен он. На неделе ПВО сбила невдалеке от их школы несколько ракет. Детей в школе давно нет, как и воды в кранах, учителя, пересидев полчаса в убежище, привычно вернулись к своей работе.

Год назад, когда в школу, еще минуя фильтрацию, привезли беженцев из Мариуполя, один из них, здоровый повеса, матерясь на искалеченном суржике, прицепился к дежурившей учительнице русского языка из-за отсутствия воды.

Без единого бранного слова, глядя в похабно скользящие по ее телу глаза, худенькая Мария Петровна заставила его вначале попятиться, а затем виляя объяснять, что его неправильно поняли, и у него, менеджера по продажам в автосалоне, сложная психологическая травма.

Накопилось за эти годы в людях – днем живут, сцепив зубы, тянут за себя и за того, кого призвали или сам ушел, а ночью уснуть не могут или плачут вот так, хорошо, если есть, в кого уткнуться.

– И вот еще что, – голос еще дрожит от только что пришедшей в голову мысли, – когда все закончится, я на соседнее кладбище поеду, и не спорь, пожалуйста, я там два года почти не была, то обстрелы, то лепестки эти.

Объяснять ей, что кладбище, на котором похоронена ее мать, еще осенью засыпанное лепестками, так и не расчистили, а сейчас зима с редким у нас снегом, подорваться можно, даже не поняв, на что наступила, не имело смысла. Накопившаяся за годы войны привычка жить, опасаясь за жизнь вначале детей, а потом себя (случись что, кому они нужны останутся), словно лопнувшая пружина разлеталась под давлением прущего изнутри простого ощущения себя человеком.

– Я одна поеду, так лучше будет, а ты домой вернешься, еще не поздно будет, может быть, на прогулку сходите. Я вернусь, тебя в наряд соберу.

А там и день пройдет. Для виду киваю головой, как бы соглашаюсь.

Значит, кроме похорон хоть и не близко знакомого, а все же товарища – друг друга мы все называем просто «братское сердце» – сегодня еще и прогулка с опасностями предстоит.

Все формальные вопросы удалось решить быстро – уложенную в пакет отглаженную одежду я передал с бутылкой коньяка дежурному патологоанатому. Он попытался отказаться – давно знакомы, – но я молча прижал стеклянный валик к его груди.

– От души. Помянешь при случае всех наших, ты ведь не каменный.

Поняв мой настрой, он позвонил какой-то своей знакомой в ЗАГСе, которая взамен врачебного свидетельства о смерти и паспорта принесла мне справку о смерти.

– Еще республиканская, российские мы месяца через три выдавать начнем.

Копию справки я передал в похоронную службу – свежие ямы на кладбище есть, через четыре часа все и сделают.

До нашего КПП минут десять. Первым делом бегу к себе, в медслужбу. Наш стоматолог Тигран, которого я сегодня меняю, смотрит с непониманием.

– Ты давай лучше дома останься. Ты сколько раз за меня дежурил, теперь я за тебя подежурю.

Дома у него жена-врач и маленькая дочка, оставлять их на вечер одних нечестно, да и толку от меня дома не будет, жена вечером уйдет, дети себе затею найдут, а в чужой наряд всегда передряги случаются.

– Ты до ужина подежурь, а я к ужину тебя поменяю, договорились? С меня сто грамм и пончик.

Найти нашего инженера Дениса было сложнее. Оказалось, что к нему должна приехать проверка и он в складе убирал подальше от столичных глаз собранные по полям неучтенные мины – плохо когда недостача, а перебор совсем тюрьма. Ставить весь нажитый им скарб, который он частично доработал, на учет было нужно, но полностью бессмысленно, как и вести учет выдачи этих взявшихся отовсюду, созданных из подручного хлама мин, которые уже спасали парней от попытки явиться к ним незваными недобрых гостей.

– Дело есть. Мне сегодня по лепесткам пройти надо будет, инструменты твои нужны и инструкция, как ими пользоваться.

– Ты же вроде не пьешь. – Денис запустил в седые волосы распластанную пятерню.

Он приехал сюда из Астрахани. Мы ровесники. У Дениса открытое обветренное лицо, глубокие морщины вокруг глаз и неистребимая привычка улыбаться всему на свете. Ходит он чуть вразвалочку и всегда смотрит себе под ноги, сапер он хороший.

– И что с того? – понимаю, что совсем низкий старт получился. – В общем, дело такое: мы с Юлей сегодня мужа ее подруги хороним, потом на соседнее кладбище заехать нужно, там Юлина мать похоронена. И лепестков навалом. А в другой раз не получается. Давай я тебе тут помогу, быстрее управимся.

Денис привык уже к тому, что люди здесь необычные, и даже начал понимать, почему люди умеют радоваться жизни, хоть регулярно нет воды, часто нет света и плохо работает транспорт.

– С тебя сто грамм…

– И пончик, – добавил я, подтаскивая укрытые маскировочными сетями деревянные коробки.

В дальнем краю склада Денис расстелил маскировочную сеть. Заставив меня отвернуться, он прятал под ней похожие на летучих мышей мины. Потом, выдав мне в руки собранный из отдельных секций щуп с эбонитовым штырем на конце, он начал сложную саперную науку.

– Смотри сюда. Ты грибы собирал когда-нибудь? Вот, так и здесь. Мягко, словно грибы под листвой, щупом ищешь – уткнулся и обходишь, по свободному месту. Давай поехали потихоньку.

– А ты много их там разложил?

– Тебе и одной хватит, и ногу на носок ставь, скользи немного.

Через полчаса моих попыток пройти двадцатиметровую дистанцию Денис попросил сигарету.

– Ты же бросаешь вроде?

– Именно, что вроде, с тобой тут бросишь. – Выпустил он в потолок струю дыма. – Ладно, я тебе метелку дам садовую, у нее прутья металлические, но гибкие, ты щупом потычешь, а потом метелкой поводи, если мины в лед под снегом не вмерзли, смахнешь на обочину.

Еще через полчаса мы с Юлей стояли возле подъезда, куда вскоре подъехала белая «Газель» с черной лентой вдоль борта и нарисованной обрамленной венком свечой. Возле соседского подъезда одетая в розовый пуховик со смеющимися котами девочка кормила из пластиковой тарелки тощую трехцветную кошку, что-то ей нашептывая. Увидев заезжающую машину, назначение которой хорошо знали в каждом дворе, она поспешно подхватила бездомную мурлыку под передние лапы и убежала в подъезд. Жизнь продолжается, хоть и постоянно соседствует со смертью.

Вечно любопытный народ стал стягиваться, у некоторых на голове были черные платки.

– И кому она теперь нужна будет? С двумя детьми? Кто чужую кровь кормить захочет? Сидел бы дома, был бы целый, а так кто ее теперь возьмет? – сипящим голосом говорил кто-то за спиной.

Юля вцепилась мне в рукав: – Только держи себя в руках, о Яне подумай, хоть тут не сорвись.

– Да заткнись ты, черноротая, тут уже не гадь в душу, – одышечно свистел за спиной невидимый голос, – нормальных баб не то что с детьми, с мужиками забирают, а у тебя ни того ни другого нет и не будет уже, стой теперь и не гундось.

– А где он погиб-то? – вкрадчиво спрашивал лисий голос.

– Да не погиб, а умер, в больнице калининской, – так же свистяще отвечал ей невидимый правдоруб.

– Хорошая была больница, я там до войны четыре аборта сделала, и, главное, утром почистили, вечером снова в строю, а сейчас перевелись там врачи, наверное, уехали все, коновалы одни с местными дипломами остались, – от этих слов лисьего голоса я начал сжиматься.

– Не смей, – зашептала мне в ухо Юля, – хоть ты здесь все не похабь. Их не переделаешь.

Гроб поставили на вынутые из кузова машины скамейки. Юля сунула мне в руку свечку, запалив от своей. Сняв с головы шапку, я принялся повторять за ней слова заупокойной молитвы.

Понемногу стало отпускать. Когда волна смешанного с отвращением гнева совсем отхлынула, я посмотрел на жену:

– Может, Яне таблетку? Как бы она, того, не поплыла сейчас? Эти тогда точно не нарадуются, разговоров на весь год будет или до следующих похорон.

Юля уверенно покачала головой:

– Нет, пусть плывет, пусть плачет, из гроба она его вытягивать не станет, а все остальное ей прожить нужно.

Прощание закончилось: задувая свечи, соседи стали расходиться. Большая часть пошла рассаживаться в поданный к углу дома пазик. Остальные, вздыхая о том, что все там будем и чего они на кладбище нового не видели, разошлись по квартирам и подъездным скамейкам, чтобы обывательски обсуждать внезапно случившееся чужое горе.

Юля собралась идти к автобусу.

– Давай на машине отвезу, и Яну с собой прихватим. В наряд я успеваю, Тигран до ужина меня прикроет.

Сжавшись на заднем сиденье, Яна уцепилась за руку Юли:

– Знаешь, я, наверное, зря детей с мамой оставила, – сорванным от плача голосом начала она.

– Сейчас об этом что говорить, – вмешался я, – что им там делать было? Ни тебе поддержки, ни им, поди успокой их потом. Пусть лучше отца живым помнят, насмотрятся похорон еще.

По делам служебным на похоронах мне приходилось бывать регулярно. Когда приходит смерть в семью, где есть маленькие дети, не стоит их пускать смотреть, как прячет она свою добычу в землю, как бьется в слезах мать, которую никак не получается успокоить. И навсегда остается в памяти противный запах свежеструганных сосновых досок.

– Ты на дорогу лучше смотри, мы тут сами поговорим. – Юля прижала Яну к себе.

Всхлипывая, Яна вспоминала, как муж ее хотел купить машину: сначала не было денег, потом он накопил, думал, что будет на машине в увольнение приезжать, так быстрее, да и с машиной ведь в семье проще.

