Омск. Омский кадетский корпус.

Январь 1911 года

В Омске стояло тихое, зимнее утро. На вокзальных часах железнодорожной станции пробило девять. В это время, шипя и отфыркиваясь, к перону подкатил паровоз, натужно тянувший состав из десятка пассажирских вагонов первого и второго класса, ежедневно приходивший с узловой станции Новониколаевск. Первыми на платформу повыскакивали нетерпеливые кадеты, вернувшиеся с рождественских каникул, и, не задерживаясь, сразу же понеслись через зал 1-го класса на другую сторону вокзала. Те из них, кто имел состоятельных родителей, быстро расселись в розвальни, а более скромные и экономные, собравшись маленькими партиями, от трех до пяти человек, наняли себе «малайки» – запряженные лошадью простые деревенские дровни.

Последними на привокзальную площадь, не в пример спешащим малышам, степенно вышли два кадета-старшеклассника.

Рослый, широкоплечий, светловолосый вице-унтер-офицер с широким скуластым лицом, угловатость которого сглаживали большие голубые глаза, смотрящие на мир ясно и чисто. Неторопливо оглядевшись кругом, он недовольно заявил:

– Что будем делать, друг мой перший, Терентий? Малышня-то, кажись, всех привокзальных извозчиков разобрала.

Шедший рядом кадет – рослый, стройный красавец брюнет, с только-только пробивающимися над верхней губой усиками и снисходительно прищуренными карими глазами, прикрытыми густыми длинными, как у девиц, ресницами, неопределенно пожал плечами.

– Придется, Степа, вместе с последней партией малышни на «малайке» добираться.

– Эй, любезный, нас подожди! – почти одновременно крикнули Степан и Терентий вознице дровней, который, усадив троих кадетов и уложив их чемоданы, собрался было трогать.

– В тесноте, да не в обиде, – безапелляционно заявил Терентий, потеснив немного малышню, – не топать же старшеклассникам пешком!

Вскоре вереница малаек, обгоняемая рысаками извозчиков, медленно поплелась по заснеженной, широкой, как стрела, прямой Московской улице, в сторону кадетского корпуса. Тротуары, деревья, мелькавшие проулки – все вокруг слепило белизной недавно выпавшего, сверкающего на солнце снега. С ветвей деревьев свисали небольшие белые гроздья. При дуновении ветра из них сыпались, блестя, серебряные искры. Воздух был чист и прозрачен. Дышалось им легко. Беззаботно и громко звенели молодые голоса обменивающихся своими рождественскими проказами, раскрасневшихся от крещенского мороза кадет.

Вот дровни поравнялись с городским парком. Он, вровень с огораживавшей его невысокой решеткой, был весь засыпан рыхлым снегом. Неожиданно со стороны парка полетели снежки и начали засыпать кадет.

– Милейший, останови-ка поскорее малайку! – крикнул вознице Степан, спрыгивая на ходу. За ним с дровней соскочили остальные кадеты. Явно довольные случаем показать свою военную отвагу, они, смахнув попавший в лицо снег, подобрав сбитые снежками фуражки, дружно кинулись на дерзкого «противника» – гимназистов, которые прятались за оградой парка. Видно было, что они хотели устроить своим главным соперникам по трем женским гимназиям города приятную встречу, но после первой яростной снежной атаки кадетов поняли, что явно не рассчитали свои силы. Ибо из шедших впереди малаек и саней высыпало довольно многочисленное подкрепление. Неуверенный в своей силе, противник, к явному сожалению атакующих, спешно ретировался в сторону своей гимназии. Возбужденные удачным боем, кадеты вернулись на свои малайки.

– Мы вам еще покажем! – погрозил кулаком в сторону драпающих гимназистов Семен и, запрыгнув в дровни, прищелкнул языком так, что лошадь сама, без всякого понукания возницы, рванула вперед.

Без дальнейших приключений кадеты подъехали к парадному крыльцу корпусного здания и, быстро расплатившись с «ваньками», разошлись по своим ротным помещениям.

В еще недавно пустовавших спальнях стало многолюдно и довольно шумно. Возвратившиеся с рождественских каникул кадеты сдавали свое отпускное парадное обмундирование. На табуретках перед кроватями лежали их раскрытые чемоданы и корзинки. Кадеты, остававшиеся на праздники в корпусе, весело болтая, бродили по спальне и лакомились яствами, привезенными их товарищами из дома. По негласной традиции, все вкусное в чемоданах и корзинках отпускников принадлежало им. Особенно невообразимый шум и гам стоял в младших подразделениях. Только в первой строевой роте, которая по праву являлась самой старшей в корпусе, всё проделывалось чинно и спокойно. Ибо старшеклассники уже чувствовали себя юнкерами и вели себя соответственно, не забывая главной заповеди: кадет кадету – друг и брат!

В Кадетском корпусе, кроме как разделения по классам, неравенство не приветствовалось, ибо основа кадетской спайки зиждилась на чувстве абсолютного равенства между кадетами; старшеклассник и малыш, только что переступивший порог кадетки, сын армейского капитана и сын начальника дивизии, кадет, носящий громкую, историческую фамилию, и носящий самую ординарную, богатый и бедный, русский, грузин, черкес, армянин или болгарин – все в стенах корпуса чувствовали себя совершенно равными. Только по своим личным качествам, по тому – были ли они хорошими или плохими товарищами, различались кадеты в корпусе среди других. И в стенах родного корпуса, и в своей дальнейшей жизни кадет кадету был и оставался друг и брат.

Хотя иногда среди кадетов старшеклассников, особенно после рождественских каникул, в преддверии предстоящего выпуска, находились и такие, кто проявляли излишнее высокомерие по отношению к своим младшим товарищам, с нескрываемой гордостью называя себя «благородными юнкерами», и строго следили за тем, чтобы этого ни на минуту не забывали шестиклассники и остальная мелкота. При малейшей допущенной вольности с их стороны те легко получали от «благородного юнкера» наряды не в очередь или могли быть вызванными к старшеклассникам для соответствующего внушения.

– Кадет Ельчянинов, вы почему не приветствуете «благородного юнкера»? – искренне возмутился Терентий, увидев, что ученик младшего класса, занятый разборкой корзины с домашними пирожками и сладостями, не заметил его появления. – Объявляю вам два наряда не в очередь!

– Слушаюсь, господин «благородный юнкер», – пролепетал испуганно мальчуган, став по стойке «смирно».

– Отработаете один наряд, если скажете, сколько дней «благородным юнкерам» оставалось еще до окончания корпуса?

– «Благородным юнкерам» до окончания Кадетского корпуса осталось сто двадцать семь дней, господин «благородный юнкер»!

– Зачет! Еще один наряд отработаете, если сейчас же сделаете дюжину поворотов на месте. Приступить! На-пра-во! На-ле-во! Кру-гом!..

В течение нескольких минут провинившийся кадет старательно выполнял команды старшеклассника под усмешки старших и сочувственные взгляды ровесников. И никто не остановил этого кадетского «цука», даже зашедший в спальню на несколько минут дежурный офицер, ибо его, как и многих из них, в кадетские и юнкерские годы именно так учили повиноваться старшим. Единственно, что не допускали воспитатели, то это унижения и откровенного издевательства. За такой проступок виновника ждала неминуемая кара в виде отмены отпуска в город и непременная «темная» от старшеклассников.

Степан довольно снисходительно смотрел на «цук» старшеклассников, но сам, помня наставления отца, никоим образом в этом деле участия не принимал, а напротив, видя, что иногда его товарищи во властном порыве начинали перегибать палку, он ставал на защиту обиженных. Частенько доставалось от него и Терентию, но друг не обижался, так же, как и другие кадеты, которым он делал замечания, видя в действиях вице-унтер-офицера правоту, они уважительно отходили в сторону и старались больше не превышать свои традиционные полномочия.

К полудню все уже было сдано, чемоданы и корзинки унесены дядьками, и спальни опустели. Кадеты разошлись по своим классным комнатам. После завтрака желающим было разрешено увольнение в город. Те, кто имел заявление от знакомых или родственников, живущих в городе, ходили по гостям и гуляли до отбоя, а у кого таких бумаг не было – только до шести часов вечера.

Вице-унтер-офицер Степан Пашков, у которого не было в городе родственников, вместе со своим закадычным другом Терентием Дорониным решили навестить подружек из первой городской гимназии. Занятия в гимназии заканчивались в два часа пополудни, и кадетам пришлось поспешать на свидание со знакомыми барышнями.

Стоял ясный, морозный день. По обеим сторонам главной, Московской улицы, на тротуарах, в общественных местах было множество пришедшей погулять на свежем воздухе публики, в том числе и офицеров. Кадеты едва успевали прикладывать руки к козырьку фуражек, отдавая честь.

Как друзья ни спешили к окончанию последнего урока в женской гимназии, они опоздали. Знакомые девицы уже разошлись по домам, и друзьям ничего не оставалось делать, как идти в городской парк.

На открытой веранде парка играл духовой оркестр, а вокруг эстрады фланировали поодиночке и парами гимназистки и гимназисты вперемешку с возрастными обывателями. Офицеров не было видно, и Степан предложил:

– Пошли, может быть, здесь своих пассий отыщем?

– А если и не отыщем, то и так неплохо проведем время, – согласился Терентий.

Немного осмотревшись, он ткнул Степана локтем в бок и шепнул:

– Посмотри, какова девица!

Недалеко от эстрады куталась в меха очень миловидная блондинка с большими голубыми глазами и длинными темными ресницами.

– Славненькая! Кровь с молоком! – воскликнул Степан и добавил: – Хорошо бы познакомиться.

Сказано – сделано. Расхрабрившись, Доронин подошел к девушке и спросил:

– Вы какой гимназии?

Она, даже не взглянув на него, коротко обрезала:

– Не мешайте слушать!

Терентий не унимался и продолжал:

– Простите, пожалуйста, в вашей женской гимназии у всех такие чудные ресницы, как у вас?

– Не приставайте, – был ее короткий ответ.

Несолоно хлебавши друзья обратили внимание на менее симпатичных подружек, которые, стоя рядом с ней, изредка перешептывались между собою. Прелестные барышни, по-видимому, были полностью поглощены классической музыкой, исполняемой полковым оркестром, и отвлечь их от этого занятия не было никаких сил. По крайней мере, кадетские чары в этот морозный день на них никак не действовали.

После рождественских вакаций, заполненных весельем и играми, после домашних яств и разносолов особенно трудно вновь привыкать к суровой, расписанной по минутам жизни в корпусе.

«Но ведь никто насильно не заставлял тебя надевать военную форму, – думал, засыпая после бурно проведенного дня Степан, – тяни лямку, раз взялся…» Усталость вскоре взяла свое, и кадет тотчас погрузился во всеобволакивающую сладость сна. Ему приснилась миловидная блондинка с большими голубыми глазами и длинными темными ресницами. Но теперь она была с ним соблазнительно мила и даже позволила поцеловать себе ручку. Она шла с ним рядом, и все встречающиеся на пути кадеты с завистью смотрели на него. Неожиданно их путь загородила гимназистка, с которой он когда-то дружил, и, уперев руки в боки, набросилась на него с упреками. Попав в такое довольно щекотливое положение, Степан, чтобы выпутаться из него, был готов на все, и тогда ему на помощь пришел Терентий, он ему под самое ухо протрубил в серебряную трубу:

– Та-та, та-та, та-та-та-та-та-та, та!

Тут же раздался оглушительный барабанный бой, от которого обе девицы тотчас исчезли, испарились, как сон, как утренний туман.

– Слава богу! – радостно воскликнул Степан, просыпаясь.

– За что ты бога-то благодаришь? – спросил удивленно Терентий, потягиваясь на соседней койке.

– За помощь. За то, что вовремя меня разбудил!

– Горниста, да барабанщика благодари, – посоветовал Терентий, глянув на каминные часы, которые показывали шесть с половиной часов. Так и не поняв, что имел в виду его друг, он начал торопливо одеваться.

После утреннего чая с булкой кадеты разошлись по классам и занялись утренней подготовкой к урокам. По сигналу трубы, прозвучавшей как обычно в 8 часов, начался первый урок.

Преподаватель русской истории Петр Афанасьевич Лукин, рослый, неуклюжий, довольно крепко сложенный мужчина, был, как всегда, чисто выбрит, и его красное от мороза лицо светилось словно пасхальное яичко, выражая располагающее к нему добродушие. С походкой носками внутрь он чем-то напоминал медведя. И неудивительно, что за глаза кадеты называли его «Медведем». Но первое впечатление было довольно обманчивым. За годы кадетской жизни Степан видел и знал историка в самых разных ситуациях, и у него уже сложилось довольно определенное мнение о нем, как о жестком, но справедливом учителе, который три шкуры спустит с неуча и бездельника и в то же время грудью станет на защиту кадета, уделяющего его предмету искренний интерес. Некоторые ученики, зная об этом, делали вид, что интересуются историей лишь только для того, чтобы получить более высокий балл. Когда Лукин каким-то образом узнавал или догадывался об этом, то хитрецам приходилось туго. Он не прощал их и спрашивал намного строже, чем своих любимчиков. Среди немногих фаворитов историка были Степан и Терентий, которые с искренним интересом и любовью относились к этому предмету, впрочем, как и к остальным гуманитарным наукам.

Отец Степана – подполковник Петр Ильич Пашков – командир береговой Петропавловской мортирной батареи – всегда находился при орудиях и с детства приучал его к артиллерийской точности и аккуратности. Он мечтал, чтобы сын пошел по его стопам и после окончания Кадетского корпуса поступал в Михайловское артиллерийское. Но Степан, зная о своих неладах с математикой и другими точными науками, по наущению своего друга Терентия, отец которого отбывал в Новониколаевске цензовое командование кавалерийским дивизионом и видел сына только конником, решил поступать в Николаевское кавалерийское училище вместе с другом.

«С верным другом и учеба и служба будут в радость!» – думал он, мечтательно глядя в окно на заснеженную равнину, покрытую белым покрывалом.

– Прежде чем начать занятие, я хотел предупредить вас, господа кадеты, что тема освоения Сибири и Дальнего Востока на предстоящих выпускных экзаменах будет одной из основных, – начал урок «Медведь», – ибо какой же может быть офицер, если он не знает истории земли русской, и особенно своего Сибирского края. Российская история так же велика, как обширна и сама Россия, – начал историк после небольшой паузы, – и много величавых повествований, героических глав и дивно-сказочных событий начертано на ее бесчисленных страницах. Не последнее место в ней занимает история Сибирской земли и, как страничка таковой, приобретение Россией Приамурского края. Прежде чем Россия твердой ногой стала на Амуре, много пришлось претерпеть отважным русским людям…

Автор этих замечательных строк Михаил Петрович Розенгейм – генерал-майор и известный русский пиит, публицист и переводчик, очень точно описал то, с чем пришлось столкнуться русским первопроходцам, осваивавшим Сибирь и Дальний Восток. – В этом месте «Медведь» неожиданно отвлекся от основной темы и, воззрившись на шаливших учеников, строго добавил: – Лещев и Денисов, если вам не интересна история освоения нашего края, то я увещевать вас больше не буду. Доложите дежурному офицеру, что я приговорил вас к двум часам строевой подготовки после окончания занятий.

Дождавшись, пока мальчишки, сделав серьезную мину, старательно воззрятся на него, Лыков продолжил:

– И шли отважные землепроходцы, «охочие люди», в далекую, неведомую Сибирь, на благословенный Амур и до самой «соленой воды». Шли они, устилая путь костьми своих товарищей, испытывая и холод, и голод, терпя «великую казацкую нужду».

Но мужественно шли эти люди, направляясь на дальний восток, к самому морю, из-за которого выходит само светозарное солнце.

А это – строки амурского казачьего поэта Леонида Волкова, который отдал многие годы своей службы освоению и защите рубежей Отечества российского! А вам, господа кадеты, и по сю пору неймется! – не повышая голоса добавил «Медведь», воззрившись на все тех же шалунов. – Лещев и Денисов, почто не слушаете мой рассказ? За то, что до сих пор не уяснили для себя, что учение доброе и основательное есть всякой пользы Отечества аки корень, семя и основание, подите из класса прочь! Доложите дежурному офицеру о своих проступках и моем наказании – стоять на штрафу у комнаты дежурного офицера сегодня все свободное время!

Только дождавшись, пока закроется дверь за провинившимися кадетами, преподаватель продолжил прерванный неслухами рассказ:

– История показывает, что недаром лилась казацкая кровь на амурские земли, не умерло их великое дело. Русское могущество на Дальнем Востоке выросло сказочно быстро. Выросли села, станицы и города, проложены пути-дороги, и молодой край стал мужать с каждым годом. Будем твердо помнить, что только благодаря отважным «землепроходцам» русские люди на Амуре стали пользоваться всеми благами культуры – и имена героев скромно теперь украшают страницы настоящей истории. Не многим из них воздвигнуты памятники, увековечившие их имена, а потому возведем павшим героям нерукотворные памятники в наших сердцах, сердцах благодарных сибиряков, первым открывателям нашей родины, дорогой нам Сибири.

Прежде всего, я бы хотел рассказать о подвижническом труде первого генерал-губернатора земли сибирской графа, генерала от инфантерии, генерал-адъютанта Николая Николаевича Муравьева, который сыграл видную роль в возвращении Амура и приамурских земель, уступленных Благовещенска, Хабаровска и Владивостока. Недаром история наградила его именем Муравьёв-Амурский!

Но прежде чем приняться за главное свое дело, Николаю Николаевичу пришлось пройти через многие тернии. И только после доказательного доклада Государю императору Николаю I, составленному на основе результативных исследований российскими первопроходцами Дальнего Востока, противники освоения окраин империи были повержены. За заслуги в освоении Дальневосточного края государь наконец-то по заслугам наградил исследователя Амура адмирала Невельского и составителя доклада на Высочайшее имя Муравьева, а Совету министров послал краткую, но многозначительную резолюцию: «Где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен!»

Водружением флага на мысе Куегду еще не разрешился вопрос о присоединении Амура и стран омываемых сей рекой, к русскому государству. Энергии и уму Муравьева Россия обязана мирным решением этого вопроса.

По соображениям обеспечения безопасности государства на Дальнем Востоке русское правительство обратилось к Пекинскому двору с просьбой о разрешении сплава грузов по Амуру, но Пекин не торопился с ответом. И тогда после жарких прений в особо назначенном по Высочайшему повелению комитете последовало разрешение Муравьеву, в случае неполучения ответа китайского правительства на сделанный запрос, произвести сплав грузов для Камчатки по Амуру, но, утверждая это решение комитета, Государь император Николай I сказал Муравьеву: «Но чтобы и не пахло пороховым дымом»… Чую, дымом запахло, – вновь прервал свой рассказ историк и подозрительно осмотрел класс. Все кадеты сидели с внимательным выражением лица, словно ничего и не произошло. – Кто из вас зажигал фосфорные спички? – спросил преподаватель, грозно постукивая указкой по кафедре.

– Я, господин учитель, – после непродолжительной паузы встал из-за стола Степан.

– Вице-унтер-офицер Пашков, – удивленно промолвил Лукин, зная его как одного из самых дисциплинированных в классе, – что это вас угораздило шведскими спичками баловаться?

– Я серебряный рубль под столом потерял.

– Нашли?

– Нашел, – признался Степан и вынув из кармана монету, протянул ее преподавателю.

– Положите рубль на кафедру, чтобы не терять больше, а вместе с ним и спички, чтобы неповадно было еще что-то искать! Возьмете по окончании урока.

Терпеливо дождавшись, пока ученик займет свое место за столом, преподаватель продолжал:

– Китайское правительство, по принятому им обычаю в отношении дипломатических с нами переговоров, медлило ответом; между тем время уходило, и дальнейшее ожидание и промедление могло бы быть для нас гибельным. Поэтому Муравьев решился действовать энергично и решительно, и, не дожидаясь более разрешения Пекинского двора, он весной 1854 года на пароходе «Аргун» отправился со сплавом в первую военную экспедицию по Амуру. Сплав этот состоял из 50 барж, множества плотов и 1000 казаков.

14 мая 1854 года, после напутственного молебна перед древней иконой Божией Матери, вынесенной из Албазина, при салюте из албазинской пушки, флотилия начала спускаться по реке Шилке.

Впереди всех на своей лодке плыл генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев. «Запестрели перед нами береги Шилки, – говорит очевидец, – оглашаемые громкими криками «ура». Мы быстро неслись по ней, чтобы достигнуть Амура. Заводская пушка приветствовала флотилию, и население Шилки бросало шапки вверх и кричало «ура». Это были радостные, восторженные и единодушные пожелания открытия пути по реке Амуру».

18 мая в 2½ часа пополудни флотилия вступила в воды Амура. Трубачи играли «Боже, Царя храни», все встали на лодках и осенились крестным знамением. Генерал-губернатор, зачерпнув в стакан воды Амура, поздравил всех с открытием плавания по реке, раздалось восторженное «ура», и суда понеслись по гладкой поверхности Амура.

Таким образом, после двухвекового промежутка времени, патриотическими усилиями и настойчивостью Муравьева, на амурских водах снова появилась русская флотилия.

Прибытием в Мариинск и посещением Де-Кастри Муравьев закончил блистательно русскую экспедицию по Амуру.

Между тем восточная война была уже в полном разгаре и дошла до отдаленной нашей восточной окраины…

Раздался настойчивый стук.

– Входите, – историк с недовольным видом взглянул на дверь.

Понурив головы вошли отправленные к дежурному офицеру кадеты.

– Мы больше не будем! – почти в один голос заявили они, шмыгая носами.

– Садитесь! – устало махнул рукой преподаватель. – Кто скажет, какая война подходила к нашей восточной окраине в период окончания плавания Муравьева по Амуру?

– Разрешите? – тянул руку кадет Зиновьев. Получив разрешение, он отрапортовал: – В августе 1854 года англо-французская вражеская эскадра под началом контр-адмиралов Дэвида Прайса и Огюста Фебврье-Деспуанта штурмовала Петропавловск на Камчатке!

– Правильно! Так вот, Муравьев, опасаясь, что и в Амур войдут неприятельские пароходы, которые могли совершенно отрезать наши сообщения с Амуром и с эскадрой адмирала Василия Степановича Завойко, приказал немедленно приступить к постройке в Николаевске батарей. Доблестные сподвижники адмирала, одержав блестящую победу над Англо-французской эскадрой в Петропавловске, сделав беспримерный морской переход, построив на устье Амура батареи и город, одержали также победу и над суровой природой первобытного края и тем самым положили начало освоению Приамурского края!

А теперь вы получите задание, долженствующее определить, читали ли вы дополнительные военно-исторические материалы по Русско-японской войне, с которыми я предлагал вам ознакомиться во время рождественских каникул! – воскликнул Петр Афанасьевич и, оглядев пронзительным взглядом притихших учеников, добавил: – Кто даст наиболее полный ответ, тот сразу же получит по моему предмету 12 баллов. Итак, задание: расскажите о крупнейшем кавалерийском рейде русской императорской армии, предпринятом в ходе Русско-японской войны.

Кадеты, большинство из которых уже думали о предстоящем через четверть часа завтраке, потупив глаза молчали.

– Ну-тес, кто ответит? – в вопросе преподавателя явно прозвучали угрожающие нотки, а палец медленно заскользил по странице журнала.

Степан, видя, что кому-то из его товарищей грозит самый низкий балл, который не пройдет без последствий со стороны воспитателя, в полной мере уверенный, что знает правильный ответ, резко вскинул руку.

– Вице-унтер-офицер Пашков! – воскликнул удовлетворенно историк. – Кому-кому, а уж вам-то, будущему кавалеристу, сам бог велел знать!

– В конце декабря 1904 года был сформирован конный отряд генерала Мищенко. В его составе были собраны крупные силы конницы – более семидесяти кавалерийских эскадронов и казачьих сотен, а также три артиллерийские батареи из состава донских казачьих полков, Черниговских, Нежинских, Приморских драгун и пограничной стражи.

Задачами набега были: порча железной дороги, с разрушением мостов, уничтожение обозов и складов, причем особое внимание обращалось на захват интендантских складов у Инкоу. Разрушение транспортных коммуникаций могло бы значительно замедлить движение японской армии на север и тем самым облегчить участь нашей Маньчжурской армии.

В результате рейда были захвачены транспорты с продовольствием и боеприпасами, а также уничтожен крупный военный склад под Инкоу. Кроме того, японская армия, бросив большие силы на борьбу с летучим отрядом русской кавалерии, была значительно задержана на пути в Маньчжурию…

– Молодец! – объявил преподаватель, – ставлю заслуженные 12 баллов!

Прозвучал сигнал дежурного горниста об окончании занятий.

Кадеты, довольные, что им теперь точно не будут больше задавать вопросы, гурьбой ринулись в коридор.

– Вице-унтер-офицер Пашков! Подойдите, пожалуйста, ко мне, – остановил Степана историк. – Скажите мне откровенно, Пашков, ведь вы во время рождественских каникул не открывали ни одной книжки? – спросил, улыбаясь, он. – Сам грешен в вашем возрасте был. Так откуда у вас такие глубокие познания?

– Не открывал, – честно признался Степан, – вы же знаете, зимой слишком много соблазнов. А об этом важном событии мне рассказал отец. Он тогда субалтерн-офицером в артиллерийской батарее состоял и никогда не забудет набега на Инкоу, в честь которого сложена одна из его любимых песен:

В Кадетском корпусе уже полным ходом шли занятия, когда из отпуска вернулся явно припозднившийся кадет 7-го класса Сергей Смирнов.

– Теперь счастливчика Серегу точно упекут под арест за опоздание, – почему-то злорадно усмехнулся Терентий, узнав о прибытии любимчика ротного командира. Но предсказанию его не суждено было сбыться. Директор Кадетского корпуса генерал Меркулов, вместо того чтобы примерно наказать опоздавшего кадета, устроил ему торжественную встречу.

Во время перерыва на обед корпус был выстроен в Сборном зале, и кадет Смирнов, небольшого роста, неказистый на вид, но всегда подтянутый, крепкий парень, по команде ротного прошел строевым шагом перед фронтом, чтобы все увидели на его груди Георгиевский крест, который на черном кадетском мундире выглядел особенно эффектно.

Поставив кадета в центре, командир роты полковник Прозоров объявил:

– Кадет Смирнов, один из лучших моих воспитанников, в это сложное для страны время не выплясывал на балах, как большинство из вас, а провел рождественские каникулы как настоящий военный в армии у своего отца, командира Сибирского казачьего полка, который осуществляет охрану границы Российской империи с Китаем. По личной просьбе Смирнов был зачислен добровольцем в команду разведчиков, где показал мужество и героизм, и перед убытием в корпус был награжден знаком отличия Георгиевским крестом 4-й степени. Вам слово, кадет Смирнов! Расскажите о своем подвиге.

– А что рассказывать-то? – неожиданно стушевался Смирнов под любопытными взглядами офицеров и воспитанников, но, почувствовав поддержку со стороны командира, который положил свою крепкую, надежную руку ему на плечо, продолжил: – Значит, дело было так! Казак Затулин, который вместе со мной направлялся на пограничный пост, заметил следы шайки разбойников, которые повадились из-за границы воровать у киргизов скот. Он решил задержать их и отправил меня за подкреплением. Казаки прибыли вовремя и захватили оставшихся в живых разбойников вполон. Всех участников боя наградили. И меня тоже. Вот и все!

После команды разойдись, готовиться к занятиям старшеклассники кинулись к герою и под крики:

– Браво!

– Любо!

– Ур-р-а-а! – подхватили его на руки, начали подбрасывать вверх.

О деле, в котором Сергей Смирнов отличился, он более подробно рассказал вечером, в курилке.

В конце второй недели своей добровольной службы Сергей упросил отца отправить его на дальний казачий пост, где по данным разведки ожидался переход границы китайскими контрабандистами и разбойниками, которые пристрастились угонять скот у местных киргизов. Вместе с ним на границу выехал денщик полковника Смирнова, опытный следопыт и отменный рубака Никифор Затулин.

– Путь предстоит нам нелегкий, – сразу же предупредил Сергея казак, – в горах дорог немае, есть только караванные пути да овринги. Это такие деревянные карнизы, издревле сооруженные горцами над обрывами. Там управлять конем надобно особенно аккуратно, не дай бог показать животине слабину, иначе… Так что подумайте, господин кадет, прежде чем мы тронемся в дальний путь.

– Меня отец с детства приучил к казацкому коню, – упрямо зыркнул на служивого Сергей, – авось бог не выдаст, свинья не съест!

– Вот это ответ не мальца, а настоящего казака! – удовлетворенно воскликнул Затулин. Чуть отпустив уздечку, он весело прокричал: – Вперед, Анчар!

Услыхав свое имя и почувствовав слабину, конь его без всяких понуканий пошел легкой рысью, все более и более убыстряя ход. Сергей на своем низкорослом коньке старался не отстать, хотя его мягкое место за время сидения в классах значительно отвыкло от казацкого седла и возмущенно саднило при каждом резком соприкосновении с ним.

Зимой путь в горах особенно сложен и опасен. Свободно гуляющий по долинам ветер сдувает со склонов снег и наметает в каждой расщелине или ущелье непроходимые сугробы, которые возможно только объехать. Поэтому на путь, который в чернотроп всадник преодолевает за полдня, Смирнов и Затулин потратили почти целый день.

Объезжая очередной снежный бархан, конники въехали в небольшую долину, со всех сторон окруженную горами, в которой ветер был не властен. Посреди этого тихого места стояли несколько юрт, а вокруг пасся небольшой табунок лошадей, которые сбивали копытами неглубокий наст и лакомились пробивающейся к солнцу травкой.

– О-о! – обрадованно воскликнул казак, – это стойбище Керим-бая, местного богатея, имеющего в округе несколько табунов лошадей. Лучших он поставляет для ремонта в наш казачий полк.

Сергей, слушая в пути болтовню Затулина, узнал, что тот, занимаясь вместе с полковым ветврачом закупками лошадей, был почетным гостем во многих аулах, и потому нисколько не удивился его словам.

– Салам алейкум, дорогой Никифор-бай, – приветствовал дорогого гостя владелец табунов, склонив в приветствии голову.

– Ассалам алейкум, – ответил казак и, соскочив с коня, дружески пожал протянутую руку.

Конники торопились и потому, к неудовольствию хозяина, резко сократили традиционные разговоры и чаепитие.

Прощаясь с дорогими гостями, Керим-бай предупредил, что в последнее время в приграничье участились разбойные нападения, на что Затулин просто махнул рукой, мол, такие предупреждения приходится постоянно слышать от старшин и джигитов, которые не могут постоять за себя, почти в каждом приграничном ауле.

– В горах ночь наступает почти мгновенно, как только солнце заходит за Тарбагатайский хребет, – озабоченно промолвил казак, выезжая из гостеприимной долины, – поэтому часа за три нам надо успеть до захода солнца добраться на пост, а то не дай бог придется заночевать в горах. А, впрочем, я знаю более короткий путь, – задумчиво добавил он, – правда, придется преодолевать вброд горную речку. Но тогда уж точно успеем добраться до места вовремя.

– Ну что же, вброд так вброд, – согласился Сергей, – это нам не впервой!

Горная речка оказалась неширокой, но довольно полноводной. И сколько казак ни понукал Анчара, тот ни в какую не хотел прыгать в ледяную воду. Тогда Затулин нехотя слез с коня и, взяв его под уздцы, решил своим личным примером вдохновить Анчара на ледяное купание, но неожиданно остановился.

– Ниже по течению вижу более удобное для переправы место, – радостно сообщил он и, вскочив на коня, направился к более удобному броду.

Подъехав туда, казак спрыгнул с коня и чуть ли не на коленях начал исследовать береговую полосу, на которой виднелись многочисленные следы копыт.

– Нет, это не казацкие кони, – сказал он уверенно Сергею, когда тот поравнялся с ним, – это китайские разбойники явно табун Керим-бая решили угнать. Судя по следам, здесь прошло около десятка всадников, – добавил он, – хорошую тропинку через речку проторили.

Ну что, господин кадет, вот и на вашу долю выпало настоящее дело, – сказал, лихо взлетая в седло, Затулин, – теперь нам во что бы то ни стало необходимо задержать разбойников и вернуть коней хозяину. А будут они здесь не раньше утра. Я прошлым летом ездил по этой тропе, – указал он на цепочку следов, теряющихся вдали, – она через узкое ущелье ведет прямо к границе. Если разбойники пойдут раньше, я в одиночку смогу их там продержать на месте несколько часов, пока не кончатся патроны. Ваша задача, кадет, доскакать вдоль речки до казачьего поста и предупредить станичников о разбойниках. Ну, кадет, с богом! – сказал в заключение казак и перетянул плеткой Серегина конька так, что от обиды тот даже подпрыгнул на месте, а затем бесстрашно кинулся в ледяную купель. Отряхнувшись от воды на противоположном берегу, он легко поскакал вдоль пологого берега речки в гору.

– В общем, казаки вовремя поспели на помощь Затулину, который за время боя подстрелил трех и ранил четырех разбойников, но так и не позволил ни одному их них уйти за границу… – Не успел Смирнов закончить свой рассказ, как в единодушном порыве восторга и любви кадеты подхватили на руки и начали качать до тех пор, пока герой не взмолился:

– Отпустите меня, братцы, за ради бога, пока я от бурного выражения вашего восторга сознания не потерял! Признаюсь откровенно – проскакать сотню верст мне было намного легче!

В кадетском корпусе никто не внушал мальчишкам любви и преданности Царю и Родине, и никто не твердил им о долге, доблести и самопожертвовании. Все это они из года в год впитывали в себя из таких вот неординарных, зачастую героических действий своих отцов и старших товарищей, из беззаветного служения Отечеству своих командиров, воспитателей и учителей. Во всей корпусной обстановке было нечто такое, что без слов говорило им об этих высоких понятиях, говорило без слов детской душе о том, что она приобщалась к тому миру, где смерть за отечество есть святое и само собой разумеющееся дело. И когда впервые десятилетний ребенок видел, что под величавые звуки «встречи» над строем поднималось ветхое полотнище знамени, его сердце впервые вздрагивало чувством патриотизма и уже навсегда отдавало себя чувству любви и гордости к тому, что символизировало мощь и величие России… Так, незаметно, день за днем, без всякого внешнего принуждения, душа и сердце ребенка, а затем и юноши, копили в себе впечатления, которые формировали кадетскую душу. Вот этими-то путями незаметно внедрялось то, что потом формировалось в целое и крепкое мировоззрение, основанное на вере в Бога, на преданности Царю и Отечеству и готовности в любой момент сложить за них свою голову. Эти понятия заключали в себе большую нравственную силу, которая помогала кадетам-юнкерам-офицерам пронести через всю их жизнь тот возвышенный строй мыслей и чувств, который подвигал их к достойным деяниям, предостерегал и спасал их от ложных шагов.

Омск. Омский кадетский корпус.

Январь – февраль 1911 года

В комнате для курения вместе с немногочисленными заядлыми курильщиками мирно уживались и противники потребления этого губительного зелья, которые заходили туда лишь для того, чтобы поделиться новостями и совместно придумать новые шутки для поднятия духа кадетов младших классов.

Иногда захаживал туда и Степан, который прилагал все усилия, для того чтобы оторвать своего друга Терентия от кампании заядлых табачников. Сам-то он не курил, потому что отец еще с ранних лет раз и навсегда отучил его от пагубной привычки. Заметив однажды, что он вместе с портовыми мальчишками тайно смалит самосад, а после уличных игр приходит домой с густым запахом лаврового листа, отец отвел его на свою батарею и показал ему длинного и тощего солдата с бледным, морщинистым лицом, не выпускавшего изо рта трубки и постоянно с надрывом покашливавшего, а потом, усадив Степана напротив себя, сказал:

– Дорогой мой сын! Ты находишься лишь в самом начале своего, дай Бог, длинного и счастливого жизненного пути. И я не хочу, чтобы ты с малых лет пристрастился к табаку. Зная по себе всю пагубность привычек, многие их которых с самого раннего детства соблазняют неокрепшие души, я старался и стараюсь отвратить тебя от них. Ведь недаром в народе говорят – береги кафтан снову, а честь смолоду! Тебе сейчас, наверное, кажется, что это несерьезное баловство, которое в любой момент можно отставить. Но это, мой дорогой сын, не так. Ведь курение – это как зараза, которая цепляется к человеку раз и навсегда и никогда не отпускает. В твои годы курение составляет самую вредную и дурную привычку, а дурные привычки следует искоренять в самом зародыше.

Накануне я показал тебе своего лучшего бомбардира, еще совсем молодого человека, которого вынужден из-за легочной болезни отправить в отставку. По словам полкового лекаря, он протянет полгода, в лучшем случае год. И все из-за табака! Так что, перефразируя народную пословицу, я хочу дать тебе свой отцовский наказ: береги кафтан снову, а честь и здоровье – смолоду!

Эти мудрые слова Степан запомнил на всю жизнь и уже не раз пересказывал их своему другу Терентию, чтобы и для него они стали жизненным девизом, но безрезультатно. Ибо для него курилка стала не только местом для курения, но и местом откровенного доверительного общения узкого круга старшеклассников.

Степан хорошо помнил, когда Терентий, еще в шестом классе, чтобы быть поближе к «юнкерам», закурил впервые. Тогда он не придал этому особого значения, посчитав, что табак не войдет у него в привычку. Тем паче, что курить в корпусе официально не разрешалось, и лишь только в отношении старшеклассников это зло особо не преследовалось и было отдано на откуп командиров рот. Однажды, чтобы отвратить кадетов от курения, командир роты полковник Прозоров объявил:

– Кто курит, тот не будет получать на обед сладкое блюдо!

А всем пойманным в курении шестиклассникам он приказал строиться на обед отдельно, на левом фланге роты в так называемый «вагон для курящих».

Степан, прекрасно зная, что Терентий сладкоежка, думал, что хоть после лишения сладкого тот откажется от своей пагубной привычки, но и здесь получилась осечка, тем паче, что у «юнкеров» появилась еще одна причина наведываться в курилку, где на самом видном месте висел небольшой плакат, на котором красовалось число дней, оставшихся «благородным юнкерам» до окончания корпуса. Кадеты шестого класса должны были каждый божий день менять это число. «Юнкера», упоенные своим непревзойденным достоинством, невероятно важничали перед своими младшими сотоварищами по роте, то и дело задавая самые каверзные вопросы.

– Сколько мне еще осталось дней до выпуска? – спросил с чувством морального превосходства Терентий, увидев стоящего в дверях шестиклассника Зубова.

– До выпуска осталось сто двенадцать дней, господин «благородный юнкер», – четко доложил тот.

– Благодарю за точный и незамедлительный ответ! – благодушно объявил Терентий и, вынув из кармана портсигар, закурил.

– Рад стараться, господин «благородный юнкер»!

– А вы, молодой, с какой стороны изволите садиться на кавалерийскую лошадь? – спросил другого шестиклассника кадет Лещев, который уже успел отстоять на штрафу у комнаты дежурного офицера.

– С правой! – не раздумывая, ответил кадет.

– Вы метите явно не в кавалерийское училище, – презрительно глядя на обескураженного мальчишку, сказал он.

– А как вы думаете, – обратился к третьему шестиклашке великовозрастный кадет Денисов, – что такое прогресс?

– Оч-чень странно, что вы этого не знаете, – заметив на лице кадета явное недоумение, сказал он, – потрудитесь завтра доложить мне, что это за штука.

Степан, стоявший у раскрытого окна, с удивлением наблюдал за довольно нескромным поведением своего друга, который за последнее время заметно изменился. Раньше Терентий был в меру пунктуальным и неконфликтным мальчиком. Только после рождественских каникул он стал замечать, что друг его почему-то стал более жестким и несдержанным на язык, что иногда вызывало в среде старших кадетов мелкие конфликты, которые Терентий стремился подавить не силой убеждения, а силой своих накачанных мышц. Степану уже не раз приходилось успокаивать друга, который не всегда был прав в своих действиях, но не хотел этого признавать.

Особенно эти моветонские качества начали проявляться у Терентия после того, как они в полной мере определились, в какое училище будут поступать.

После рождественских каникул кадеты 7-го класса по раз и навсегда заведенной традиции выбирали себе военные училища, в которые собирались выйти, и многие в своих юношеских мечтах видели себя в рядах этих славных военно-учебных заведений. Каждому кадету полагалось указать три училища и обязательно одно из пехотных, поставив на первое место то, в которое ему больше всего хотелось бы попасть. Эти списки передавались инспектору классов корпуса и после его проверки отсылались в Главное управление военно-учебных заведений, где и производилось окончательное распределение всех окончивших кадетские корпуса по военным училищам.

Степан с Терентием, поставив на первое место Николаевское кавалерийское, теперь с придыханием слушали рассказы офицеров-воспитателей о существующих там порядках. Красочнее всех рассказывал о своих юнкерских впечатлениях и похождениях ротмистр Неделин, который окончил Славную Школу Гвардейских подпрапорщиков (так называлось Николаевское кавалерийское училище в момент своего основания) за несколько лет до Русско-японской войны. За проявленное в Маньчжурии геройство он был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени и благодаря своему доброму, но требовательному характеру пользовался у кадетов заслуженным доверием и уважением.

– Для того, чтобы вы, перешагнув порог Славной Школы, не попали впросак, – собрав вокруг себя кадетов, мечтающих стать кавалеристами, начал однажды свой рассказ ротмистр Неделин, – вы непременно должны знать официальные и неофициальные традиции, существующие в этом легендарном училище, которые зиждятся на опыте предыдущих поколений Славной Школы Гвардейских подпрапорщиков…

Терентий со товарищи, наслушавшись о традициях, существующих в легендарном кавалерийском училище, поделился среди старшеклассников своей идеей завести в кадетском корпусе более жесткий обычай «цуканья», по которому младшие должны во всем подчиняться старшим, налагающим на них целый ряд стеснительных, а часто и унизительных ограничений, и многие решили его поддержать. Только Степан, видя всю пагубность этой затеи, восстал против нововведения, резко воспротивился ему, и, во многом благодаря его авторитету в кадетской среде, этот прискорбный обычай в роте не привился. Терентий, видя решительное сопротивление друга, пошел на попятную и первым признал свои ошибки, многозначительно заявив, что и в самом деле хорошие традиции вырабатываются годами, а не сиюминутными пожеланиями. Другого и быть не могло, ибо Степана за его прямой характер без грани, какой-нибудь фальши, за то, что он ни перед кем не заискивал и во всем поступал самостоятельно, согласно своим взглядам, любил и уважал не только Терентий, но и товарищи по корпусу.

Омск. Омский кадетский корпус.

Февраль 1911 года

Стоял морозный и солнечный воскресный день. Кадеты старшего курса с разрешения командира роты решили под командой воспитателя ротмистра Неделина совершить по свежевыпавшему снегу лыжную прогулку за город. Желающим принять участие в прогулке было приказано собраться у проходной сразу же после обедни и завтрака.

Но Степан с Терентием занялись подготовкой к лыжной прогулке с самого утра. Сразу же после утреннего чая друзья направились в цейхгауз, чтобы выбрать себе лыжи получше. Прежде чем их взять, они внимательно осмотрели ремешки и веревочки для прикрепления лыж к ногам. Степан, как настоящий таежник, который несколько раз ходил с отцом на зимнюю охоту, примерил несколько пар лыж, прежде чем подобрал их с креплениями, которые плотно облегали переднюю часть обуви, ибо ротмистр заранее предупредил, что начальство запрещает кадетам наглухо прикреплять к ногам лыжи, так как это считалось опасным – при неумелой езде, а особенно при падении можно легко вывихнуть ногу. Такие же лыжи Степан подобрал и для Терентия, который разбирался в лыжном снаряжении, как кавалерийская лошадь в апельсинах.

– Лыжи мы выбрали, – сказал удовлетворенно Степан, – теперь надо добиться, чтобы они хорошо скользили, – добавил он, проводя шерстяной перчаткой по испещренной мелкими царапинами поверхности скольжения.

– Деревяшка она и есть деревяшка, – скептически промолвил Терентий, – на ней быстро не разгонишься.

– Ну это ты, брат, зря говоришь, – возразил Степан, – в хороших руках и деревяшка быстрей саней помчится. Надо только секрет знать!

– Какой секрет? – заинтересовался Терентий.

– А вот будешь меня слушаться – расскажу!

– Ну приказывай! – согласился друг.

– Оставь лыжи мне и беги поскорее в лазарет, – отдал первое распоряжение Степан.

– Зачем в лазарет? Я, слава богу, здоров!

– Вот и плохо! – неожиданно воскликнул Степан, – твоя задача добыть побольше вазелина. А чтобы разжалобить доктора, надо сказать, что ты, например, обморозил щеки.

– А что ты сам не идешь за этим в лазарет? – спросил Терентий.

– Да не могу я! – признался Степан, – я вчера уже был у доктора, с головной болью, просил, чтобы он меня от занятий освободил, а он вместо освобождения заставил меня выпить хорошую порцию касторки. Так что в лазарет я больше ни ногой.

– Но как же я могу сказать доктору, что обморозился, если ни капельки не обморозился?

– А ты перед походом в лазарет натри хорошенько снегом щеки, вот доктор и поверит, и даст тебе баночку вазелина, чтобы впредь не обморозил своего прелестного личика.

– А вазелин-то тебе зачем?

– Принесешь мазь, тогда я тебе секрет и раскрою, – ответил с загадочным видом Степан, принимая лыжи у Терентия.

Горн дежурного трубача уже просигналил команду «На молитву становись», когда подбежал запыхавшийся Терентий с раскрасневшимися щеками и сунул Степану баночку с вазелином.

Оставив отобранные лыжи под присмотром отставного «дядьки», кадеты кинулись к церкви, в которую уже заходили самые младшие.

После воскресной службы и завтрака друзья торопливо оделись и не сговариваясь помчались к цейхгаузу, где уже толпились кадеты.

Взяв отобранные ранее лыжи, друзья отошли за угол склада, чтобы никто не видел их приготовлений. Там Степан вынул из кармана банчку с вазелином, открыл ее, вытряхнул на бархотку мазь и начал растирать ее по поверхности скольжения. Вскоре матовая поверхность лыжи заблестела, как кадетский штык. Застывшая на морозе мазь скрыла все шероховатости, и лыжи стали скользить лучше.

– Ну, как тебе мой секрет? – спросил Степан.

– Вот это да! – обрадованно воскликнул Терентий, – дай-ка и мне маленько.

Запасливый Степан вынул из кармана еще одну бархотку, вырезанную из списанной шинели, и, окунув в остатки мази, протянул другу.

Не прошло и четверти часа, как друзья, закончив свои приготовления, стояли у проходной.

Как и обещал Степан, лыжи у друзей скользили лучше всех и мчались по пушистому снегу дальше всех, особенно когда лыжники спускались по пологому берегу на замерзший Иртыш. Там ротмистр Неделин выстроил лыжников в колонну: впереди шел прекрасно бегавший на лыжах, длинноногий, физически крепкий кадет Нефедов, который без особых усилий прокладывал путь по снежной целине, а за ним бежали все остальные. Степан и Терентий шли за Нефедовым, то и дело наступая ему на пятки.

Вскоре лыжники сошли с реки, обогнули березовую рощу и вышли в степь, которая широко и безбрежно раскинулась на сотни верст вокруг. Через час с небольшим кадеты подошли к небольшой деревушке, расположенной верстах в восьми от Омска.

Наиболее продрогшие кадеты вместе с ротмистром Неделиным направились в съезжую избу и, чтобы согреться, заказали чай, другие предпочли пропахшей табаком и дегтем избе катание на свежем воздухе.

Степан и Терентий, облюбовав довольно крутой овраг, скатывались к его подножию на спор, кто дальше. Вскоре к ним присоединились и другие ребята. Но рекордсменами по скорости и дальности были и остались друзья.

Кадеты, конечно же, заинтересовались их успехами, но Степан на их просьбы раскрыть секрет только хитро посмеивался.

Зимние дни короткие, и вскоре стало вечереть. Раскрасневшийся от горячего чая ротмистр Неделин вышел на крыльцо и, увидев, что лыжники катаются с горки, забыв обо всем на свете, направил одного из кадетов к оврагу предупредить, что через полчаса отряд тронется в обратный путь.

Пока кадеты собирались, на небе появились тучи, пошел снег, стало быстро темнеть.

Перед началом движения ротмистр Неделин, выслушав претензии Нефедова, которого постоянно нагонял Степан, построил колонну иначе. Впереди шел все тот же кадет Нефедов, за ним Терентьев, потом все остальные кадеты, а Степана, как самого быстроходного лыжника, он поставил в арьергарде, чтобы он подгонял отстающих.

Вначале Степан был несравненно горд доверием ротмистра и в самом деле всячески старался помочь отстающим кадетам, но, когда лыжня пошла в гору, он сам начал отставать. Кляня на чем свет стоит уж очень скользкие лыжи, которые то и дело разъезжались и слетали с ног, кадет всячески пытался нагнать своих товарищей. Но вместо этого то и дело оказывался по пояс в снегу и с трудом выбирался на торный путь.

То и дело барахтаясь в снегу, Степан понял, что лыжи остальных ребят, благодаря своей шероховатости, при подъеме не скользили, и кадеты, памятуя о том, что сзади них идет опытный таежник, не оглядывались. Они медленно, но уверенно двигались по следу, оставленному Нефедовым, все больше и больше отдаляясь от него.

Перебравшись с грехом пополам через сопку, Степан понял, что значительно отстал от отряда. В белеющей дали уже никого не было видно, а внезапно поднявшийся ветер стал заметать лыжный след, и вскоре эта единственная видимая ниточка, связывающая его с товарищами, оборвалась. А обратной дороги к селу Степан к своему стыду не запомнил. Он вдруг с отчаянием подумал о том, что остался один на один с разбушевавшейся природой, в голой, продуваемой всеми ветрами степи, над которой неумолимо сгущались сумерки.

Что делать? Куда идти? Одна мысль тревожней другой заполонили голову кадета, не находя ясного ответа. Беспросветная жуть стала пощипывать его сердце, холодить душу. С чисто животной обостренностью чувств, возникающей в момент опасности, он стал всматриваться в даль и, наконец, впереди, казалось на самом краю земли, заметил темное пятнышко.

«Что бы это могло быть? – напряженно работала мысль. – Может быть, это та роща, что мы по пути к селу обогнули недалеко от реки? Если так – тогда нужно отбросить в сторону все морозящие душу сомнения и держать направление на нее». Но как только он двинулся вперед, так и не нашедшие протоптанного следа лыжи вновь разошлись, и он в очередной раз оказался в сугробе. Выбираясь из снежной западни, он старался не потерять пятно-ориентир, которое то и дело исчезало в захлестнувшей все вокруг снежной пурге.

Вновь став на лыжи, Степан почувствовал, как крепчающий ветер пронизывает его насквозь, как коченеют пальцы рук и ног. Настойчиво прокладывая путь в нужном направлении, он вновь и вновь заставлял себя становиться на лыжи, решительно отвергая преследующую его мысль махнуть на все рукой и прекратить борьбу с такой жестокой и непредсказуемой природой. С трудом став на лыжи в десятый раз, он, казалось, был готов в отчаянии разрыдаться, тем более что от холода и ветра глаза уже давно были полны слез, но неожиданно сквозь завывание ветра зазвучал в глубине сознания голос отца: «Никогда не впадай в отчаяние! Положись на Бога и с его помощью на самого себя. Ведь человек не знает и сотой доли своих физических и духовных возможностей, и узнает о них только в самые критические моменты! Верь – и ты преодолеешь любые преграды…»

Степан так явственно услышал эти идущие от сердца и разума слова, что ему показалось в этот момент, что он не один, что где-то рядом с ним самый дорогой его человек – и от этого стало немного теплее и не так одиноко.

«Господи! Спаси и сохрани раба твоего Степана…» – прошептал он слова молитвы, и после этого ему показалось, что ветер стих и впереди опять замаячило темное пятно надежды. Он вновь вспомнил отца и его привычку в радости и горе петь в полный голос.

«А что, если и мне спеть?» – подумал Степан и, двигаясь в сторону чернеющей вдали березовой рощи, запел песню юнкеров Николаевского кавалерийского училища, которую вместе с Терентием уже давно выучил наизусть:

– Вице-унтер-офицер Пашков, вы еще и поете? Значит у вас все благополучно?

Из мглы неожиданно вынырнула худощавая фигура ротмистра Неделина, из-за плеча которого выглядывало встревоженное лицо Терентия.

– Так точно, господин ротмистр! – обрадованно гаркнул Степан.

– Ну, догоняйте скорее! – крикнул ротмистр и тут же растворился в темноте.

– Ну ты, брат, даешь, – только и смог сказать Терентий и тут же кинулся обнимать своего потерянного и вновь обретенного друга. – Ты прости меня, – сквозь слезы твердил он, – что не прислушиваюсь к тебе. Ведь ты многое правильно говоришь, а меня последнее время гордыня заела. Но как только я понял, что ты отстал и можешь замерзнуть, у меня сердце зашлось. Сразу вспомнил все твои дружеские увещевания и советы, и тут же поклялся, что если с тобой все будет хорошо, то я бросаю курить и перестану цукать младших.

Дальнейший путь продолжался спокойно и размеренно, словно ничего и не случилось. Друзьям даже показалось, что как будто и ветер стал тише, и мороз уже не так больно щипал за уши, и пение наконец-то встретившихся друзей зазвучало над рекой уже с большим воодушевлением:

самозабвенно горланили друзья, радуясь тому, что вышли победителями в борьбе со стихией, что, как и прежде, они вместе, что несмотря ни на что они станут юнкерами Славной Школы, о многострадальной и в то же время доблестной жизни которых среди кадетской братии ходило столько фантастических рассказов и легенд.

Ибо к высокому званию юнкера они, как и многие другие кадеты, шли всю свою сознательную жизнь, закаляя свое тело и душу не только ради наиболее полного и глубокого усвоения военной науки, но и для последующего преодолении всех тягот и лишений воинской службы. В их становлении было нечто такое, что без слов говорило детской душе о том, что она приобщается к тому миру, где кадетская дружба и смерть за Отечество есть святое и само собой разумеющееся дело. Так без излишнего увещевания и патриотических призывов формировалась военная каста, насквозь проникнутая лучшими историческими и боевыми традициями, вырабатывался тот слой русского офицерства, на таланте и самопожертвовании которого создавалась российская военная слава.

Омск – Владивосток. Май 1911 года

После выпускных экзаменов кадеты Омского кадетского корпуса разъезжались по домам на каникулы. На железнодорожной платформе собрались не только отъезжающие, но и их омские друзья и товарищи. Это и понятно, ведь они многие годы прожили вместе в стенах Кадетского корпуса, вместе росли, вместе учились и мужали…

Прощание было по-детски шумным и печальным. Наверное, не одно кадетское сердце осталось тогда на платформе. Все утешались только тем, что разлука будет недолгой, что все они еще не раз встретятся если не в военных училищах, то уж конечно в армии. Искренне радовало ребят лишь то, что в рождественский отпуск они наконец-то предстанут перед родными и друзьями уже почти что блестящими юнкерами.

Поезд Терентия, семья которого переехала в Гатчину в связи с назначением его отца, Генерального штаба полковника Павла Алексеевича Доронина, командующим лейб-гвардии кирасирского полка, приходил на станцию позже, и друзья прощались ненадолго. Договорившись встретиться в Славной Школе, они крепко обнялись. Махнув на прощание рукой, Степан заскочил в уже отправляющийся состав, который, плавно набирая скорость, двинулся на Восток. Под впечатлением расставания путешествующие вместе со Степаном кадеты махали в открытые окна руками и весело распевали:

Подполковник Петр Ильич Пашков, облаченный в парадный мундир, точно рассчитав, где остановится вагон, первым встретил Степана, нетерпеливо соскочившего на платформу Владивостокского вокзала. Трижды расцеловав сына, он неожиданно отстранил его от себя и, окинув теплым, изучающим взглядом его рослую, крепко сбитую фигуру, радостно промолвил:

– Ну вот, мой дорогой сын, ты стал настоящим военным. Жаль только, что ты не хочешь продолжить нашу семейную династию Петровских бомбардиров. Или, может быть, ты раздумал? – с надеждой в голосе спросил отец.

– Нет! – твердо ответил Степан, – вы же знаете, что я от своего решения не отказываюсь!

– Ну, раз решение твое твердо, то я благословляю тебя на кавалерию, – торжественно произнес старый бомбардир, осенив сына крестным знамением.

Поймав на привокзальной площади извозчика, Пашков-старший приказал вознице:

– Гони к пристани, что напротив Русского острова, прокатишь с ветерком, получишь полтину!

– Мы разве не домой? – спросил удивленно Степан.

– Ты же прекрасно знаешь, что для артиллериста дом – батарея! – воскликнул Петр Ильич и с нескрываемой надеждой взглянул на сына, в глубине души все еще уповая на то, что тот, обозрев все великолепие и оценив всю мощь реконструированной недавно артиллерийской батареи, которой он командовал, все-таки изменит свое решение.

На восточном направлении берегового фронта Владивостокской крепости работает комиссия из Главного штаба, – после небольшой паузы объяснил он, – поэтому последнее время я днюю и ночую на батарее. А, впрочем, если ты не желаешь ехать со мной, то я могу завезти тебя на квартиру.

– Нет, отец, – отказался от предложения Степан, – я так долго ждал нашей встречи, что не согласен даже на короткую разлуку.

От добрых, искренних слов сына Пашков-старший, несмотря на всю свою внешнюю суровость, даже прослезился. Это было заметно потому, как он незаметно смахнул набежавшую слезу рукавом своего парадного кителя, после чего крепко-крепко обнял за плечи своего быстро повзрослевшего сына.

На пристань коляска подкатила вовремя, паровой катерок на остров Русский уже собирался отчаливать, но капитан, увидев прибывших на извозчике подполковника и кадета, приказал подать трап.

– Прошу прощения, Алексей Аркадьевич, что на целых пять минут задержал ваш быстроходный катер, – сказал Петр Ильич, пожимая дружескую, пропитанную морской солью крепкую руку моряка, – но у меня была убедительная причина задержаться. Я встречал выпускника Омского кадетского корпуса, моего единственного сына Степана, выслужившего вице-унтер-офицера.

– Полный вперед! – скомандовал капитан и только после этого пристально оглядел Степана с ног до головы.

– Боевым юнкером будет! – оценил он вид и выправку юноши. – Но гардемарином выглядел бы краше. Я так полагаю, что оный вице-унтер-офицер непременно пойдет по стопам отца? – спросил моряк, еще раз окинув оценивающим взглядом кадета.

– Нет, господин капитан, – как можно более грубым голосом ответил Степан. – После летних вакаций я намереваюсь учиться в Николаевском кавалерийском училище гвардейских юнкеров! – гордо объявил он, вспомнив раннее название училища, которое, по его мнению, возвышало Славную Школу над другими военными учебными заведениями.

– Эк куда тебя занесло! – воскликнул удивленно капитан, – в гвардейскую кавалерию ему захотелось. Знаешь ли ты, салага, что офицеры гвардии должны полностью себя содержать. Даже несмотря на повышенное жалованье, служить в гвардии без дополнительных доходов просто невозможно. Слышал я, что гвардеец должен иметь несколько комплектов очень дорогого обмундирования для балов и императорских приемов, карету, лошадей, участвовать в полковых и дворцовых застольях и в целом вести салонную, аристократическую жизнь. Мы с вашим отцом вроде в чинах не обделены, но нашего жалования и на одну породистую гвардейскую лошадь не хватит. Так-то вот, молодой человек…

В это время катер, вместо того чтобы легко коснуться пирса, чуть было в него не врезался.

– Вахтенный! Лево руль! Больше лево! Семибалльный шторм тебе в селезенку! – ругнулся капитан на матроса, который зазевался и вовремя не крутанул штурвал. – Вахтенного заменить! – приказал капитан своему помощнику. – По прибытии в экипаж отправить на сутки на гауптвахту! Ни на минуту отвлечься невозможно. Везде нужен глаз да глаз, – проворчал он и, словно извиняясь за жесткое причаливание, добавил: – Ничего, мы и похлеще этого приставали!

Когда Степан сходил на берег, моряк дружески похлопал его по плечу и с сожалением повторил:

– А гардемарином был бы краше!

Береговая батарея, которой командовал подполковник Пашков, была расположена на высоком, скалистом Новосильском мысу острова Русский, омываемом морем с трех сторон, и относилась к восточному участку берегового фронта Владивостокской крепости. Построенная в конце прошлого века и недавно реконструированная, она представляла для противника значительную угрозу даже на дальних подступах к острову и, кроме того, обеспечивала надежную защиту Скрыплевского рейда и прохода на внутренний рейд Владивостока с восточной стороны.

Батарея состояла из восьми орудийных двориков, защищенных с моря мощными железобетонными фортециями, в которых были установлены орудия главного калибра.

Одним духом вскарабкавшись вслед за отцом на мыс, Степан несколько минут стоял на самом верху, завороженный сказочным видом, внезапно открывшимся перед ним. Окруженный водой мыс, словно гигантский корабль, смело несся сквозь вспененное море к далекому океану. И никакой на свете враг не мог его остановить. Потому что с верхней палубы этого непотопляемого корабля круглосуточно просматривал горизонт цейсовский дальномер, готовый в любой момент засечь врага и указать артиллеристам дистанцию и скорость вражеской цели…

– Господин подполковник, за время вашего отсутствия на Новосильцевской батарее происшествий не случилось! – Старший офицер батареи штабс-капитан Миронов, – оторвал от радужных дум Степана доклад офицера.

– Господин штабс-капитан, выпускник Омского кадетского корпуса Степан Пашков! – четко и громко доложил Степан батарейному офицеру и в ответ на это встретил удовлетворенный взгляд отца.

– О-о, Степан Петрович! – воскликнул обрадованно штабс-капитан, – как вы за этот год повзрослели и окрепли, настоящим юнкером стали! Ну, теперь держись, Михайловское училище!

– Я в Николаевском кавалерийском учиться буду! – отозвался Степан, чем явно ошарашил артиллерийского офицера.

– А как же продолжение семейной династии? – удивленно спросил он.

– Я по математике еле-еле до девяти баллов дотянул, – деланно удрученным голосом соврал Степан больше для отца, чем для штабс-капитана, – а в Михайловское артиллерийское меньше одиннадцати – даже не заикайся.

Заметив, как посуровел взгляд отца, Степан вдруг почувствовал, как его уши словно огнем обожгло. Ему стало стыдно за вылетевшую из уст ложь, но еще больше за то слабоволие, которое он проявил во время выпускных экзаменов, когда, вместо того чтобы еще раз повторить в выходные дни математику, он, забыв обо всем на свете, гулял с Терентием по городу в обществе по-весеннему расцветших гимназисток.

Штабс-капитан, заметив, как помрачнело лицо кадета, больше задавать вопросов не стал, а получив разрешение командира, направился по своим служебным делам.

– Ну что, сын, – прервал явно затянувшееся молчание Пашков-старший, – пошли в дом. Отдохнешь после дальней дороги, – и, не дожидаясь ответа, развернулся и широким шагом направился в сторону капониров.

Поравнявшись с центральным двориком, он подошел к киоту с ликом Николая Чудотворца и, сняв фуражку, истово перекрестился. Вслед за ним, сняв фуражку, перекрестился и Степан.

В довольно просторной и прохладной комнате командира батареи не было ничего лишнего. Стол, два стула, две солдатские кровати под серыми казенными одеялами. Лишь высокий, от пола до потолка книжный шкаф, заполненный самыми разнокалиберными книгами, несколько выделялся из общей спартанской обстановки, да стоящая на столе лампа с огромным зеленым абажуром говорили о том, что это не казарма, а довольно уютное жилище одинокого достаточно образованного артиллерийского офицера, размышляющего в свободное от службы время о войне и мире.

Степан, поставив чемодан возле свободной кровати, огляделся, привыкая к своему новому жилью. Увидев на столе стопку листов, исписанных ровным каллиграфическим почерком, и несколько книг, густо нашпигованных закладками, он с интересом ознакомился с содержанием нескольких верхних страниц.

– Как интересно! – удивленно воскликнул он, – вы, оказывается, неплохой литератор.

– Да вот, – смущенно развел руками отец, – решил воскресить в памяти свою офицерскую молодость. Думаю, что мои мемуары и тебе на пользу пойдут, будут отцовским тебе наказом.

«Советы военного человека сыну своему» – прочитал Степан заглавие лежащей на столе книжицы в сером переплете.

Взяв книжку в руки, Степан прочел подчеркнутые карандашом строки: «…Любите военное знание больше всех других, любите его до исступления. Если вы не думаете беспрестанно о воинских упражнениях; если не хватаетесь с жадностью за военные книги и планы; если не плачете при рассказах о сражениях; если не умираете от нетерпеливости быть в них и не чувствуете стыда, что до сих пор их не видали, хотя бы это и не от вас зависело, то сбросьте как можно скорее мундир, который вы бесчестите…»

– Как все верно сказано, – задумчиво промолвил кадет, – вот и воспитатели постоянно твердили, что без любви к армии да без глубоких военных знаний никак нельзя!

– Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа, – улыбнулся отец. – А книга, которую ты держишь в руках, мне особенно дорога. Ее прислал мне боевой товарищ, Борис Аркадьевич Панаев, с которым в Русско-японскую войну мы отходили с боем от укрепленных высот Янтайских копей. Если бы не помощь его кавалерийской сотни, которая своей внезапной атакой обратила в бегство японцев, позволив нашей батарее вывезти оставшиеся после боя орудия и догнать отступающие к Мукдену войска, то мы бы сегодня с тобой не разговаривали. К сожалению, в том бою поручик Панаев и трое его конников были ранены. О том, какой глубокий след в моей жизни оставил этот храбрейший, глубоко верующий человек, я, видя, что ты достаточно возмужал и способен отделять зерна от плевел, хочу тебе поведать.

– Начну свой рассказ издалека, – задумчиво промолвил Пашков-старший. – Ты прекрасно знаешь, что наше потомственное дворянство берет свое начало от моего деда, а твоего прадеда Петра Пашкова, солдата бомбардирской роты, отличившегося в Бородинском сражении и выслужившего офицерское звание прапорщик. Отец мой, твой дед Степан Петрович, отличившись во время Русско-турецкой войны, был произведен в штабс-капитаны, и только я своим потом и кровью в Русско-японскую войну и благодаря честной службе в мирное время смог выйти в штаб-офицеры. Для меня командование Новосильцевской батареей высокая честь, и я этим искренне горжусь!

Как видишь, у дворянского древа Пашковых крона ветвиться только начинает, и я всегда мечтал, чтобы ты, продолжив нашу бомбардирскую династию, ветвился дальше, приумножая и облагораживая наш не богатый, но честный род. Дед твой Степан Петрович, в честь которого я тебя назвал, умирая от ран в военном лазарете, наказал мне служить Отечеству своему и Государю императору не за страх, а за совесть, беречь нижних чинов, как своих сынов, и не гнаться за богатством, а главное, – сказал он перед тем как закрыть навечно глаза – береги свою офицерскую честь как зеницу ока!

Закончив Михайловское артиллерийское училище, я взял вакансию во 2-й Владивостокский крепостной артиллерийский полк. Для молодого офицера-артиллериста жизнь во Владивостоке, где ключом била светская и торговая жизнь, соблазнов было больше чем достаточно. Не отставал от своих куролесивших сослуживцев и я. Жил на жалование, но, глядя на других офицеров, кутить не переставал. Чтобы отвадить меня от офицерских пирушек, отец женил меня на твоей матери Марии Мефодьевне, дочери полкового священника. Роды у нее были тяжелыми, и когда раздался твой крик, дорогая моя страдалица испустила дух. Отдав тебя на попечение нянек, я, чтобы залить горе, запил горькую. Иногда мне казалось, что падать дальше уже некуда. Каюсь, что тогда я не мог уделять тебе должного отцовского внимания и заботы, потому что сам этого не ведал, ибо был обделен семейным теплом.

С ранней смертью матери, которую мне заменил кадетский корпус, я так и не испытал той памятной силы материнской любви, которая в опасную минуту, когда слабеет воля, готовая склониться к плохому поступку, к нечистому делу, вдруг на краю гибели останавливает человека. Если бы, став самостоятельными людьми, мы чаще думали о своих родителях, о том, что светлою жизнью своею мы должны дать им награду за все перенесенные ими для нас жертвы, жизнь бы наша непременно стала лучше.

Но Бог Всевидящ, всемогущ! Однажды проснувшись с дикой головной болью от выпитого накануне, я взглянул на портрет отца, укоризненно смотрящего на меня, и вдруг подумал, а такую ли офицерскую стезю завещал он мне на смертном одре? И такая злость меня взяла от всей моей довольно распутной жизни, что захотелось с ней расстаться. Не знаю, что бы я с собой сделал, если бы не забота о твоей дальнейшей судьбе. В это время началась война. Японский флот внезапно атаковал российскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. В ходе чемульпинского боя погибли крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Среди приморского офицерства прокатилась волна ура-патриотизма. Многие офицеры, и я в том числе, подали по команде рапорта о переводе в Действующую армию. Ты в это время уже учился в кадетском корпусе. Так я попал в артиллерийскую батарею, которая защищала высоты Янтайских копей в Маньчжурии.