– И он, понимаешь, «Волгу» хотел, их сто лет уже не выпускают, а ему она нравилась, говорил, что мечта его детства. Я тогда и сказала, дура, что я в этот сарай на колесах не сяду, так он и не купил ее, не успел.

Постепенно ее сбивчивая речь стала спокойнее, она затихла, глядя в окно.

Погребение прошло спокойно: выплакавшаяся в машине Яна казалась отстраненным наблюдателем, механически следующим установленной процедуре.

Бросив положенную горсть земли и дождавшись, когда быстро заполнившаяся землей яма укроется холмом с крестом и портретом в основании, я пошел догонять Юлю, которая вела Яну к нашей машине.

– Тебя Дима сейчас в кафе отвезет, а я вечером зайду, посидим поговорим, хорошо? – Яна в ответ беззвучно кивала.

– Не отвезет тебя Дима, он Юлю сейчас повезет, а вечером она придет обязательно, ты прости мне, что отвезти не смогу, но так надо, понимаешь?

Яна покорно кивала, я отвел ее к автобусу, отдав в руки одной из соседок, лицо которой показалось мне сострадательным.

– Ты что задумал? И куда меня везти собрался? Я тебе еще ночью все сказала, я сейчас такси возьму и дальше поеду.

Юля смотрит мне прямо в глаза, без вызова, без упрямства, так, чтобы я смог понять, она просто сделает то, о чем говорила ночью, даже если пойдет снег, начнется обстрел или дома вне графика дадут воду.

– Так я ночью все и услышал, не нужно тебе такси, садись, вместе поедем, время у меня есть.

От неожиданности Юля стала поправлять мне съехавшую набок шапку.

– А ты зачем поедешь? Там же эти, лепестки, и вообще?

Юля замолчала, но мысль о том, что это не моя мать лежит на том кладбище, все же кольнула.

– Потому что ты собралась. Помнишь, как тебе желали быть не замужем, а за мужем, вот так к ней и придешь. А с лепестками разберемся, есть против них прием.

В машине Юля взяла меня за руку:

– Знаешь, ты всегда собаку завести хотел, таксу. Если очень хочется – заводи. Когда ты на службе, мы с детьми с ней гулять будем.

Сняв шапку, я запустил мотор. Хотелось сказать, что хорошо понимаю, почему ее тянет сейчас к родной могилке. В круговороте моей военной жизни я мало уделяю ей времени и внимания. Редко когда удается нам вдвоем хотя бы сесть и поговорить о чем-то кроме не прекращающихся никогда хлопот. И не всегда могу понять ее, просто потому, что голова постоянно забита, а телефон звонит без остановки. Родители мои в первую очередь видят в ней мать своих внуков, поэтому любят давать советы, которых не спрашивали, и обижаются, когда к ним не прислушиваются. Дети, хоть и бегут к ней по любому поводу, порой доводят до слез. Бывают моменты, когда нужно побыть рядом с родной душой и чувствовать, что тебя слышат, даже если стоишь одна-одинешенька.

– Разберемся. Потом, может, заведем, когда старыми станем, внуки появятся. Мне и с вами прогулок хватает, а тут еще с собакой. Я тебя доведу и рядом постою тихонечко, как будто сама там будешь.

Заросшее кустарником и деревьями кладбище встречало нас нетронутым снегом. Сверху невидимые вороны недовольно и хрипло призывали уйти отсюда.

Идти нам почти километр, минут семь неспешного хода в спокойной обстановке.

Достал из машины выданные Денисом инструменты.

– Метелка? Мы как по японскому саду пойдем? Говорят, там за собой следы заметать принято.

– Их много где заметать принято, но мы перед собой мести будем.

Развесил на ремне наплечной сумки жгуты и турникет, нужно быть готовым ко всему.

– Идешь шаг в шаг за мной, но плотно не прижимаешься, если рванет, стоишь на месте. Ладно, саперов должно быть много, хорошие сами останутся.

Первые сто метров мы прошли в молчаливой сосредоточенности под хриплый смех рассевшихся на верхушках ворон. Мои угрозы перестрелять их из рогатки на суп для бездомных кошек особо не помогали, казалось, что они перелетают с дерева на дерево…

– А вдруг они тебе, наоборот, подсказывают, что здесь все хорошо, мин нет, проверено кладбищенскими крысами.

– Ты всегда во всем хорошее видишь, просто крик у них резкий, сосредоточиться мешает.

Позади нас, непрерывно удлиняясь, тянулась вереница следов поверх расцарапанного садовой метелкой снега.

Юля спросила, хочу ли я есть. Удивительное дело, когда проходит первая, самая яркая оскомина страха и сменяется на сосредоточенно-ноющее чувство тревоги, появляется даже не голод, а острое, сопровождающееся обильной жидкой слюной, желание съесть неважно что, но прямо здесь и сейчас.

Я предлагаю ей потом поехать в одну лавчонку, рядом с ее школой, там такие хот-доги делают, мы несколько лет назад их там часто ели.

– С меня двойной со всеми добавками.

– А я тебе к возвращению из наряда твой крабовый салат приготовлю.

Никто из домашних кроме меня и кота его не ест, а хлопот с ним много. Мне вспомнилось, как я приехал знакомиться с ее семьей, мамой и братом. С порога меня повели за накрытый стол, где была еще тетка Юли с дочерью и зятем, которому, уже слегка разогретому дома, она постоянно советовала есть бутерброды с красной рыбой, селедка и дома есть.

Неожиданно я засмеялся.

– Ты чего там? – насторожилась сзади Юля.

– Да вспомнил, как к твоим в первый раз приехал, знакомиться.

Все такие знакомства всегда похожи. Когда я привез Юлю знакомиться с родителями, было все то же самое, только тети у меня нет.

Щуп уткнулся в невидимое под снегом препятствие, я резко остановился, Юля, упершись мне в спину, обхватила меня руками.

Медленно провел по снегу метелкой – выкатился прошлогодний орех, покрытый черной кожурой, подарок от притихших ворон.

Постояв минуту, мы пошли дальше.

– Маша боится, что когда она в медицинский поступит, у нее там оценки плохие будут и ты сердиться станешь.

– Лучше окончить наш университет с синим дипломом и красным носом, чем наоборот, поверь краснодипломнику, а врачом она станет.

– А может, медицина вообще не для нее, вдруг она просто за тобой тянется?

– Вот ты когда в свой педагогический иностранных языков поступала, ты твердо знала, что это твое? Пока не попробуешь – не узнаешь, а подход у нее есть, смотри, как она Вову лекарства пить уговаривает, когда нужно.

В таких разговорах, на которые обычно не удавалось выкраивать время, мы прошли остаток дороги, остановились возле оградки с облупившейся черной краской. Отойдя к раскидистому тополю и показав на всякий случай кулак любопытным воронам, я присел на корточки.

– Ты чего там спрятался? Я ведь с мужем пришла, вот и иди сюда.

В плошку на углу памятника мы приделали свечку, припечатав ее расплавленным воском. Памятник цел, скамейка рядом с ним тоже, оградка облупилась, но это мелочи. Придет весна, расчистят здесь все, приедем наведем порядок.

Так в тишине, думая о своем, простояли мы минут десять.

– Знаешь, она к тебе хорошо относилась, своим принимала.

– И с советами никогда не лезла, ну или ты мне об этом не говорила.

Женщины вообще куда умнее мужчин, знают, что можно говорить и когда, потому и живется нам куда спокойнее.

Постояв еще минут пять, мы развернулись и пошли назад. Щуп и метелку я держал в левой руке, Юля взяла меня под правую руку, и мы медленно возвращались к машине.

– И давай ты в больницу пойдешь? Голова ведь постоянно кружится, идешь и шатаешься, – дорожка встречных следов, и правда, немного виляла вправо, – я не хочу на старости лет одна остаться.

Хорошо, когда есть силы строить планы на такое далекое будущее.

– Схожу, вот январь с проверками закончится, и обязательно схожу. В самую лучшую, в калининскую, как залягу, как высплюсь там.

– А я к тебе приезжать буду. Хочешь, будем гулять по набережной и пить кофе из термоса.

– А как же твоя школа? Изведутся ведь.

– Пускай изводятся, уроки проведу, соберусь и к тебе, так и скажу, чтобы сегодня больше не ждали.

– А хочешь, летом, когда Маша поступит, мы ее с Вовой дома оставим, они уже серьезные, вдвоем справятся. А я отпуск возьму, и уедем куда-нибудь.

– А как тебе отпуск дадут, за какой год? Их у тебя столько уже накопилось.

– А я ветеранский возьму, в нем точно не откажут. Упакуем большой чемодан и поедем.

– А куда поедем? Ты куда хочешь?

– А давай в Пятигорск?

– Почему туда? Там кто-то из твоих отдыхал?

– Никто там не отдыхал, там просто горы, а я в горах никогда не был, это не по терриконам за шелковицей лазать. И вода там минеральная, для язвы твоей то, что нужно. Тишина, горы, воздух, и только мы вдвоем. Гуляй – не хочу.

Санитарная машина виляла по покрытому язвами разрывов полю. Водитель Саша, пытаясь увести нас из-под обстрела, старался сохранить трудом и матом отремонтированную подвеску автомобиля.

Привстав на сиденье и прижавшись к лобовому стеклу, он безостановочно вертел тонкий руль. Разрывов за бортами и кормой уазика-«буханки», которую в медслужбе называли помирайкой, слышно не было, видимо, по нам работал пулемет. Странно, но от извилисто-рваного движения машины голова совсем не кружилась, только во рту пересохло от ощущения себя мишенью, у которой нет возможности ни спрятаться, ни огрызнуться. Ямки и кочки отдавали в спине ноющей болью, непрерывно усиливающейся и особенно ощутимой слева.

До террикона, за которым можно было укрыться, оставалось метров триста, когда боль шилом вошла в точку между нижних ребер.

– Саша, я триста! – крикнул водителю, пытаясь по сверлящим спину ощущениям понять, насколько все плохо.

Засунул руку спереди под пластину бронежилета, живот мягкий, давлю – боли нет, значит, ранение непроникающее, повезло, только мягкие ткани задеты, по спине не течет, кажется, сосуды не зацепило. В худшем случае – почка, но сейчас этого не скажешь.

Боль нарастала – шило выпало, и на его место стал вворачиваться шуруп.

Саша из приделанной к двери аптечки, не глядя, бросил шприц-тюбик нефопама.

– Уколи, я когда сквозное в плечо получил, еле руками шевелил.

О том, что он тогда так же вертел руль помирайки, мы оба промолчали.

Машина, резко вильнув вправо, завернула за террикон и остановилась, двигатель Саша не заглушал.

Отогнав манящую мысль об обезболивающем, я сунул руки в лежащий на коленях рюкзак с белым кругом и красным крестом.

Боль я переживу, скоро разовьется шок, и неизвестно куда мне прилетело, поэтому, чем ярче ощущения сейчас, тем больше понимания происходящего потом.

– Я лучше дексу, до больницы дотянем, там обезболят, – дексаметазон так же незаменим при ранениях с шоком, как и свечи на детском именинном торте.

От распирающей боли я совсем забыл, зачем мы здесь, и вопросительно посмотрел на Сашу.

– И дексу тоже, но сначала обезбол. – Водитель хмуро смотрел на меня. – У тебя лицо такое, как-будто по ногам сейчас потечет.

Я внезапно понял, что не знаю, есть ли у нас кто-то в салоне и что сейчас с ними.

Распахнув дверцу машины, я свесил вдоль колеса ноги и спрыгнул.

Земли не почувствовал, распирающая боль вытолкнула меня вверх.

Я проснулся в медицинском пункте, известном мне до мелочей развешанных по стенам плакатов, словно в издевку призывающих к невозможным сейчас ежедневной ванне и полноценному сну. Несколько дней тянувшая поясницу боль, от которой толком не спасали таблетки и мази, превратилась в ясное понимание левосторонней почечной колики, развившейся совершенно не вовремя. Был канун Рождества, уже две тысячи двадцать третьего, и мне после сдачи суточного дежурства отчетливо представлялись сразу два выходных дня. С поездкой к родителям и ужином с семьей. Еще виделось вечернее чаепитие со свежевынутым из духовки яблочным пирогом и поучительными историями возле вделанного в стену детского камина. Отдельно мечталось о возможности выспаться и сходить на прогулку, отоспавшемуся вообще жизнь кажется куда светлее и проще.

Надеясь перехитрить судьбу и проскочить на тот авось, который случается в рождественских историях, я взял в смотровой связку ключей и тихо, чтобы не разбудить не спавшую полночи фельдшера Ольгу, стал красться в манипуляционную. На ощупь открыв дверь, я достал из стеклянного шкафа ампулы с лекарством. Набрав препарат в шприц, скинул лямки форменных брюк и остановился. Колоть самому себе мне еще не приходилось. Подумав, что хуже уже не будет, вслепую отвел руку со шприцем.

Ольга не вошла, а именно появилась из-за двери, замерев на пороге.

– Совсем плохо? – разрядила она немую сцену.

– Колика почечная, слева, – все еще примериваясь в наружный верхний квадрант, смог выдавить я.

– Что колоть будем?

Шприц аккуратно вынут из моей руки, незаметным движением она воткнула в меня иглу.

– Баралгин, – продолжила она, медленно вводя препарат и глядя то на меня, то на пустую ампулу.

Спустя час, когда к баралгину добавился платифиллин, а легче мне так и не стало, решительно сняв с ручки колпачок, Ольга села заполнять направление на госпитализацию.

– Ты какого года? – Тон ее не оставлял сомнения в том, что предстоящий праздник я встречу и проведу на больничной койке.

– Семьдесят девятого.

Спорить с ней – занятие бессмысленное, нужен маневр.

– Слушай, ну зачем я койку занимать буду? Все отделения ранеными переполнены, и тут я с коликой этой. Давай я домой… Проколюсь, отлежусь… Не придется рапортом на тебя мои обязанности возлагать, а?

– Не в первый раз. Справлюсь потихоньку. Тебе в больницу нужно, ты как с выезда вернулся, все к батарее в перевязочной жмешься, спину согреть пытаешься, не будет дома толку, сам измучаешься и родных изведешь. А так поедешь в больницу, родишь камушек и вернешься назад, – уговаривала она меня словно ребенка.

– Понимаешь, я своим дома на выходные быть обещал. Что ни праздник, все мимо, пришел, переночевал и ушел, и то не каждый раз.

Ольга согласно кивнула, она жила такой же жизнью, только добираться домой на окраину Макеевки ей было еще дальше моего.

– Понимаю, а все равно нужно, товарищ капитан, нужно, – виновато продолжила она, – лучше ты через три дня сюда вернешься, чем потом на две недели с операцией выпадешь.

Наряд я сдал быстро, Ольга подписывала и согласовывала в разных кабинетах мой рапорт, непросто заболеть в армии медику. Сдав подписанную бумагу в строевую часть и вклеив копию в мою медкнижку, Ольга сменила китель на халат.

Она достала из небольшой сумочки, в которой хранила целую гору всякой всячины (периодически она выворачивала содержимое на наш стол и избавлялась от лишнего), какую-то особо эффективную таблетку, которую порой вынуждена была принимать сама.

– Хоть немного, а отпустит, – проговорила заклинанием, потряхивая огненно-рыжими шлемом волос.

Сняв с пояса связку ключей от сейфа, я протянул их Ольге, затем из единственного запирающегося ящика стола вынул символ власти медицинской службы. Цвета мореной древесины, с золотой каймой и таким же тиснением, с металлическими уголками и большим гербом посредине, кожаная папка, на которой большими сияющими буквами было выдавлено «На подпись», любому встречному безошибочно давала понять, кто сегодня в медслужбе главный, как, впрочем, и в других службах тоже. Работает это куда надежнее, чем разные скипетры, державы и прочие непонятные штуки, в наше время уместные разве что в ролевых играх.

Через час я уже был дома, где ошарашенные моей новостью домашние, привычно убрав на полку смирения предвкушение общего праздника, стали собирать меня в дорогу.

Десятилетний Вова принес свой похожий на жука навесной тактический фонарь, совершенно, по его мнению, необходимый в больнице. Маша, которая уже готовилась к вступительным экзаменам в медицинский университет, принесла термокружку.

Жена, загнав меня в ванную, решительно отобрала всю одежду.

– Ты три дня безвылазно на службе провел, приятно будет, если к тебе в таком на прием явятся? – проводила она со мной воспитательную работу по правилам поведения больных в клинике.

Уже лет тридцать я ходил в белом халате, иногда в хирургичке и сейчас слушал видение больничного быта другой стороной.

– Вот тебе новое белье, пара, и не спорь, Дима, тебя врач смотреть будет, – уверенным голосом учителя-предметника говорила жена. – Здесь постельное, сверху плед махровый постелишь, тебе теплее и мягче, и белье дольше чистым будет.

Повидавшие не один больничный коридор резиновые медицинские тапки с хлястиком для пятки и закрытым носом разместились рядом с хлопковыми штанами и курткой с капюшоном. Точными движениями Юля распределяла вещи по сумке в той последовательности, в которой они могут пригодиться в палате.

Я попытался было возразить насчет пледа, он все же с цветами, как-то не солидно для серьезного (я даже замялся было, не зная кем себя обозвать) начмеда и целого капитана медицинской службы.

– Глупости говоришь. – Но плед Юля все же вынула и держала в руках. – Все эти надуманные твои гламурные персонажи из мира столичной ванильной жизни тем более таким пледом кровать не застелят, для них это как на завтрак в латте вместо миндального молока кумыс налить.

Я почувствовал, что плед этот, вдоволь попутешествовавший по всем диванам и кроватям, Юля отдала мне именно как частицу нашего общего дома, поэтому плед я аккуратно положил на самый верх сумки.

– Спасибо, – улыбнулся одними глазами, – что-то мне, и вправду, крайнее время дури много в голову лезет, выпишусь и будем избавляться от нее.

Еще через час Юля отвезла меня в республиканскую больницу, где терпеливо ходила с бумагами от кабинета дежурного уролога в санпропускник и обратно, ровным учительским почерком вписывая в историю болезни мои персональные данные.

Потом мы постояли с ней на крыльце недавно отремонтированного восьмиэтажного корпуса со свежими пробоинами от осколков. Прижавшись друг к другу, мы говорили о том, что все происходящее когда-нибудь закончится и мы уедем в отпуск, к морю, в горы, в лес, неважно куда, хоть в тундру, главное, что вместе.

Потом она уехала, а я, подхватив сумку, поднялся в отделение.

Медсестра, посмотрев на красные отметки вверху титульного листа истории болезни, определила меня в четырехместную палату, широкие окна которой выходили на полосу остриженных деревьев с облетевшей уже листвой. За ними тянулся узорный кованый забор, аллея из кленов, тротуар со скамейками в нишах, на которых жались друг к другу парочки, подставив лица необычно теплому сегодня солнцу.

– Такая себе лесополка, ни штурмануть, ни спрятаться, – дополнил мои впечатления Цыден, невысокий крепкий парень с торчащими из спины дренажными трубками. Его кровать, как и моя, находилась у окна. Кроме нас в палате были лежащий на животе Плут и высокий, с окладистой седой бородой Сан Саныч.

– Здесь вообще как в санатории. – Медленно перевернулся на бок Плут: – Чисто, три раза кормят, душ с горячей водой, спи сколько влезет, заведующий просто душа-человек. Правду я говорю, Саныч?