Основные войска уже получили приказ отступать. Задача отряда под командованием генерала Орлова была сдержать наступление японцев и дать возможность армии закрепиться в районе Мукдена.

Командир батареи, узнав, что я окончил Михайловское артиллерийское училище, назначил меня старшим офицером батареи вместо убитого накануне поручика и поручил мне правофланговые позиции, с двумя полевыми 87-мм пушками образца 1895 года и неполными артиллерийскими расчетами. Осмотрев позиции, я нашел их вполне пригодными для боя, но, когда проверил наличие боеприпасов, был крайне удивлен, ибо на каждое орудие было всего лишь по две дюжины орудийных патронов. На мой вопрос, почему так мало снарядов, командир батареи лишь развел руками. И тут же разразился гневной тирадой в адрес интендантов, которые ссылаются на то, что в тылу орудуют грабители, которые грабят не только закупленное у китайцев продовольствие и фураж, но и боеприпасы.

«Зачем грабителям снаряды, это скорее всего интенданты воруют», – подумал я тогда, наслышавшись от офицеров об этих коммерсантах на крови, но говорить об этом не стал. Надо было организовать огневую поддержку пехоте, позиции которой находились в нескольких сотнях метров впереди, тем, что было в наличии. Пристреляв несколько ясно видимых ориентиров, я доложил командиру батареи о готовности к бою, за что в благодарность получил еще по дюжине орудийных патронов на орудие.

После продолжительной артиллерийской подготовки по передовым позициям пехотного полка японцы пошли в атаку. Наша батарея как могла обстреливала вражеские цепи, но на месте павших японцев появлялись другие, они шли и шли нескончаемыми волнами. У моих орудий осталось лишь по несколько снарядов, когда наша пехота, расстреляв все патроны, пошла на врага в последнюю штыковую атаку. На наших глазах шел кровавый рукопашный бой, а мы не имели никакой возможности помочь своей пехоте. Вскоре японцы временно отошли, а по передовым позициям пехотного полка открыли массированный артиллерийский огонь, после которого ввели в бой свежие силы. С наших позиций было видно множество трупов, лежащих вперемешку русских и японцев, заколотых в штыковом бою и уничтоженных осколками. Не выдержав напора, немногие оставшиеся в живых пехотинцы, лишенные офицеров, честно погибших в бою, бежали в тыл, оставив артиллерийскую батарею без всякого прикрытия. Израненный командир батареи приказал сниматься с позиций и отходить в тыл. В это время по нашим позициям ударила японская артиллерия, уничтожив большую часть орудий вместе с прислугой. На ходу остались лишь две моих пушки, находящиеся на самом правом фланге батареи, но отступать уже было поздно, после артналета японцы вновь атаковали нас. Я уже различал их окровавленные зверские лица, застывшие в нечеловеческом оскале, и приказал своим бомбардирам держаться до конца. Но что мы могли поделать со своими карабинами и револьверами против численно превосходящего нас, озверевшего врага. Оставалось только помолиться, прося у Бога спасения, и готовиться к смерти.

В этот самый что ни на есть критический момент из гущи отступающих войск вылетела кавалерийская сотня с поручиком во главе и, промчавшись мимо нас, с ходу врубилась в японскую пехоту, которая, не выдержав лихого напора конников, бросая оружие, в панике бросилась назад.

Пользуясь этой внезапной поддержкой, жалкие остатки артиллерийской батареи успела эвакуировать три оставшиеся на ходу орудия и догнали отступающие войска.

Уже по дороге к Мукдену я узнал от адъютанта генерала Орлова, что на помощь батарее была направлена кавалерийская сотня под командованием поручика Панаева, который был в схватке ранен, и что за уничтожение японской пехотной роты он непременно будет представлен к ордену Святой Анны с мечами и бантом.

В Мукдене я узнал, где находится военный лазарет и при первой же возможности навестил моего спасителя.

В просторной офицерской палате, расположенной в каменном дворце богатого китайского мандарина, после шума, стоящего на улицах города, было удивительно тихо. Когда я туда зашел, шел врачебный осмотр раненых. Худенький невзрачный доктор во главе большой свиты врачей и сестер милосердия останавливался у каждой кровати, интересуясь у раненого его состоянием. Было видно, что при виде молоденьких сестер милосердия офицеры старались как можно терпимее переносить боль и отвечали на вопросы однозначно, что все у них хорошо. После того как доктор со своей свитой удалился, в палате послышались стоны и хрипы.

Со стоящей у окна кровати встал рослый, крепкий русоволосый офицер и, опираясь на костыль, захромал к кровати стонущего от боли раненого.

– Что с тобой, Грушевский? – спросил он.

– Ох, Панаев, у меня нестерпимо болит простреленное плечо, – прохрипел раненый.

– Ты же знаешь, что доктор сделал все, что мог, – постарался успокоить его Панаев, – а хочешь, мы вместе помолимся. Всемилостливейший Бог милосерд и непременно тебе поможет.

– От боли у меня все в голове перемешалось, – с сожалением прохрипел Грушевский.

– Тогда повторяй за мной: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!

С последними словами молитвы голос Грушевского становился все глуше и глуше и вскоре затих. Усыпленный молитвой, он заснул ангельским сном.

– Ну Панаев, да ты просто волшебник! – сказал восхищенно сосед по койке.

– Здесь дело не в волшебстве, а в Божьей благодати, – серьезно ответил офицер и, истово перекрестившись, направился к своей кровати, где его уже ждал в моем лице неожиданный гость.

– Разрешите представиться, – как можно тише, чтобы не потревожить раненых, промолвил я, – старший офицер артиллерийской батареи поручик Пашков, чудом спасенный вами в последнем бою.

– Я еще раз повторяю, что ни волшебства, ни чуда в нашей светской жизни нет и быть не может. Ибо Господь Бог явит свою милосердную волю только тем, кто верует в Него истово, без остатка! – убежденно заявил Панаев. – Говоря проще – мои конники, узнав, что брошенная на произвол судьбы батарея готовится умереть, а не отступить, сами пожелали вам помочь. Я только возглавил этот кавалерийский порыв, и с Божьей помощью мы сумели отогнать врагов подальше!

– В благодарность за спасение я обязан по давней ратной традиции поить вас до конца жизни…

– А вот этого не надо! – резко оборвал мою благодарственную речь поручик, – я сам не пью и вам не советую.

– Чтобы не досаждать моим раненым товарищам, я предлагаю перейти в курительную комнату, – предложил поручик, заметив мое смущение от его резких слов. – Если хотите, чтобы мы стали товарищи, не говорите о греховных соблазнах, а расскажите лучше о себе, о том, что вас больше всего волнует. – И тогда курительная комната, пустующая в тот момент, стала по сути дела моей духовной исповедальней. Я поведал моему спасителю обо всем без утайки и вместо резкого осуждения своего падения заметил на себе его добрый, всепрощающий взгляд.

– Это болезнь большинства молодых офицеров, вырвавшихся из ограничительных тенет кадетки, а потом и училища в самостоятельную жизнь, – доверительным голосом заявил Панаев. – Основная опасность их падения в том, что они, несмотря на заботу воспитателей и командиров, так и не нашли здоровой опоры ни у себя в душе, ни в обществе. Скажу по себе – от матери и от отца я получил глубокую набожность, которая, укрепившись во мне с детских лет, с течением времени не умалялась, а все усиливалась. В своей жизни я никогда не был ханжой, не затрагивал и не укорял товарищей, равнодушных к вере, но себя искал и нашел свою главную опору в православии. Когда товарищи по гусарскому Ахтырскому полку проводили свободные от службы дни в увеселениях или на псовой охоте, я старался по любой причине уединиться, подумать о житии, поставить свечу в полковой церкви и помолиться за здравие моих родных и товарищей. А во время прошлогоднего отпуска я предпринял поездку в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь, где, скрыв свое имя и офицерский чин, познавал требы и житие монахов, многие из которых были интереснейшими людьми с самыми запутанными судьбами. В полку, конечно, знали о моих чувствах и относились к ним с уважением. Я никому не навязывал своих взглядов и никого не осуждал, но, когда входил в офицерское собрание, легкомысленные разговоры и фривольные шутки сразу смолкали, потому что товарищи знали, что в моем присутствии безобразно вести себя некорректно. Скажу откровенно, я ни в коей мере не стремлюсь навязать вам свои взгляды и свою мораль, но для того, чтобы мы остались хорошими товарищами и в дальнейшем, хочу, чтобы вы после нашего разговора задумались над тем, чего же вы хотите в этой жизни?

– Я хочу быть достойным офицером, – особо не задумываясь выпалил я, – чтобы вот так, как вы, не думая о смерти, врубиться в ряды атакующего врага и принудить его к паническому бегству.

– Вы думали, что я, ведя свою сотню в атаку на японцев, не думал о смерти? Вы ошибаетесь. Думал, и не раз! Скажите мне откровенно, какая смерть, по вашему мнению, самая красивая? – спросил неожиданно поручик, пристально взглянув мне в глаза.

– Я не думал об этом, – честно признался я.

– Конечно же, перед своим эскадроном, – убежденно ответил он на свой вопрос. Но тут же задумался и после недолгой паузы возразил сам себе: – Нет, есть смерть еще лучше.

– Какая? – спросил удивленно я.

– А вот в дальней глухой разведке… Так, чтобы сделать свое дело, послать полезное донесение и не вернуться…

– Чем же это лучше?

– А потому, что смерть перед эскадроном немножко театральна…

– Письма для господ офицеров! – прервал разговор раздавшийся в коридоре голос военного почтальона.

– Прошу прощения, уважаемый Петр Ильич, – обрадованно воскликнул кавалерист, – но я давно писем из дома не получал. – И опираясь на мое плечо, он прихрамывая заковылял в коридор.

– Ваше благородие, вам сегодня целый пакет, – радостно сообщил письмоносец, увидев Панаева. Порывшись в своей безразмерной кожаной сумке, он протянул ему небольшой пакет, запечатанный сургучовой печатью.

– Пакет из моего гусарского полка, – с трудом прочитав обратный адрес, удивился поручик, срывая сургуч. В пакете оказались два письма в серых солдатских конвертиках.

Вскрыв одно письмо, написанное мелким каллиграфическим почерком, Панаев протянул его мне.

– Прочтите пожалуйста, а то от недавнего падения с коня у меня до сих пор двоится в глазах, – попросил он. – Я в состоянии разобрать только крупные буквы.

Я взял письмо и начал читать:

«Уведомьте нас, где наш батенька Борис Аркадьевич Панаев находится, в какой они сотне их благородие поручик. Мы очень об них тужим и спрашиваем друг друга, где наш учитель. Мы очень желаем к ним попасть служить. Когда мы его повидим, обцеловали бы им ноги и руки, но верно мы их недостойны видеть. Ваш бывший солдат Димитрий Медведев».

Другое письмо было много короче:

«Я жизнь положу за такого командира, как поручик Панав. У меня отца такого не было. Солдат Савелий Никифоров».

– О-о! – удивленно воскликнул он, – да это же письма моих бывших подчиненных с поста Заамурского округа пограничной стражи, где еще до начала войны в довольно частых стычках с хунхузами мне удалось набраться боевого опыта. Ребята, наверное, думали, что я вернулся в свой Ахтырский гусарский полк, который по-прежнему квартирует в Подольской губернии. Надо непременно им ответить!

Еще раз взглянув на солдатские письма, Борис Аркадьевич бережно сунул их во внутренний карман больничного халата и, неожиданно покачнувшись, схватил меня за плечо.

– Может быть, помочь вам дойти до кровати? – предложил я, но Панаев, глянув на меня своими добрыми, лучезарными глазами, возразил:

– Нет! Физическую боль перетерпеть возможно, главное, чтобы в душе была Божья благодать! А в вашей душе, я чувствую, вместо Божьей благодати какая-то ура-патриотическая мешанина! Вы, идя в бой, думали прежде всего о славе! А ваши бойцы думали прежде всего о Боге и о смерти. Я видел устремленные к Богу лица ваших артиллеристов, готовых положить души свои за други своя.

– Но так и должно быть, – заявил я, – ведь солдат должен не рассуждать, а выполнять мои приказы! Ведь в дикости и некультурности основной массы нижних чинов и состоит сила России! Именно это, по моему разумению, дает серому мужику возможность свято и чисто верить в Бога, чтить Царя и повиноваться командованию. От своих старших командиров и начальников я неоднократно слышал, что с серой солдатской массой легче справиться, она послушнее…

– Вы глубоко заблуждаетесь, – перебил меня Борис Аркадьевич, – ибо современный солдат обучен грамоте, интересуется газетами, чаще задает офицерам вопросы. Тут-то и надо его поддержать, быть к солдатам поближе, доступнее, но, к сожалению, офицеры не желают до этого опускаться. Быт мешает, предки до сих пор стоят между ними, и потому они до сих пор остаются, как и прежде, – барин и слуга. Но чтобы наша армия всегда была во всеоружии, единой боеспособной силой готовой на защиту Отечества, нам уже давно пора забыть все эти пережитки крепостничества. Пора стать людьми, пора наконец-то вспомнить заповеди Христа: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и возлюби ближнего своего, как самого себя». Другим немаловажным фактором сближения, я искренне верю, будет возрождение и развитие «Суворовского духа» войск. Ибо смелого, доблестного воина нельзя создать одним только образованием, которое развивает лишь ум, так же, как и душу воина нельзя воспитать одним обучением. К сожалению, обучение и воспитание в войсках так же, как в Отечестве нашем, осуществляется весьма плохо, бессистемно, противоречиво, неопределенно, и прежде всего потому, что оставлен в стороне главный источник совершенствования «духа» – Вера Православная, развивающая разум и мощно укрепляющая «дух». Говорят обыкновенно: верит-де всяк по-своему, чтобы замаскировать свое равнодушие к Вере. История же нашего поистине Богоспасаемого отечества – сплошной ряд проявлений великого заступничества Божия за нас! Недаром перед боем Суворов говорил: «Бог нас водит: Он нам – генерал!»

– Но на военной службе не все божии заповеди и суворовские советы применимы, – возразил я, – ибо служба ожесточает человека, выявляет его не самые лучшие качества. И только страх наказания не только перед Богом, но и перед воинским начальником заставляет солдата как следует изучать свое ратное ремесло и беспрекословно повиноваться в бою. «Чудо-богатыри» Суворова и Скобелева вместе со своими воинскими вождями ушли в прошлое…

– К сожалению, вы рано хороните русских «чудо-богатырей» и продолжаете уповать только на практику, основанную на палочной дисциплине, – оборвал меня Панаев, – в то время как современному офицеру, к которому прибывают все более и более образованные новобранцы, необходимо быть как можно ближе к солдату, знать его заботы и чаяния, с тем чтобы в дальнейшем заставить его добровольно открыть свою душу, и только тогда у него будет моральное право с Богом на устах и в сердце воспитывать его в беспредельной преданности царю и Отечеству. Я, откровенно говоря, не сразу пришел к этому заключению. Помог мне в этом опыт, приобретенный на службе в Заамурском округе пограничной стражи, где мне посчастливилось служить. В течение нескольких месяцев вдали от основных сил я во главе взвода стражников осуществлял охрану КВЖД от всякого рода китайских разбойников и хунхузов. На посту был только я, вахмистр и солдаты. В этих условиях на посту ни в коей мере не могли действовать законы, основанные на страхе и принуждении, потому что все мы были как бы на равных и наша жизнь в постоянных стычках с вооруженными разбойниками и хунхузами во многом зависела от всех и от каждого из нас в отдельности. Ведь от того, сможем ли мы обеспечить бесперебойные поставки оружия и боеприпасов нашей армии по железной дороге, во многом зависели и результаты войны. И тогда близко, каждодневно общаясь с нижними чинами, которые, искренне поверив мне, открыли свои бессмертные души, я понял, что только искренняя вера в Бога, любовь и забота друг о друге позволит нам выполнить боевую задачу и выдержать любые испытания. Насколько мне это удалось, вы знаете из писем, которые до сих пор шлют мне солдаты…

При последних словах Бориса Аркадьевича снова качнуло из стороны в сторону.

– Голова что-то закружилась, – вдруг хриплым от волнения голосом объяснил он свое недомогание, – если вас не затруднит, помогите мне добраться до палаты.

Я довел его до койки и там с ним простился.

Больше мы с ним не встречались, а лишь изредка переписывались. Но тот наш мимолетный разговор в военном лазарете по сути дела изменил мои взгляды на службу, на свою и твою дальнейшую жизнь. Ты, наверное, помнишь то назидательное письмо, которое я послал тебе в кадетский корпус ко дню твоего десятилетия?

– Да, батюшка! Ваше письмо было для меня самым дорогим подарком и с тех пор оно всегда при мне, – Степан вынул из внутреннего кармана кителя пакет, завернутый в белый шелковый платочек. Развернув плат, он осторожно, как самую дорогую реликвию, достал конверт и вынул оттуда исписанный мелким каллиграфическим почерком пожелтевший от давности лист плотной бумаги.

– После встречи с поручиком Панаевым я много думал о своей жизни, и главное, о том, что уделял тебе слишком мало внимания. Тогда и возникла у меня идея: опираясь на свой горький опыт, хоть как-то предостеречь тебя от пагубных и глупых поступков, которые по незнанию и неопытности совершают не только дети, но и взрослые. Я решил подарить тебе к первому десятилетнему юбилею не игрушку или сладости, а выстраданное умом и сердцем родительское наставление, то, чего по разным обстоятельствам был лишен сам!

Я счастлив, что ты всем сердцем воспринял мои отцовские увещевания и, судя по аттестации твоих воспитателей и начальников, старательно им следуешь. Значит недаром я не спал ночами, сочиняя для тебя письмо-благословение, которое вызвало в тебе не только сыновье послушание, но и нашу с тобой духовную близость. Прими за это мою глубокую отцовскую благодарность… – С этими словами Пашков-старший расцеловал сына и незаметно смахнул рукавом кителя набежавшую слезу.

– Я, батюшка, наизусть выучил ваше по-отечески доброе и доверительное письмо, – растаяв от неожиданной ласки отца, похвастался Степан. – А однажды рассказал о вашем назидательном письме своему лучшему другу Терентию. Хотел отвадить его от нехорошего поступка…

– Помогло?

– Вы так ясно и доходчиво объяснили суть жизни и учебы молодого человека, что ваши советы и напутствия пошли на пользу. Значит, и Терентия взяли за душу ваши отеческие наставления.

– Твои слова просто бальзам на мое истосковавшееся по тебе сердце, – глядя на красавца сына, промолвил Петр Ильич. – Если тебя не затруднит, прочитай мне это письмо.

– «Милый мой Степушка! – спрятав подлинник во внутренний карман кителя, глухим от волнения голосом начал наизусть декламировать письмо Степан. – Обнимаю, целую и поздравляю тебя десятилетним отроком. Живи и расти телом и душою: телом в силе и бодрости, душою в добронравии, в уме и в полезных знаниях…

Любезный мой Степушка! Ты, верно, не хочешь, чтобы отец твой на старости лет своих был от тебя несчастлив, а он умрет с горести, если ты не будешь добрым его сыном.

Вот чего требую для моего и твоего благополучия.

Каждый день начинай молитвою к Богу о твоих родителях и себе самом, прося, чтобы Он даровал тебе силу исполнять твои должности, то есть быть послушным сыном и прилежным учеником.

Желай доброго утра отцу, своим друзьям и товарищам, с любовью, не холодно, без всяких мыслей, но чувствуй, что ты их любишь и действительно желаешь им добра.

Садись учиться с твердым намерением быть внимательным и старательным, чтобы не тратить зря времени, но пользоваться всякою минутою… Всегда, кончив урок, спрашивай у себя, что ты узнал нового или чему научился? Если ты ничего не узнал, ничему не научился в этот урок, то он потерян: ты не исполнил своей должности и огорчил родителя. Выходя из учебной комнаты, находишь новые должности для исполнения: ты обязан вести себя хорошо не только с родителем, но и со всеми домашними: быть не грубым, а приветливым и кротким; никого не оскорблять, но всем оказывать доброе расположение. В тебе уже есть порок, излишняя горячность, в которой ты можешь сделать и наговорить много непристойного: удерживайся, преодолевай эту горячность и молчи, когда тебе хотелось бы браниться. Увидишь, что это возможно и даже нетрудно!

Начав и кончи день сердечною молитвою: благодари Бога, если ты хорошо провел день; кайся, если худо учился или кого оскорбил… Каждую ночь закрывай глаза и каждое утро открывай их с искренним желанием, чтобы отец и твоя совесть могли быть довольны тобою.

Милый Степушка! Ты знаешь, что я люблю тебя: старайся же, чтобы эта любовь была для меня счастьем, а не страданием. Октябрь 1905 года…»

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Сентябрь – октябрь 1911 года

Пассажирский поезд Владивосток – Санкт-Петербург приближался к столице ранним утром. Чем ближе подъезжал он к Московскому вокзалу, тем серьезнее и задумчивее становилось лицо вице-унтер-офицера Степана Пашкова. В душу закрадывалась невольная тревога, сильнее сжималось сердце.

«Что ждет меня на пороге вступления в неведомую юнкерскую жизнь? – думал он, рассматривая проплывающие мимо пригороды столицы. – Как встретит меня легендарная и таинственная Славная Школа?»

Все эти грустные мысли сразу же улетучились, как только Степан, привычным жестом поправив свой уставной штык, ступил на платформу вокзала. Шум и гам Петербурга, несущийся отовсюду, в первый момент оглушил кадета, отвыкшего за время отпуска от городской суеты.

– Извозчик! – как можно более грубым голосом крикнул он, выйдя на площадь.

Увидев рослого мальчугана в военной форме, извозчики не торопясь о чем-то посовещались и только после этого один из них откликнулся.

– Куда прикажете, барин?

– На Лермонтовский проспект! – хриплым от волнения голосом приказал Степан.

Впервые оказавшись в столице, он с интересом разглядывал широкие улицы и проспекты, мимо которых проезжал.

Только через три четверти часа, проехав мимо Балтийского вокзала через Обводный канал, из которого пахнуло затхлым, совсем не столичным запахом, пролетка, тарахтя по брусчатке, выехала на пустынный Лермонтовский проспект, с правой стороны которого вытянулось длинное трехэтажное здание. Над его фронтоном, под орлом, широко раскинувшим крылья, Степан прочитал надпись, заставившую сильнее забиться сердце: «Николаевское кавалерийское училище».

Невольная жуть перед будущим вновь охватила его.

«Что ждет меня в стенах Славной Школы?» – думал Степан, направляясь к подъезду. Уж больно много необычного и пугающего слышал он о нравах, существующих в этом учебном заведении.

Однако отступать было поздно и недостойно кадета, мечтавшего о ратной славе. Стукнула входная дверь, звякнул где-то над головой колокольчик, и он, осторожно озираясь по сторонам, вошел в просторный вестибюль главного гнезда императорской конницы, откуда вылетело немало славных орлов русской кавалерии.

Мраморная в два марша лестница вела наверх; под нею виднелась стеклянная дверь в белую залу с колоннами.

Никого не видя и не зная, куда идти дальше, кадет нерешительно остановился.

– Здравия желаю, господин юнкер, – раздался позади него негромкий и солидный бас. Он обернулся на это странное приветствие, так не соответствующее его положению, и оказался перед высоким представительным швейцаром.

– Здравствуй…

– Дозвольте мне ваш штычек, а то с ним наверху у нас не полагается… господа «корнеты» старшего курса обижаться будут, ну и вас неприятности постигнут-с, – многозначительным тоном вполголоса продолжал швейцар.

Оказывается, штык, которым кадеты гордились, как символом строевой роты, считался в глазах юнкеров Славной Школы знаком пехотного звания, и появиться с ним среди завзятых кавалеристов, каковыми считали себя они, было непростительной дерзостью со стороны новоявленного кадета и явным нарушением традиций.

Сняв штык и шинель, Степан передал их швейцару и с чемоданом в руке стал подниматься по лестнице. Но едва только поставил ногу на первую ступеньку, как был остановлен командным и очень строгим голосом сверху:

– Куда, молодой? Назад…

Степан замер на месте. Беспомощно взглянул на рослого, плотного телосложения юношу с тонкими, благородными чертами лица. На его коротко стриженной голове лихо сидела фуражка с алой тульей, алой выпушкой и с алым околышем с темно-зелеными выпушками. Защитного цвета двубортный, лацканного покроя мундир, с настяжным алым лацканом, и синие рейтузы с красным кантом, опоясывала кожаная портупея с ремнем, к которому крепилась боевая шашка. Этот великолепный кавалерийский наряд дополняли мягкие лакированные сапоги, на которых чудесным серебряным звоном звучали шпоры, хотя их владелец стоял совершенно неподвижно.

– Эта лестница… для господ «корнетов» старшего курса, – сказал он, нахмурившись. – А это для вас, – многозначительно ухмыльнувшись, он показал пальцем на другую сторону лестницы.

Кадет собрался было идти по указанному адресу, когда его остановил неожиданный вопрос:

– Мое имя и отчество?

– Не могу знать, господин «корнет», я только что приехал.

– К-а-а-к… – вскрикнул тот возмущенно и даже покачнулся от негодования. – Вы уже две минуты в Школе и до сих пор не знаете моего имени и отчества? Вы что же это, молодой?.. Совсем не интересуетесь службой? Или, может быть, вы ошиблись адресом и шли как все шпаки в университет? – закончил он презрительным тоном.

– Никак нет, господин юнкер, я только что прибыл в Школу и… еще слаб по службе…

– А-а-а… – величественно смягчился незнакомец, – вы, я вижу, молодой, обещаете стать отчетливым сугубцем… это хорошо, это приятно. А чтобы в следующий раз вы не попали впросак, напоминаю, что я для вас – господин «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – при этих словах юнкер щелкнул каблуками и холл наполнился нежным металлическим звоном, от которого сладко сжалось сердце юного кадета.

– Я вижу, что мы с вами одну кадетку заканчивали, – пристально взглянув на погоны кадета, сказал Своевский, – поэтому можете доложить своему взводному вахмистру, что в моем лице вы уже имеете своего «дядьку». Скажу откровенно – вы мне чем-то понравились. А теперь пожалуйте же за мной…

«Корнет» круто повернулся и, позванивая шпорами, неторопливо зашагал по лестнице. Степан на почтительном расстоянии последовал за ним. Проходя по просторному залу второго этажа, он услышал, как к слитному гулу многих голосов, шедшему из-за приоткрытых дверей дортуара, такому привычному для кадетского уха, примешивался какой-то загадочный звон.

«Так это же шпоры поют!..» – мелькнула в голове кадета радостная догадка, и на душе сразу стало тепло и весело.

Своевский провел его до дежурной комнаты, где за высокой старинной конторкой сидел рослый, широкоплечий ротмистр.

– Подойдете к ротмистру Панаеву строевым шагом, – предупредил он.

Услышав знакомую фамилию, озвученную когда-то отцом, Степан не придал этому особого значения. Мало ли одинаковых фамилий на свете.

Пройдя в дежурку четким строевым шагом, он, вытянувшись во фрунт и взяв под козырек, доложил:

– Господин ротмистр, окончивший курс Омского кадетского корпуса вице-унтер-офицер Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия в училище.

Во время рапорта ротмистр встал, надел фуражку и взял под козырек, а столпившиеяся у дверей юнкера разом звучно щелкнули шпорами и стали по стойке «смирно». Офицер принял от кадета бумаги и крикнул в дверь:

– Взводный вахмистр Вронский…

В дверях словно по волшебству вырос красавец-юнкер и, мелодично звякнув шпорами, вытянулся в ожидании приказания.

– Вот, вахмистр… возьмите этого молодого к себе и… в работу! – распорядился он.

– Слушаюсь, господин ротмистр, – ответил взводный и, четко развернувшись, вышел из дежурки. Этот лихой, стройный и подтянутый юнкер, одетый с иголочки, в глазах Степана сразу же стал тем недосягаемым образцом, с которого надо было непременно брать пример.

Явно очарованный всеми этими блестящими экзерсисами высшей военной марки, кадет направился вслед за вахмистром. Перейдя через зал, они вошли в противоположный коридор и остановились перед дверью небольшой комнаты с табличкой: «вахмистерская».

Наученный вахмистром Вронским, Степан, получив разрешение войти, переступил порог и замер по стойке «смирно» перед ротным вахмистром – высоким стройным юнкером, на погонах которого были нашиты широкие вахмистерские лычки.

Как можно более грубым голосом он доложил:

– Господин «благородный корнет», окончивший курс Омского кадетского корпуса вице-унтер-офицер Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия в училище.

Выслушав рапорт, ротный вахмистр осмотрел кадета с ног до головы и приказал взводному:

– Вронский, ты возьмешь его в свой взвод…

В спальне с высокими потолками в два ряда стояли койки, в изголовье которых был вделан высокий металлический штырь, явно предназначенный для сабли и фуражки. Спальные места были разделены друг от друга высокими тумбочками, над которыми висели лампочки с абажурами. У глухой стены под углом поднималась до самого потолка лестница для физических упражнений. Вдоль противоположной стены тянулся длинный ряд составленных в козлы винтовок.

Когда Степан с вахмистром вошел в залу, ранее прибывшие кадеты сидели на одной койке и о чем-то негромко переговаривались. При виде старшекурсника они, словно стайка испуганных воробышков, пырскнули с кровати.

– Вот, молодой, – сказал взводный Степану, садясь на койку, – знакомьтесь с вашими «сугубыми товарищами».

«Сугубые товарищи» назвали свои имена и пожали Степану руку, после чего Вронский, усадив кадетов вокруг себя, просто и по-товарищески объяснил, что все они должны на зубок знать традиции Славной Школы.

– Начну с того, что юнкеров младшего курса с момента появления в училище у нас называют «сугубыми зверями». Но это не самое страшное, – улыбнулся вахмистр, – вы и ваши сокурсники поступаете по строевой части в полное распоряжение старшего курса, представители которого для вас являются ближайшим начальством. Приказы старшекурсников, которых вам принято величать не иначе, как господа «благородные корнеты», вы должны исполнять немедленно и беспрекословно. С первой минуты встречи со своими однокурсниками, или «сугубыми товарищами», вы обязаны перейти с ними на «ты» и быть в самых лучших отношениях. Все это имеет давнюю историю и соблюдается по выходе из Славной Школы между николаевцами всех выпусков.

Встают «сугубые звери» по первой трубе, ложатся тоже первыми, но это не значит, что для всех сон будет спокойным. После отбоя «благородные корнеты» частенько проверяют специальным квадратом правильность сложения одежды, и не дай бог, если одежда сложена неряшливо. Виновник будет тренироваться до тех пор, пока не сложит одежду правильно.

Когда в помещение входит юнкер старшего курса, вы, молодежь, обязаны становиться «смирно» до получения разрешения сесть. Как это не утомительно, но подобная традиция имеет в себе тот смысл, что, приучая видеть начальство в каждом старшем по службе, во время службы в полках, где старший по производству офицер делает замечания своему младшему товарищу, все это уже не вызывает никаких трений.

Чинопочитание, дисциплина и отдание чести в Школе возведены в культ, равно как и блестящее строевое воспитание, или «отчетливость», которым мы всегда гордимся и щеголяем. Это облагороженная и доведенная до совершенства военная школа, печать которой остается на всю жизнь. Офицеры, получившие воспитание в Славной Школе, всегда выделялись и выделяются своим наружным видом, духом и манерами. И поэтому – вы всегда должны быть подтянутыми и носить форму Славной Школы с особым, кавалерийским шиком.

Традиция Школы требует также, чтобы при всякой встрече, хотя бы возвратившись из отпуска, мы должны дружелюбно и искренне поцеловаться друг с другом, что затем во всей последующей офицерской жизни станет обязательным обычаем между двумя бывшими юнкерами-николаевцами, встретившимися где бы то ни было. Недаром среди выпускников Школы бытует поговорка: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал».

И самое главное. Все вы с самого первого дня должны для себя решить, как желаете служить дальше – по славной школьной традиции и подвергаться «цуку», или по законному уставу?

Если вы захотите жить по уставу, то вас, конечно же, избавят от «цука», но зато никто уже не будет относился к вам, как к своему товарищу. Такого юнкера обычно называют «красным» и бойкотируют, никто с ним не разговаривает, а поддерживает лишь чисто официальные отношения. За малейшую служебную оплошность «красный» от вахмистра будет получать внеочередные наряды, его будут лишать отпусков в город. Но самым страшным, по-моему, является то, что бойкот «красного» будет продолжаться, и по его выходе офицером в кавалерию – его не пригласят в офицерское собрание, не станут разговаривать вне службы. Ибо в каждом полку есть выходцы из нашей Славной Школы, которые постоянно поддерживают связь с родным училищем. Жизнь такого человека становится невыносимой. Впрочем, я хочу особо отметить, что «красные» у нас очень редкое явление. Так что решайте сами…

– Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что все мы наслышаны о традициях Школы и готовы на «цук», – окинув изучающим взглядом лица кадетов, твердо сказал Степан, – ведь все мы так мечтали стать юнкерами легендарной Славной Школы, что нас нисколько не пугают училищные порядки. Только одно недопустимо для каждого из нас – унижение достоинства и чести.

– Здесь я вас хочу сразу же заверить, что, согласно обычаю, старшекурсники не имеют права задевать личного самолюбия «сугубца», который обязан выполнить беспрекословно все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение.

Скажу больше – старший курс вопреки фантазиям и рассказам, распространявшимся среди людей, враждебно относившихся к армии, строго ограничен определенными рамками, переходить которые не имеет права под страхом лишения «корнетского звания». За этим смотрит «корнетский комитет», в который входят все юнкера старшего курса и его выборный председатель, верховный блюститель традиций Школы, компетенция которого неоспорима. Строжайше, например, запрещается «корнетам» дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса с неуважением – и надо правду сказать, это правило не нарушалось ни при каких обстоятельствах. В свою очередь, господа «корнеты» в своей среде строго придерживаются порядка старшинства, свято соблюдавшегося в военной среде старого времени. Вахмистр и портупей-юнкер для старшего курса были начальниками лишь в строю, в общежитии же никакими привилегиями не пользуются.

Еще раз повторяю, господа «благородные корнеты» не имеют права с неуважением дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса, уже не говоря об оскорблении. За всем этим следит не только «корнетский комитет», но и ваши «дядьки». Каждый из нас теперь же должен просить кого-либо из «корнетов» взять нас в «племянники», причем, согласно обычаю, в «дядьки» приглашаются юнкера старшего курса, окончившие с «племянником» один и тот же кадетский корпус…

– А у меня уже есть «дядька» – «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – обрадованно перебил Степан инструктаж Вронского и тут же наткнулся на его посуровевший взгляд.

– Перебивать старшего во время беседы, – воскликнул недовольно взводный, – значит не уважать ни себя, ни остальных слушателей! Доложите своему «дядьке», что за неуважение к старшему я на первый раз высказал вам свое порицание.