– Здесь, конечно, лучше, чем там, – Саныч кивнул вдаль в противоположном от окна направлении, – а только все равно туда идти придется.

Познакомились мы быстро – я раздал всем домашние пирожки с вареньем и удивил Цыдена с Плутом, угадав их диагнозы.

Цыден водил санитарный автомобиль и как раз ехал работать на эвакуацию под Горловкой, когда сзади в салон влетел дрон да там же и взорвался.

– Хорошо, в салоне никого не было. – Поджав на кровати ноги, он поставил на пол флакон дренажной системы.

Ему повезло, осколок задел почку, но не разрушил. Юрий Юрьевич, что заведовал отделением с самого начала войны, сумел почку спасти. Для специалиста это больше похоже на сказку: ранение почки всегда равно ее удалению. Оказалось, что Юрий Юрьевич свою методику разработал, почку теперь спасти можно, из самого Петербурга из академии Военно-медицинской его методикой заинтересовались.

– Они, гады, сейчас постоянно так делают: пригоняют простенькую этажерку, на дороге сажают, винты выключают и ждут, а в небе коптер-разведчик держат. Увидал он приближение, неважно, гражданского автомобиля, военного, автобуса, винты на этажерке запустили, приподняли и бьют спереди или сзади. – Плут вытянулся на боку, зажав между колен надувную подушечку. – А ты, небось, без броника выехал.

Цыден молча показал ему шеврон, где под вышитым золотым шаром и полумесяцем красовалось: «Не зли бурята!», потом улыбнулся.

– У меня от броника руки немеют, рулить тяжело, да и РЭБ я включал.

– Не сработает РЭБ на таком расстоянии, не успеет птичку в сторону отвести, – спокойно пробасил Саныч.

Оказалось, что он инженер, собирающий прямо в окопе, в «лисьей норе», дроны. Потом ими управлял Плут. Его расчет, в котором он был оператором беспилотного летательного аппарата, накрыли из РСЗО.

– Целую «Химеру» на меня не пожалели. – Что стало с остальными, он не сказал.

Плут считает себя пилотом и дуется, когда Цыден называет его дроноводом.

– Какой ты пилот? Пилот самолет водит, я в самолете над тайгой летал, когда пожар был, мы его тушили.

– Нашли, о чем спорить, праздник сегодня, приготовиться к нему нужно. – Саныч кажется мне непонятно как оказавшимся на войне Дедом Морозом, только в мешке у него рамы, двигатели, винты, батареи, видеокамеры, сбросы, очки и пульт. От таких подарков радости врагу точно не прибавляется.

У него худое лицо, глубоко запавшие с легкой желтизной глаза, землистый с бледностью оттенок кожи, что напоминает мне о страшном диагнозе хронической почечной недостаточности, с которым от холодной и сырой «лисьей норы» лучше держаться подальше.

– А вы диету соблюдаете? Хотя бы частично? – пытаюсь издалека подтвердить свою догадку.

– Какая там диета, – спокойно басит Саныч, – щи да каша пища наша, а тушенку молодым отдаю, им нужнее.

– Ты врач, наверное? Откуда про наши болезни знаешь?

Киваю на вопрос Цыдена.

За три крайних часа в меня вкололи кучу препаратов, которые понемногу заработали, боль начинала становиться тянущей.

– А давайте дежурного по палате назначим: дежурный по палате назначается из наиболее подготовленных больных, подчиняется лечащему врачу. О смене наряда дежурный по палате докладывает заведующему отделением, а в его отсутствие старшей медицинской сестре, – пытаюсь придумывать на ходу.

Я стараюсь даже дневальных по медицинскому пункту не назначать, только когда мы под завязку загружены, приходится выбирать кого-то из выздоравливающих, санитарки в штате нет, а порядок и чистота не обсуждаются. С пониманием посмеявшись, Цыден взялся наводить порядок в тумбочке, Саныч, прихватив собранные из бусин четки и Псалтырь, засобирался в столовую, там сейчас никого.

Отделение пустело, всех, кому было куда идти, отпускали домой до послезавтрашнего утра, медсестра выдавала им справки на случай вопросов от патрулей и комендатуры.

– Того и гляди, только мы и останемся. – Плут увязался со мной в аптеку. Идти ему некуда, сам он издалека, да и с кучей дырок в спине особо не попразднуешь.

В аптеке, расположенной в двухэтажном здании наискосок от нашего корпуса, я купил себе еще обезболивающих, чтобы ночью лишний раз никого не беспокоить, тут и без меня хлопот хватает.

Завернув за угол, мы оказались на дороге между акушерским и нейрохирургическим корпусами.

– А куда мы идем?

– Куда глаза глядят, мне воду пить и ходить нужно, иначе камень не выйдет, если тебе ходить больно, давай назад провожу.

– Я с тобой, устал уже в четырех стенах, хоть воздухом подышу.

Дойдя до угла нейрохирургического корпуса, в подвале которого ежемесячно заседал страшный суд – аттестационная комиссия, присваивающая врачам квалификационные категории, мы свернули к одноэтажному зданию из выцветшего красного кирпича.

Здесь располагался архив больницы – излюбленное место для перекуров студентов, интернов и ординаторов: заходишь за здание, и никто тебя не видит.

Мы свернули за угол, в просторный двор, на дальнем краю которого шеренгой вытянулись новенькие мусорные контейнеры на колесах.

Я давно здесь не был и от неожиданности вздрогнул – бесформенной вереницей стояли обгорелые остовы машин скорой помощи: пустые глазницы фар, закопченные салоны и облупившаяся на бортах новых автомобилей краска ясно давали понять, что им так и не удалось выйти из заведомо неравного боя.

– А зачем их сюда притянули?

– Их с баланса центра медицины катастроф списать нужно, а это не быстро, для этого кузов и двигатель нужны, там номера выбиты, – объясняю Плуту то, что уже приходилось делать, – да и опять же сгорает не все, с остатков хоть какие, а снять запчасти можно.

Докурив, мы развернулись и пошли к корпусу.

В палате Саныч рассказывал Цыдену, как в подмосковном городке, откуда он приехал, готовились к Рождеству: украшали храм, строили вертеп, пекли специальных рождественских ягнят из сладкого теста.

– Доктор, – Цыден решил называть меня так, – а здесь Рождество как встречают?

– Сейчас особо никак, да я и редко дома на праздники, а раньше, до войны, то есть до четырнадцатого, уточняю, потому, что ей бывает разный отсчет, здесь по вечерам детишки колядовать приходили, кто с чем, но в основном со звездой восьмиконечной. Они колядки пели то на русском языке, то на украинском, добрые такие песни, в них всякого добра семье и дому желали. Их обычно ждали, давали кто сладости, кто деньги. В четырнадцатом году последний раз колядовать приходили, и потом все, как отрезало.

Выпив стакан теплой минеральной воды, я зашагал по длинному коридору полупустого отделения. Дежурный врач ушел на третий этаж, туда везли раненых, работы хватало, наш этаж считался легким – выздоравливающие, послеоперационные. Осталась дежурная медсестра, угостившая меня оставшимся от обеда компотом. Ставшая ноющей боль понемногу смещалась книзу, я зашагал быстрее.

За окном сумерки сменились темнотой, в больничном дворе зажглись фонари, елочным светом заиграл крест на аптеке.

В полусотне километров отсюда в маленьком городке, названном по имени построенной в нем электростанции, в этот день мама, увидев первую звезду, кормила нас с отцом пшеничной кашей с медом, орехами, маком и кусочками сушеных фруктов, здесь такое угощение называют кутьей.

Потом, перепроверив расставленные на балконе праздничные блюда и в очередной раз напомнив нам, что и где находится, она шла на всенощную службу в маленький, по-домашнему уютный храм, где седой, крестивший меня священник, радовался каждому пришедшему, встречая подарками, как детей, своих прихожан совсем уже взрослых. Иногда я ходил вместе с ней. Обычно мы приходили облепленные дождем, снег на Рождество у нас редкость, но после праздничной службы небо всегда было чистым и ветер утихал, словно причину его сказочный гоголевский кузнец утихомирил гибким прутом.

Назад мама шла молча, лишь иногда глядя в небо.

– Сегодня ночь особая, небо открыто, если попросить у Бога только важное, настоящее, такое, что сам сделать не сможешь, то обязательно дано будет. И не себе просить нужно, себе поделом получаем, а другим, особенно детям.

Мне временами думалось, что из всех моих военных передряг я выбирался невредимым именно потому, что Бог слышал просьбы моей мамы, хотя временами и вразумлял меня крепко. Так на то ведь она и беда, чтобы важное для себя уяснить, раз в мирной жизни кучу лет прожил, да понять и не сподобился.

Сегодня всенощной не будет, слишком опасно добрым людям собираться вместе, силен пока злой дух и много дурного ветра напустил он в когда-то незлобивые головы. Не дрогнут руки, и не устыдится вражья душа отправить смертоносный пакет с ракетами на встречающих светлый праздник, не раз уже такое случалось.

Когда-то я спросил у мамы, куда нужно смотреть в небе, чтобы просьбы услышали, она, удивленно глянув, объяснила, что небо цельное и любая часть услышит и поймет меня. Позже я понял, что такое возможно только на небе, на земле нахватавшиеся непонятно от кого звезд люди с мастерством футбольного чемпиона пасовали просителей из одного кабинета в другой.

Спустя полчаса с гостинцами приехали мои домашние. Вова, с тщательно приглаженными волосами, в вычищенных ботинках, темно-синем пиджачке поверх голубой рубашки шел первым. В палате он решительно поздоровался со всеми за руку, представившись по-взрослому Владимиром.

– Не мой это, подменили ребенка, – украдкой шепнул Плуту.

– Я тоже сначала не понял, смотрю, открывается дверь и маленький Путин заходит, думаю, совсем от лекарств поехал.