– Слушаюсь, господин вахмистр! – глухо произнес Степан вскакивая.

– Садитесь и больше не лезьте поперек батьки в пекло! А какова же роль офицеров в этом большом и важном воспитательном процессе, спросите вы, – продолжил после небольшой паузы Вронский, – отвечаю: офицеры школы считают традиции, которыми издавна жили и живут в Школе, чисто товарищескими, нисколько не затрагивавшими ничьего самолюбия, и, любя своих юнкеров, наверное, повторяют юнкерскую молитву, сочиненную корнетом Михаилом Лермонтовым, чаще, чем «Отче наш!»

Пока новички получали дружеские наставления и знакомились с традициями Славной Школы, настал полдень.

Трубач подал хорошо знакомый кадетам сигнал «сбора», и тотчас же по всем помещениям эскадрона послышались требовательные «корнетские» голоса:

– Всем строиться! – первым подал команду взводный.

– Молодежь… опаздывать?..

– Ходу… ходу…

– Последнему пачку нарядов!

Не прошло и минуты, как все «сугубцы» уже стояли в строю, с интересом наблюдая за нарочито медленно выходившими из спальни господами «корнетами», у которых каждый шаг явно был уже многажды просчитан. И когда через две минуты после сигнала дежурный офицер ротмистр Панаев четким кавалерийским шагом вышел из комнаты, эскадрон в полном составе стоял в безукоризненном строю.

– Здравствуйте, господа, – приветствовал юнкеров офицер.

– Здравия желаем, ваше благородие, – ответил почти в один голос эскадрон, и Степан в этот момент почувствовал в глубине души, что кадетская вольница закончилась – и теперь с него будут спрашивать, как с человека по-настоящему военного.

– Ведите, вахмистр, – благожелательно промолвил ротмистр и, надев фуражку, направился по коридору к лестнице.

– Эскадрон, правое плечо вперед, ма-а-а-рш-ш, – протяжно и звонко пропел вахмистр.

Эскадрон, словно единый четкий и звонкий организм, неторопливо, с чувством собственного достоинства направился через коридор и проходной зал, увешанный фотографиями различных выпусков Школы, в полуподвальный этаж, где находилась столовая.

К своему великому удивлению, под лестницей Степан увидел хорошо знакомое ему по отцовской батарее трехдюймовое орудие.

– А это-то здесь зачем? – удивленно шепнул он вахмистру Вронскому, спускающемуся по лестнице рядом.

– Р-разговорчики в строю! – строго предупредил взводный.

– На этой пушке юнкера знакомятся с артиллерией, – ответил вахмистр Степану позже, когда рассаживал новичков за столом.

Столовая, расположенная в длинной полуподвальной зале с каменным полом, делилось арками и колоннами на две части. Ошуюю[2] за столами помещались юнкера эскадрона, одесную – юнкера сотни, которых Степан увидел здесь впервые. Казаки показались ему народом мрачным, солидным и на первый взгляд не имеющим щеголеватости господ «корнетов».

– Пашков, не озирайтесь по сторонам! – сделал замечание Вронский. – Займитесь лучше трапезой.

– Слушаюсь, господин «корнет»!

– Не ставьте локти на стол, – одернул уже соседа Степана взводный, – где вы воспитывались?

– В Московском кадетском корпусе, господин «благородный корнет»! – вскочил с места тот.

– Садитесь и соблюдайте правила этикета!

– А вы, Семенов, – обратился вахмистр к новичку, сидящему напротив Степана, – почему наклоняетесь к тарелке? Не знаете, как кушать правильно?

– Надо подносить столовые приборы с едой ко рту, а не наклоняться сами к приборам или тарелке, господин «благородный корнет», – отрапортовал юнкер вскакивая.

Замечания подобного рода сыпались на головы новоявленных юнкеров как из рога изобилия.

Закончив трапезу раньше всех, Степан по кадетской привычке сразу же выскочил из-за стола.

– Пашков, на место! – услышал он грозный окрик и тут же замер на месте.

– Почему разбросаны ваши столовые приборы? Вам напомнить, как надо заканчивать трапезу?

– Никак нет, господин «благородный корнет»! О том, что я закончил трапезу, должны свидетельствовать вилка и нож на моей тарелке, расположенные параллельно.

– Запомните, господа, что соблюдение правил этикета за столом – показатель культуры человека, – назидательно промолвил вахмистр, кинув скептический взгляд одесную.

Ротмистр Панаев, фланирующий между арками с озабоченным лицом, всячески делал вид, что не замечает этого своеобразного «цука», лишь иногда довольно тактично сбивая спесь с наиболее заносчивых «корнетов», в пылу воспитания «молодежи» пренебрегавших традиционными правилами. Досталось от него и вахмистру Вронскому, который, чтобы утихомирить расшалившегося за столом первокурсника, еще явно не выросшего из кадетских штанишек, заставил его приседать.

– Господин вахмистр, вы манкируете традициями Славной Школы, которые не рекомендуют «цук» в общественных местах.

– Прошу прощения, господин ротмистр, – смутился Вронский, – я явно перестарался. Больше такого не повторится, Лев Аркадьевич.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – добродушно промолвил Панаев.

Позже Степан узнал, что казачьи офицеры, не признававшие традиций Славной Школы, не терпели беспорядка и шума в столовой и ослушников, будь то юнкера или казаки, наказывали самым строжайшим образом. И потому подобные воспитательные процессы происходили лишь тогда, когда в столовой дежурили офицеры эскадрона.

Так с первого дня пребывания в Славной Школе Степан в полной мере почувствовал, что первое его незавидное звание «сугубого зверя» оправдывается в полной мере.

К концу этого нескончаемого дня – после братания с другими новичками-кадетами, более подробного знакомства с традициями Славной Школы, заслуженного и не заслуженного «цука» – Степану хотелось лишь одного – поскорее улечься в кровать и поскорее забыться долгим сном под теплым одеялом.

И вот после вечернего чая и непродолжительного отдыха с очередными заслуженными и не заслуженными поворотами и приседаниями наконец-то прозвучала долгожданная команда «Отбой!».

Степан быстро разделся и, аккуратно сложив на тумбочку одежду, тут же юркнул под прохладную простыню, сладостно потянулся и устало смежил глаза.

Ему приснился чудный сон, где он, волнуясь и краснея, подсматривал за деревенскими купальщицами, а когда готов был схватить за руку краснощекую девку с развевающимися волосами, прикрывающими ее недоступную наготу, неожиданно раздался грубый окрик:

– Пашков, тревога!

По раз и навсегда усвоенной кадетской привычке немедленно реагировать на команду «тревога» Степан почти инстинктивно вскочил с кровати и начал торопливо одеваться. Только застегнув ремень, он вдруг понял, что, несмотря на команду, в спальном помещении стоит тишина, изредка прерываемая храпом или стонами спящих товарищей. А вместо взводного вахмистра Вронского у кровати стоял дежурный по эскадрону портупей-юнкер Бутман.

– Вас, что, не учили, как правильно складывать обмундирование? – спросил он.

– Учили, господин «благородный корнет», – пряча в глубине души свое разочарование, ответил он.

– Видимо, вас еще недостаточно тренировали. Напоминаю, свою одежду и белье вы обязаны укладывать в правильные квадраты: сначала китель, затем рейтузы, кальсоны и, наконец – носки. Вам все понятно?

– Так точно, господин «благородный корнет»!

– Слушайте мою команду: отбой!

Степан торопливо разделся, укладывая вещи по порядку, и только проверив, аккуратно ли все сложено, юркнул под одеяло, намереваясь досмотреть прерванный сон. Но не тут-то было. Вновь раздался недовольный голос Бутмана.

– Господин юнкер, вы недостаточно быстро разделись. Слушайте мою команду: «Подъем!» Одевайтесь. Будем тренироваться. – Только на седьмой раз, проверив специальным квадратом уложенную на тумбочке одежду, Бутман удовлетворенно сказал: – Теперь можете досматривать свой сон спокойно!

Когда на другой день Степан пожаловался об этом своему «дядьке», тот, дружески похлопав его по плечу, сказал:

– Терпи, казак, атаманом будешь! Придраться к действиям Бутмана нельзя. Он все делал согласно славным школьным традициям.

Дальше – больше. На следующий день Степан не успел вовремя встать по стойке «смирно» перед взводным вахмистром.

– Для улучшения внимания, развития «шлюза» и «шенкелей», – ровным голосом промолвил взводный, – назначаю вам двадцать классических приседаний на месте!

Вскоре на место дополнительной строевой подготовке и приседаниям пришла жестокая муштра, отличавшаяся большим разнообразием, для чего использовались спальни, коридоры и даже курительная комната, где на полу имелась борозда, по преданию проведенная шпорой Лермонтова и потому именовавшаяся «Лермонтовской», за которую «сугубым зверям» доступ был запрещен. Не дай бог если кто-то из них по недогляду или случайности переступал эту черту, то подвергался такому «цуку», что запоминал на всю жизнь.

Дежурные офицеры, находившиеся в дортуаре, делали вид, что ничего не замечают, так как понимали и ценили эту систему, сочувствовали ей и сами ею в свое время были воспитаны.

«Оказывается, преподаватели и старшекурсники всячески стараются весь первый месяц в училище сделать для нас невыносимо тяжелым, – с горечью поделился Степан своими наблюдениями с Терентием, которого по прибытии в Славную Школу зачислили во взвод вахмистра Вронского.

– Но это же все временно, – отозвался друг, еще не в полной мере ощутивший на себе все прелести «цука», – надо потерпеть! Перед убытием в училище отец мне прямо сказал, что основная цель столь жестких мер – избавиться от слабохарактерных, нерешительных воспитанников.

– И в самом деле, – согласился Степан, – за неделю, что я нахожусь в училище, только в нашем взводе, не выдержав испытания, ушли в пехотные и артиллерийские училища кадет и три гимназиста-реалиста…

– Вот видишь! – воскликнул Терентий, – то ли еще будет, когда начнется конная подготовка!

– Будем прыгать через «лошадь»! – обрадовал юнкеров на построении взводный.

Но вместо того чтобы вести свое подразделение в конюшни, вахмистр Вронский почему-то скомандовал всем спуститься в нижний этаж, в так называемый «гербовый зал», где происходили гимнастические занятия и стояли соответствующие снаряды. К удивлению юнкеров, посреди зала стояла не обещанная лошадь, а гимнастический конь, замерший в ожидании новоявленных кавалеристов.

Мечтавшие о занятиях по конной подготовке, юнкера разочарованно наблюдали за приготовлениями Вронского, который, построив взвод, несколько минут разминался, а затем, разогнавшись, блестяще осуществил опорный прыжок.

В рядах новичков послышались радостные восклицания, а кто-то даже пытался кричать «браво» и аплодировать.

– Впредь за разговоры в строю я буду строго наказывать, – прервал щенячье выражение восторга вахмистр, – если будете любить гимнастику так же, как я, то даже если из вас не выйдет хороший спортсмен, то обязательно получится прекрасный кавалерист. Ибо конь чувствует каждое движение только хорошо натренированного человеческого тела и, соответственно, реагирует на это раньше, чем вы используете уздечку. Хороший гимнаст, к вашему сведению, может без устали проскакать полсотни верст на коне, нисколько его не запалив. Кони прекрасно понимают не только команды, но и тон, каким они были отданы. Недаром один мудрец сказал: «Лошади – это те же люди, только лучше»!

– Вам все понятно? – спросил взводный, окинув изучающим взглядом внемлющую каждому его слову молодежь.

– Так точно, господин «благородный корнет», – почти в один голос ответили юнкера.

– Сегодня ознакомительное занятие, – заявил вахмистр, – и поэтому те из вас, кто уверен в успешном покорении гимнастического коня, могут разминаться и попробовать себя в опорном прыжке. Остальные, пока есть такая возможность, ознакомьтесь с историей и доблестью кавалерийских полков Русской императорской армии, в некоторых из которых вам когда-нибудь посчастливится служить. – После этих слов он указал на стены зала, которые были сплошь увешаны щитами, раскрашенными в полковые цвета, на каждом из которых была указана краткая история полка и его отличия.

По давней традиции Славной Школы, – начал терпеливо объяснять Вронский, заметив на лицах своих подопечных искреннее недоумение, – сейчас для каждого юнкера младшего курса главным предметом является «словесность» или «дислокация». Эти понятия обязывают каждого «молодого» в возможно краткий срок изучить во всех подробностях и деталях не только всё относящееся к 72 полкам регулярной кавалерии, но также имена и отчества всего начальства, и в первую очередь юнкеров старшего курса, с добавлением того, в какой полк он намерен выйти! Напоминаю, что для быстрейшего усвоения вами всей этой науки господа «благородные корнеты» будут без стеснения экзаменовать вас в любой час дня и ночи и в любом месте. Будут будить по ночам, ловить в коридоре и столовой, в церкви и манеже, заставляя перечислять гусарские, драгунские или уланские полки, или объяснять подробности и историческое происхождение той или иной формы. Все это будет происходить до тех пор, пока вы не сдадите экзамена своему «дядьке».

Терентию было легче запоминать все, что первокурснику необходимо было знать о кавалерии и кавалерах, потому что отец его служил в кавалерии и за время службы успел поменять не один конный полк. К тому же в семье издавна бытовала традиция, обязывающая всех членов семьи знать о взводе, эскадроне, части, где служил отец, все, что необходимо образованному военному человеку. Видя, что Степан из-за недостаточного знания «главного предмета» то и дело «отрабатывает» наряды вне очереди, он вплотную занялся его теоретическим кавалерийским образованием. И даже снабдил друга отцовской богато иллюстрированной книгой форм всех полков кавалерии с цветными изображениями и подробным описанием, изданной Главным штабом. И забота друга пошла впрок.

Через полмесяца Степан уже мог в любое время дня и ночи почти без запинки ответить даже на самые каверзные вопросы неугомонных «корнетов».

Видя явный прогресс в усвоении Степаном «главного предмета», юнкерский «дядька» Своевский не преминул его проэкзаменовать.

– Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом? – спросил он однажды, поймав своего подопечного в коридоре.

– В 12-й гусарский Ахтырский Её Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны полк!

– А скажи мне, братец, какого цвета доломаны у гусар Ахтырского полка?

– Коричневого, – уверенно ответил Степан.

– А какова история ахтырского гусарского доломана? – спросил, хитро прищурившись «корнет», полагая, что для большинства молодых это вопрос на засыпку.

– После взятия русскими войсками Парижа в 1814 году ахтырцы стояли в местечке Аррас, когда императорский адъютант передал приказ о проведении в побежденной столице высочайшего смотра, чем поверг гусар в уныние. Это и понятно, ведь за время военной кампании гусары поизносились так, что больше походили на оборванцев с площади Бастилии, чем на кавалерийскую часть. Выход из положения нашел командир полка полковник Денис Васильевич Давыдов. Он не раз наблюдал, как мимо их бивуака в Париж направлялись по своим делам степенные монашки из стоящего рядом монастыря капуцинок, цвет одеяний которых полностью совпадал с цветом доломанов. Приняв неожиданное решение, он пришел к настоятельнице монастыря и обаял ее своими стихами и песнями так, что та была готова взять на постой весь полк. Но Денис Васильевич отказался от такого предложения и только попросил у аббатисы несколько штук коричневого сукна. Монашка сразу, без разговоров не только выделила самую лучшую ткань, но и вместе со своими сестрами во Христе пошила обмундирование для всего полка. Император Александр I остался доволен видом и выправкой ахтырских гусар, а узнав об инициативе полкового командира, искренне удивился и повелел им впредь носить только коричневые доломаны, несмотря ни на какие реформы и последующие указания!

– Отлично! Да вы просто растете в моих глазах! – радостно воскликнул Своевский. – Считайте, что свой традиционный экзамен вы уже наполовину сдали.

Но не все господа «корнеты» были так благожелательны к Степану. Его то и дело ставили в тупик вопросы, явно не относящиеся к кавалерии и армии вообще.

– Молодой, что такое механика? – неожиданно спросил Степана «корнет» Заварзин, поймав его в коридоре.

– Не знаю, господин «благородный корнет», – честно признался Пашков.

– За незнание вот вам наказание: пятьдесят приседаний.

Дождавшись, пока «сугубец» справится с заданием, «корнет», многозначительно усмехнувшись, заявил:

– Механика есть не что иное, как абстракт феноменальной глупости. Запомните это, молодой.

Незадолго до принятия присяги взводный вахмистр Вронский, будучи дежурным по роте, глубокой ночью поднял Степана по «тревоге» и, не дожидаясь, пока тот окончательно проснется, неожиданно задал вопрос:

– Скажи-ка мне, братец, в каком полку намерен служить ваш взводный?

– В 5-м гусарском Александрийском Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полку! – отрапортовал Степан, окончательно просыпаясь.

– Почему александрийских гусар в армии называют «Черными» и «Бессмертными»?

– «Черными» – потому что в царствование императора Павла I Александрийский легкоконный полк получил свои знаменитые черные доломаны и ментики. «Бессмертными» александрийцев стали называть после знаменитого сражения русской армии с французами, происходившего летом 1813 года у села Кацбах. Во время этого боя александрийцы, с временно командующим полком полковником князем Мадатовым, составляли одну бригаду со своими прусскими союзниками «Гусарами Смерти». Пруссаки носили черные мундиры и «Адамову голову» на киверах. После ряда блестящих атак этой бригады, во время проливного дождя, прусский генерал Блюхер подъехал к александрийцам, забрызганным грязью «с киверов до пят», и поздравил их с блестящей атакой, полагая, что это его «Гусары Смерти». Когда выяснилась ошибка, то князь Мадатов с гордостью доложил прусскому генералу, что это не «Гусары Смерти» блестяще атаковали противника, а «Бессмертные гусары». С тех пор александрийцы с честью носят это заслуженное в бою наименование.

– Ваши познания просто блестящи, Пашков, – удовлетворенно промолвил взводный, – если вы и остальные предметы будете знать по высшему баллу, то из вас выйдет настоящий офицер! Доложите своему «дядьке», что первый свой сугубый экзамен вы уверенно выдержали!

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Октябрь 1911 года

За неделю до принятия присяги усиленная муштра на ловкость, быстроту, красоту и точность военных приемов начала понемногу стихать. Вскоре между юнкерами младшего курса пронеслась волнующая, радостная весть, которую после встречи с родными принес Терентий.

– В эту субботу будем присягать! – радостно сообщил он. – Мне отец сказал. Его пригласили на торжество, как заслуженного ветерана Славной Школы. А еще отец сказал мне по секрету, что после принятия присяги молодежь, которая заслужила право на отпуск, до девяти часов пополудни будет отпущена в город. Представляешь, как мы с тобой в своей юнкерской форме пройдемся по Невскому…

– И непременно нарвемся на какого-нибудь брюзгу-генерала, – оборвал мечтания друга Степан. – Забыл, о чем предупреждал нас вахмистр Вронский, – юнкерам эскадрона в пешем виде рекомендуется гулять лишь по Дворцовой набережной и от дворца через площадь под арку Главного штаба, или же по Морской…

– Да-а-а! Юнкера Славной Школы явно на себе испытали все прелести прогулок по Санкт-Петербургу, – глубокомысленно изрек Терентий, – и заповедовали нам быть подальше от центральных улиц, проспектов и площадей, чтобы при приближении офицеров и генералов не вытягиваться ежеминутно во фрунт. Кстати, о новой форме. Она уже наверняка готова.

– Непременно готова, – согласился Степан, – и никто не запретит нам примерить ее еще раз.

– И то верно, – согласился Терентий, и друзья, поставив в известность дежурного вахмистра, поспешили в цейхгауз.

Облачившись в новую, с иголочки форму, Степан и Терентий, словно по мановению волшебной палочки преобразились из заштатных кадетов, явно выросших за последний месяц из своей прежней формы, в прекрасных и гордых красавцев-юнкеров. Но эйфория от переодевания была недолгой. Повертевшись перед зеркалом, юнкера с сожалением поняли, что при всем мастерстве училищных портных и сапожников форма на них сидит немного мешковато, а казенные неуклюжие сапоги черного товара были совсем далеки от совершенства.

– Да-а-а! – протянул огорченно Степан, – до шика и блеска господ «благородных корнетов» нам еще далеко.

– Не печалься, Степа, – умиротворенно похлопал друга по плечу Терентий, – еще не вечер. Первое время в отпуск можно и в этой форме походить, она хотя бы по росту подогнана, да и сапоги в отличие от кадетских выглядят поприличнее…

– Мне вахмистр Вронский говорил, что отличившимся в учебе юнкерам пригласительные билеты на Рождественский бал полагаются, – мечтательно промолвил Степан. – Как же мне хотелось бы побывать на этом балу…

– Ишь куда тебя занесло! – воскликнул удивленно Терентий, – ты сначала отличись в учебе, а затем говори о Рождественском бале. По предварительным опросам в военных дисциплинах у нас с тобой пока что даже по девяти баллов на душу не набирается.

– Зато по гуманитарным мы впереди!

– И по стрельбы мы с тобой в кадетке были среди первых, – поддержал друга Терентий, – да и на гимнастических занятиях мы лучше всех опорные прыжки через коня делаем. – Значит, у нас есть все возможности попасть на Рождественский бал! – заключил он.

– Все, да не все, – с сожалением промолвил Степан, – у нас с тобой нет формы, в которой мы могли бы достаточно эффектно выглядеть на балу.

– Ты знаешь, отец, встречая в городе юнкеров самых разных училищ, частенько говорил мне, что только юнкера Славной Школы во все времена выделялись своим стройным видом, победоносным духом, блестящими манерами и носили свою легендарную форму с особым, кавалерийским шиком. А когда я поинтересовался у него, как они этого добиваются, он посоветовал мне воспользоваться первым же отпуском в город, чтобы заказать себе выходную форму, сапоги и фуражки обязательно у Пляцкого, поставщика фуражементов всей гвардейской кавалерии. А плечевые портупеи хорошей мягкой кожи можно заказать у Бобина, что на Екатерининском канале.

– Вместе пойдем, – сразу же загорелся Степан. – А как же быть со шпорами?

– Заказать особо щегольские сапоги можно у знаменитого Савельева на Офицерской улице, там же можно приобрести и шпоры – «федоровки» с прямым шенкелем и, конечно, с малиновым звоном.

Приняв решение в первый же выход в город непременно заказать себе парадный мундир, друзья вернули училищную форму в цейхгауз и в ожидании предстоящего торжества по случаю принятия военной присяги все силы сосредоточили на учебе. Ибо прекрасно знали, что юнкеров, отстающих хотя бы по одной дисциплине, командиры в город не отпускают.

Накануне дня принятия присяги, вечером, в спальном помещении раздалась команда:

– Выходи, «сугубые», в первую аудиторию. Пулей, звери! Последнему пачка нарядов!

Степан удивленно взглянул на Терентия.

– Мне отец рассказывал, что, согласно традиционной «звериаде», перед принятием присяги нам зачитают «Приказ по курилке», – объяснил Терентий – знаток училищных традиций, направляясь в аудиторию, – не отставай, а то и впрямь получишь наряд, – добавил друг и, схватив Степана за рукав, потащил его за собой.

В аудитории на сдвинутых вплотную столах стояли господа «корнеты» в разноцветных фуражках облюбованных ими кавалерийских полков.

По команде вахмистра лакеи раздали зажженные свечи первокурсникам и указали им места вокруг этой своеобразной эстрады.

– Приказ по курилке! – объявил вахмистр Вронский.

– Трепещи, зверье! Трепещи, сугубые! – послышались веселые голоса с эстрады.

– Звери косматые, звери лохматые, звери сугубые, – строго взглянув на первашей, читал приказ вахмистр, – сердце «благородного корнета» обливается кровью при виде гнусных дел, кои вы вершите…

Степан, как и большинство его товарищей, стоящих со свечами в руках по стойке «смирно», напряженно вслушивался в слова приказа и недоумевал. Взглянув на Терентия, по лицу которого было видно, что он еле сдерживает рвущийся наружу смех, он начал постепенно понимать, что все это действо не что иное, как балаган, и словно в доказательство этого строгие слова приказа были внезапно прерваны слаженным пением «корнетов»:

В это время три «корнета» обошли всех «сугубых зверей», задувая у них свечи.

Песнь прервалась, и Вронский продолжил чтение приказа и «Домостроя» Славной Школы:

– Проходя мимо мясных лавок, зубами не щелкать. В салфетку не сморкаться, ибо для этого у «сугубого зверя» должен быть носовой платок. Мимо пехоты гнать извозчика аллюром не ниже галопа. Своему лакею платить не менее трех рублей, ибо карман «зверя» не отощает, а семья лакея сыта будет…

Чтение приказа заканчивалось словами:

– Трепещи, «сугубые звери»! – грозно в один голос прокричали «корнеты».

Но не видно трепета у «сугубых зверей», ибо к концу действа всем стало ясно, что все происходящее – веселый традиционный водевиль.

– Ты знаешь, кто сочинил «звериаду» и все, что с ней связано? – многозначительно взглянув на Степана, спросил Терентий, когда они направлялись в спальное помещение.

– Откуда? – ответил удивленный вопросом Степан. – Я впервые об этом слышу.

– Все это, по словам отца, создано гением корнета Лермонтова!

– Не может быть! – воскликнул удивленно Степан.

– Почему не может быть? Ведь он, как и мы, из кадетов был произведен в юнкера, и так же, как и мы, грыз гранит военной науки. А мы с тобой так и не нашли время побывать в музее корнета Лермонтова. – В голосе Терентия прозвучало сожаление. – После принятия присяги непременно сходим!

– Обязательно сходим! – поддержал друга Степан.

И вот наконец-то наступила долгожданная суббота, не по-осеннему солнечная и теплая. Придя с завтрака в спальное помещение, первокурсники нашли на постелях разостланную служителями, еще пахнущую портняжной мастерской, форму.

– Господа юнкера, живо одеваться и вычистить оружие и амуницию до блеска! – прозвучала команда дежурного офицера. Вахмистры подхватили ее, и вскоре под сводами помещения стало особенно шумно и весело.

Началась усиленная чистка винтовок, шашек, портупей и подгонка одежды и обуви.

– Ерофеич, вычисти мне сапоги!

– Пафнутий, неси тряпку обтереть ножны!

Лакеи как угорелые носились от одного юнкера к другому, спеша поскорее выполнить их просьбы.

Степан с Терентием, хотя и оплачивали услуги своего лакея Тимошки, но старались чистить оружие, портупею и сапоги самостоятельно. Правда, первый месяц Терентий, явно привыкший за время каникул к услугам отцовского денщика, покрикивал на Тимошку, заставлял его не только чистить оружие, но и загрязненную на занятиях кадетскую форму. Старик безропотно выполнял все его приказания, хотя видно было, что быть на побегушках ему нелегко. И когда однажды Терентий накричал на лакея за его нерасторопность, Степан заступился за него. Юнкера в сердцах чуть было не рассорились. Только боясь потерять закадычного друга, Терентий отказался от своих барских замашек и повинился не только пред Степаном, но и перед Тимофеем, одарив его серебряным рублем. С тех пор они, к явному удивлению многих своих сокурсников, старались все делать самостоятельно и лишь изредка посылали Тимофея в буфет за булочками и сельтерской.

С заботливостью отцов, одевающих сыновей на царский смотр, портупей-юнкера и взводные вахмистры обходили своих юнкеров, подбадривая их:

– Хорошенько начищайте портупеи стеарином, чтобы перед эскадроном в грязь лицом не ударить.

– Старайтесь, чтобы все было как в песне: «Снега белого белее блещут наши портупеи шашки боевой».

Но и без понуканий юнкера старательно готовились к торжеству.

У Степана с Терентием белее снега сияли портупеи, серебром отливали клинки и золотом – медные наконечники ножен.

– Ну, с Богом! – скомандовал дежурный офицер, и вскоре весь эскадрон высыпал на плац, чтобы в течение нескольких минут превратиться из шумной, многоголосой толпы в четкие и молчаливые прямоугольники взводов эскадрона и разношерстной казацкой сотни. На правом фланге – старший курс, на левом – первокурсники.

Глядя на торжественно замерших в строю товарищей, Степан невольно подумал: «Удивительно, как за короткое время, прошедшее со дня прибытия в училище, мы сильно изменились. Как будто подросли и постройнели. По себе чувствую, что многим из нас уже начинает прививаться та военная жилка, по которой так нетрудно узнать настоящего военного даже в цивильном платье».

– Дивизион, смирно! Слушай на кра-ул! Господа офицеры! – скомандовал эскадронный командир полковник Митин, заметив издали начальника училища.

Трубачи заиграли «встречу».

Генерал Мраченков неторопливо приблизился к строю. Он был чуть выше среднего роста и широкоплеч. Его кривые, поистине кавалерийские ноги, упакованные в высокие хромовые, начищенные до зеркального блеска, сапоги, плавно, словно на ощупь, переступали по плацу.

– Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для торжественного принятия военной присяги построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

После краткой вступительной речи начальника училища о важности принятия присяги церковные служители поставили на средину плаца аналой, к которому подошли протоиерей и училищный адъютант Якин.

Адъютант прочел статьи из военных законов, за что жалуется орден святого великомученика Георгия, и перечислил кары за нарушение обязанностей службы.

Мраченков чуть заметно кивнул головой протоиерею и сделал глазами знак адъютанту.

Ротмистр Якин четким строевым шагом вышел перед серединой дивизиона.

– Под знамя! – скомандовал он громовым голосом.

– На крааа-ул!

Раз! Два! Три! Три быстрых и ловких приема с оружием, холодно клацнувшим в знак одобрения, и двести серебристых штыков уперлись своими остриями в голубое небо и тут же замерли в совершенной неподвижности.

Серебристо-трубный училищный оркестр грянул марш «Под двуглавым орлом», и на плац вынесли белое знамя с золотым орлом на навершии древка. Знаменщик остановился у аналоя, и сразу же прозвучала команда ротмистра Якина:

– Шашки в ножны! На молитву шапки долой!

Протоиерей вышел вперед:

– Сложите пальцы правой руки для крестного знамения и поднимите их вверх, – торжественно произнес он, – повторяйте за мной слова присяги: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить…»

Степан всеми фибрами души впитывал слова военной присяги и самозабвенно повторял их вслед за священником:

– Я, Степан Пашков, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому его императорского величества самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенный и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять.

Его императорского величества государства и земель его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать – от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному юнкеру надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. В заключение сей клятвы целую слова и крест спасителя моего.

Аминь!

Звонкими юношескими голосами юнкера и казаки повторяли после каждого абзаца присяги:

– Клянусь! Клянусь!

– Поздравляем вас, господа сугубцы, с принятием присяги, – радостно встретили Степана и Терентия их «дядьки» Своевский и Веселов.

– С сего дня вы стали уже настоящими воинскими чинами, со всеми вытекающими из этого последствиями, – погасив на лице радостное выражение лица, строго объявил Веселов, – теперь перед вами открыты лишь два пути – либо вы должны кончать училище и быть произведенными в офицеры, либо же закончить военную службу солдатом с отчислением в полк вольноопределяющимся. Третьего не дано! С этого дня ваши проступки, считавшиеся в корпусе мальчишеской шалостью, теперь будут рассматриваться как преступления, предусматриваемые Воинским Уставом о наказаниях и в более мелких случаях Уставом дисциплинарным.

– Но есть и благие вести, – решил подсластить пилюлю Своевский, – с этого знаменательного дня вам будет исчисляться срок службы, влияющий на пенсию. Не менее значимым для вас является и тот факт, что с сего дня для господ «благородных корнетов» вы уже не случайные молодые люди, какими были раньше, а члены одной дружной и сплоченной кавалерийской семьи!

– Семьи, в которой священным девизом стали слова: «И были вечными друзьями – солдат, корнет и генерал!», – добавил Веселов.

– Теперь не только на территории училища, но и в отпуске вы должны с честью нести высокое звание юнкера Славной Школы! – деловым тоном промолвил Своевский. – Как вы, наверное, догадываетесь, только ввиду нашего «корявого вида» и во избежание поругания Школы до принятия присяги отпуск вам не предоставлялся, именно поэтому ваш первый выход в город должен пройти без единого замечания…

– Иначе вам не видать отпусков, как своих ушей! – угрожающе добавил Веселов.

– Да что с ними может случиться? – снисходительно воскликнул Своевский, – ведь на нашу традиционную церемонию в цирке Чинезели они пойдут под присмотром.

– Что это за церемония? – спросил удивленно Степан.

– Я слышал от отца, что на этом представлении будет кто-то из императорской фамилии, – хриплым от волнения голосом промолвил Терентий.

– Возможно, кто-то из высокопоставленных выпускников Школы и будет, – снисходительно взглянув на сугубцев, ответил Своевский, – но главным там по славной традиции нашей Славной Школы будет наш «земной бог!»

– Кто, кто? – почти в один голос спросили друзья.

– Не спешите вперед батьки в пекло! – назидательно воскликнул Веселов, – в цирке все и узнаете.

Вечером под неусыпным конвоем «дядек» Степан и Терентий на извозчике подъехали к ярко освещенному подъезду цирка, огромная афиша которого извещала о том, что каждый вечер на манеже будет представлена трагедия Софокла «Царь Эдип».

Перед входом почти не видно было гражданских, там в основном толпились юнкера, которые вежливо пропускали вперед офицеров с дамами и взрослыми детьми.

Вокруг цирка и у главного входа, к явному удивлению публики, находился усиленный наряд пешей и конной полиции.

Когда Степан вошел под купол цирка, у него при взгляде на зрителей зарябило в глазах. Весь первый ряд цирка и ложи расцвели морем фуражек гвардейской кавалерии и элегантными туалетами офицерских дам. Офицеры и их семьи с улыбками одобрения и напряженного ожидания вглядывались в третий ряд скамей, вдоль которого алыми маками горели бескозырки юнкеров Славной Школы.

Заняв указанные «дядьками» места рядом с «сугубыми товарищами», Степан и Терентий с удивлением рассматривали то блистающие первые ряды, то притихшую серую галерку, заполненную гимназистами и студентами, ожидая вместе со всеми чего-то радостного и необычного.

Вскоре откуда-то сзади донеслась негромкая, но отчетливая команда:

– Юнкера! Встать… смирно!

Весь длинный ряд алых бескозырок и десятки офицеров и дам в ложах поднялись, как один человек. Оркестр заиграл «Марш Школы», дивные звуки которого особой гордостью заполнили сердца юнкеров и ветеранов.

В дверях входа показалась стройная фигура вахмистра Школы, замершая с рукой под козырек. Это была освященная годами и обычаем встреча «земного бога», в которой неизменно, каждый год принимали участие не только юнкера училища, но и офицеры гвардии, бывшие в свое время также «корнетами школы», специально приезжавшие в этот день в цирк Чинезелли со своими дамами и детьми…

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Ноябрь 1911 года

В осенний воскресный день Степан со своим другом Терентием собирались в городской отпуск. Помогал им в этом важном деле вымуштрованный многими поколениями юнкеров лакей Тимошка. Прекрасно зная, что все должно быть безукоризненно: шинель – хорошо пригнана, парадная форма – тщательно выглажена, амуниция – первой свежести, белые перчатки – без одного пятнышка, сапоги и шашка – начищены до блеска, лакей занялся хорошо знакомым ему делом еще накануне.

Когда после завтрака друзья зашли в спальное помещение, все эти предметы одежды и амуниции в лучшем виде уже лежали на их кроватях.

Быстро переодевшись и аккуратно сложив повседневную одежду на тумбочки, юнкера направились к своим «дядькам», которые проводили не только смотр отпускников, но и экзаменовали их по «первоначалке».

Удовлетворенные внешним видом своих подопечных, «корнеты», хитро переглянувшись, начали поочередно задавать самые каверзные вопросы:

– А что у вас, «сугубец» Пашков, находится под «курточкой»[3]? – спросил Своевский.

– Здоровое сердце и душа, всегда открытая для господ «благородных корнетов»! – нашелся Степан.

– Дашков, а ну-ка изобразите что-нибудь своими «подковками»[4], – предложил его «дядька», «корнет» Веселов.

Терентий, упивающийся малиновым звоном своих шпор, лихо, ставя ноги с носка на пятку, прошелся по коридору в ритме знаменитого «Танго смерти», которое звучало тогда почти во всех петербургских кафешантанах.

– О-о-о! – удовлетворенно воскликнул «дядька», – да вы, Дашков, большой мастер. Вот если бы так же виртуозно звенели ваши «подковки» в манеже, было бы совсем прекрасно!

– А ну-ко, молодой, скажите мне, какой масти кони в первом эскадроне гусарского Ахтырского полка? – продолжил свой опрос Своевский.

– Соловые, господин «благородный корнет»! – ответил без запинки Степан.

– А скажите-ка мне, Доронин, в каком городе находится стоянка гусарского Александрийского полка, – спросил у Терентия его «дядька», «корнет» Веселов.

– В Самаре, господин «благородный корнет», – без запинки ответил Терентий.

– Ну, что же, господа «сугубцы», я считаю, что вы достойны отпуска в город, – заявил Своевский, – только не рекомендую вам фланировать по Невскому и заходить в злачные места, а именно в «Кафе де Пари» на Невском проспекте, против Гостиного Двора, внизу, под «Пассажем».

– Понятно, господин «благородный корнет!» – почти в один голос ответили обрадованные юнкера.

За воротами училища друзей встретили мощные порывы ветра, которые легко гнули деревья и срывали шляпы с зазевавшихся модниц. Все вокруг было усеяно толстым слоем багрово-желтой листвы, которую не успевали сметать дворники.

Неожиданно раздался приглушенный пушечный выстрел.

– Похоже на полуденный огонь орудия Петропавловской крепости, – удивленно промолвил Степан, – а ведь сейчас уже не меньше часа пополудни.

– Боюсь, что это знак того, что мосты через Неву будут разведены раньше и нам не удастся сегодня заказать себе парадную форму, как мы с тобой планировали, – с сожалением промолвил Терентий.

– С чего это ты взял? – спросил удивленно Степан.

– Видишь, какой ветер дует со стороны Финского залива. От такого напора обычно образуется нагонная волна, которая поднимает уровень воды в Неве, – начал объяснять друг, – это, конечно, еще не наводнение, но обычно городские власти заранее предпринимают необходимые меры. Бывает, что и из пушек стреляют, чтобы горожан заранее предупредить.

– Так куда же мы теперь пойдем в такую промозглую погоду? – спросил удрученно Степан, – не возвращаться же в училище.

– А мы пойдем в «Кафе де Пари», – предложил Терентий.

– Но нам же запретили там появляться, – напомнил другу Степан.

– За воротами училища «цук» заканчивается, и в городе мы все равны, подчиняясь славной традиции Школы: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал!»

Название «Кафе де Пари» явно не соответствовало своей шикарной вывеске. Это был короткий туннель с низким потолком, по бокам которого находилось несколько ниш с четырьмя столиками в каждой.

Как только юнкера переступили порог заведения, их с радостной улыбкой во весь рот встретил рослый и довольно худосочный господин с бегающими глазами, густые волосы которого над узким лбом были густо смазаны бриллиантином.

– Как приятно видеть вас, господа, в одном из лучших заведений на Невском! – воскликнул он. – В такие промозглые погоды я рад предложить вам чашечку чая или кофе, а к ним шоколад и самые вкусные пирожные. А если господа юнкера пожелают, то мы можем усадить вас за стол со скучающими дамами, – и указал глазами на одиноко сидящих за столиком в глубокой нише немного кричаще одетых смазливых девиц и в шляпах с большими перьями, что было тогда в моде. Кто-то из этих девиц сидели с мужчинами, а кто-то друг с дружкой.

Юнкера, приказав половому принести пирожков, кофе и бутылочку лафита, сели за свободный столик. Вскоре Степан заметил, что одна из девушек пристально на них смотрит. Встретившись взглядом с Терентием, она широко улыбнулась. Тот, на удивление, ее почему-то не замечал, или претворился, что равнодушен к ее завлекающей улыбке. Тогда она поднялась и, сделав вид, что уходит, тотчас же воротилась и, проходя мимо, весьма учтиво попросила юнкеров угостить ее вином. Не ожидая приглашения, она подсела к столику и, обаятельно улыбнувшись Терентию, спросила:

– Почему вы грустите? Ведь молодость дана нам на то, чтобы веселиться, радоваться жизни!

– Мы и веселимся, и радуемся, – ответил Степан, пиная под столом неразговорчивого друга, отлично понимая, что она интересуется Терентием, а не им. Но тот, равнодушно взглянув на девицу, сказал делано грубым голосом:

– У нас дружеская вечеринка, и мы не собираемся отвлекаться на женщин!

– Фи, какой вы грубый и неразговорчивый, – сказала девица и перевели взгляд на Степана. – А вы, господин военный, разве позволите милой мадмуазель Жу-Жу умереть от жажды, – развязано промолвила она. Ее смеющиеся серые глаза и очаровательный ротик пленили стеснительного от природы Степана. И он, не зная, что сказать в ответ, схватил бутылку и торопливо, плеская на скатерть вино, разлил по бокалам лафит.

Видя его волнение, девушка рассмеялась звонким серебристым смехом, чем вывела из показного равнодушия Терентия, который впервые с интересом взглянул на сладкоголосую девицу.

– За господ юнкеров! – произнесла она тост и, выпив вино до дна, облизнула припухшие соблазнительные губы.

– Благодарствую, господа военные! – воскликнула девица и неожиданно чмокнула Терентия в губы.

Увидев это, Степан, удивленно взглянув на друга, неожиданно с завистью подумал:

«Чем же пленил эту красотку Терентий? Вроде все у нас одинаково, и молодость, и румянец в пол-лица, и даже рост один. А она почему-то выбрала его».

– Ты, кажется, одержал полную победу, – улыбнулся через силу Степан, видя, что девица переместилась к Терентию на колени.

– Запомни, Степа, простую житейскую истину – чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! – наклонившись к Степану, изрек вполголоса Терентий.

– За прекрасных дам! – провозгласил он, разлив по бокалам вино, и, осушив свой бокал, теперь уже сам поцеловал незнакомку в губы.

– Если господа юнкера не против, я приглашу за стол свою подругу, белокурую мадмуазель Зи-Зи, – неожиданно предложила девица.

Степан, смотревший с завистью на любовные успехи друга, хотел уже было согласиться с предложением Жу-Жу, как у него над самым ухом раздался возмущенный голос:

– Господа юнкера, я глазам своим не верю! Неужели у вас не хватает ни самоуважения, ни смелости, чтобы проводить время с приличными девушками?

Услышав знакомый голос, Степан и Терентий вскочили из-за стола и застыли на месте, поедая глазами неведомо откуда возникшего в заведении ротмистра Панаева.

– Ваше благородие, мы с другом зашли сюда, чтобы согреться да кофе попить, – начал было оправдываться Терентий.

– Мы с другом! – воскликнул Панаев, осуждающе взглянув на Степана. – Да знаете ли вы, кто такой настоящий боевой друг? Это не только тот, кто всегда готов прикрыть вас в бою, вынести раненых с поля боя, но и тот, кто сможет удержать вас и от поступков, за которые вам рано или поздно придется краснеть. К сожалению, сегодня это святое рыцарское чувство кое-кто понимает как простое и пошлое собутыльничество и казановство, в то время как настоящий друг должен не потакать, а оградить от соблазнов своего слабовольного товарища. И сколько бы бед было предупреждено среди молодых офицеров и юнкеров, если бы, не щадя себя, друзья с более сильным характером вышибали из рук слабовольного товарища лишний бокал вина, вырывали искусительную колоду карт или уводили подальше от падших женщин, – с искренним сожалением заключил ротмистр.

Все это Панаев сказал вполголоса, чтобы не слышали завсегдатаи кабачка, но юнкера до капельки впитали в свои еще неразвращенные души каждое его слово. И прежде всего потому, что это были слова не только старшего по званию и возрасту человека, уважаемого в училище воспитателя, но и истинно православного офицера, который был для юнкеров примером во всем.

Расплатившись, юнкера вместе с Панаевым вышли из заведения на свежий воздух и радостно вдохнули его в себя полной грудью. Когда ротмистр, сославшись на срочные дела, попрощавшись, ушел, они еще долго смотрели вслед удаляющейся в сторону Невского проспекта стройной фигуры офицера, привычно придерживающего рукой шашку, молчаливо переваривая его идущие от самого сердца наставления.

– Могучий мужчина! – прервал затянувшееся молчание Терентий, выразив эпитетом «могучий» свою высшую похвалу.

– Солнечный человек, – выдал свою высшую оценку Степан, – вовремя нас от соблазна остановил. Кстати, отец мой воевал в Русско-японскую войну с его старшим братом, Борисом Аркадьевичем. Своей внезапной кавалерийской атакой поручик Панаев обратил в бегство наступающих японцев и тем самым спас жизни многим артиллериста, в том числе и моему отцу. А вообще-то братья Панаевы – авторитетные в кавалерии люди, – добавил он. – Если хочешь, я тебе когда-нибудь о них расскажу…

– Удивил! Да о Борисе Аркадьевиче и я сам могу тебе много чего поведать, – заявил неожиданно Терентий. – Мой отец познакомился с штабс-ротмистром Панаевым в Офицерской кавалерийской школе. Там он и запомнился ему не только как лучший конник школы, но и как великолепный дрессировщик. Отец не раз рассказывал мне, какие номера вытворял он на своей кобыле Дрофе, которую привез с собой в специальном вагоне. Однажды после занятий они верхами скакали по пустому манежу. Вдруг с головы Панаева слетела фуражка. Вместо того чтобы соскочить с лошади и поднять головной убор, он просто отдал лошади поводья. Развернувшись, Дрофа подъехала к фуражке, зубами схватила ее и подала всаднику. Чтобы показать и другие умения Дрофы, Борис Аркадьевич, двигаясь шагом, как бы невзначай терял то платок, то портсигар, и умная лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала все утерянные предметы хозяину…

– А знаешь ли ты, друг мой перший, что Борис Аркадьевич вернул в кавалерию самый страшный для врага вид оружия? – задал Степан вопрос с явным подвохом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил удивленно Терентий, – насколько я знаю, за последнее время никаких новых видов оружия в кавалерии не вводили. Отец обо всех новинках мне непременно рассказывает.

– Думайте, господин юнкер, думайте, – распалял любопытство друга Степан, – еще и месяца не прошло с тех пор, как ты удостоился высшего балла за ответ о последней кавалерийской реформе…

– Ну, что у тебя за манера загадки загадывать, – сдался Терентий, – говори, коли знаешь, а не то я тебя сегодня побью!

– Ну ладно, – промолвил благодушно Степан, – только под страхом получения незаслуженных побоев докладываю тебе, что ротмистр Панаев благодаря своим докладам по начальству и публикациям в военных изданиях сумел добиться от Военного ведомства пересмотра в отношении использования в бою облегченной пики, которую сам же и сконструировал. Мне об этом рассказал Лев Аркадьевич, когда я готовился к занятиям по истории военного искусства. Но тогда вызвали для ответа тебя. Я бы рассказал о кавалерийской реформе немного шире.

– Возможно, ты прав! – согласился Терентий, – отец однажды говорил мне, что в кавалерии продолжается дискуссия о необходимости оснащения облегченными пиками первых шеренг всех полков русской кавалерии.

Так, споря о настоящем и будущем армии и кавалерии в частности, то и дело приветствуя попадавшихся навстречу офицеров, юнкера оказались вскоре у проходной своей Славной Школы.

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Март 1912 года

– Эту неделю мы с тобой хорошо потрудились, – объявил Терентий, собираясь в отпуск. – Недаром взводный поставил нас всем в пример. Поэтому я предлагаю сегодня не гулять бесцельно в Летнем саду, а побывать у моей любимой тетушки Вероники Александровны. Она прислала мне записку с просьбой непременно пригласить на сегодняшнее чаепитие друга, то бишь тебя.

– А нам не скучно будет весь отпуск у нее провести? – без особого энтузиазма откликнулся Степан, – может быть, лучше посетим Петропавловскую крепость, посмотрим, как батарейцы производят полуденный выстрел?

– Я и сам не любитель тетушкиных чаепитий, где собираются в основном наши молодые родственники, которых она опекает. Но она мне написала, что в этот раз кроме студентов и гимназистов будут подруги моей сестры Александры по Смольному институту благородных девиц…

При этих словах у Степана вдруг екнуло сердце.

– Я не отказываюсь! – поспешно воскликнул он, – да и тетушка может на тебя обидеться, – добавил равнодушно он, чтобы хоть как-то скрыть свое неожиданное смущение при упоминании знаменитого заведения благородных девиц.

– Значит решено!

Выйдя за стены Славной Школы, друзья сразу же направились к веренице колясок, с нетерпением ожидавших выхода отпущенных на волю юнкеров.

– Отвези-ка ты нас, братец, на Литейный проспект! – приказал извозчику Терентий, как только они устроились в коляске.

– Долго ли нам ехать? – спросил нетерпеливо Степан.

– Приедем, увидишь, – загадочно улыбнувшись, ответил Терентий.

– А что мы там будем делать?

– Выполнять рекомендации старшего начальника!

– Что ты имеешь в виду?

– Забыл, что ротмистр Панаев недавно нам сказал? – промолвил Терентий, хитро улыбаясь.

– Ну говори, не тяни кобылу за хвост, – настаивал Степан, шутливо сдавив другу шею.

– Ну ладно, – сдался Терентий, – помнишь, Лев Аркадьевич сказал, застав нас в обществе доступных девиц, что мы с тобой не имеем ни самоуважения, ни смелости, чтобы познакомиться с приличными девушками…

– Правильно сказал! – воскликнул Степан. – Но при чем здесь Литейный?

– Увидишь! – многозначительно заявил друг.

Как только коляска подъехала к двухэтажному каменному особняку с высокими чугунными воротами, увенчанными гербом в виде щита, на котором угадывались очертания орла, рыцарей, мечей и стрел, Терентий крикнул вознице:

– Стой! Приехали.

Рассчитавшись с извозчиком, он уверенно открыл небольшую, в рост человека дверцу в воротах и смело зашел во двор. Степан поспешил за ним.

Лакей, встретивший гостей во дворе, узнав Терентия, радостно всплеснул руками.

– Барыня меня уже несколько раз посылала к воротам, узнать, не приехали ли вы, ваше благородие. Пойду обрадую ее. А вы с товарищем проходите в залу.

Горничная, встретившая юнкеров, помогла им раздеться и повела в просторную залу, стены которой были увешаны потемневшими от древности портретами, а недалеко от камина стояло пианино в окружении пюпитров для скрипачей.

Степану одного взгляда на все это великолепие было достаточно, чтобы понять, что он оказался в старинном родовом гнезде семейства Дорониных. Не богатство обстановки, равной которой он еще не видал, поразило его, а старина вещей, находящихся в зале, солидность и их неброская утонченность и красота. Особое внимание его привлек длинный ряд темных портретов в золоченых рамах. С крайнего, самого темного, испещренного мельчайшими трещинками полотна на него смотрело хмурое, полное достоинства и величия лицо, обрамленное окладистой черной бородой и пышными усами, крупную, лобастую голову которого венчала высокая боярская шапка. В противовес этому портрету ниже висел портрет светловолосой женщины, с розовыми щеками и пухлыми губами, глаза которой излучали тайную печаль и добро.

– Это наши древнейшие предки, – с нескрываемой гордостью объявил Терентий. – Родоначальники рода Дорониных, боярин «Степашка Дорона» и супруга его Всеславна Всеволодовна из рода бояр Головиных. Портреты сработаны монастырскими богомазами в конце XVI века.

«Это был род служивых людей», – подумал Степан, с любопытством рассматривая другие портреты предков своего друга, на которых были изображены в большей части высокие статные люди в военной форме с многими российскими и иностранными звездами и крестами. Женщины были изображены в шляпах с томными и мечтательными глазами, с мушками на щеках, красивые и не очень.

На крайних, более современных портретах предков были изображены офицеры и генералы с орденами Святого Георгия на груди.

– Мой прадед Павел Поликарпович командовал в Бородинском сражении гусарским полком. Он погиб, участвуя в совместном с Платовым рейде по тылам французов и награжден посмертно орденом Святого Георгия IV степени. Его сын, мой дед Алексей Павлович, заслужил Святого Георгия IV степени во время Русско-турецкой войны.

Чувствовалось, что Терентий прекрасно знал историю каждого из своих предков, в разное время изображенных на портретах, и искренне гордился ими. Служилые дворяне Доронины, которые имели свой герб, владели обширными землями, на которых трудились сотни крепостных.

В отличие от древнего рода Дорониных род Пашковых был не такой древний и родовитый, к тому же ни своего герба, ни земель и тем более крепостных никогда не имел, но это тоже был род служивых дворян, которыми Степан гордился не меньше, чем Терентий.

– О мой Бог! – всплеснула руками полноватая, веселая седеющая дама, заходя в залу. – Ты здесь, мой дорогой племянничек. Ну иди же, обними да поцелуй скорее свою тетушку!

– Bonjour, ma chere tante! – приветствовал Терентий Веронику Александровну звонким голосом и щелкнул каблуками так, что весь зал наполнился малиновым звоном шпор.

С радостной улыбкой на лице он обнял тетушку и трижды поцеловал ее в щечку.

– Какой ты красавчик в этой форме, – ласково потрепала Вероника Александровна Терентия по голове, – вы оба словно херувимы с пасхальной открытки, – добавила она, переведя свой нежный, материнский взгляд на застенчиво стоявшего Степана.

– Разрешите представить вам моего лучшего друга и товарища по кадетскому корпусу юнкера Степана Петровича Пашкова!

Степан щелкнул каблуками, и малиновый звон вновь заполнил собой весь зал.

Сделав три шага навстречу хозяйке, он, явно волнуясь, неловко поцеловал пахнущую тонкими духами руку, но та не обратила на это никакого внимания и, чтобы его подбодрить, провела своей ароматной рукой по его топорщащимся после фуражки вихрам.

– Проходите в столовую, – пригласила юнкеров тетушка, – там вас с нетерпением дожидаются мои юные друзья.

За большим столом, уставленным вазочками с самыми разными сладостями и пирожками, по-семейному сидело человек десять гостей, которые довольно шумно переговаривались.

– Не здоровайтесь, – предупредила военных Вероника Александровна. – У нас не принято. Только грохота стульями наделаете. Постепенно познакомитесь. Да и чего представляться, за разговорами узнаете друг друга, – сказав все это одним духом, она с чувством выполненного долга села у двухведерного самовара и начала разливать чай.

При появлении красавцев-юнкеров гости притихли.

– Прошу вас садиться поближе ко мне, – прервала затянувшееся молчание милая, довольно симпатичная девушка лет семнадцати с луноликим умиротворенным лицом и огромными голубыми глазами, чем-то похожая на Терентия.

– Это моя сестра Александра, – шепнул смущенно друг, увлекая Степана на заранее расставленные слугами стулья.

Первое время молодежь, занятая чаепитием и поглощением всевозможных кондитерских яств, молчала, присматриваясь к припоздавшим военным, словно ожидая, что те заговорят первыми.

Но юнкера в этой довольно непривычной для себя обстановке, под любопытными взглядами ранее пришедших гостей чувствовали себя явно не в своей тарелке и, вместо того чтобы дать ход ожидаемому за столом разговору, смущенно, не поднимая глаз, глотали терпкий, ароматный чай вприглядку.

– Что ж вам, господа юнкера, птифуры да зефиры мои не по вкусу? – делано возмутилась хозяйка. – Александра, а ну-ка угости юнкеров, чем бог послал! – шутливо приказала она.

– Jʼobéis a mon commandant![5] – также шутливо по-военному ответила Сашенька, чем вызвала за столом веселый смех, сразу же растопивший лед отчуждения, невольно возникший при появлении новых гостей.

После того как Александра поставила перед братом и его другом по вазочке, доверху наполненных конфетами, пирожками и пирожными, которые проголодавшиеся юнкера уплетали за милую душу, в столовой вновь зазвучал смех, раздались первые поощрительные реплики:

– Сашенька, подложи им еще птифуры!

– И засахаренных орехов не забудь!

– Все, хватит подкладывать! – решительно заявила тетушка, – пора и повеселиться. Приглашаю всех в залу!

Допив пятую чашку чая, друзья, отдуваясь и вытирая платками выступивший на лбу пот, неторопливо, с достоинством направились вслед за остальной компанией, устремившейся в залу.

Подходя к двери, Степан услышал знакомую мелодию и чарующий девичий голос, заставивший его неискушенное сердце биться учащенней, значительно опережая ритм удивительно душевной песни:

Перед роялем, который гости обступили со всех сторон, сидела сказочная, сладкоголосая певунья, которая в этом, казалось бы, незатейливом романсе выразила столько скрытой любви и страсти, что Степан был потрясен до глубины души. Для него только одного этого исполнения было достаточно для того, чтобы он мгновенно забыл все свои большие и мелкие неприятности, произошедшие за последнее время в училище, серую промозглую погоду, и даже нездоровое любопытство незнакомых ему молодых людей, до сих пор посматривающих на него с ревностным подозрением, ибо благородные девицы осыпали юнкеров словно цветами своими благосклонными, восторженными взглядами. Все это улетучилось, словно под ярким, всеослепляющим восходом солнца, как сон, как утренний туман. И это возбуждающее высокие чувства, излучающее всем своим видом добрый свет и тепло лучезарное существо было от него всего лишь в нескольких шагах. Но Степан в каком-то мистическом страхе даже не смел приблизиться к ней, этой еще неведанной ему богини совершенства.

– Что с тобой? – оторвал Степана от радужных мыслей Терентий. – Вижу, ты от Аннушки совсем голову потерял! Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

– Нет! Как можно? – смущенно отнекивался Степан, все еще находясь в радужном тумане влюбленности, искренне боясь, что реальная действительность сбросит нарисованное воображением божество с воздвигнутого им пьедестала.

Но Терентий, не обращая внимания на душевные переживания друга, схватил его за локоть и, расталкивая молодых людей, со всех сторон предлагающих певунье свои услуги, силой подвел его к ней и радостно объявил:

– Честь имею представить моего лучшего друга, поэта и мечтателя, Степана Пашкова! Прошу любить и жаловать.

– Аня, – промолвила девушка тихим грудным голосом.

Степан смело взглянул ей в лицо и в который раз за этот день потерял дар речи. Перед ним стояла настоящая пери из сказки «Тысячи и одной ночи». Ее густые темно-русые волосы красивыми природными завитками падали на чистый белый лоб, спускались на уши, на плечи. Лицо с чуть порозовевшими щеками и маленькими тонко очерченными губами было чуть продолговатого милого овала с правильным тонким носом и, казалось, светилось изнутри. Ее огромные светло-голубые глаза, оттененные длинными, густыми, пушистыми ресницами, девственно чистые, как у девочки, смотрели на мир из-под тонких бровей, красивой дугой нависших над ними, наивным, доверчивым взглядом, который, казалось, не туманила ни одна грешная мысль. Даже довольно скромное, на фоне разряженных кто во что горазд девиц, ее светло-серое институтское платье придавало ей еще большую грациозность и совершенство.

С любопытством взглянув на юнкера, Анна протянула ему свою тонкую, испещренную чуть видимыми голубыми жилками ручку.

Опьяненный чистым, доверчивым взглядом девушки, Степан лихо, по-гусарски стал на одно колено и трепетно поднес ее пахнущую лавандой ладонь к своим устам.

– А вы и в самом деле, как сказал Терентий, – мечтатель и поэт, или это просто форма речи? – насмешливо спросила девушка, стрельнув в Степана своими огромными глазищами.

– Писал стишки когда-то в детстве, – делано грубым голосом ответил он, – кадетам они нравились.

Отвечая, он не сводил влюбленного взгляда с красавицы, улавливая мельчайшие изменения, происходящие в ее лице. Только что глаза ее были светло-голубыми – и тут же стали темнеть, а после его ответа стали совсем сапфировыми, словно утверждая, что она не равнодушна к нему и его словам. Это неожиданное открытие придало Степану смелости, и он, став в пятую позицию, не обращая никакого внимания на остальных гостей, громко и четко продекламировал:

Видя, что гости, прекратив разговоры, прислушиваются к его декламации, Степан смущенно замолчал.

– Ну что же вы замолчали? – капризно топнула ножкой Александра, – ведь так замечательно начинали, и вот…

– Наверное, дальше идут интимные подробности?! – предположил кто-то из молодых людей.

– Такие вирши можно и не продолжать, – откликнулся другой.

– Ну, что вы навалились на поэта? – заступился за друга Терентий. – Поэт пишет, как может, а читает, когда хочет, и никто на него не вправе накидывать узду. Как говорил незабвенный Александр Сергеевич Пушкин: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

Приняв на себе посыл Пушкина к тягловым животным, который особо акцентировал Терентий, молодые люди искренне возмутились.

– Что ты нас с лошадьми сравниваешь? – подступил к Терентию длинный худой студент. – Мы не хуже тебя разбираемся в поэзии. Кое-кто из нас по ночам тоже стихи сочиняет.

– А что ты обижаешься, ведь ты городской житель и понятия не имеешь, что есть лошадь, – грудью пошел на студента Терентий, заставив его ретироваться за спины товарищей. – А вы, господа, знаете, что сказал об этих выносливых и надежных животных один древний мудрец? Нет. Так я вам скажу определенно: лошади – это те же люди, только лучше. А знаете почему?

– Я знаю! – неожиданно откликнулась Александра, – потому что они подлостей не делают!

Пока шла пикировка молодых людей с племянником Вероники Александровны, Анна тихонько выскользнула из круга и, бросив на Степана смущенный взгляд, поспешила к противоположному концу залы, где стоял старинный клавесин.

Степан, загипнотизированный ее взглядом, направился следом.

– У вас, наверное, в корпусе была глубокая сердечная драма? – сочувственно взглянув на него, спросила Анна.

– Нет, что вы, – однозначно ответил Степан, – просто однажды во мне взыграло воображение, и я представил свою будущую встречу с самой дорогой и желанной девушкой на свете.

– Как это интересно! – захлопала в ладошки Анна, – а вы можете продолжить декламацию?

Степан пожал плечами.

– Ну только для меня, – обаяв его томным взглядом, попросила девушка.

– Ну, если только для вас, – согласился Степан, – но я начну сначала, а то боюсь сбиться:

Каждое слово, интонация, акцент стихотворения, приглушенным голосом озвученные Степаном, мгновенно отражались в глазах девушки. То они светились восторгом, то из них летели искры, и синяя кайма кругом блестящего зрачка переливала цветами сапфира, то вдруг останавливались, тускнели, становились грустными, бледнели, точно выцветали, и бледною бирюзой был обведен глубокий черный зрачок.

– Какие замечательные, берущие за душу строки, – восхищенно промолвила Анна, у которой от избытка чувств на глазах выступили слезы, и она, отвернувшись к окну, смахнула их украдкой.

Степан, заметив это, был до глубины души поражен теперь уже не только свежей, непорочной красотой девушки, но и ее искренним состраданием к судьбе этакого загадочного Чайльд Гарольда, с которым он конечно же отождествлял себя.

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Апрель 1912 года

Почти месяц прошел с того знаменательного дня, когда Степан волею провидения познакомился с прелестным созданием по имени Анна. Вечерами после занятий, на самоподготовке, он, позабыв обо всем на свете, предавался мечтам о предстоящей встрече с любимой. А придя в спальное помещение, он, стараясь воскресить ее милый образ, доставал из потаенного уголка своей тумбочки сохранившую тонкий аромат духов дамскую перчатку, которую она случайно выронила при прощании. С тех самых пор Степан места себе не находил, горя нестерпимым желанием встретиться с полюбившейся ему девушкой. Но судьба-злодейка всячески препятствовала этой встрече.

Первое занятие в манеже Степан ждал с потаенным страхом, потому что за годы ученья в кадетском корпусе он довольно редко ездил верхом. И теперь боялся обнаружить свое недостаточное умение в управлении лошадью, прекрасно зная, что многие другие юнкера его взвода достаточно обучены верховой езде, чтобы после занятий над ним насмехаться.

К его счастью, на всех поступивших в эскадрон юнкеров, не исключая тех, кто уже имел практику верховой езды, училищное начальство смотрело как на новичков, нуждающихся в обучении езде с «азов».

По прибытии в манеж преподаватель по кавалерийской езде и вольтижировке ротмистр Дьяков построил смену в одну шеренгу напротив вестовых, державших лошадей под уздцы, и скомандовал:

– Разобрать лошадей!

Степан с делано уверенной походкой направился к своей лошади, которая, как и все остальные, стояла без седла, покрытая лишь одной попоной.

Незадолго до занятий Терентий, видя, что Степан излишне волнуется, заранее предупредил его:

– Запомни главное: лошадь – умное животное: как настроен хозяин, так и она ведет себя. Лучше дай ей кусочек сахара, погладь по шее, и ты сразу увидишь, как она изменится к тебе в лучшую сторону.

Помня об этом, он ласково прикоснулся к морде коня ладонью, на которой меж пальцами был зажат кусочек сахара, и почувствовав, как конек слизнул своим шершавым языком лакомство, потрепал его по загривку. И только после этого, преодолев внутренний страх, лихо, как делал это на многочисленных тренировках, взлетел на покатый круп и, приняв достаточно усидчивую позу, разобрал поводья.

– Тпру! – попытался остановить Степан сорвавшегося было с места коня.

– В строю ни «тпру», ни «но». Повод, шенкель – и ничего больше, – строго предупредил ротмистр.

– Справа по одному на одну лошадь дистанции шагом ма-а-а-рш! – растягивая слова, подал он следующую команду.

– Юнкер Гущин, поверните правое плечо вперед. Оттяните пятку. Приверните носок к лошади.

– Юнкер Пашков, прижмите локоть левой руки к телу. Держите левую руку большим пальцем вверх. – Добившись должного вытягивания смены и команды двигаться шагом, ротмистр скомандовал:

– Рысью ма-а-а-рш! Не срезать углов манежа – для этого и чучела поставлены. Держитесь плотнее шлюзом.

– Галопом ма-а-а-рш!

Степану досталась довольно горячая и несколько упрямая лошадь, которая на углах так и норовила обойти чучело, забирая во внутрь манежа.

«Ну погоди!» – подумал Степан, проезжая мимо хворостяного стриженного поверху барьера, разделявшего правую половину манежа от левой. Выдернув из него прут, он при первой попытке коня вновь срезать угол стегнул его по шее. Обиженный конек так поддал задом, что Степан перелетел через него и упал на посыпанный древесными опилками манеж. Жеребец радостно выбежал на средину манежа и, слегка поигрывая, вскидывал то перед, то зад.

Упасть с конем простительно и старому кавалеристу, но с коня?!

Краска стыда залила Степану лицо.

«Засмеют же теперь, если я не докажу, что смогу управиться с этим зверем!» – удрученно подумал он.

Подбежав к коню, Степан, ухватившись за гриву, моментально вскочил на круп и, изо всех сил сжав брюхо норовистого животного, принял поводья на себя и приготовился к самому худшему. Конь, почувствовав на себе всадника не робкого десятка, взвился на дыбы. Припав поплотнее к шее коня, он усидел.

– Молодец, юнкер! – послышалось одобрение ротмистра.

Обрадованный этим, Степан хотел окончательно усмирить коня, но вдруг почувствовал резкую боль в животе.

– Господин ротмистр, разрешите слезть с коня.

– Что с вами?

– Живот болит.

– Слезайте.

На этом езда смены закончилась. Все соскочили с дымящихся паром лошадей, передав их вестовым. Разминая подгибающиеся от напряжения закоченевшие ноги, юнкера вразвалочку направились к месту построения.

У Степана от похвалы ротмистра все в душе ликовало, ибо боязнь стать посмешищем у товарищей прошла. И он, широко расставляя непослушные ноги, направился вслед за ними.

Крепкие объятия Терентия неожиданно вызвали у Степана нестерпимую боль. Он еле сдержался от стона.

– Что с тобой? – сочувственно спросил Терентий, заметив его болезненную потугу.

– Ломит правую руку от кисти до локтя и бок. Видно, конь лягнул.

– Да у тебя вся рука вспухла! – воскликнул Терентий. – Давай я сопровожу тебя в лазарет.

Старший врач Грумм, осмотрев распухшую руку, с ходу ошарашил Степана:

– Резать будем!

К счастью для юнкера, он разрезал только рукав и наложил на опухоль компресс.

Так на койке в лазарете бездарно прошел первый выходной.

Отлежавшись в лазарете и полностью поправив здоровье, Степан, вдохновленный предстоящей встречей с любимой, готовился в ближайшее воскресенье в отпуск. Но когда он уже примерял доставленную из городской пошивочной заказанную форму, Терентий, звонивший накануне Веронике Александровне, огорошил его известием, что тетушкин чай отменяется по случаю отсутствия смолянок, которым начальница запретила все отпуска, так как Смольный институт благородных девиц заранее готовится к визиту Её Императорского Величества.

Видя, как друг в припадке отчаяния начал разбрасывать ставшие ненужными вещи, Терентий, покачав сочувственно головой, сказал:

– Ну, брат, я вижу, что ты и в самом деле по уши втюрился в смольную красавицу! – и, недолго думая, сочинил экспромт:

и дальше что-то в этом роде.