В двух уложенных друг на друга, как летающая тарелка, глиняных татарских блюдах, украшенных волнистой росписью, Юля принесла кутью.

– Полчаса как сварила, поостынет немного и ешьте, выздоравливайте.

Маша раздала вырезанные из теста пряники, которые она после выпекания украсила глазурью. Пряники размером чуть больше ладони были уложены в полотняный мешок, каждый доставал свой подарок сам.

Саныч вытянул пряничную избу с отчетливо различимыми бревнами, широко распахнутыми окошками и широкой трубой, Плуту досталось улыбчивое, круглое солнце, Цыден вытянул многоконечную звезду, раскрашенную золотистой глазурью с шариками орешков на концах лучей. Мне досталась праздничная, раскрашенная зеленым ель, с развешанными на ней подарками.

В звенящих эмалированных судках была простая домашняя еда, которая вкуснее кулинарных изысков из самых модных и дорогих ресторанов. Когда наш ужин закончился, мы с Санычем отправились мыть посуду на пищеблок. Постоянного централизованного водоснабжения нет даже в больнице, пластиковым ковшом я зачерпывал и лил воду из бочки, Саныч мыл и ополаскивал посуду. Вернувшись, пили заваренный Циденом чай из бурятских трав с ягодами, принесенные пряники мы разломили каждый на четыре части, хлеб и табак на войне всегда делят поровну.

Небо уже все укрылось звездами, по ярко освещенному проспекту все так же ездили дорогие автомобили, вместо парочек, сидящих на скамейках, по тротуарам чинно прогуливались собаки, временами оглядываясь на сопровождавших их людей.

Я оделся, чтобы идти в больничный двор.

– Снова гулять? – уже полусонно спрашивает Цыден.

– Не только. Говорят, сегодня ночь особенная, если у неба попросить что-то, только настоящее, такое, что только Бог послать сможет, то оно и придет, особенно если не себе просишь.

– Тебе это кто сказал? – привстал на боку Плут.

– Мама еще в детстве, а я вот так толком ни разу и не пробовал.

– Саныч, а такое бывает? Чтобы попросил и оно сбылось? Сказки все это, сколько ни проси, война ведь завтра не закончится. – Плут попытался лечь на спину, но тут же присел на кровати.

– Не закончится, конечно, хотя о мире Бога просить нужно, а как войну закончить и победу нам даровать, он уже и управит. Ты только помни, что у Бога нет других рук, кроме наших, поэтому от нас и зависит, когда мир наступит. – Саныч расправил густые усы. – А так бывает, что, когда не может человек в храм попасть, как сейчас вот, из-за козней бесовских, в большой праздник он под открытым небом Бога попросит, только от души, от сердца попросит, и не за себя лучше, а за кого-то близкого, кому поддержка нужна, глядишь, Бог и услышит.

Выйдя из корпуса, я повернул вниз, где рядом с тыльным входом была площадка, на которой дежурные врачи оставляли свои автомобили. Ограниченное сзади громадиной корпуса надо мной темнело донецкое небо. Виновато я стянул с себя шапку, сложно назвать мою жизнь безгрешной – приходится и лгать, и лукавить, а уж про не желать зла ближнему и говорить нечего. Чуть было не закурил, но вовремя убрал сигарету.

Вспомнил, как в детском спектакле воскресной школы, куда ходит Вова, ему досталась роль петушка, который прогоняет злую лису и возвращает домик зайцу. Сын тогда чуть не расплакался, говорил, что после такой роли его точно засмеют, нам с женой большого труда стоило уговорить его, но потом он сам сделал из ручки от швабры косу и тонко сыграл пернатого борца за справедливость.

Боль, сжимавшая меня весь этот день, утекла, мысли завертелись в голове праздничным хороводом, я увидел на северо-западе маленькую, словно подмигивающую звездочку, и сосредоточился на ней.

Я долго вспоминал все, что я желал бы моим родным, друзьям, всем, кто мне дорог. Каждый раз когда я о чем-то просил, звездочка неярко подмигивала, казалось, что она меня понимает.

Закончив, я все так же без шапки пошел наверх.

Перед корпусом был маленький парк с фонтаном в центре и лавочками вокруг. У одной из них стоял Плут, подняв подбородок вверх, он что-то беззвучно говорил, загибая пальцы. Цыден стоял прямо за фонтаном и, глядя на луну, качал головой, временами поднимая кверху указательный палец. Саныч стоял ровно, борода его смотрела в пол, словно клюв уснувшего журавля, только высохшие пальцы перебирали бусины четок.

В палате мы расселись по кроватям, Плут хотел было сказать что-то, но, махнув рукой, улегся на бок.

– Вот и правильно, молчи, а то ведь не сбудется. – Улегся на спину Цыден.

Саныч выключил свет, и через десять минут в палате раздалось мерное посапывание, сон на войне большая ценность, на долгие засыпания времени нет, на просыпания тем более. Посмотрев в окно, я увидел все ту же подмигивающую мне звездочку и улыбнулся ей.

Спина наливалась мягкостью и покоем, если повезет, то послезавтра меня выпишут.

А праздники еще будут, и не нужно даже привязываться к календарю. Ведь в странное наше время встретить на улице невредимым старого друга, почаевничать с домашними, увидеться с родителями, сходить на прогулку с женой, или увидеть спектакль, где играет твой ребенок, услышать в конце бессонного наряда, что все вернулись с ротации невредимыми, получить новость о том, что скоро приедет в гости тот, про кого уж две недели не было вестей, – какие еще праздники нужны и что на них праздновать?!

С водой вот наладится, так и совсем тогда заживем припеваючи.

Была бы нам такая радость, а остальное мы и сами добудем.

Прошло чуть больше месяца с того дня, когда госпиталь принял первых, вывезенных из Славянска раненых. С каждым днем их прибывало, командиры и медики, которых в отрядах ополчения были единицы, везли их к нам отовсюду.

Палаты всех трех этажей переполнены, в большом спортивном зале, где раньше больные растягивали лечебной гимнастикой мышцы и суставы, теперь, на надувных матрасах, развернули отделение для легкораненых и контуженых. Из них каждый день составляются наряды: в караул, на кухню, на уличные и хозяйственные работы. Персонала в госпитале крайне мало, на счету каждая пара рук, поэтому приходится выкручиваться.

После утреннего совещания главный врач госпиталя, Ольга Николаевна, оставила меня в кабинете. В городской больнице Шахтерска скопились раненые, эвакуировать их пока не получается, ситуация в городе сложная, если враг прорвется к больнице, в живых никого не оставят. Один автобус есть у нас, второй нам дадут вместе с сопровождающим. Ехать некому.

– Приказать не могу, прошу поехать.

На эвакуацию раньше не ездил, но сам из тех краев, знаю дорогу, в городе ориентируюсь, не раз бывал в больнице.

– С вами еще фельдшер поедет, мало ли что в дороге случится, а сопровождающий прибудет, вместе с автобусом. И постарайтесь поменьше об этом рассказывать, сами понимаете…

Еще одной задачей было отвезти в больницу груз питьевой воды и медикаментов, и я спустился в нашу аптеку.

Запасов медимущества в госпитале чуть меньше, чем в обрез, но коллегам помогать нужно.

Амбулаторный прием и сортировку поступающих раненых с меня никто не снимал, поэтому груз будут собирать наш фармацевт и две сбежавшие из Славянска школьницы, которых в госпитале прозвали птичками за неунывающий характер и звонкий голос. Фармацевт пообещала составить акт приема-передачи материальных ценностей. Прием с медсестрой Анной Васильевной, настойчиво требующей называть ее Аней, мы сумели начать в срок, всех нуждающихся в осмотре она усадила под кабинетом, остальных в зависимости от профиля направила в лабораторию, рентген-кабинет, кабинеты ЭКГ и УЗИ. Начинался ежедневный круговорот больных в госпитале, заработали большой и малый круги оказания медицинской помощи.

– Вот что бы я без тебя делал? Убери меня, и ты одна со всем справишься.

Выкладываю на блюдце бублики. Сядем пить чай, кинемся – а они есть.

– Ты не хитри, заведующий, на эвакуацию вечером собрался? – Аня добавила к бубликам несколько желейных конфет. – Ну что так смотришь? Я судьбу не предсказываю ни по картам, ни по ладони.

– А откуда знаешь тогда?

– Колхозник сегодня мужикам на курилке рассказывал, он в наряд по кухне идти должен был, но его освободили, потому что он водитель автобуса и вечером на эвакуацию едет.

– А ты на этой курилке что делала? И кто там был вообще? – пытаюсь понять, кто еще знает о готовящейся поездке.

– Раненых разгоняла, дым в окно так тянул, что я кашлять начала. Не живешь ты жизнью отделения, заведующий.

На курилку под окном Аня сетовала с того дня, как мы с ней оказались вместе в одном кабинете, сама она не курила, и тянущийся в окна, пропитывающий одежду и волосы дым выводил ее из себя.

– Перенесу я эту курилку, потерпи немного, сделаю. А что, Колхозник сказал куда поедем?

– Сказал, что бензина в обрез дали, на нем в Шахтерск и обратно и то не спеша.

Бублик в моем кулаке превратился в крошки, Аня опустила глаза.

– Ладно тебе, обойдется все. Вернетесь невредимыми. Давай больных принимать, а то уедешь, придется тебя по телефону выдергивать.

Утренний прием закончился быстрее, чем мы рассчитывали, значит, вечерний будет дольше. Закон сохранения количества больных сбоев не дает. До обеда я успел забрать из аптеки груз, который Аня пересчитала с точностью до ампулы. Получилось три небольших коробки. Акт я убрал в прозрачный пластиковый вкладыш. Этого хватит на три дня, если город продержится, потом привезут еще. Видимо, я говорил вслух, Аня, покивав головой, добавила из наших запасов еще коробку с бинтами.