– Напиши Аннушке письмо, – решительно предложил Терентий, видя, что друг даже не улыбнулся на его экспромт, – под видом весточки от тетушки, я передам его через швейцара Евграфыча. Александра говорила, что он добрый малый, из бывших унтер-офицеров, и в отличие от всяких там шпаков юнкеров искренне уважает.

– А что, это дело, – загорелся вдруг Степан, – но что я ей напишу? Ведь любовных писем я никогда и никому не писал, – снова погрустнел он.

– Давай вместе напишем! – воскликнул обрадованно Терентий, – одна голова хорошо, а две – лучше!

– Давай попробуем, – неуверенно поддержал друга Степан.

После занятий, когда юнкера веселой гурьбой направились в буфет, чтобы обмыть сельтерской две двенадцатибалльные отметки по химии, что было чуть ли не самым высшим достижением в училище, Степан с Терентием, сославшись на срочные дела, остались в классе и, подперев головы руками, задумались.

– Начнем так, – прервал молчание Терентий, – «Глубокоуважаемая Анна Ивановна!»

– Хорошо! – утвердил начало весточки для любимой Степан, – но надо с первых строк дать ей понять, что я знаю о том, что дурно обращаться к воспитанной девушке после первого знакомства без ее на то согласия, но обстоятельства таковы, что я не могу иначе…

– Так и напишем: «Знаю, что поступаю дурно, решаясь писать Вам без позволения, но у меня нет иного средства выразить глубокую мою благодарность судьбе за то, что она дала мне невыразимое счастье познакомиться с вами во время нашей незабываемой встречи у Вероники Александровны».

– Я бы, наверное, не смог написать так красиво и витиевато, как ты, – признался Степан, – но попытаю счастье. Дальше я бы продолжил так: «Простите меня за то, что я осмелюсь сказать Вам о том незабываемом впечатлении, которое Вы на меня произвели. С тех пор я льщу себя надеждой, чтобы Вы с того радостного вечера и до конца моих дней считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта – хоть случайно, хоть на мгновение снова увидеть Вас. С думою о Вас теперь и нелегкая ратная служба кажется мне более осознанной и необходимой, ибо теперь Вас, мой ангел, я в меру своих сил и возможностей смогу достойно защитить! Думы о вас отводят печаль и грусть, дают надежду на скорую встречу с Вами. Моя вера на предстоящую встречу с Вами наводит меня часто на мысль о том, что встретились мы не случайно и не бесследно для жизни, друг для друга. И я искренне верю, что мы еще принесем друг другу много счастья и радости».

– А ведь недаром я представляю тебя моим друзьям и хорошим знакомым мечтателем и поэтом, – улыбнулся Терентий, – ты, как талантливый человечище, схватываешь все на лету. И когда-нибудь напишешь для человечества роман в стихах или сагу о влюбленных.

– Ну до этого еще далеко, – смущенно промолвил Степан, – а пока нам надо подумать, как закончить это письмо.

– Здесь думать особо нечего, подписывайся, как есть: «Степан Пашков, юнкер Николаевского кавалерийского училища, что на Лермонтовском проспекте».

Переписав письмо набело, Степан вложил его в конверт, аккуратно заклеил его и только потом вывел на нем каллиграфическим почерком:

«Анне Ивановне Юхновой, институтке Смольного института благородных девиц.

От Вероники Александровны Дорониной, дворянки, проживающей по Литейному проспекту».

Подписав конверт, Степан двумя руками, как самую большую свою драгоценность, протянул его Терентию.

– От того, как скоро ты передашь это письмо по назначению, будет зависеть моя судьба, – торжественно произнес он.

– Жди ответа, как соловей лета, – несколько приземлил торжественность действа Терентий. – Будь уверен, друг, Аннушка непременно тебе ответит.

Степан встретил возвращающегося из отпуска Терентия на лестнице.

– Ну что, – кинулся он к другу, – передал?

– Не получилось, – мрачно промолвил Терентий, тяжело ступая по мраморным ступенькам, – уж больно несговорчивым оказался Евграфыч. «Простите. Присяга-с, – Терентий в лицах изобразил неподкупного швейцара. – Хотя, извольте, я, пожалуй, и передам, но предварительно должен вручить его на просмотр дежурной классной даме». Я предложил Евграфычу серебряный рубль, но он, то и дело озираясь по сторонам, отказался, повторяя: «Простите. Присяга-с», – Терентий, стараясь вызвать на мрачном лице друга улыбку, забавно изображал швейцара, но удрученный вид Степана ясно говорил о том, что он до глубины души огорчен неприятным известием.

– Что же делать? – в отчаянии вопросил он, окинув печальным взглядом друга. – Может быть, под покровом ночи пробраться в парк Смольного института и попытаться увидеть ее в окно?..

– Ты что, хочешь вылететь из училища? – осуждающе взглянув на друга, воскликнул Терентий. – Не смей и думать об этом. Тем паче, что из парка ты ничего кроме классных комнат первого этажа не увидишь, поскольку спальни институток расположены на втором этаже.

– Но что же мне делать? – повторил свой вопрос Степан, – как жить? Ведь день, что я ее не вижу, для меня не существует… Время, которое я провожу вдали от нее, кажется мне совсем лишним, ненужным. Вся жизнь без нее как бы замерла. Поверишь ли, при первой же нашей встрече она своей невинной красотой и проникновенным взглядом своих лучезарных глаз поразила меня в самое сердце, а своим нежным, чистым отношением ко мне она возвысила скрытые в глубине души чувства до светлого и тихого сознания моего достоинства и моей силы. Ты ведь прекрасно знаешь, что прежде я все искал чего-то, все был чем-то недоволен, теперь же, напротив, дух мой смирился, сердце мое нашло то, чего просило. Я ее люблю потому, что Всевышний указал мне ее любить!

– Ты, оказывается, и в самом деле разум теряешь, раз с таким вдохновением и болью о ней говоришь, – сочувственно взглянул на друга Терентий, – но, к сожалению, лекарства от безумия еще не изобрели. Могу только искренне тебе посочувствовать.

– Но что же мне теперь делать? – с надеждой взглянув на Терентия, в третий раз спросил Степан.

– Терпеть! Думать и искать возможности, – уверенно ответил друг, – ведь недаром люди говорят: слабый ищет причины, а сильный – возможности!

– Ты, как всегда, прав, – согласился Степан. – Надо терпеть и искать возможности! Утро вечера мудренее.

– И то верно! А пока шел бы ты, дружок, в умывальню, да охладил поскорее свою пылающую от избытка чувств головушку, – посоветовал Терентий, – а то и в самом деле с тобой горячка может приключиться.

Степан последовал совету друга и, выходя из спальни в коридор, нос к носу столкнулся с ротмистром Панаевым.

– Что, юнкер, не весел, буйну голову повесил? – спросил офицер, заметив его удрученный вид, – не болен ли?

– Нет! Ваше благородие, – став по стойке «смирно», ответил Степан, – я здоров!

– Ну и слава богу! – обрадовался ротмистр, – да только вид у вас не очень здоровый. Не сердечная ли драма вас беспокоит? – спросил он и многозначительно покачал головой, заметив, как при этих словах вспыхнуло лицо юнкера.

– Виноват, – глухо промолвил Степан, опустив глаза долу.

– Не ожидал, не ожидал! – с сожалением воскликнул ротмистр, – мне казалось, что вы мечтаете о блестящей офицерской карьере, а не о развлечениях и других подобных глупостях. А ведь так называемая любовь, которой вы имели честь заразиться, – чувство временное и безотчетное, существующее почти всегда вопреки рассудку, и потому она не подчиняется никаким законам и заповедям. Если вы по-настоящему мечтаете о карьере офицера-кавалериста, вычеркните эту блажь из своей книги жизни и самыми крупными буквами запишите на ее еще не замаранных страницах эти мудрые и значимые для каждого истинно военного человека слова: «Любите военное знание больше всех других. Любите его до исступления. Если вы не думаете беспрестанно о воинских упражнениях; если не хватаетесь с жадностью за военные книги и планы; если не целуете следа старых воинов; если не плачете при рассказах о сражениях; если не умираете от нетерпеливости быть в них и не чувствуете стыда, что до сих пор их не видали, хотя бы это и не от вас зависело, то сбросьте как можно скорее мундир, который вы бесчестите».

«Я уже где-то читал или слышал эти будоражащие душу истинного военного слова, – подумал Степан, но затуманенный любовной интригой мозг оборвал эту единственную промелькнувшую в голове отрезвляющую мысль, подсознательно возобновляя горькую и тягучую тему несчастной любви.

– Я постараюсь запомнить, – только и нашелся что ответить Степан на эти идущие от самого сердца слова истинного военного.

– Подумайте хорошенько над этими мудрыми словами, – сожалеюще взглянув на Степана, сказал ротмистр, – и ни в коем случае не принимайте скоропалительных решений!

Ляг, опочинься, да ни о чем не кручинься! Авось и пройдет хвороба! – с надеждой в голосе промолвил Панаев вслед удаляющемуся тяжелой походкой юнкеру, но тот, погруженный в свои горестные думы, напутствия этого не слышал.

Дежурный горнист протрубил «Отбой». Но несмотря на усталость от пережитых за день ожиданий и треволнений, Степан не мог заставить себя заснуть до тех пор, пока уставший от переизбытка противоречивых дум и чувств мозг не отключился, отдавшись в объятия Морфея.

Преодолев один за другим несколько препятствий, конь, неожиданно перескочив через невысокую ограду манежа, игриво взбрыкнул задними ногами и, радостно заржав, припустил в сторону темнеющего вдали леса. Степан сжал ноги и натянул уздечку, пытаясь осадить строптивого жеребца, но не тут-то было. Почувствовав свободу, лошадь, не желая подчиняться ему, вдруг резко остановилась. Если бы он вовремя не оперся на луку седла, то наверняка бы съехал по скользкой гриве наземь. Почувствовав твердую руку всадника, конь недовольно фыркнул и сделал последнюю попытку освободиться от всадника – встал на дыбы. Наученный горьким опытом, Степан натянул поводья и что было сил дал шпорами шенкелей. Издав болезненный храп, лошадь подчинилась человеку и, став всеми четырьмя ногами на землю, повернула морду и выжидательно скосила красный глаз на Степана, словно спрашивая: «Куда прикажешь, хозяин?»

Заметив скачущую вдали кавалькаду всадников, Степан, решив к ним присоединиться, отпустил поводья и дал шенкелей. Конь понятливо фыркнул и сразу перешел на рысь. До всадников оставалось с полверсты, когда Степан заметил что-то неладное. Присмотревшись внимательней, он понял, что за всадницей в белой амазонке, скачущей на черной лошади, размахивая оружием явно гонятся на лошадях два разбойника. Недолго думая, он дал своему жеребцу шенкелей, и тот, с ходу перейдя на галоп, начал догонять загадочную кавалькаду. Конники, заметив, что их кто-то преследует, посовещавшись, разделились. Один продолжал погоню, другой помчался навстречу Степану.

«Как это похоже на рыцарский поединок во славу «Белой дамы», – подумал он мечтательно, – только копий для полного счастья не хватает».

Но на деле все выглядело отнюдь не по-рыцарски. Степан заметил в руках соперника револьвер, а у него в руках была всего лишь казачья нагайка, подаренная накануне в знак дружбы казачьим вахмистром.

Не доезжая до Степана нескольких метров, недруг ни слова не говоря осадил свою лошадь, поднял на дыбы и, прикрываясь ею, пытался прицелиться.

Осадив своего коня, Степан выкинул руку с нагайкой вперед и, не ожидая, пока тот выстрелит, резким посылом кисти ударил «шлепком» – плоским свинцовым кончиком камчи – по вытянутой в его сторону руке с револьвером. Оружие выпало и рук всадника и тот, взревев от боли, дернул за поводья так, что опрокинул коня на спину.

Видя, что противник повержен, Степан помчался на выручку «Белой даме». Догнав второго разбойника, в чем не было никакого сомнения, он что было сил стегнул его нагайкой по спине, а конь его всей своей мощной грудью так толкнул неказистую лошадку преследователя, что тот вылетел из седла.

«Белая дама», увидев, что ее преследователи повержены неизвестно откуда взявшимся «рыцарем», повернула свою взмыленную лошадь обратно.

Подъехав поближе к всаднице, Степан, к своему огромному удивлению, узнал в ней Анну, которая с грацией королевы сошла с лошади и, окинув спасителя своим лучезарным и нежным взглядом, голосом Терентия воскликнула:

– Вставай, Степан! Труба зовет!

– Что, уже подъем? – заспанным голосом спросил он недовольно, – вот так всегда! Такой чудесный сон оборвал на самом интересном месте.

– Досмотришь будущей ночью, – обнадежил друга Терентий, – одевайся поскорей. Сегодня нас ждут великие дела!

– Ты что-нибудь надумал?

– Всю ночь не спал, – шутливо ответил Терентий, – пока ты расчудесные сны видел, я думал! И вот что мне пришло в голову…

– Ну не тяни кобылу за хвост, говори дело!

– Ну уж нет! Я привык докладывать все обстоятельно, – тянул время Терентий, чтобы раззадорить друга, – вчера в городе мне попался на глаза толстый журнал с броской рекламой остросюжетного детектива. С первых строк рассказ известного британского писателя Конан Дойля так меня увлек, что я, боясь опоздать из отпуска, дочитывал его в пролетке…

– И что же ты там интересного вычитал? – нетерпеливо прервал друга Степан.

– Рассказ был о тайной переписке преступников, которых блестяще раскрыл знаменитый сыщик Шерлок Холмс.

– Ну и что ты там вместе с этим британским сыщиком надумал?

– Я прямо не узнаю тебя! С этой твоей влюбленностью ты, я вижу, совсем потерял способность к логическому мышлению. Я уже несколько минут бьюсь над тем, чтобы заострить твое внимание на «тайной переписке»!

– Ты хочешь сказать, что мое письмо можно переписать симпатическими чернилами и в таком виде отправить его Анне, – догадался наконец Степан, – но чистый лист вызовет у дежурной дамы, проверяющей почту, подозрение. Да к тому же для проявки такого письма, насколько я знаю, нужны химикаты.

– Ну, наконец-то до тебя дошло, – обрадовался Терентий, – я узнал, что для написания письма можно использовать обычную соду, которая сделает текст невидимым и раскроет свой секрет только при нагревании. А в отношении чистого листа, то его просто не будет. После того как твое письмо станет невидимым, мы сверху напишем обычными чернилами послание моей тетушки, а чтобы Анна поняла, что надо сделать, чтобы прочитать твое послание, мы напишем тетушкин текст наподобие акростиха. А как все это осуществить, я расскажу тебе после утреннего чая! Бежим, а то попадет от взводного!

После утреннего чая был урок химии. «Корнеты» относились к этому предмету с прохладцей и были более благосклонны к тем из первокурсников, кто, как и они, манкировал не только химию, но и артиллерию, фортификацию и прочие «некавалерийские» предметы, зато науки, имевшие прямое отношение к службе кавалерии, такие, как езда, вольтижировка, военно-саперное дело, иппология и другие, должны были изучаться не за страх, а за совесть, и «мотать»[7] их считалось непозволительным. Молодежь за попытки к этому строго наказывалась старшим курсом.

Терентий, придерживаясь этих традиций на уроках по химии, обычно или зубрил уставы и наставления, или занимался какими-то своими делами.

Степан же, напротив, старался в равной степени изучать все предметы и частенько выручал своего беспечного друга во время опросов и экзаменов.

Вот и сегодня, несмотря на бушующую в душе любовную драму, он, разложив на столе учебник и тетрадь, приготовился слушать доцента химических наук, профессора Халтурина, который вещал с кафедры о простых химических телах:

– Итак, господа юнкера, некоторые простые тела: фосфор, углерод, сивушное масло и прочее бывают в аморфном и диморфном виде…

– Итак, приступим! – дернул друга за рукав Терентий.

– А, что? – переспросил Степан, внимательно слушавший лекцию.

– Я говорю, что самое время сочинить тетушкин «акростих», – ответил Терентий, разглаживая на столе чистый лист бумаги. – С чего начнем?

– Твоя тетушка, тебе и виднее, – ответил Степан.

– Хорошо, – согласился друг, – а ты будешь отвечать за художественное оформление.

И Терентий начал писать:

«Дорогая Аннушка!

Пишет тебе тетя Вера, я

очень по вас с Александрой соскучилась, и

даже хотела непременно

ехать в институт, чтобы с

радостью обнять вас и расцеловать, но

желание не всегда согласуется с возможностями,

и я перенесла свой визит в Смольный на более поздний срок. К

твоему дню ангела я пришлю тебе теплые перчатки.

Ежели они не подойдут по размеру, отдай Александре, а я

непременно возьму тебе другие.

Аннушка, моя дорогая, здорова ли ты? Не хворает ли Александра?

Дай вам Бог здоровья!

Очень хочу вас видеть у себя на чаепитии. Накупила к столу

грильяж, твои любимые птифуры и пастилу.

Непременно жду и надеюсь, что вам мои сладости понравятся.

Елизавете нравится поэзия, она знакома с многими поэтами и

может даже писать акростихом! При встрече она расскажет тебе все подробно.

Крепко целую!

Тетя Вера».

– А кто такая Елизавета? – спросил Степан, когда они закончили сочинять и редактировать «тетушкино» письмо.

– Просто на букву «е» у меня не нашлось более подходящего имени.

– Мы неплохо потрудились, – удовлетворенно сказал Степан, потирая руки. Спрятав в нагрудный карман совместное сочинение, он по привычке вновь прислушался к тому, что вещал с кафедры доцент Халтурин.

– …В следующий раз, господа, мы будем делать духи из сивушного масла. Принесите с собой флакончики, и я вам их наполню полученными во время опыта духами. Надеюсь, что девицам вашим они понравятся.

Дождавшись, когда после окончания урока разбегутся по своим делам юнкера, друзья подошли к Халтурину.

– Господин профессор, – обратился к учителю Степан, – на предыдущих занятиях вы рассказывали нам, что NaHCO₃ используется не только в медицине, но и в быту. Господа «корнеты» говорят, что содой хорошо чистить оружие.

– Да, я не отрицаю, что это так, – неопределенно ответил доцент. – А что же вы от меня хотите?

– Если вас не затруднит, отсыпьте нам, пожалуйста, немного соды.

– Выносить химические реактивы из лаборатории нельзя, – строго посмотрел на юнкеров Халтурин, – но вам, господин Пашков, я как своему лучшему ученику сделаю исключение. – И, достав из шкафчика пакет с содой, протянул Степану.

– Благодарю вас, господин доцент! – чуть ли не в один голос воскликнули юнкера и пулей вылетели из пропахшего химией класса.

– А теперь что будем делать? – спросил Степан, когда они остановились в коридоре.

– Разведем соду с водой и после обеда приступим, – уверенно ответил Терентий. – Ты только порошок не потеряй.

– А в каких пропорциях надо соду эту разводить? – снова спросил Степан.

– А кто его знает, – пожал плечами Терентий. – Может быть, у своего химика спросишь?

– Ни в коем случае! – воскликнул Степан, – я лучше попытаюсь сам приготовить раствор, авось получится.

– Даже не предполагал, что когда-нибудь в жизни нам могут понадобиться лекции по химии, – сказал удивленно Терентий, – а вот и понадобились, а я в этом деле ни в зуб ногой. Ты молодец, правильно придумал.

После обеда Степан сбегал в лазарет и за серебряный рубль взял у знакомого фельдшера несколько пустых пузырьков от лекарств. Дождавшись, когда в умывальне никого не будет, он засыпал в заранее пронумерованные пузырьки равное количество соды и разбавил разным количеством воды. Взболтав полученные растворы, он обмакнул в каждый из пузырьков отдельное перо и выписал на листке бумаги цифры от «1» до «3». Дождавшись, пока его писанина высохнет и лист станет девственно чистым, Степан пригласил на финал своего первого самостоятельного опыта Терентия. Тот, как они ранее договаривались, принес с собой свечу и спички.

– Приступай! – явно волнуясь, разрешил Степан.

Терентий зажег свечу и поднес ее под лист бумаги, которую держал Степан. Теплый воздух легонько колыхал опытный лист.

– А что вы здесь делаете? – раздался голос неожиданно забредшего в умывальню юнкера.

– Мы со Степаном поспорили, кто больше руку под огнем продержит, – нашелся Терентий и, переведя свечу под свою протянутую руку, закричал: – Ой, как больно!

Видя, что однокурсники таким образом всего лишь забавляются, юнкер, вымыв руки, направился в спальное помещение.

– Ну, что там у тебя? – спросил Терентий, морщась от боли. – Опыт удался? Я не зря пострадал?

Степан вместо ответа протянул листок, на котором проступили три цифры. Тройка была чуть видна, двойка – получше. Ясно и четко проявилась на листке лишь единица.

– Поздравляю с удачным завершением опыта! – воскликнул радостно Терентий. – Экспериментатор ты наш.

На следующее утро Степан дал лакею Тимошке полтинник на извозчика и строго-настрого наказал немедленно отправить письмо по адресу. Через час лакей радостно доложил, что письмо на почтамте взяли и у него на глазах проштамповали.

Для Степана начались нескончаемо тревожные дни ожидания.

Санкт-Петербург. Смольный институт благородных девиц.

Апрель 1912 года

В дортуаре темно и сонно. Только Анне почему-то не спится. В спальном помещении по-спартански прохладно, и хотя институтки по подбородок укутаны одеялами, ей жарко, даже немного душно. Разгоряченная голова ее раскалывается от радужных мыслей и мрачных предчувствий. Волосы распустились по плечам. Она ворочается с боку на бок. То вдруг сбрасывает с себя душащее ее тонкое одеяло, то укрывается с ног до головы и прячет в подушку разгоряченное лицо. Что с ней? Откуда эта душевная горячка, этот новоявленный страх и неведомый трепет?

Отчего перед глазами ее неотступно всплывает милый образ светловолосого юноши с голубыми глазами, восторженно смотрящими на нее. Отчего он постоянно присутствует во всех ее мыслях? Отчего ей страшно и в то же время умильно хорошо? Она едва дышит, она изнемогает, она то манит, то отталкивает милое видение… Она боится любить, но в глубине души осознает, что она уже любит!

Но как же все это могло случиться, так нежданно и так скоро? Давно ли они познакомились? И месяца не прошло с тех пор, а будто целый век промчался. Кажется, что она по-настоящему начала жить лишь с того момента, как они познакомились. А все, что было прежде, это никому не нужная бесцветная, бессмысленная жизнь. Да и жила ли она, в самом деле, прежде, могла ли она так глубоко и всесторонне понимать и чувствовать то, что понимает и чувствует сейчас?

Не на все вопросы, будоражащие все ее существо и заставляющие учащенней биться сердце, находила Анна ответы, большая их часть так и осталась безответной. И только сморивший ее под утро сон придал девичьим помыслам удивительно счастливое обличье. Она ощутила себя вдруг скачущей на красном, огнедышащем коне, который, почти не касаясь земли, несет ее по полям и перелескам куда-то далеко-далеко за горизонт. Она пытается остановить его, но в руках ее нет ни повода, ни плетки. Да и держится она на коне, лишь цепляясь за пышную гриву. Вот он скачет через дремучий лес, ветки деревьев и кусты в клочья рвут на ней одежду, и вскоре она физически ощущает свою девственную наготу. Устав сопротивляться, положившись во всем на своего сказочного иноходца, она вдруг испытывает беспредельную радость от того, что мчится на нем уже среди звезд, невесомая, свободная и счастливая. Но недолго ощущает она это фантастическое блаженство, на небосклон набегает большая черная туча, которая закрывает полнеба, гасит звезды и луну и вот-вот поглотит ее вместе с огнедышащим конем. Заметив это, красный конь в спешке соскакивает на землю, и она с удивлением замечает, что они уже на Невском, а вокруг какие-то люди кричат и указывают на нее пальцами. Она понимает, что обнажена на виду у всех и не в состоянии укрыться от любопытных и презрительных взглядов толпы. Всячески дергая за гриву, она торопит коня, чтобы тот вновь унес ее далеко-далеко, подальше от глазеющих на нее людей. Но конь упрямится, шествует по проспекту шагом, словно хочет, чтобы она, в полной мере испытавшая неземное, фантастическое блаженство, теперь непременно испила всю чашу своего земного позора. И тогда она вдруг вспоминает, что у нее есть рыцарь, ее голубоглазый почитатель и защитник, и она умоляет его укрыть ее, защитить от любопытных взглядов толпы. И он, услышав ее мольбу, спешит ей на помощь. Она слышит, как со стороны Лермонтовского проспекта цокают по брусчатке копыта его горячего коня, сквозь дома и колокольни видит закованного в стальные доспехи своего сказочного принца на белом коне с развевающимся на ветру пурпурном плаще. Завидев спешащего на помощь девице грозного рыцаря, красный конь в страхе замер на месте. Принц с ходу подхватывает ее на руки и, укрыв своим плащом, взмывает над городом. Она искренне благодарит отважного рыцаря… но почему-то голосом дежурной дамы:

– Мадмуазели, пожалуйста, вставайте! Новый день начался!

Сделав свой туалет, девицы отправились в столовую. Отведав там утреннего чая с французской булкой, они попарно, взявшись за руки, чинно последовали в классы, где шумно расселись по своим местам. Дежурная по классу вытерла черные доски, приготовила для учителя мел. Остальные, сидя за столами, перешептывались, похихикивали, повторяли заданное, кое-кто, прикрывая рот ладонью, зевал от скуки. Дежурная дама старалась всячески восстановить общий порядок, угрожая, по обыкновению, рапортом, но это мало кого волновало – все ждали прихода учителя немецкого языка, Адольфа Фридмана, низкорослого с толстым брюшком немца, который, в отличие от воспитательниц, не мешал девушкам закончить свой туалет и поделиться с подругами последними новостями.

– Guten Tag, meine lieben Schülerinnen[8], – вкрадчивым голосом приветствовал институток учитель.

– Hallo, Herr Lehrer[9], – разноголосо ответили девицы, сделав вид, что счастливы видеть господина учителя.

Взойдя на кафедру, Фридман поправил очки и, развернув перед собой гроссбух, начал монотонно толковать о значении германской литературы в познании современного западного мира. Зная по опыту, что немец, словно тетерев во время токования, ничего, кроме своего голоса, не слышит, девицы занялись своими утренними делами, вполуха слушая учителя.

– А ты знаешь, Аня, – дернула за рукав Александра свою подругу, склонившую отяжелевшую от бессонницы голову на стол, – мне Аманда Петровна, наша дежурная дама, по секрету сказала, что, возможно, сегодня Смольный институт посетит Государыня императрица!

– Не может быть! – вскинула отяжелевшие веки Анна. – В это трудно поверить, ведь мы ждали императрицу еще неделю назад, а она так и не нашла времени посетить нас.

Увидев синие тени под глазами подруги, ее несчастный и расстроенный вид, Александра удивленно спросила:

– А что это у тебя за круги под глазами? – И заметив, как у подруги заалели кончики ушей, многозначительно покачала головой. – Неужели ты влюбилась в того красавца-юнкера и теперь по ночам, вместо того чтобы сладко спать, от этого мучаешься?

– Голова болела, – не раздумывая сказала Анна первое, что пришло ей на ум, лишь бы отвязаться от назойливых вопросов излишне любопытной подруги.

– Меня не обманешь, – сделала Александра большие глаза, – я сама прошла через это. Ты же помнишь, как я страдала из-за предательства Пашки-гимназиста, переметнувшегося к екатерининской институтке…

Видя, что опечаленная чем-то подруга не склонна к разговору, Александра решила больше не досаждать ей, а позже, уединившись с ней в спальне после окончания уроков, попытаться развлечь ее рассказами о своих переживаниях, связанных с предательством ее немногочисленных симпатий.

Неожиданно по институту разнесся густой и гулкий удар колокола: «Бум-м-м!»

– Пожар, – пронеслось по рядам встревоженных институток.

– Неужели в самом деле пожар?! – испуганно схватила Анна за руку Александру.

– Не может быть! Это, скорее всего, тренировка. Сейчас откроются двери, и Вероника Лаврентьевна объявит: стройтесь в пары и без спешки выходите во двор, – успокоила Александра подругу.

Вскоре и в самом деле широко распахнулась дверь, и классная дама торжественно произнесла:

– Bleibt ruhig, das ist die Kaiserin[10].

– Государыня императрица к нам приехала! – раздались восторженные возгласы институток.

– Вот видишь, я же говорила, что колокол не предвещает ничего страшного, а напротив, известил всех о прибытии нашей долгожданной Величайшей Посетительницы.

Девушки вскочили с мест и, несмотря на протесты учителя, желавшего продолжать урок, засыпали классную даму вопросами:

– А во что одета Её Величество?

– С ней ли великие княжны?

– Посетит ли она старшеклассниц?

Классная дама с трудом восстановила в классе порядок и усадила возбужденных долгожданным известием институток на свои места.

Фридман продолжил прерванный урок. С кафедры вновь послышался его скрипучий голосок, но теперь уже о прямой зависимости русской поэзии, литературы и культуры в целом от культуры европейской. Но его никто не слушал. Девицы были заняты обсуждением главного события – посещение института императрицей.

– Во что царица будет одета?

– Кто из великосветских дам и кавалеров будут ее сопровождать?

– Но когда же царица посетит нас? – слышался со всех сторон возбужденный шепот институток.

Ждать пришлось недолго. В коридоре послышался приближающийся нестройный гул голосов и шарканье ног. Дверь отворилась, и через несколько мгновений перед ученицами предстала сама Государыня императрица Александра Федоровна.

– Как прекрасна наша императрица! – прошептала, вставая из-за стола, Анна.

Вскочив с мест, девицы с восхищением лицезрели свою прекрасную царицу – стройную, молодую, с нежным цветом лица, с красивыми удлиненными глазами и чудными густыми волосами, одетую в простое светлое платье, украшенное лишь крупной бриллиантовой брошью. Во всем ее облике было что-то божественно-величественное, но отнюдь не холодное, наоборот, в ее улыбке, которой она одарила институток, чувствовалась душевная теплота, приветливость, женственность и доброта.

– Guten Tag, meine Lieben![11]

– Guten Tag, Eure kaiserliche Majestät[12], – вразнобой ответили девицы, присев в книксене.

– Was haben Sie heute gemacht?[13]

– Die Mädchen haben Deutschunterricht[14], – поспешила объяснить директриса, представив императрице Фридмана и классную даму.

– Продолжайте занятие, – великодушно разрешила Величайшая Посетительница. – Наверно, нелегко вам дается язык Гёте и Шиллера?

– Ваше Императорское Величество, девочки старших классов уже не только прекрасно знают язык, но и наизусть читают многие литературные произведения немецких классиков, – ответила за всех директриса.

– А мы все-таки сейчас это проверим, – улыбнулась императрица и, внимательно оглядев смущенные лица девиц, выбрала для высочайшего экзамена скромно потупившую взор Анну.

нараспев продекламировала царица и вопросительно взглянула на ученицу.

Видя, что под снисходительным взглядом императрицы подруга немного стушевалась, Александра, нежно сжав ей локоток, прошептала:

– Мы же с тобой совсем недавно учили «На севере диком…»! Рассказывай смелее!

Анна, спрятав подрагивающие от волнения руки под передник, звонким голосом продолжила:

– Прелестно, моя дорогая! Прелестно, – удовлетворенно воскликнула Величайшая Посетительница и, подойдя поближе к Анне, нежно потрепала ее по пышущей жаром щечке. – Как ваше имя, моя дорогая? – спросила царица.

– Аня, – чуть слышно пролепетала она.

– Анна Ивановна Юхнова – лучшая ученица Смольного института, с гордостью объявила директриса.

– А знаете, дорогая моя Аннушка, достойный перевод этого великого произведения Гейне? – поощрительно взглянув на девушку, спросила императрица.

– Я постараюсь, – ободренная энергичным взглядом директрисы, промолвила она.

– Похвально! Похвально! – удовлетворенно воскликнула царица. – Напомните мне, пожалуйста, чей это такой легкий и живой перевод?

Поймав доброжелательный взгляд государыни, Анна смело отрапортовала:

– Стихотворение Генриха Гейне «Ein Fichtenbaum steht einsam»[15], которое относится к циклу «Лирическое интермеццо», перевел мой горячо любимый поэт Михаил Юрьевич Лермонтов!

– О-о, Лермонтов! – воскликнула, что-то припоминая, императрица, многозначительно взглянув на девушку. – Он, кажется, вполне достойно перевел и «Ночную песнь странника» Иоганна Гёте.

– Да, Ваше величество! – ответила уверенно Анна. – Если пожелаете, «Ночную песнь странника» на немецком и русском языках вам великолепно продекламирует Александра, – дерзнула Анна предложить императрице послушать свою не менее талантливую подругу.

– Благодарю за лестное предложение, – мягко отказалась царица, – но я приехала не экзаменовать, а поближе с вами познакомиться. Да и ваша уважаемая директриса сигнализирует мне, что меня ждут и в других классах. Так что, дорогие мои смоляночки, я прощаюсь с вами и искренне желаю вам отличного окончания института, успехов в личной жизни и на поприще служения Отечеству нашему!

Улыбнувшись ученицам на прощание, Величайшая Посетительница вместе со всей своей блестящей свитой скрылась за дверью.

После ее ухода в классе стояла глубокая тишина до тех пор, пока преподаватель немецкого, вздохнув с облегчением, не продолжил урок.

Но впечатленных видом императрицы и ее блестящей свиты, девушек было трудно остановить от восторженного обмена мнениями.

Во время перемены все институтки – и старшие, и младшие – высыпали в коридор, чтобы проводить императрицу.

Из шумной толпы было слышно лишь, как, обращаясь к директрисе, государыня то и дело повторяла:

– Charmant! Charmant!

Когда гости направились одеваться, институтский хор грянул «Боже, Царя храни». Закончив петь гимн, курсистки оглушительно-звонко закричали: «Ура!» И тут уже, пренебрегая всеми условными правилами, которым безропотно подчинялись в другое время, они бросились к государыне и, окружив ее плотным кольцом, двинулись вместе с ней к выходу. Напрасно директриса и воспитательницы уговаривали девиц опомниться, напрасно грозили всевозможными наказаниями, они, всегда такие тактичные и послушные, ослепленные царственным блеском, отказывались повиноваться.

Оглушительное «ура!», начатое в большой институтской швейцарской, тут же было подхвачено тысячной толпой собравшегося на улице народа. Кивая направо и налево, высочайшие гости сели в кареты, гайдуки вскочил на запятки, и снежно-белые орловские рысаки, в нетерпении бьющие под синей сеткой копытами, быстро понеслись по Лермонтовкому проспекту в сторону Зимнего дворца.

– Господи, как чудесно! Как я счастлива, что мне удалось увидеть так близко государыню! – искренне вырвалось из груди Александры, когда, проводив гостей, они с Анной уединились в дортуаре. – Жаль только, что царица не нашла времени, чтобы и меня послушать. Спасибо тебе, что не забыла свою шерочку-машерочку, – добавила она и нежно поцеловала подругу в щечку.

Восторженное настроение подруг неожиданно было прервано толстушкой-соседкой.

– Как жалко, mesdam’очки, что государыня не наведалась в нашу столовую, – с сожалением сказала она.

– Но что тебе от этого?

– А то, что, наверное, нас кормить бы стали лучше. А то котлеты с чечевицей, котлеты с бобами, котлеты и котлеты. С ума можно сойти…

Подруги, занятые более высокими помыслами, не обратили особого внимания на ее слова и не поддержали разговор толстушки.

Анна, которую, как и подругу, не покидало чувство глубокого восторга от встречи с царицей, как могла успокаивала Александру, так и не раскрывшую свои таланты перед государыней.

Перед обедом, когда институтки уже выстраивались в пары, чтобы идти в столовую, в дортуар вбежала необычно возбужденная классная дама. Отыскав глазами Анну, она поманила ее к себе.

– Вас вызывает к себе мадам директриса, – срывающимся от волнения голосом сказала она.

Анна, явно удивленная этим приглашением, нехотя направилась в административную часть института и, подойдя к кабинету, постучала в дверь.

– Войдите, – глухо прозвучал голос мадам.

Отворив дверь, она решительно шагнула навстречу вставшей из-за стола директрисе, во взгляде которой она увидела плохо сдерживаемый восторг.

– Сегодня вы сделали большую радость не только для своего класса, но и для всего института, – торжественно объявила мадам, – за это вам мое большое материнское спасибо.

Директриса нежно обняла девушку и трижды ее расцеловала.

– Но, мадам, я же ничего особого не совершила! – воскликнула удивленно Анна.

– Сегодня вы совершили невозможное, вы порадовали Государыню императрицу не только своим тактом, скромностью, но и глубокими знаниями, полученными в стенах нашего института, за это вам честь и слава! В знак своей монаршей благосклонности, – торжественно объявила она, – Государыня императрица дарит вам вот эту вещь.

Директриса достала из стоящей на столе шкатулки рубиновую брошь и приколола ее на серое повседневное платье Анны, пораженной до глубины души царственным подарком.

– Но, мадам, классная дама не разрешает нам носить украшения! – с горечью в голосе воскликнула девушка, с радостью ощущая на груди богатый царский подарок.

– А вы снимите брошь, когда будете выходить из кабинета, и оставьте царский подарок в тайне.

– Спаси Боже вас, мадам, за все, что вы для бедной девицы сделали, – благодарно произнесла Анна и, сжав ее руку в своих ладонях, осыпала ее искренними, горячими поцелуями…

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Апрель – май 1912 года

«Я представляю, как Вы держите в руках мое письмо, и со страхом ожидаю Вашего осуждения моего сердечного, искреннего порыва, ибо наши воспитательницы постоянно твердят, что не к лицу воспитанной девице отвечать на первое же признание мужчины, потому что он непременно воспринимает это как свою победу, после чего предпримет все возможное, чтобы завладеть сердцем невинной девушки. Не знаю, верить им или нет. Скажу откровенно – мне очень хочется верить в настоящую, незапятнанную дружбу и любовь, самое лучшее из того, что мы знаем об этих глубоко волнующих сердца и души чувствах из созданных человечеством шедевров высокого искусства и классики…

Когда я получила письмо в распечатанном дежурной дамой конверте, я, как ни вчитывалась в загадочные строки, ничего не могла понять, а так как письмо было от тетушки моей подруги Александры, я показала его ей, и она была удивлена не меньше меня. Только после повторного прочтения Александра обратила внимание на выделенное пером слово «акростих» и по начальным буквам строк письма прочла: «Подержите над огнем».

Глубокой ночью, когда все спали, мы с Александрой тихонько пробрались в дамскую комнату и подержали лист над свечой.

Пробежав глазами первые строки Вашего тайного письма, я в первое мгновение до глубины души была возмущена откровенностью высказанных Вами чувств ко мне, что явно не приличествует высказывать в письме скромной девушке. Лишь при последующих прочтениях я поняла, что на это Вас подвигло высокое и искреннее чувство, которое вы не в силах были сдержать. Мне стыдно признаться, но после нашей встречи я теперь каждое утро встаю со счастливой мыслью о том, что Вы есть! Каждый день я провожаю со счастливой мыслью о нашей скорой встрече! Где бы Вы ни были, что бы Вы ни делали, я душой и сердцем всегда с Вами, не забывайте об этом никогда. Знали бы Вы, как тянутся дни, как медленно течет в разлуке время. Как это сложно – с утра перед любопытными подругами натягивать на лицо улыбку и говорить себе, что нужно быть сильной. Каково это, каждую минуту вспоминать о Вас и быстро моргать ресницами, лишь бы не заплакать от переполняющего душу счастья, и украдкой смахивать слезинки. Как это невыносимо трудно, приходить после занятий в холодный и равнодушный ко всему дортуар и безнадежно пытаться поскорее заснуть, чтоб голову не наполняли радужные или горькие предчувствия и размышления о своей дальнейшей судьбе…

Кто Вы в судьбе моей? Коварный соблазнитель иль небом данный победитель? Все эти и многие другие вопросы не находят ответа в моей бедной головушке. А так хочется видеть в нашей неожиданной встрече божий промысел! В моем воображении Вы сильный человек, способный с честью перенести разлуку и скрыть перед товарищами свои высокие чувства. Если Вы согласны в этом со мной, то я с Божьей помощью достойно перенесу нашу разлуку и буду терпеливо ждать нашей долгожданной встречи.

До Светлого Рождества,

Анна».

Перечитав письмо любимой несколько раз, Степан облегченно вздохнул.

«Пахнущее ее духами откровенное письмо, – думал он, – как ничто другое указывает на то, что девушка неравнодушна ко мне. Несмотря на некоторые условности и предубеждения, Анна раскрыла передо мной свое пылающее любовью сердце. С мыслями о нем не спит по ночам и, наконец, ждет не дождется встречи. Но больше всего она ожидает подтверждения своих искренних надежд, своих светлых мыслей. Очень жаль, конечно, что институток не отпустят в город аж до самого Рождества, но ведь теперь у нас появилась хотя и тайная, но возможность продолжить роман в письмах». С этой радостной мыслью он, как только появилось свободное время, уединившись ото всех, засел за ответ.

«Милая моя Аннушка! (Уж позвольте мне так Вас называть). Вот уже месяц, как судьба-злодейка всячески препятствует нашей встрече. И эта разлука, как Вы уведомили меня в своем письме, может продлиться да самого Рождества. Я прямо не знаю, как пережить мне эту нескончаемую разлуку с Вами. В голове возникают самые фантастические мысли: то, как в сказке о Коньке-горбунке, допрыгнуть на своем скакуне до окон вашего дортуара и увезти Вас в ночную даль; то пробраться в шапке-невидимке в ваш Смольный институт и выкрасть Вас оттуда; да мало ли какие несбыточные мысли приходят в мою разгоряченную голову, какие невообразимые картины рисует мой воспаленный любовью мозг. Иногда он живописует в моем воображении Вашу стройную, прелестную фигуру среди осеннего леса, с томиком Гейне в руках, и тогда мне до боли хочется быть около Вас, хочется говорить с Вами много-много обо всём, что волнует меня и чем я живу, и, может быть, после этого разговора любимого вами Гейне заменило бы любимое мной произведение корнета Лермонтова «Герой нашего времени» или героическая его поэма «Бородино». И тогда, воодушевленные гением поэта, мы, взявшись за руки, пойдем далеко-далеко, вслед за нашим несравненным счастьем. О, как бы я хотел, чтобы Вы почувствовали всю силу моего внутреннего, где-то глубоко в душе таящегося трепетного счастья. Совместного с Вами счастья чувства, мысли, бытия!..

Вы извините меня за эти несбыточные фантазии, ибо, к сожалению, не все, о чем мы мечтаем, становится реальностью. Но как бы мне хотелось, чтобы эти мои мечты с Вашего непременного благоприятствия сбылись.

Теперь около 3-х часов пополуночи, я не ложился спать и не лягу.

А Вы, наверное, видите сладкие сны, дорогая моя Аннушка? Как бы я хотел хоть на мгновение промелькнуть в них.

Дождавшись за письменным столом благословенного утра, я говорю Вам доброе утро, моя любимая! Встречайте же скорее новый прекрасный день! Встречайте весело и радостно!

До свидания,

Ваш Степан».

Санкт-Петербург – Красное Село.

Май 1912 года

Самым торжественным днем в Николаевском училище был училищный праздник – 9 мая. Он отмечался большим обедом, на котором с юнкерами радушно встречались, вне зависимости от чинов и званий, выпускники прошлых лет. После этого торжества наступало не менее важное событие в столичной жизни юнкеров – переселение в Красносельские летние лагеря. О нелегкой, но довольно вольготной лагерной жизни среди юнкеров велось множество слухов и разговоров.

Господа «корнеты» больше всего беспокоились о том, будет ли государь император лично присутствовать при их производстве в офицеры, как это бывало ранее.

Перваши же больше всего беспокоились о скорейшем окончании для них положения «сугубых зверей», ибо после производства в офицеры старшекурсников господами «корнетами» для младшего курса будут теперь они!

С не меньшим волнением и трепетом готовились к выходу командиры и преподаватели, обслуживающий персонал, училищный духовой оркестр, песенники – все, без кого нельзя было обойтись в поле, ибо учебный процесс по распоряжению начальства должен был проходить еще более напряженно и интенсивно.

И вот долгожданный день наступил. После молебна юнкерский эскадрон и казацкая сотня походным порядком отправились в летние Красносельские лагеря.

Стоял прекрасный солнечный весенний день, бледно-голубое небо было испещрено кудрявыми облаками, которые плыли с запада на восток. Пробиваясь сквозь облака, солнце светило особенно ярко, словно извиняясь перед соскучившейся по теплу землей за свое непостоянство.

Выехав за город, эскадрон перешел на аллюр. Справа и слева от дороги замелькали цветущие дачные угодья, вдали виднелись пашни, сплошь покрытые зеленым ковром озимых. Степан с Терентием, в соответствии со своим высоким ростом занимавшие во взводной колонне эскадрона первую шеренгу, жмурясь от удовольствия, ловили на себе теплые солнечные лучи.

Неожиданно прозвучала команда эскадронного командира полковника Митина, продублированная взводным вахмистром Вронским:

– Пашков и Доронин, вы назначаетесь в разъезд. Старший – юнкер Пашков.

– Слушаюсь, господин вахмистр!

– Вы не забыли, для чего высылается разъезд?

– Разъезды, высылаемые только для извещения о приближении неприятеля, не отдаляясь слишком много от цепи ведетов, должны состоять из двух или трех человек самых расторопных, которые, как бы храбры они ни были, должны ограничиваться одним только осторожным наблюдением. Сии последние употребительны в особенности ночью…

– Славно, юнкер Пашков! – похвалил Степана вахмистр, – а теперь с Богом!

– Юнкер Доронин, за мной ма-а-р-р-ш! – растягивая слова, скомандовал Степан и, повернув лошадь направо, добавил: – Рысью, ма-а-р-р-ш!

Отдав поводья, он легонько сжал каблуки, и жеребец, недовольно всхрапнув, перешел с рыси на галоп.

Отъехав от колонны на две сотни шагов, разъезд, возглавляемый Степаном, снова перешел на рысь, следуя параллельно движению эскадрона.

– Скоро тебя, друг мой Степа, непременно ждет повышение, – многозначительно взглянув на Степана, сказал Терентий.

– С чего это ты взял? – спросил удивленно он.

– Отец мне говорил, что в училище существует традиция – после производства старшекурсников в офицеры из юнкеров младшего курса с высоким общим баллом успеваемости, да к тому же имеющих на погонах кадетские вице-унтер-офицерские нашивки, назначаются портупей-юнкеры и вахмистры. Так что у тебя есть все возможности стать моим начальником. Только заранее прошу тебя почаще отпускать меня в отпуск, ибо там меня с нетерпением ждет прекрасная дама!

– Будешь себя хорошо вести – отпущу! – улыбнулся Степан, – только нам с тобой, дорогой друг, надо еще пережить эти два месяца полевых сборов. «Дядька» мой, Своевский, недаром предупреждал, что в лагере нам придется пройти «семь кругов Ада», прежде чем мы сбросим с себя «кандалы сугубцев»…

– Не так страшен черт, как его малюют, – самодовольно заявил Терентий, и в это мгновение под копыта его лошади сиганул перепуганный заяц, за которым гнались собаки. Их звонкие голоса слышались издали.

Терентий не успел подобрать поводья, как лошадь его с испугу понесла в сторону огороженной высоким плетнем дачи.

С трудом удержавшись в седле, он, как учили, что было сил сдавил ногами бока лошади и натянул поводья, стараясь остановить своего перепуганного скакуна, но не тут-то было. Закусив удила, тот, не разбирая дороги, несся прямо на забор. Еще минута, и конь, а вместе с ним и всадник – разобьются. Чтобы не видеть развивающейся у него на глазах трагедии, Степан зажмурился. А когда открыл глаза, то, к своему удивлению и радости, увидел за плетнем спешившегося Терентия, который, оглаживая своего жеребца, пытался его успокоить.

Все это произошло на глазах эскадрона, и когда полковник Митин прискакал к месту происшествия, Терентий уже выводил своего уже успокоившегося коня из ворот дачи.

– С первым крещением вас, юнкер Доронин! – удовлетворенно воскликнул командир эскадрона, – вы с честью выдержали свой первый полевой экзамен! Из вас выйдет настоящий кавалерист!

Продолжайте, господа, свою службу! – добавил он и, дав шенкелей своему каурому жеребцу, галопом поскакал догонять ушедшую вперед колонну.

Степан, соскочив с коня, подбежал к другу и, осмотрев его со всех сторон, крепко-крепко обнял.

– Жив! Здоров! И даже ни одной царапины. Я чуть не помер от страха за тебя, – с трудом проглотив застрявший в горле ком, глухо промолвил он, – откровенно говоря, не ожидал, что ты справишься с этим зверем!

– А я и сам не ожидал, – неожиданно признался Терентий, – даже испугаться как следует не успел, времени для этого не было. Когда понял, что коня уже не остановить, дал шенкелей, а за несколько метров до забора резко всадил под бока шпоры и отпустил поводья. Конь прямо взвился вверх и легко взял препятствие. После прыжка вызванный испугом пыл у моего жеребца сразу же пропал, и он остановился, дрожа всем телом и виновато похрапывая.

Дальше разъезд двигался без всяких приключений, и друзья, прибывшие на берег Дудергофского озера, среди первых с интересом осматривали место своего дальнейшего пребывания.

Ровные ряды тщательно выбеленных ротных бараков и походных палаток, находящиеся на левом берегу озера, удачно соседствовали с лесными великанами, дающими своими роскошными кронами благодатную тень. В середине лагеря, у передней линейки, виднелся небольшой барак с балкончиком, а позади него находился деревянный киоск, с трех сторон окруженный крытой верандой со стоящими на ней столиками. За ротными бараками, в глубине, был выстроен большой навес без стен, с рядами длинных столов, явно служивший юнкерской столовой, за ним – различные хозяйственные постройки.

Дальше была видна просторная площадка с гимнастическими снарядами: кобылой, турником, кольцами, горкой и другими приспособлениями для физического совершенствования тела. На краю лагерного расположения находились сооружения для полевой гимнастики – заборы, ямы, столбы, там же виднелись блиндажи и окопы для практических занятий по фортификации.

Все увиденное говорило друзьям о том, что здесь наконец-то начнется настоящая полевая учеба, где юнкеров практически научат тому, что будет необходимо кавалеристу в боевых походах и атаках! И что их ждет интенсивная конная и огневая подготовка, съемки на местности, взводные и эскадронные учения.

Быстро разместившись в бараках, юнкера с нетерпением ждали командира эскадрона, который по прибытии в лагерь направился для доклада к начальнику училища.

Вскоре на общем построении полковник Митин объявил:

– Господа юнкера, объявляю вам полевой распорядок дня. В 7 утра – подъем, молитва, утренняя гимнастика, чай, а до обеда, с 8 до 12, и после обеда, с 15 до 18 вечера – интенсивная конная, огневая и строевая подготовка. После окончания всех занятий вечерний чай…

– И это лагерная жизнь, – разочарованно произнес Терентий. – А когда же свободное время?

– Господин полковник, а как же личное время? – выкрикнул кто-то из юнкеров.

– Будет вам и свободное время. После вечернего чая вы можете отдыхать, не покидая расположения лагеря, и даже принимать в это время своих родственников и друзей. Все это может продолжаться до вечерней переклички, которая будет в 22.45. К 23 часам вечера вы все должны быть в бараках. К этому времени должны возвратиться и те из вас, кто заслужит увольнение в Петербург. На выходные вы можете отбыть к родственникам и знакомым с ночевкой. Опоздавших ждет гауптвахта! Предупреждаю! Без разрешения дежурного офицера выходить за территорию лагеря и находиться в месте расположения офицерских дач и флигелей строжайше воспрещено! Вопросы?

Вопросов не было. Юнкера уныло занимали койки и неторопливо укладывали свои вещи в тумбочки. Полевой вольницы, о которой так мечтали многие из них, не предвиделось.

И все-таки жизнь в просторных и светлых деревянных бараках, под сенью тенистого леса было куда приятнее эскадронной казарменной.

После продолжительного конного рейда по пересеченной местности у юнкеров уже не оставалось сил, чтобы, как обычно перед сном, побалагурить о том о сем, и после команды «отбой» все, как один, заснули мертвым сном.

Резкий звук трубы «Та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та!», как всегда неожиданно, прервал сладкий утренний сон. Юнкера, протирая глаза и потягиваясь, подбадриваемые «дядьками», потянулись в «курилку» – чистить сапоги и одежду, потом – к умывальникам. По пути – походная часовня; перед иконами – несколько курсантов истово молились, явно замаливая свои училищные грешки…

Остальные, наскоро осенив себя крестным знамением, подчиняясь очередному трубному гласу: «Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та!», что означало: «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед!», строились повзводно для долгожданного похода в столовую. Здесь, напрочь позабыв о великосветском этикете, юнкера рвали зубами превкусный свежий белый хлеб и, обжигая горло, глотали приторно-сладкий чай…

После утреннего чая полковник Митин объявил о многокилометровом конном походе по пересеченной местности. Вскоре оседлав своих скакунов, юнкера выстроились на центральной аллее.

– Эскадрон, р-р-равняйсь, смир-р-рно-о-о! – протяжно скомандовал Митин. – Господа юнкера, – тепло, по-отечески продолжал он, – нам предстоит нелегкое дело, но вы должны с первых дней пребывания в лагере привыкать к походной жизни, чтобы стать настоящими конниками, которым будет по плечу любой боевой приказ…

Эскадрон, в колонну по четыре, шаго-о-ом ма-а-р-рш! – прозвучала новая команда, и кони, почти без понукания, сами вышли на свои места.

Эскадрон, р-р-рысью, мар-р-рш.

Конная лава, расплескавшись по центральной аллее, промчалась мимо лагерного шлагбаума и, развивая скорость, устремилась в обход озера Дудендорфа, к перевалу возвышающейся вдали горы. Перевалив через вершину, эскадрон, где рысью, а где и галопом преодолевая овраги и рытвины, вскоре выбрался на равнину. Первый привал сделали недалеко от пашни. Все кони, как кони, стоя возле дороги, грелись на солнце, только жеребец Степана на месте почему-то не стоял. Видя это, он решил проехаться на нем вдоль вспаханного поля, но и это оказалось коню не по нраву. Скакун, не слушаясь повода, неожиданно выскочил на середину пахоты, упал на колени и, неожиданно перевернувшись на спину, начал кататься по влажной еще земле. Юнкер чудом успел выскочить из седла, правда, пока вытаскивал из-под коня свою шинельную скатку, вывозился в грязи до неузнаваемости. Пока суть да дело, привал закончился. Послышалась зычная команда полковника:

– Эскадрон, вперед шаго-о-ом ма-а-а-арш!

Заслышав знакомую команду, конь резво вскочил на ноги и, видно, стараясь замолить свой невольный грех, виновато потерся головой о плечо измазанного с ног до головы хозяина.

Прежде чем вскочить в облепленное грязью седло, Степан хотел вычистить его, но не тут-то было. Послышалась новая команда:

– Р-р-рысью ма-а-а-арш!

И чтобы не отстать от эскадрона, он, кляня все на свете, вскочил в седло и припустил следом. Во время следующего короткого привала Степану пришлось особенно туго. Он присох к седлу так, что без помощи товарищей соскочить с коня уже не мог. Терентию пришлось буквально выдирать его из седла.

Когда эскадрон возвращался в лагерь, перед кавалеристами предстало следующее препятствие – заброшенный дачниками сад. Путь проходил меж старых ветвистых деревьев. Кони, чуя запах родного дома, шли ходко, без всякого понукания. Юнкера, довольные окончанием долгого и трудного пути, разглагольствовали о чем-то веселом. То и дело раздавался их громкий, безудержный смех. Даже Терентий, человек немногословный, в предчувствии отдыха и обеда, неожиданно разговорился. Он вдруг вспомнил какую-то смешную кавалерийскую байку, рассказанную когда-то отцом, и, опустив поводья, силился рассказать ее Степану, который, ощущая горевшим огнем седалищем каждую кочку, каждый бугорок, который преодолевал его конь, отстав на полкрупа сзади, слушал его вполуха. Неожиданно конь Терентия, испугавшись чего-то, свернул с наезженной тропы и помчался через сад напрямик. Юнкер и сообразить ничего не смог, как оказался на толстом суку, а лошадь, освободившись от седока, игриво взбрыкнув, понеслась галопом к конюшне, только ее и видали. Потерю заметили не сразу. Только когда вдалеке замаячил силуэт командира эскадрона, Терентий пришел в себя и, превозмогая боль, спрыгнул с дерева, плюхнувшись на землю, как переспелая груша.

«Да-а! – подумал Степан, помогая другу подняться с земли. – Неизмеримо тяжела и довольно-таки опасна кавалерийская наука!»

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Декабрь 1912 года

В глубокой тайне от всех и даже ближайших друзей и подруг конфиденциальная переписка между Степаном и Анной продолжалась до самого Рождества.

Чтобы попасть в число приглашенных на Рождественский бал в Смольный институт, Степану пришлось хорошенько поднатужиться, чтобы общий балл за полугодие был не меньше одиннадцати. В этом ему во многом помог Терентий.

Сразу же после обеда юнкера, назначенные полковником Митиным на бал, быстро облачились в отутюженные училищными лакеями мундиры, начищенные до зеркального блеска сапоги и в ожидании команды бесцельно слонялись по спальному помещению.

– Господа юнкера, «ваньки» поданы, – громко объявил дежурный офицер. – Желаю хорошенько повеселиться!

Надевая на ходу шинели, курсанты шумной толпой устремились к проходной, где их уже ждали заблаговременно созванные услужливым швейцаром лихачи. Где по трое, а где и по четверо, запрыгнув в розвальни, они, пообещав извозчикам по полтиннику сверх тарифа за скорость, громко выражая свои восторженные чувства, устремились к сказочному женскому царству под названием «Смольный институт благородных девиц».

У входа в здание института всех прибывающих на бал гостей встречал седовласый швейцар Евграфыч в белоснежной парадной ливрее. Он проверил у юнкеров пригласительные билеты и, окинув их пристальным взглядом, строго сказал:

– Подождите в сторонке, господа юнкера. Сначала пройдут офицеры, пажи и юнкера старших курсов, и только затем я пропущу вас!

Евграфыч, как и обещал, пропустил кавалеристов в последнюю очередь, к самому открытию бала. Степан, сдав шинель в гардеробную, только-только привел себя в порядок, когда в коридоре, ведущем в зал, показалась процессия, во главе которой шла директриса. За ней шествовали почетные гости – опекуны и попечители при лентах, орденах и звездах.

– Nous avons l’honneur de vous saluer![16] – дружно приседая классами, восклицали хором институтки, стоящие по обе стороны широкого коридора.

За начальством шли кавалеры: молодые гвардейские и армейские офицеры, а также юнкера и пажи военных и гражданских учебных заведений столицы, прибывшие в Смольный по «наряду», в среду которых затесались и припоздавшие кавалеристы.

Под звуки марша девицы в одинаковых белоснежных нарядах вошли в просторный, богато убранный зал и, предводительствуемые танцмейстером, высоким, стройным и грациозным стариком, с щегольски завитыми бакенбардами, прошлись перед гостями полонезом.

Директриса шла впереди, сияя радостной улыбкой, в обществе инспектора – маленького, толстенького человечка с лентой и звездой. Поравнявшись с великосветскими гостями и попечителями, начальница вместе со своим кавалером величественно проследовали к ним, заняв подобающие их рангу места.

Грациозно шествуя мимо начальства, институтки останавливались перед ними парами, отвешивали низкий, почтительный поклон и лишь потом занимали отведенные им места по периметру зала.

Вскоре полонез сменился нежными, волнительными звуками вальса. Кавалеры торопливо натягивали лайковые перчатки, спеша пригласить понравившихся им «дам» из числа старших институток. Минута, другая – и десятки пар грациозно закружили в вальсе.

Вскоре все – институтки в белоснежных платьях, высокопоставленные чиновники с орденскими лентами, офицеры, пажи и юнкера – перемешались в одну огромную, вальсирующую, праздную массу, которая уверенно и неотвратимо охватывала собой все вокруг.

Степан, ослепленный ярким светом многочисленных люстр, растерянно озирался по сторонам, горя желанием поскорее увидеть свою ненаглядную Аннушку или хотя бы ее подругу Александру, в надежде на то, что та поможет ему отыскать любимую в этом нескончаемом водовороте танцующих пар. Пристроившись подальше от вальсирующих, у колонны, он, стремясь унять волнение, в такт очередного, исполняемого оркестром вальса напевал про себя:

отбивая при этом такт носком сапога.

– Вот он где спрятался от нас! – донесся до него радостный голос Александры, стремительно появившейся из-за колонны под руку со своей неразлучной подругой.

Степан, с трудом сдерживая себя, чтобы не осыпать поцелуями оголенную до локтя руку Анны, соблюдая этикет, вытянулся перед девицами в струнку, сделал почтительный кивок головой и лихо щелкнул каблуками, да так, что в зале послышался непередаваемый малиновый звон шпор.

Девушки в ответ грациозно присели в глубоком реверансе.

После этого церемонного раскланивания Степан поочередно коснулся губами нежных ручек Анны и ее милой подруги.

В это время зазвучали волнующие звуки вальса Штрауса «Сказки венского леса». К Александре тут же подскочили юнкер Михайловского артиллерийского училища и белобрысый паж, чтобы пригласить ее на танец. Артиллерист лишь на мгновение опередил пажа и, получив согласие девушки на танец, закружил с ней в вальсе. Видя, что растерявшийся было паж перевел свой взгляд на Анну, Степан, намеревавшийся после довольно затянувшегося почтового романа поговорить с ней с глазу на глаз и наконец-то высказать ей свои чувства, поспешно выпалил:

– Разрешите пригласить вас на тур вальса!

Лицо Анны вспыхнуло румянцем, и она, ни слова не говоря, потупив взор, доверчиво вскинула руку ему на плечо и, обдав нежным, дурманящим ароматом знакомых духов, закружилась с ним в танце, невесомая и пластичная, словно сказочная фея, неожиданно залетевшая на огонек.

– Merci, monsieur, – еле слышно пролепетала она, как только замолчал оркестр.

Степан, взяв девушку под руку, хотел отвести ее к подругам, среди которых, часто обмахиваясь веером, стояла, озираясь по сторонам, Александра, но Анна, смущаясь и краснея, неожиданно заявила:

– Классные дамы запрещают нам на балу ходить под руку с кавалерами и тем паче беседовать!

Она сделала едва заметное движение, чтобы высвободить свою руку, но не тут-то было, юнкер лишь крепче сжал локоть.

– Вы делаете мне больно, – чуть слышно промолвила девушка.

– Я только провожу вас до Александры, – глядя на нее невинными глазами, сказал он. Анна, подчиняясь силе, молча кивнула головкой, и они смело отправились сквозь толпу возбужденных близостью юношей и девушек к ее подруге. Неожиданно на их пути оказался Терентий, который прибыл на бал не из училища, как большинство юнкеров, а из дома. Заметив, что все внимание Степана сосредоточено на Анне и он явно никого не хочет больше замечать, он хотел было пройти мимо, но тот жестом остановил его:

– Ты опять бродишь в гордом одиночестве. Неужели Александра еще не познакомила тебя со своими подругами?

– Ну, где уж мне за тобой угнаться, – многозначительно промолвил Терентий, – ты же увел у сестры самую прелестную подругу, пока я только-только намеревался за ней поухаживать. Вы позволите вашу ручку поцеловать? – обратился он к Анне.

– Какой вы, Терентий, насмешник и шалун, – улыбнулась Анна, протягивая руку.

Терентий прикоснулся к ее ручке губами и сделал неожиданный для влюбленных комплимент:

– А вы прекрасно смотритесь вдвоем! Я с восхищением наблюдал за тем, как вы вальсируете. Да и не только я…

– Что вы! Что вы! – запротестовала девушка, – это кавалер мой так прекрасно ведет! – При слове «мой» Анна вновь вспыхнула, как маков цвет, и чтобы скрыть свое смущение, спряталась за спину вовремя подошедшей подруги.

– Александра, почему до сих пор не познакомили брата со своими подругами?

– Вы знаете, Степан, он уж больно разборчив. Я не раз пыталась познакомить его с нашими девицами на тетушкиных чаепитиях, но одни для него чересчур умные, другие – глупые, а третьи просто не нравятся. А ведь недаром люди говорят – «красота до венца, а ум до конца».

– Пожалуй, я сделаю еще одну, но самую последнюю попытку познакомить тебя с девушкой, которую ты еще и в глаза не видел, – после небольшой паузы сказала Александра, укоризненно взглянув на брата. – Видишь, она стоит одиноко у колоннады?

– Ну вижу, – недовольным голосом ответил Терентий.

– Это новая моя подруга Анастасия. Намедни она переведена в наш институт из провинции и потому пока еще дичится всех наших увеселений. Мне только одной доверяет.

– Как она хороша! – неожиданно заявил Терентий, присмотревшись к девице из-за спины сестры, – черноокая красавица, и, главное, все в ее удивленно смотрящем на мир лице – настоящее, не как у остальных твоих напомаженных подруг. К вам это никаким образом не относится, – добавил он, заметив на лице Анны смущение, – вы, к радости моего лучшего друга, как всегда естественно прекрасны!

– А я тоже успела подружиться с Анастасией, – радостно сообщила Анна, – и могу с полной уверенностью сказать, что для вас, Терентий, она слишком образованна, – лукаво взглянув на юнкера, добавила она.

– И в самом деле, Анастасия владеет тремя языками и читает наизусть «Евгения Онегина» – Пушкина, – заявила Александра, – так что, смотри, не ударь в грязь лицом!

– Я тоже не лыком шит, – вызывающе взглянув на сестру, промолвил Терентий, – поживем, увидим!

– Ну, если ты так уверен в себе, то пошли, познакомлю, – сказала Александра, увлекая за собой брата.

Оставшись наедине с любимой, Степан горел желанием объясниться с ней, но все слова о его беззаветной любви к ней, которые когда-то складно и толково ложились на бумажный лист, застряли у него в горле и он, вместо того чтобы воспользоваться случаем, сконфуженно молчал, то и дело поглядывая на девушку.

Анна тоже чувствовала себя не в своей тарелке и под пристальными взглядами Степана то краснела, то бледнела, и казалось, что между ними, несмотря на довольно продолжительный почтовый роман, так и не будут сказаны те самые важные для обоих слова, которые способны объединить их метущиеся души и горячие сердца в одно целое.

– Познакомьтесь, господин юнкер, – сказала Александра, подходя к влюбленным с прекрасной незнакомкой, – это моя подруга Анастасия.

Девушка изящно склонила свою прелестную головку – и тут же выпрямив ее, одарила Степана томным, нежным взглядом своих черных, как угольки, глаз.

– Степан! – представился он, склонив голову, и щелкнул каблуками так, что резким малиновым звоном отозвались шпоры.

– Господа, вы не забыли о том, что мы на балу? За своими разговорами вы, наверное, не слышите такой прекрасной музыки, – заявила неожиданно Анна, заметив, как загорелись глаза у Степана, и она капризно топнула своей маленькой ножкой, обутой в черную лакированную туфельку.

И в самом деле, за комплиментами и признаниями молодые люди и не заметили, что оркестр наигрывает знакомую, особенно волнующую сердца молодежи мелодию. Что ловкий, необычайно оживленный танцмейстер составлял пары для большой и малой кадрили. Пока они с интересом наблюдали за предкадрильной суетой, царящей в зале, к Анастасии неожиданно подскочил юнкер Михайловского артиллерийского училища.

– Mademoiselle, – произнес он шепелявя, – puis-je vous inviter à la quadrille?[17]

Анастасия явно растерялась, не зная, что ответить, и вопросительно взглянула на Терентия, который ни на кого не обращал внимания, доказывая что-то сестре.

– Merci, monsieur, – покраснев, сказала она, – je promis quadrille à un autre gentleman[18].

Заметив, наконец, что настойчивый михайловец не собирается ретироваться, Степан, окинув его недовольным взглядом, подтвердил слова Анастасии:

– В самом деле, господин юнкер, девушка обещала танец юнкеру Доронину.

При этом он что было сил дернул за рукав Терентия, прошептав ему в самое ухо:

– Ты чуть было не упустил свою черноокую красавицу. – И, указав глазами на удаляющегося михайловца, добавил: – Скажи спасибо Анастасии…

– Mademoiselle, – срывающимся от волнения голосом промолвил Терентий, обращаясь к Анастасии, – я приглашаю вас на кадриль и на все последующие туры.

– Bon, monsieur! – радостно пролепетала девушка и под руку с Терентием уверенно направилась к суетящемуся в центре зала танцмейстеру. Степан, Анна и Александра со своим новым кавалером немедленно последовали за ней.

За кадрилью последовал вальс, затем мазурка, полька и снова вальс, которые перемежались котильонами. Несмотря на духоту и усталость, ни Степан, ни Терентий не пропустили ни один танцевальный тур, чем доставили своим партнершам истинное и незабываемое удовольствие.

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Январь 1913 года

За повседневными делами и заботами рождественские каникулы пролетели как один день, но несмотря на это влюбленные, разделенные многими тысячами верст, словно и не расставались, продолжая свой непрекращающийся роман в письмах. И зная, что почта из Пензы во Владивосток и обратно шла не одну неделю, Степан и Анна успели-таки обменяться несколькими короткими телеграммами. Приехав в Санкт-Петербург и остановившись в доме своего друга Терентия, Степан, зная из последней телеграммы Анны, что она прибудет в столицу следующим январским утром, посетовал другу на то, что долгожданная встреча с любимой, к его большому сожалению, окажется по вокзальному скоротечной.