После обеда, позвонив домой и рассказав, что вечером могу быть не на связи, я вытянулся на кушетке. Аня рассказывала о знакомом фельдшере со скорой, который очень серьезный и ответственный, совсем непьющий, она его к нам привести хочет, чтобы я к главному врачу отвел. Я слушал, молча кивал и незаметно стал засыпать. Аня примолкла и взялась делать тупферки, штанишки, ватные шарики, утекавшие в перевязочных, как песок сквозь пальцы.

Проснулся я оттого, что кто-то в моем сне пытался пахать асфальт, занятие настолько бессмысленное, что удалось только зажать уши от скребущего звука. Открыв глаза, я понял, что под нашим окном тянут что-то тяжелое. Ани в кабинете не было. Щурясь, я выбежал на крыльцо госпиталя и свернул за угол.

Рядом с Аней стояла Лиса, одна из начмедов ополчения. Чуть дальше спиной к нам неизвестный мне мужчина в полевом камуфляже с заправленным под ремень кителем, в черном берете, с повязанным на шее арабским шарфом, офицерским планшетом через плечо и пристегнутой с противоположной стороны к поясному ремню большой деревянной кобурой, опершись на капот перекрашенной «Нивы», командовал переносом расставленных под окнами скамеек к входу в спортивный зал.

– Здесь госпиталь, курение разрешено в строго отведенных местах, – голос у него был твердый и звонкий, говорил он четко.

– Так мы это, чтобы раненым, которые приема ждут присесть, – оправдывался обычно колкий на язык Колхозник, несущий пару снарядных укупорок, заменявших урны.

– Мил человек, – голос стал чуть более жестким и скрипучим, – скамеек тут хватает, нужно будет, еще привезем, а в окна палат дымить незачем.

Меня удивила эта сдержанность и подчеркнутая опрятность одежды и речи незнакомца.

– Оля, скажи честно, вам его прислали? Северный ветер? – с надеждой спросил я Лису.

– Местный он, просто из кадровых, офицер, умеет людьми управлять.

– Заметно. А ты его на прием привела? Госпитализировать? – мне сразу подумалось, если его к нам хотя бы на неделю, то порядка тут сразу станет больше.

– Он руководит группой прикрытия, которая вас вечером сопровождать будет.

Колхозник с ранеными, оттянув скамейки, тут же присели на них и закурили.

Незнакомец обернулся – коренастый, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, ироничными глазами и тонкими, сжатыми губами, – он все больше вселял в меня уверенность, что с северным ветром сюда стали поступать кадровые командиры. Закатанные ровно по локоть рукава кителя и аккуратно пришитый шеврон, на котором в расходящихся лучах конный воин поражал копьем змея, лишь добавляли мне уверенности. Он представился мне Цезарем и удивился, узнав, что у меня нет позывного.

– А по радиостанции вы как работаете?

Пришлось объяснить ему, что радиостанций в госпитале практически нет, их используют только караул и изредка выездная бригада.

– Понятно, – озабоченно протянул он. – А где водитель вашего автобуса?

Я молча показал ему на Колхозника, рассказывающего на скамейке одну из своих зубодробительных историй.

– Да, плохо вы здесь работаете с личным составом: водитель вместо того, чтобы машину к выезду готовить, курит под окнами, связи нет. Вы хоть сами к выезду готовы?

– Пока нет, думал, вы приедете, все обсудим, тогда и начнем готовиться.

– Ясно. Вы не готовы, так и говорите, без всех этих виляний. Берите водителя и пойдем разговаривать.

Следом за Аней и Ольгой Цезарь пошел к крыльцу. Застегнув халат, я пошел звать на разговор Колхозника, который не меньше моего был поражен серьезностью и подходом Цезаря.

– С таким не забалуешь. Хотя знаете, доктор, с ним у нас куда больше шансов целыми вернуться.

– Слушай, Андрей, а у тебя автобус готов? Мы на нем туда и обратно доедем?

– Доктор, ну что вы все заладили за этот автобус. Я всю жизнь на автобусе детей в школу вожу, так я вам ответственно заявляю: этот автобус нужно вывезти на полигон и расстрелять из гранатомета, а тому, кто его сюда притянул, в голову штопор закрутить.

– Это еще почему? И почему ты раньше молчал?

– Да чтобы у того, кто его отжал, в голове хоть что-то извилистое появилось. Автобус неизвестно где стоял и сколько, у него все трубки ссохлись, я жидкости залил, сильно вроде не течет, съездить сможем, тормоза схватывают, передачи через раз, но работают, сиденья я поснимал, стекла тоже. Что мне еще сделать?

– Может, еще двери снять? Ну, на всякий случай?

– На всякий случай, это не спасет, от пули особенно. Подвеска, тормоза, двигатель, рулевое работает, значит, доедем. Водитель автобусу постоянный нужен, водитель, а то ездят на нем каждый по-своему, потом машина взбрыкивать начинает.

В отделении Ольга с Аней остались чаевничать в смотровой, Цезарь со мной и Колхозником закрылся в комнате санитарной обработки, где распечатанную еще до войны в типографии карту области разложил прямо на каталке. Выяснилось, что едем мы не первыми, накануне в город прорвалась эвакуационная группа на двух грузовиках, выехала назад и попала под огонь ДРГ. Не уцелел никто.

– ДРГ действует вдоль дороги, видимо, кто-то из местных наводит, работают из засады, потом отходят. – Цезарь с недоверием посмотрел на нас. – Действовать нужно минута в минуту с составленным мной графиком, резерва времени нет, быстро зашли, быстро забрали и быстро ушли. Вопросы?

В степи сейчас сушь, ветер гоняет пыль вдоль дорог, искать в этой пыли следы колес одинокого автомобиля затея бессмысленная, да и если найти, доведут максимум до бетонированных проселков, ведущих к заброшенным шахтам или карьерам, попробуй туда сунься.

– А можно посмотреть график и маршрут движения, – даже если ДРГ и помогает кто-то из местных, то ждать они будут на главной дороге, всегда можно проселками вырваться.

Цезарь придвинул каталку с картой, я повел по карте пальцем вдоль знакомых мне мест, прикидывая, как можно проскользнуть незамеченными.

– Мил человек, вы что делаете? – Цезарь смотрел на меня так, словно я потрошил и разделывал мамонта.

– Пытаюсь сориентироваться на местности, – военный язык я позабыл уже лет пятнадцать, сразу после окончания военной кафедры.

– А пальцем по карте разве можно? – Он протянул мне коричневый карандаш. – Мы здесь, добраться нужно сюда, – на карте появились красные флажки с крестами внутри. – Маршрут предлагаю такой… – Коричневым карандашом в объезд Макеевки он провел уверенную линию: – Противник возможно будет здесь, – он нарисовал синим карандашом два овала, – поэтому главная задача проскочить этот участок.

Аккуратным почерком возле каждой из указанных на карте точек он отметил время, справа для движения туда, слева для возвращения. Получалось, что самый опасный участок длиною двадцать километров, с двух сторон окруженный лесополосами, нужно будет пройти минут за двадцать.

– От кольца на выезде из Шахтерска до моста на въезде в Зугрэс автобусы будет прикрывать бронегруппа. Вопросы, предложения?

– Вам бы преподавать пойти, потом, когда все закончится. Это я без ерничанья, так понятно все разъяснили, а, главное, кратко.

Масштаб задачи начинал давить меня ответственностью за жизни других.

– Благодарю, я подумаю. Тогда у меня вопрос: система связи вам понятна?

Вот свалился на его умную голову я, безнадежно гражданский, в армии таких, кажется, зовут пиджаками.

– Извините, нет, раций у нас мало, остается телефон.

– Рации у милиции, а радиостанции на таком расстоянии не помогут. В каждой точке, при ее прохождении будете отправлять мне СМС: Выезжаем. Мне будет понятно, а остальных, надеюсь, обманет. Все ясно?

– Так точно, – подтянувшись, синхронно отвечаем с Колхозником.

– Ответ не мальчика, но мужа. – Цезарь пожал нам руки. – А позывной себе придумайте.

Уверенно развернув «Ниву» на узком пятачке перед нашими окнами и помахав рукой, он уехал вместе с Ольгой, а мы все разошлись кто куда. Я с Аней проводить амбулаторный прием, который оказался куда больше утреннего, Колхозник пытаться сделать из старого автобуса гоночный вариант, способный пройти маршрут туда и обратно точно в установленные Цезарем сроки.

Как и Андрей, я понимал, что сколько над нашим отжатым неизвестно где и кем, похожим на кубик с двумя дверями сбоку и одной сзади пазиком ни колдуй, а лучшей мишени для опытного стрелка придумать сложно, и лишние километры на спидометре даже в темноте нам ничем не помогут.

Спустя час Колхозник пришел к нам в кабинет, Аня уложила его спать на каталке, где Цезарь показывал нам на карте предполагаемую историю сегодняшнего вечера.

– Пока я сплю, мои враги не дремлют, вот вернемся, и изведу их бессонными сутками.

Закончив прием, я пошел в столовую, съесть что-нибудь перед дорогой, в случае чего погибать сытым все же приятнее.

Оставалось надеяться, что нам как-то удастся проскочить незамеченными, да и вдруг ДРГ себе сегодня выходной объявила.

До места мы добрались без происшествий и даже чуть раньше указанного на карте времени.

Крайний отрезок пути, окруженный Цезарем синими овалами, Андрей ехал медленнее, прикидывая, где на колонну могут устроить засаду. Еще полгода назад черневшая свежеуложенным асфальтом, ровная дорога сейчас была местами разбита снарядными воронками и размолота гусеницами бронетехники. Опрокинутые вниз, за обочину, обгорелые скелеты развороченных взрывами легковушек, напоминали о бродячих Соловьях-разбойниках, при встрече с которыми вряд ли удастся отделаться только потерей коня.

От жары воздух над асфальтом колебался. Андрей остановил автобус.

– Я в посадку. – Торопясь, он выпрыгнул из кабины.

– С ума сошел, а если там мины, растяжки, неразорвавшееся что-то? К заднему колесу иди, кому ты здесь нужен.

– Это вы, доктор, с ума сошли, чтобы на дорогу… Это как же совесть потерять нужно?

Широко расставив длинные руки, он с гиканьем сбежал с обсыпанной щебнем обочины и зашагал в сторону вытянувшихся полосой кленов, акаций и ясеней. Махнув рукой, я присел на ступеньку в открытой передней двери и закурил.

Машин на дороге не было, в наступившей тишине жаркий степной ветер, обдав смешанной с зеленью пыльцы придорожной пылью, заговорил знакомым многоголосием, в котором за протяжным шелестом травы и листьев слышалось хозяйственное жужжание собравшейся отовсюду мошкары и трескучий крик заприметившей Колхозника сороки. Шумно вспорхнув, робким скоком, кормящаяся вдоль дороги стайка воробьев расселась вокруг автобуса. Сдув с брюк деловито ползущую осу, я подставил лицо вечернему солнцу и ветру.

За посадками, разбросанные по степи, словно вырытые гигантскими кротами, похожие на острова в море вечно колышущегося разнотравья стояли терриконы, огромные памятники закрытым уже шахтам. В поисках лучшей доли уехали люди, опустели поселки, заросли акацией и абрикосом-дичкой. А терриконы, словно древние пирамиды, напоминают, что гудела здесь когда-то жизнь, ждали ранним утром женщины возвращающихся из-под земли отцов, мужей и сыновей, встречали их ласковым взглядом и свежим молоком от домашней коровы, и тогда только начинался новый день.

Андрей, прошуршав кустами, запрыгнул в кабину, и остаток дороги мы проехали быстро. Солнце, сейчас нестерпимо золотое, скоро станет красным, заливающим все вокруг рыжим предзакатным светом, тускло-зеленая степь станет вначале серой, затем черной, со смотрящими в небо, похожими на шапки терриконами.

В засыпанном битым стеклом дворе больницы я передал коробки с медикаментами измотанному хирургу, на ходу чиркнувшему мне закорючку подписи.

– А из наркозного у вас есть хоть что-то? А то азот у нас закончился, пропафол на исходе, скоро у ветеринаров кетамин брать придется.

Здесь не военно-полевой госпиталь, оперировать под местным обезболиванием мало кто умеет, да и лучше, когда пациент на столе не мешает работать хирургу.

– Постараемся привезти, дня через три, попробуйте продержаться.

Про то, что с ним сделают, если город не удастся удержать, мы оба стараемся не думать.

В открытые в корме двери автобуса загружают носилки с ранеными. У второго автобуса, в котором приехал Цезарь, в корме дверей нет, поэтому всех носилочных мы загружаем в наш автобус, он пойдет первым. Всего загрузили семерых, к поручням плотный добродушный фельдшер с позывным Терминатор стал приделывать и подключать системы внутривенного доступа – шок забытья не любит, а дорога долгая.

Во втором автобусе Цезарь рассадил вдоль бортов восемнадцать раненых. Итого двадцать пять, выписки я аккуратно сложил в папку. Хирург, вытирая пот с лысины, подходит почему-то к Цезарю, видимо, служил в юности срочную в армии и безошибочно определяет главного.

– Тут такое дело, – начинает нерешительно.

– Слушаю вас, – по звонкому тону ясно, что Цезарь недоволен, время идет, да и кто знает, чего от него хотят.

– Я понимаю, у вас своя задача, но у нас тут девочка ранена, десять лет, осколок в живот, шок, риск очень высокий, мы кровообращение поддерживаем, а оперировать не возьмемся. Детских хирургов тут нет и анестезиологов тоже, из Донецка никто не приедет.

– Кроме нас, – добавил Терминатор, хирург согласно кивнул.

Цезарь посмотрел на меня, здесь и сейчас он находился в чужом для себя мире, где неясно было, что во вред, что на пользу, и насколько рискованно то, о чем его просит немолодой уставший хирург.

– Сколько часов ранению?

– Почти двадцать. – Хирург, повернувшись ко мне, разговаривает на понятном нам двоим языке медицинских терминов, из которых складывается неутешительная для ребенка картина.

Проникающее ранение в брюшную полость, в дверь уже смотрит перитонит, кишечник пока работает, но это ненадолго, в сочетании с шоком ситуация тупиковая, дольше суток она вряд ли протянет.

Раньше на такую эвакуацию вызывали бы специализированный реанимобиль с детским анестезиологом и кучей аппаратуры, у меня есть старенький тряский автобус, фельдшер Дима Терминатор и несколько флаконов с растворами.

Цезарь смотрит на меня выжидательно, во взгляде его нет укора за время, которого уже не хватает, кажется, что он волнуется и хочет, чтобы я принял решение, к которому он не вправе меня подтолкнуть.

– Дима, ставь катетеры – в вену и в мочевой, грузи на носилки, бери сопровождающего и несите сюда. Андрей, пошли в начале автобуса место расчищать, заносим через переднюю дверь, так потом и выносить проще.

– Та и трясет там меньше, сделаем, товарищ доктор. – Колхозник явно доволен, святая простота, он даже не представляет понятного мне и Терминатору риска.

Цезарь легко подхватывает сложенные носилки – две алюминиевые штанги с брезентовым полотнищем посредине и резиновыми ручками на концах.

– Я помогу. – Уходит он за хирургом.

– Противорвотное ей уколи, – кричу вдогонку Терминатору. Подгрузить ее хотя бы супрастином, да неизвестно, что в дороге с давлением будет.

Минут через пять в сопровождении кутающейся в домашний халат худенькой женщины Цезарь с Терминатором, ступая мелко, как на балетной сцене, словно проплывая по асфальту, принесли к автобусу носилки, на которых, занимая чуть больше половины места, головой вперед лежала совсем бледная девчушка.

– Тебя зовут-то как, раненый боец? – Колхозник протягивает ей свою широкую ладонь.

– Лиза, – чуть приоткрыв рот, выдыхает та. Язык густо обложен белым, до самого кончика, значит, везти ее нужно, несмотря ни на что, второй раз солнце для нее вряд ли взойдет.

Загрузив носилки в автобус, Терминатор проверил, чтобы системы были надежно прификсированы к кистям раненых, Цезарь махнул рукой наблюдающему за ним в зеркало Колхознику, двери захлопнулись, и мы медленно покатились по больничному двору.

– Это вам. – Андрей протянул мне радиостанцию. – Цезарь оставил, сказал: связь по ней.

Мы выехали на тянувшуюся через весь город дорогу, кажется, она привычно называлась именем Ленина. Метрах в пятидесяти за нами катился такой же пазик, в котором ехали Цезарь с легкоранеными.

На кольце, через которое мы заезжали в город, автобусы остановились.

С успокаивающим грохотом двигателя и визгом гусениц словно из ниоткуда перед нами встала БМП с длинным, тонким, как комариное жало, стволом, выступающим из чуть скошенной башни.

От ее разогретого корпуса во все стороны разливался дух дизельного топлива, машинного масла и чего-то неуловимого. Смесь эта, видимо, была настолько родной и привычной для Цезаря, что он жадно втягивал ее в себя, поглаживая скошенный с рифлением передний броневой лист.

– Это пулемет? – спросил я командира, который о чем-то разговаривал с механиком, чья голова торчала из люка.

– Пушка, автоматическая, она любой ДРГ хвост по ветру пустит, – уверенно ответил командир машины, сдвинув на затылок шлемофон с торчащими из него проводами переговорного устройства.

Широкая, со скошенными под острым углом броневыми листами спереди, закрывающими ровно урчащий двигатель, с распахивающимися пузатыми дверьми десантного отсека сзади. Там две скамьи, на которых сидящие спиной друг к другу бойцы через узкие окошки пытаются набить как можно больше врагов. Она напоминала древнюю ладью или казачий струг, с тем еще сходством, что побеждали и погибали в ней все вместе.

Мне представилось, как слегка покачиваясь, приминая гусеницами подсохшую траву, плывет она по степи, разгоняя насвистывающих по буграм сусликов, вечно зовущих спать перепелок, цыкающих на верхушках колючих колосков кузнечиков навстречу новой орде, жгущей и заливающей поля кровью.

Выяснилось, что БМП идет впереди и по обочине, следом наш автобус, Цезарь замыкает колонну и наблюдает за тылом. Поскольку радиосвязь в БМП только внутренняя, то радиостанцию им придется отдать мою, со мной Цезарь будет по телефону связываться, а с БМП мне связь не нужна.

Взяв радиостанцию, экипаж бронемашины задраил люки (перешел в боевое положение, как пояснил мне Цезарь), механик выпустил в небо струю черного дыма, и БМП по-заячьи прыгнула вперед, после чего легко поплыла по дороге.

– Прибавь газу, родимая, тут светофоров нет. – Напряженно набирал скорость Колхозник. – У нее потолок скорости километров шестьдесят, и то у новой, если сорок катиться будем, то и хорошо, ладно хоть ее дали, а то прислали бы дрышпак с пулеметом, была бы нам бронегруппа, прикрыли бы нас потом, одеялом.

– Молчи, душа червячья, накаркаешь. – Терминатор верит, что в моменты опасности материться нельзя, беду приманишь.

– Сам ты, медбрат козявочный, – весело огрызается Колхозник, – я говорю, что хорошо, что нам эту броню дали, а не тачанку с пулеметом.

Если спидометр не врет, то наша скорость километров сорок, максимум полчаса – и мы в безопасности.

– Ты как? – Смотрю на бледную, кусающую губы Лизу. – Тошнит? От боли уколоть?

Она упрямо трясет головой.

Все писанные для других времен руководства запрещают обезболивать ранения живота, хирургу потом трудно думать будет.

Вот только до хирурга еще нужно доехать.

Минут через пятнадцать, когда уже половина дороги была позади, бодро катившаяся впереди БМП внезапно остановилась. Из башенного люка высунулся командир и, скрещивая руки, замахал Колхознику. Андрей плавно остановил автобус.

– Все, выгружаемся, я назад поехал, мы командира просрали.

Вчетвером с командиром БМП, которого, как оказалось, звали Олег, мы перенесли носилки с ранеными в небольшую лесопосадку рядом с обочиной.

Андрей, развернув автобус, уехал и вскоре вернулся, выгрузив к нам Цезаря, раненых и еще нескольких вооруженных парней в масках.

Бронемашину Олег с механиком спрятали в лесополосу, мотор заглушили.

С трассы наше укрытие было незаметно. Андрей, поругиваясь, искал что-то в деревянном ящике, недобрым словом вспоминая какие-то трубки.

– Есть два варианта. Первый: вы максимально нагружаете работающий автобус ранеными, что называется, трамбуете друг на друга и едете. Времени у нас в обрез, и поломку нашу заметили. БПМ доведет до блокпоста или…

– Или. Мы вместе выехали, вместе и доедем, Андрей второй автобус запустит, если нет, тормоза ведь у него работают, сцепим их как-то, тут проехать осталось километров десять – двенадцать, нельзя нам порознь, неправильно это.

– Я вас услышал. Если за полчаса автобус не запустят, будем думать, что делать. Дело не во мне и не в моих людях, нам нужно задачу выполнить, а время идет.

Кратко, но ясно. Мы выбрались на полянку. Местные, у которых не всегда хватало денег купить уголь, регулярно пилили тут деревья, отчего в середине посадки получилась просека, утыканная пнями от кленов и ясеней.

Вооруженные парни залегли в указанные Цезарем места, Олег с водителем сидели в машине, направив ствол пушки на дорогу, в том направлении, куда уехал Колхозник. Идеальнее засаду, казалось мне, сложно придумать. Поэтому вслед за отпустившей опасностью нахлынул голод и желание курить. Я было достал сигарету, но вспомнил, что огонек будет виден издалека, и вернул ее в пачку. Цезарь одобрительно кивнул.

Дима обкалывал раненых, готовясь к продолжению дороги, все заметно нервничали, суета и паника всегда заразны, особенно, когда находишься в беспомощном и зависимом состоянии.

– Скажите им что-нибудь командирское!

– Что, например? Они не хуже моего понимают, что если автобус не заведется, то им тут куковать неизвестно сколько, и возможны осадки, с оболочкой или без.

– Тишина! – прозвучало негромко, но твердо. – Сейчас автобус отремонтируют, выдвинемся по маршруту, до блокпоста двенадцать километров осталось.

– А хотите, я стихи почитаю? – Тонкий голос Лизы был едва громче шелеста ветра в деревьях. – Только попить, пожалуйста, дайте.

Питье в таких ситуациях тоже противопоказано, но когда совсем непонятно, что будет дальше, от писаных правил можно и отступить.

– Три маленьких глоточка, набрала в рот водичку, подержала полминутки и проглотила, начнешь уставать, читать переставай, договорились?

– Вы педиатр? – Цезарь смотрел на меня удивленно.

Вообще работа педиатра обывателями считается несерьезной, потому, что дети болеют часто, но умирают куда реже взрослых. На практике хлеб педиатра горек оттого, что приходится без конца объяснять насмотревшимся и начитавшимся интернета родителям, что нужно делать именно то, что им говорит врач, чтобы потом, когда ситуация, бывает, становится критической, не перекладывать вину на других. Чтобы не пускаться в долгие разговоры, я просто кивнул.

– И как же вы взрослых лечите?

– Так бойцы они ведь как дети, пять лет и много-много месяцев, только автоматы уже не игрушечные.

Лиза, подтянув сжатые в коленях ноги и опершись спиной на бок и плечо матери, стала читать.

Когда-то мне рассказывали, что есть стихи, а есть стихотворения, которые куда выше и серьезнее.

Она читала именно стихотворение, в котором простые и обыденные слова рифмой сплетались в тонкое кружево, пробуждавшие где-то внутри воспоминания беззаботного детства, когда каждое утро молодые еще родители будят от спокойного сна. Вокруг мир, тишина и лето, тепло двора, наполненный неизвестностью городок, истории от старших братьев и сестер, бег наперегонки с уличной собакой, кормление котенка, чтение книжки после ароматного компота, сваренного бабушкой, которая еще жива, поимка сверчка или кузнечика, купание с кругом на речном пляже, куда вражеский штурмовик не сбросил еще смертоносные ракеты, похоронив и искалечив навсегда чье-то детство.

Она продолжала чуть нараспев об играх с друзьями, которые в высокомерном столичном морализаторстве не прокляли еще за сделанный мною выбор, пожелав долгой смерти мне и моим родным. Сами собой из глаз покатились слезы. Отвернувшись, я встретился глазами с Цезарем. Подтянутое и собранное в комок лицо его расслабилось, углы напряженно сжатых губ приоткрылись в незаметной улыбке, иронично прищуренные глаза были широко открыты и смотрели на Лизу так, словно волшебным словом воскрешала она в нем давно уснувшие образы детства.

– У вас аллергия? – Голос у него тихий и понимающий.

– У меня через полгода сын родится, я хочу, чтобы в его жизни все это было, о чем она рассказывает.

– Хорошо, что моя мама всего этого здесь, на земле не видит, – чуть дрогнувшим голосом сказал он.

Лиза продолжала читать, одно стихотворение сменялось другим, тишина была такой, что слышен был шорох колес редких машин по дороге.

Она устала и замолчала, оглядываясь по сторонам. В наступившей тишине раздались хлопки, подойдя к ней, Цезарь аплодировал. Следом за ним захлопали раненые, экипаж бронемашины и даже равнодушный к поэзии Терминатор.

– А нас не услышат?

– И пусть слышат, мы на своей земле, а их мы за Днепр загоним, если раньше в море не потопим, правильно парни? – Олег был явно тронут стихами и пережитым за эти два месяца.

Колхозник по радиостанции сообщил, что они выдвигаются. Через десять минут мы загрузились в автобусы, еще через пятнадцать – были на блокпосту, где, распрощавшись с бээмпистами, как они сами себя называли, автобусы покатили в Донецк.

В детской, тогда еще областной больнице, хамоватый реаниматолог, наотрез отказался принимать Лизу, посоветовав отвезти ее в Макеевку, Харцызск или вообще куда захотим.

– Уважаемый, – только в Донецке этим словом умеют еще и оскорбить, – а вы знаете, куда нужно ударить, чтобы сломать сразу две челюсти и нос? – Недобро улыбнувшись, Цезарь надел узкие очки в золоченой оправе и сразу стал похожим на степенного преподавателя, рассуждающего со студентами о позднем античном искусстве.

– А это зачем спрашивать? – Толстое лицо реаниматолога, пытавшегося закрыть подпертую ногой Цезаря дверь, затряслось.

– Мил человек, каждому свое, с людьми надо поступать по-людски, а со скотами – по-скотски. Согласны? Мы ведь вам раненого ребенка привезли, с шоком, угрозой перитонита. Правильно я говорю? – Я быстро кивнул. – А вы нам рассказываете, куда пойти. Вы меня хорошо понимаете?

– От меня вы что хотите? Я что должен сделать? – Пытался вилять через месяц сбегущий на другую сторону белый халат.

Цезарь смотрел на меня – тактика действий в пространстве белых халатов оставалась для него загадкой.

– Вызывай заведующего второй хирургией, начинай готовить ее к операции, будешь дурить, поедем в Шахтерск, там сейчас анестезиологи очень нужны, – от неожиданной твердости я не узнал собственный голос.

Через пятнадцать минут, когда прибывший хирург стал звонить и вызывать другого анестезиолога, мы поехали дальше.

– Что значит моя школа, – удовлетворенно похлопал меня Цезарь, – всего один день, а столько всему научились.

Через полчаса, выгрузив в госпитале всех раненых, он уехал, так же виртуозно развернув «Ниву» на пятачке.

Отзвонившись домой и прихлебывая кофе из Аниной кружки, я думал, что все мы: даже большой и вечно смешливый Колхозник, спящий в свежепомытом автобусе, кажущийся твердокаменным Цезарь, я, с трудом запоминавший в школе мудреные рифмы, бессильны перед магической силой поэтического слова, когда в нем есть живое и правдивое. Способность понимать и пропускать сквозь себя эту правду, откликаясь на нее самыми глубокими детскими воспоминаниями, и делает нас людьми, готовыми переносить страдания и приходить на помощь друг другу. И много нас таких, для кого детское чувство справедливости не угасло и не потухло, раздавленное нажитым за годы успеха скарбом.

А значит, и победа обязательно будет с нами, про таких, как мы, молча и терпеливо делающих свое дело, родятся потом стихи и песни.

Военно-врачебная комиссия.

Отоскоп – инструмент для обследования наружного уха.

Ту́пфер – тампон (нем.). Более известный, как ватная палочка. Стерильный зонд-тампон, который состоит из марли, ваты или другого пористого материала.

«Каждая женщина знает черта» – порядок наложения электродов по цветам: красный, желтый, зеленый, черный. (Примеч. ред.)

Тремпель – вешалка, плечики. Слово распространено в южных и восточных регионах России и на Украине. (Примеч. ред.)

Юзовка – первое название современного Донецка. (Примеч. ред.)

Город в ДНР с населением около 60 тыс. человек (Примеч. автора).

Помощник оперативного дежурного РОВД.

Часть Куйбышевского района Донецка, подвергавшаяся интенсивным обстрелам.

Количество убитых и раненых.

Ракетных и артиллерийских вооружений.