– Чудак человек, – явно удивился Терентий, – кто же тебе мешает продолжить рандеву в другом месте?

– Не получится, – возразил Степан, – ей в тот же день надо непременно представиться начальнице.

– Но в вашем распоряжении будет же целый день!

– Если бы это было весной или летом, – мечтательно произнес Степан, с нескрываемой тоской глядя в окно, за которым бушевала вьюга. – Не гулять же нам в такой холод по городу, а зайти в кафе или ресторан она ни за что не согласится!

– А я знаю, как тебе помочь, – загадочно взглянув на друга, сказал Терентий.

– Ну говори же! – нетерпеливо воскликнул Степан, – не тяни резину.

– Пригласим твою недотрогу на тетушкино чаепитие!

– Но, насколько я знаю, твоя тетушка твердо блюдет великосветские правила и не позволяет невинным девушкам оставаться наедине с мужчинами…

– А мы с Александрой организуем чаепитие в тесном дружеском кругу. Я приглашу Анастасию, сестру своего ухажера, и там разберемся, я думаю!

– Разве твоя пассия уже успела приехать? – удивился Степан.

– А она и не уезжала, – ответил Терентий, – родители Анастасии – мелкопоместные дворяне, не очень-то жалуют свою красавицу дочь. На каникулах, узнав от Александры, что она осталась в институте, я решил продолжить наше рождественское знакомство. Сначала пригласил ее в Мариинку, ей там очень понравилось. Потом сходили в Александрийский театр на повторение какого-то бенефиса. Представляли какую-то дикую драму с свирепыми возгласами и несколько водевилей с харчевенными остротами, вызывающими громкий смех и одобрение публики.

А однажды я пригласил Анастасию в ресторан, но она, сославшись на то, что у нее нет вечернего платья, наотрез отказалась. Мне кажется, что я ей нравлюсь. Но, к сожалению, ее провинциальная дурь не дает развиваться нашим отношениям…

– Ты любишь Анастасию? – неожиданно спросил Степан.

– В любовь к женщине нельзя не верить, особенно и в наши лета. Это высокое и искреннее чувство. И я по-хорошему завидую твоей истинной, безоглядной любви. Понимаешь, как только я решил познакомить Анастасию с родителями, maman, узнав подробности о ней от Александры, запретила мне и думать о будущей женитьбе на ней. Я до сих пор почти дословно помню ее отповедь:

«Поверь мне, супружество не заключается в голубых или черных глазах, которые волнуют твою молодость, – взволнованно начала она, – женитьба – самый важный поступок сознательного человека, нечто вроде торжественного объявления о внутренних убеждениях. Женитьбой своей ты как бы доказываешь, признаешь ли порядок общественных обязанностей или подчиняешься безумному учению общего нелепого равенства, которое пытается насаждать у нас демократическая Европа. Скажу больше. Тебе еще рано думать о браке, ибо ты совершенно не знаешь женщин, не знаешь настоящей любви. То, что ты испытываешь к Анастасии, – это не любовь, это, скорее всего, влюбленность, влечение молодого здорового организма, которое очень быстро проходит. Настоящую любовь тебе может открыть только женщина нашего круга, женщина воспитанная, светская, тонкая и только в браке, Богом в церкви благословенном. Ты молод и красив, я не раз замечала в театре и в гостях, что на тебя обращают внимание женщины, так люби, пока ты молод, но только не делай глупостей. Помни, что любовь – роскошь жизни, и только долг перед высшим обществом составляет ее необходимую потребность!»

Хорошенько все это осмыслив, я понял, что maman, как всегда, права! И пока Анастасия будет мне интересна, я буду с ней!

– Значит, когда Анастасия тебе разонравится, ты ее бросишь?!

– Не знаю, – признался Терентий, – не я первый, не я последний. Не всем же, как ты, от любви мучиться.

– Тогда найди в себе силы порвать с ней! – убежденно воскликнул Степан, – ведь если она влюбится, то твое предательство станет для нее настоящей жизненной трагедией…

– Но надо же с кого-то начинать познание женщин, – прервал друга Терентий, – ведь они для того и сотворены, чтобы мужчины их любили, восхваляли, дрались на дуэли и обожествляли, посвящали им стихи и делали открытия, и под их пленительным влиянием непременно делали глупости.

– С такими взглядами жить легче легкого, – заметил Степан, – и насколько, если не секрет, продвинулись твои познавания?

– Было дело, – загадочно ухмыльнулся Терентий, – помнишь горничную нашу, красавицу Танюшку? Она давно на меня заглядывалась…

– Но это же гадко, гадко! – возмутился Степан. – Ну и как? – тут же с любопытством спросил он.

– Неописуемо, – закатил глаза Терентий.

– И что же теперь будет?

– Узнав об этом, отец предупредил меня, чтобы я никому, даже матери об этом не говорил. И если Танюшка понесет, то он непременно обеспечит ей богатое приданое и женит на каком-нибудь богатее или чиновнике. Отец признался мне, что сам впервые познал любовь с бабушкиной горничной, и что после их продолжительной связи в провинции родился ребенок, мой единокровный брат Иван, который уже закончил гимназию и пошел вольноопределяющимся в армию. Служит где-то под Варшавой.

– Да-а, – задумчиво произнес Степан, – богатая в вашей семье история. А что после всего произошедшего будет с Анастасией?

– Все будет, как и прежде, – легко, особо не задумываясь, ответил Терентий, – сейчас предупрежу тетушку о предстоящем завтра чаепитии и обрадую Александру, а то она засиделась в одиночестве дома. А завтра утром встретим твою Аннушку – и с вокзала сразу на Литейный.

Тетушка будет нам рада. Чаепитие с юнкерами ей нравится больше, чем с гражданскими штафирками, – добавил он и направился в прихожую к телефону, напевая:

Для встречи Анны, прибывающей на вокзал утренним пензенским поездом, друзья выехали пораньше. За полчаса до прибытия пассажирского состава они уже были на привокзальной площади.

– Ты иди встречай свою кралю, а я покараулю сани. А то пензенские купчишки понабегут да запросто перекупят нашего «ваньку».

Степан по привычке осенил себя офицерским крестом – проверил кокарду на шапке, правый и левый погон, до блеска начищенную бляху ремня – и только после этого, махнув рукой Терентию, неторопливо соблюдая дворянское достоинство, направился в зал первого класса.

После объявления о прибытии пензенского поезда Степан, лихо позвякивая шпорами, вышел на перрон.

– Где остановится вагон первого класса? – спросил он, подозвав носильщика.

– Здесь, барин, – указал тот на обычное место остановки вагона.

– Быстро донесешь чемоданы барышни – получишь гривенник, – пообещал юнкер.

Подав короткий сигнал, паровоз остановился.

Первым из вагона вышел важный генерал, которого сразу же окружила многочисленная свита. Пытаясь по окружению узнать, что это за начальство, Степан чуть было не упустил Анну. Сойдя со ступенек вагона, девушка нетерпеливо озиралась по сторонам. Он даже не сразу ее узнал. Кокетливо одетая набок шляпка, выглядывающая из-под распахнутой норковой шубки, серая кофта и в цвет шубки муфта, в которую она то и дело совала озябшие руки, – все это мало соответствовало тому наряду, в котором Степан провожал Анну на рождественские каникулы. Только ее прелестное личико, которое несмотря на мороз было бледненьким и немного растерянным, словно взывало в отчаянии: где же ты, мой дорогой и единственный!

– Я здесь! Я здесь, Анна! – крикнул что было сил Степан и, расталкивая заполняющую перрон толпу, ринулся к ней.

– Как долго я ждал встречи с вами! – воскликнул радостно юнкер, прорвавшись наконец к девушке, окруженной чемоданами и шляпными коробками.

– Я тоже думала о вас, – обрадовалась Анна, протягивая ему свою озябшую руку.

Степан осторожно взял ее холодную ладошку и нежно поднес ее к своим пересохшим, горящим от волнения губам.

– Какие у вас горячие губы, – озорно сверкнула своими бирюзовыми глазами девушка, торопливо пряча руки в муфте.

– Носильщик! Бери поскорее чемоданы и за мной! – деловито приказал он и, взяв Аннушку под руку, поспешил на привокзальную площадь, где уже, как и полагал Терентий, не было ни одних свободных саней.

– На чем же мы теперь поедем в Смольный институт? – спросила девушка, недоуменно озираясь вокруг.

– А мы не поедем в Смольный! – заявил Степан, загадочно улыбаясь.

– А куда же мы поедем? И, главное, на чем? – с любопытством зыркнула на него своими голубыми глазищами Анна.

– Карета подана, – широким жестом указал юнкер на просторные сани, устланные меховой полстью.

При этих словах полсть зашевелилась, из-под нее по-медвежьи неуклюже вылез Терентий.

– С прибытием, дорогая Аннушка, в стольный град! – радостно воскликнул он, – садитесь побыстрее, а то тетушка явно нас заждалась!

Степан, хорошенько укрыв овчиной Анну, уселся рядом с другом и как можно более грубым голосом приказал «ваньке»:

– Гони на Трубную. Прокатишь с ветерком, серебряный рубль получишь!

В жарко натопленной гостиной дорогих гостей уже с нетерпением ждала хозяйка и ранее прибывшие гости: Александра со своим длинным, худосочным студентом и Анастасия.

Девицы после многочисленных поцелуев и восклицаний уединились в гостевую комнату, чтобы сделать туалет, а мужчины вместе с тетушкой расположились возле огромного камина.

– Как живете-можете, господа юнкера? – спросила хозяйка, пристально взглянув на Терентия. – Что же это ты, племянничек, за все каникулы ни разу носа ко мне ни казал?

– Понимаете, тетушка, каникулы на то и дадены, чтобы отдохнуть от начальства и многочисленных наставников, – ответил благодушно он, – да и не дети мы уже. Потребности немножко другие, шанежками да конфетками нас уже не заманить.

– Да, вижу, что подросли за год. За девицами ухаживаете. Знаю, что тебе, Терентий, нравится бедная, но вполне достойная девушка. Так что ж? Это только доказывает, что ты молод, что тебе любить надо, а любишь ты Анастасию потому, что она кстати подвернулась. Любовь – чувство безотчетное, существующее почти всегда вопреки рассудку. Поэтому я прошу тебя быть с ней всегда тактичным, не переходя традиционные в нашем кругу условности. А о женитьбе и не заикайся! Пока училище не закончишь и в офицеры не выйдешь, забудь об этом! Это не я тебе говорю, а закон ваш воинский…

– Здравствуйте, дорогая моя тетушка! Мы так рады видеть вас! – радостно воскликнула Александра, вбегая в гостиную. Обняв раскрасневшуюся от огня Веронику Александровну, она принялась ее целовать, шутливо приговаривая: – Это за папу! Это за маму! Это за Терентия и его друга! А это за всех нас – шерочек-машерочек!

Еле отбившись от поцелуев племянницы, тетушка широким жестом пригласила гостей к столу, обильно уставленному фамильной серебряной посудой и богемским хрусталем.

Все чинно сели за длинный стол, накрытый розовой в белых узорах шелковой скатертью, на которой шумел, пуская густые пары к высокому потолку, большой медный самовар и стояли сливки, свежесбитое масло и разные домашние булочки и печенья. В хрустальных вазах возвышались груды свежих и засахаренных заморских фруктов. В серебряных вазочках яркими обертками пестрели конфеты. Все было, как всегда, и все было сытней и богаче, чем обычно. Тетушка не жалела для своих племянников и их друзей ничего, лишь бы они почаще навещали ее, бездетную одинокую женщину, которая всю свою нерастраченную материнскую любовь отдавала теперь молодежи.

Разговор за столом в основном шел о каникулах. Александра взахлеб рассказывала, как она с Владиком, своим длинным ухажером, посетили Александрийский театр, в котором представляли какую-то иностранную комедию с дикими воплями и несколько водевилей с площадными остротами, вызывающими громкий смех и крики публики.

– Мне на этом представлении было, разумеется, очень скучно. От нечего делать я начала рассматривать сидевшие передо мной в креслах лица и с удивлением заметила Веронику Лаврентьевну, нашу классную даму, рядом с каким-то пехотным офицером. Они о чем-то весело болтали, размахивая руками и ни на кого не обращая внимания. Меня явно покоробили эти ее явно не светские манеры, к которым она нас так упорно приучает…

– А мне удалось побывать на спектакле гастролировавшего в Пензе театра Чарского, – нетерпеливо перебила подругу Анна, – показывали «Свадьбу Кречинского». Не ожидала, что мне так понравится. Весь спектакль артисты держали публику в напряжении. То любуешься на Кречинского, то переживаешь за Лидочку. Очень мне понравилось, как режиссёр передал внутренний конфликт героя. В спектакле сочетается комедия и драма с глубоким смыслом. Откровенно признаюсь – смотреть по сторонам времени не было…

Непривычная к шумным компаниям, Анастасия скромно молчала, то и дело бросая на Терентия многозначительные взгляды.

– Мы, тетушка, пойдем в залу, помузицируем, – предложил Терентий.

– Ваше дело молодое, – согласилась хозяйка, – а мы с Сашенькой и ее милым дружком здесь еще почаевничаем.

Когда друзья подошли к пианино, Анастасия, загадочно взглянув на Терентия, спросила:

– Если вы, господа, не против, то я попробую немного помузицировать.

– Просим!

– Просим! – почти одновременно воскликнули Терентий и Анна.

– Песня про Марусю, – тихо объявила Анастасия и, сев за пианино, проиграла несколько медленных вступительных аккордов, потом, резко набирая темп, чистым, несколько печальным голосом запела:

Голос Анастасии оборвался на самой низкой ноте и затих. От бури чувств, вызванных пронзительной песней, в покрасневших глазах девиц застыли слезы, и они, явно обеспокоенные своим внешним видом, не сговариваясь поспешили прихорашиваться в дамскую комнату.

Юнкера уже не раз слышали этот романс с грампластинки, которую в свободное время крутили на граммофоне господа «корнеты», и потому песня эта не вызвала у них каких-либо особых чувств.

– А я и не знал, что у Анастасии такой чудный голос и прекрасная манера исполнения, – заметил Терентий, когда девушки скрылись за дверью, – с таким голосом из нее бы прекрасная артистка вышла.

– Не спорю, она пела прекрасно! – согласился Степан, – плохо только, что ты так и не понял, что она пела для тебя! И пела с намеком!

– С чего это ты взял? – спросил удивленно Терентий.

– Ну, право, ты меня поражаешь своей непробиваемостью, – обозлился на непонятливого друга Степан, – ведь она не зря всей душой, всем сердцем пела тебе этот трагический романс!

– Ты думаешь, если я ее брошу, то она наложит на себя руки? – спросил обескураженно Терентий.

– Не знаю! – пожал плечами Степан, – могу только посоветовать – скорее беги к Анастасии и не отходи от нее ни на шаг!

– Что это с вашим другом случилось? – удивленно спросила Анна, проходя в залу, – мы только причесаться успели, как в комнату вбегает Терентий и, запоздало извинившись перед нами, начал, многозначительно глядя на меня, что-то нашептывать Анастасии. Чтобы оставить их тет-а-тет, мне пришлось удалиться.

– Вы сегодня особенно восхитительны! – радостно воскликнул Степан, пропустив мимо ушей ничего не значащий для него вопрос, – как вы прекрасны!

– Вы не осуждаете меня?

– За что?

– За то, что мы остались одни!

– Я преклоняюсь перед вами!

– Если бы еще несколько месяцев назад мне сказали, что я способна остаться наедине с мужчиной, я бы расценила это как чудовищное оскорбление!

– Я счастлив, что именно у вас возникло такое внимание ко мне.

– После моего рассказа о нашем почтовом романе бабушка моя Неонила Андреевна раскрылась с такой стороны, о которой я даже не подозревала. Она призналась мне, что в девичестве тоже в тайне от родителей переписывалась с юным корнетом, который пошел добровольцем в Болгарию и погиб, освобождая наших братьев-славян от турок. Уж сколько слез она пролила, прежде чем вышла замуж за моего дедушку Александра Евграфовича. Это она посоветовала мне продолжить знакомство с вами!

Сегодняшней нашей встречей тет-а-тет я дала такой резкий повод к осуждению, что мне теперь никого не страшно, даже моих родителей.

– Вы удивительное создание!

– Странно, но я почему-то так доверяю вам. И мне почему-то кажется, что в тот первый раз мы встретились не случайно.

– Не случайно! Конечно не случайно! Ведь все наше будущее уже предопределено в Великой книге судеб.

– Мне почему-то хочется сейчас петь, танцевать, говорить глупости…

Видя, что при этих словах раскрасневшееся личико Анны приблизилось к его лицу, а ее лучистые светло-голубые глаза, в которых искрилась счастье, встретились с его глазами, Степан, набравшись смелости, чмокнул ее в щеку.

– Ничего страшного! – удивленно воскликнула девушка, испуганно вскинув голову, – а бабушка мне говорила, что у слабой девушки от крепкого мужского поцелуя кружится голова и подкашиваются ноги. Я, наверное, снова говорю глупости, – опустив долу свои невинные глаза, добавила Анна.

– Благодарю Бога, что имею прекрасную возможность их слушать!

– А у меня последнее время предчувствие скорой смерти! – неожиданно заявила Анна, – или должно случиться что-то очень ужасное в мировом масштабе…

– Все в руках Господа нашего, – философски заметил Степан, не отрывая влюбленного взгляда от девушки.

– А еще мне часто снятся какие-то конники, которые проносятся мимо моего окна и машут саблями, словно предвещая что-то страшное, наетвратимо надвигающееся на меня. Бабушка говорила мне, что такое – к беде.

– Все это бабушкины сказки, – улыбнулся юнкер, – но в случае чего знайте, что у вас есть защитник, готовый по первому вашему зову сразить в поединке любого врага!

– Вы мой рыцарь! И под вашей надежной защитой я хочу, позабыв обо всех предчувствиях и страхах, веселиться, музицировать, ходить в театры!

– Повелевайте, о дама моего сердца! Ваши желания для меня – закон! – довольно самоуверенно заявил Степан и, немного подумав, добавил: – При первой же возможности буду счастлив пригласить вас на выступление Плевицкой, самой модной певицы Петербурга. Говорят, что сам царь частенько приглашает ее на концерты в Царское Село…

– Ах, как это прекрасно с вашей стороны! – обрадованно воскликнула Анна. – Я так мечтала увидеть Надежду Плевицкую – моего звонкоголосого кумира! Когда-то я слышала от своей старушки-няни сказку, в которой добрая фея кропит людскую толпу живой водой, и те, на которых попадают брызги, становятся счастливцами. То же самое можно сказать и о таланте Плевицкой, живительные брызги которого кропят самую разнообразную публику, заставляя сердца людей биться учащенней, в такт песенных сказаний певицы. В ее таланте есть та божия искра, благодаря которой она захватывает и покоряет даже самую чопорную великосветскую публику. Я читала в одной из газет, что сам Государь император прослезился, услышав ее песню про ямщика, сказав: «От этой песни у меня сдавило горло». Когда нет поблизости воспитательниц, мы частенько слушаем Плевицкую, но, к сожалению, лишь только с грампластинок. И я буду безмерно вам признательна и благодарна, если вы сделаете мне счастье и позволите воочию наслаждаться искусством моего кумира!

– А мне посчастливилось в годы моего далекого кадетства побывать на концерте «курского соловья» – так Плевицкую называют в народе, – сделав ударение на словах «далекого кадетства», прихвастнул Степан. – И в самом деле песни в ее исполнении то зовут пуститься в пляс, то наизнанку душу выворачивают!

– Как вы замечательно сказали! – воскликнула Анна, радуясь тому, что дорогой ей человек думает так же, как и она. – Меня особенно трогают за душу ее народные напевы, в которых звучат задор, лихая удаль и задушевная, тихая печаль. И неудивительно, что мне запомнился и полюбился прелестно-печальный романс в ее исполнении…

Анна, откинув назад голову, почти не глядя на клавиши пианино, заиграла знакомую мелодию, которую Степан слышал на концерте в Омском дворянском собрании во время сибирской гастроли знаменитой певицы.

Вслед за первыми аккордами, придавшими мелодии минорный настрой, послышался набирающий силу чистый и звонкий голос девушки:

С последними аккордами в зале наступила звонкая тишина. Анна, явно впечатленная грустным романсом, сидела с поникшей головой.

Степан неожиданно почувствовал, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он ранее за собой не знал. Он глядел на печально склонившуюся над пианино девушку, и в душе его произошло что-то новое и необычное. Он как бы был счастлив, но в то же время ему было почему-то грустно. Казалось бы, юнкеру не подобает оплакивать несчастную девицу из песни, но тогда почему в горле его застрял комок, а на глаза навернулись слезы? Быть может, в этих неожиданных чувствах и заключается настоящая любовь к этой прелестной девушке с чарующими голубыми глазами, чистым и звонким голосом? Именно поэтому ему искренне нравится не только ее прелестное личико и ладная фигура, но и ее довольно разумные суждения о жизни и людях, и, конечно же, ее задушевное пение, как, впрочем, и все, что она делает.

– Что с вами, дорогая моя Аннушка? – спросил Степан, с трудом сдерживая слезы.

– Чайку жалко, – по-детски всхлипывая, ответила она, – наши машерочки после прослушивания этого романса на граммофоне ревмя ревут.

Только тщательно поработав платочком и припудрив носик, Анна, приподняв голову, с любопытством взглянула на Степана.

Заметив устремленный на нее всёпонимающий и печальный взгляд его покрасневших глаз, она еще раз подумала о том, что он думает и чувствует так же, как и она. Это умозаключение вселило в ее истомленное ожиданием любви сердце надежду на возможное их счастливое совместное будущее. Она еще не приняла определенного решения, но рациональный женский ум, сдерживая то и дело воспламеняющиеся чувства, холодно анализировал их бурно развивающие взаимоотношения.

«Он благородный, честный, порядочный, умеет себя держать. Через год с половиною станет блестящим офицером, возможно, выйдет в гвардию. Это прекрасно в мирное время. А если начнется война? Ведь всем известно, что на войне офицеры должны умирать, ибо без этого не будет победы, – она серьезно посмотрела на Степана. Ей отчего-то стало его жаль. – Но это же его офицерский долг, – подумала она, – умереть за Бога, Царя и Отечество». О чем-то подобном она не раз слышала от Александры, которая с придыханием рассказывала ей о своем брате Терентии, мечтавшем непременно выйти в гвардейские офицеры, и если понадобится, то и умереть за Государя императора. «А что в случае гибели Степана буду делать я?» – эта тревожная мысль весь день не давала Анне покоя.

Воспитанный в православных традициях, Степан любил чисто. Ни одна греховная мысль не прорезала его мозг. Анна была для него не только красавицей и сладкогласой певуньей, но и умной, целомудренной и чувственной девушкой, которая зачастую несколько прохладно воспринимала его ухаживания и этим только усиливала остроту его чувств, доводила любовь к ней до экстаза. В глубине души он все больше и больше осознавал, что никого кроме Анны больше уже не полюбит, и если она не ответит ему взаимностью, то жизнь его непременно будет загублена навсегда…

– Ты не забыл, что к вечеру нашим девушкам надо непременно быть в институте, – оторвал Степана от грустных мыслей Терентий, – а нам в училище! Одевайтесь, господа! Я уже послал лакея за «ваньками».

Пока молодежь одевалась и прихорашивалась, к подъезду подкатила пара легких санок лихих петербургских «ванек». Усадив Анну в передние сани, Степан заботливо укрыл ее медвежьей полстью.

– С ветерком довезешь до Смольного института, дам полтинник, – пообещал он вознице, и сани помчались, вздымая снежную пыль. В зимнем сумраке промелькнули Литейный проспект, Шпалерная улица и Смольный собор…

Простившись у подъезда Смольного института с девушками, юнкера с чувством выполненного долга забрались в сани и, облегченно вздохнув, помчались сквозь заснеженный и морозный Петербург в свою Славную Школу.

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Февраль 1913 года

Степан, помня о желании Анны непременно побывать на концерте «курского соловья», каждодневно следил за газетами, и как только там появилось объявление, что «концерт единственной в своем жанре, известной исполнительницы русских бытовых песен Н. В. Плевицкой из Москвы имеет быть в зале Тенишевского училища в воскресенье 18 февраля, с ценою местам от 80 копеек», схватил Терентия за руку и начал ее трясти, то и дело повторяя:

– Ты мне друг или нет? Друг или нет?

– Ты же прекрасно знаешь, что я готов за тебя в огонь и воду!

– Тогда достань мне два билета на Плевицкую!

– Проси все, что хочешь, только не это, – неожиданно заупрямился Терентий, – у нас дома целый скандал случился, когда отец отказался идти на поклон к антрепренеру Плевицкой, ибо другим путем заказать места было просто невозможно. Ты знаешь, какой ажиотаж поднялся вокруг этой певицы после ее концерта в Царском Селе, куда она была приглашена самим Государем императором. Все высшее общество Петербурга устремилось в Тенишевское училище. Отцу только через своего сослуживца, флигель-адъютанта Двора удалось заказать пять мест в партере на себя, maman, Александру, Анастасию и меня…

– А ты уже сообщил Анастасии о концерте? – нетерпеливо уточнил Степан.

– Нет!

– И не сообщай!

– Но как же?

– Если ты мне настоящий друг, то должен уступить, – умоляюще глядя в глаза Терентия, промолвил Степан, – я обещал сводить Анну на концерт ее кумира. От этого зависит моя дальнейшая судьба!

– Ну, что с тобой сделаешь, идите вместо нас, – сдался наконец Терентий, – а то ты последнее время от своей влюбленности прямо малахольным стал, еще руки на себя наложишь.

– Спасибо, друг! Я этого никогда не забуду! – радостно воскликнул Степан и, облапив Терентия, чмокнул его в лоб.

Всю неделю перед концертом Степан, позабыв обо всем на свете, штудировал учебники, чтобы получить высший балл, первым тянул на занятиях руку, бесстрашно преодолевал на своем жеребце самые сложные препятствия, в общем, был самым прилежным юнкером в эскадроне, лишь бы в воскресенье его непременно отпустили в отпуск.

Степан и Анна прибыли к подъезду Тенишевского училища за четверть часа до начала. Зал, поднимавшийся крутым амфитеатром, был переполнен, везде стояли дополнительные стулья, студенческая молодежь сидела на ступенях и стояла в проходах. Степан с трудом нашел свои кресла в пятом ряду партера. К его удивлению, цены на билеты в отличие от рекламы в газете выросли многократно. Но даже несмотря на это, ему с трудом удалось получить билеты. И когда он, красный от духоты и волнения, предстал перед дамой этаким победителем над алчным антрепренером, Анна заслуженно одарила его радостным и многообещающим взглядом.

И вот под несмолкающие овации и крики «браво» на сцену вышла высокая стройная женщина с широким скуластым лицом, курносая, с быстрыми раскосыми глазами. Вместо привычного крестьянского сарафана на ней изящно сидело длинное, серое с зелёным, вечернее платье со шлейфом, волосы ее были гладко зачёсаны и уложены на затылке в большой темный пучок. Она неловко поклонилась на аплодисменты и внимательно осмотрела публику, словно оценивая про себя, какие песни могут ее раззадорить, а какие вызвать сострадание.

– Я ожидала увидеть её в народном костюме, сарафане или в кокошнике, – восторженно прошептала Анна, наклонившись к Степану, – такое представление у нас сложилось после её граммофонных пластинок, а она прелестно выглядит и в любом наряде.

И в самом деле, когда Плевицкая запела, все вокруг, будто по мановению волшебной палочки, исчезло – и зал, и сцена, и сам амфитеатр. Осталась только магия необыкновенно красивого, грудного, мягкого голоса, не сильного, но заставляющего внимать каждому его звуку. При первых аккордах лицо певицы сразу же преобразилось. Великая сила искусства сделала ее красавицей, зажгла вдохновенным огнем глаза, придала необыкновенную грацию движениям. Широкая улыбка, истинно русские интонации речи, таинство поэзии принесли в зал свежесть цветущих полей, шумящих под вольным ветром рощь и необозримых лесов.

Ее переливчатый голосок завораживает с первых нот, и тогда уж не было важно, как она выглядит.

Особое впечатление на Степана произвела песня «По старой Калужской дороге», которую он тогда впервые услышал. Исполнение Плевицкой так хватало за душу, что он невольно реагировал на каждую её интонацию, каждый её жест. Когда певица произнесла: «Стой! – крикнул свирепый разбойник!» – весь зал, а с ним Степан и Анна вздрогнули почти одновременно. А ведь она не кричала – только произносила это слово «Стой!» чуть громче предыдущих и подчеркивала его жестом – рукой, взметнувшейся вверх. Но вкладывала в это столько страсти и зловещего смысла, что мороз шел по коже от предчувствия надвигающейся трагедии.

Как завороженные слушали влюбленные Плевицкую. Звонкое ее пение переходило в говор, говор – в речитатив, речитатив поднимался безудержным бабьим криком. Но все было высшим сплавом искусства. Необыкновенной силой веяло от ее стройной, крепкой фигуры, блестящих и печальных глаз…

Анне было очень интересно увидеть реакцию Степана на трагически прозвучавшую песню о разбойнике. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он глубоко тронут исполнением великой певицей этой народной баллады. При ее последних словах юнкер так сжал ее руку, что она чуть было не вскрикнула от боли. Заметив это, он, виновато взглянув в глаза Анны, взял ее покрасневшую от чрезмерного пожатия ладонь и нежно поцеловал. После этого до самого окончания концерта уже не выпускал ее пышущую жаром ладонь из своей руки, боясь даже пошевелиться.

Анна, чувствуя нервное возбуждение юнкера, все оставшееся до окончания концерта время думала о том, что он явно попытается сказать ей что-то важное и возможно даже – попытается объясниться. Ее рациональный женский ум метался в поисках оптимального ответа, долженствующего и дать понять Степану, что он ей не безразличен, и в то же время, сославшись на младость, оттянуть помолвку до выхода его в офицеры.

Они вышли после концерта на улицу вместе с разношерстной публикой, объятой восторгом и громко обсуждающей свои впечатления, свернули на пустынную в этот поздний час набережную Фонтанки.

Остановившись у парапета, Степан взял в свои руки пышущую жаром ладонь Анны и нежно ее поцеловал. После этого взглянул ей в глаза и, увидев в них смущение и радость, стал на одно колено и глухим от волнения голосом провозгласил:

– Я люблю вас, Анна! Без вас мне жизнь не мила.

Несмотря на то что Анна была уверена в том, что Степан скажет ей после концерта какие-то важные слова, но его коленопреклонение и твердо произнесенные слова о любви вдруг вызвали у нее легкое головокружение. У девушки перехватило дыхание, а глаза наполнились слезами умиления.

– Вы тоже мне нравитесь, но…

– Я понимаю, что вы еще слишком молоды, чтобы сделать мне счастье, – перебил смущенную девушку юнкер. – Я знаю о строгостях, царящих в Смольном институте, и готов подождать, пока вы закончите свою учебу! Но и вы дайте мне слово, что будете ждать меня!

– Я буду ждать вас! Знайте, что кроме вас мне никто не мил! – возбужденно воскликнула Анна, в глубине души довольная, что ей не пришлось объяснять любимому человеку о необходимой отсрочке их предстоящей помолвки.

Степан поднялся с колена и в знак любви и согласия еще раз поцеловал ее руку.

Со второго года учебы самым главным для «корнетов» Славной Школы стал вопрос о выборе полка, в котором предстояло служить. При этом имели значение не только успеваемость и старшинство баллов, но и семейные традиции, финансовые возможности, и даже привлекательность полкового мундира.

– Господа юнкера, до конца февраля вам необходимо письменно указать три полка, желательных для производства, – объявил однажды на построении командир эскадрона полковник Митин. – Это необходимо военному ведомству в целях распределения в полках имеющихся офицерских вакансий. Я прекрасно понимаю, что выбор полка для многих из вас оказывался вопросом не совсем легким, поэтому советую вам, господа, не торопиться, и прежде чем решите принять окончательное решение, посоветуйтесь с родными и близкими. Это не относится к тем из вас, кто по семейным или иным обстоятельствам сделал этот выбор уже давно и точно знает, в какой полк он будет кандидатом.

Напоминаю вам, что желающие выйти в гвардию во время пасхальных каникул должны явиться в соответствующие полки и представиться обществу офицеров, с тем чтобы получить благоприятный ответ от полкового адъютанта. И в дальнейшем только от ваших успехов в учебе будет зависеть прямое производство в гвардейский полк.

Те же из вас, кто не связаны ни с одним из полков и руководствуются только: местом стоянки, боевым прошлым полка, обществом офицеров, и, наконец, формой одежды, пишите, как есть. В этом случае все будет напрямую зависеть от старшинства полученных вами баллов.

Для армейских франтов я хочу особо отметить, что носимая форма для молодого человека имеет, конечно, какое-то значение, но я думаю – не главное. В вопросе этом вы, господа, имеете в виду главным образом парадную форму, совершенно забывая, о том, что ее-то, благодаря постоянным походам и временным стоянкам, кавалеристы надевают три-четыре раза в год, а остальное время ходят в защитных походных мундирах, почти одинаковых во всей кавалерии. Так что подумайте хорошенько об этом на досуге и выбирайте полк своей жизни раз и навсегда, руководствуясь более вескими причинами, ибо «летунов» в кавалерии не любят!

Степан для себя уже давно решил, что не выйдет в гвардию и не отдаст свою жизнь придворным балам и парадам. Частенько бывая в доме Терентия, отец которого командовал гвардейским кавалерийским полком, он прекрасно знал, как в увеселении и праздности проводят свободное время гвардейские офицеры полка, тратя на это огромные средства.

Вспомнив о напутствии отца перед отъездом из отпуска в училище, Степан окончательно решил служить на Дальнем Востоке.

Оставалось только выбрать, в какой записаться полк. На Дальнем Востоке кавалерийскими были в основном казачьи полки, бригады и дивизии, но Степану, воспитанному на лучших армейских кавалерийских традициях, «конный казак» казался уже слишком диким и необузданным. И он остановился на единственной на Дальнем Востоке кавалерийской регулярной части – драгунском Приморском кавалерийском полку, о котором он знал из рассказов отца, утверждавшего, что знамя и драгунский штандарт этого легендарного полка овеяны боевой славой Китайского похода и Русско-японской войны.

«Только вот как воспримет это мое решение Анна, – удрученно подумал он, – ведь дочь губернского предводителя дворянства, наверное, будет огорчена моим выбором. Может быть, пока еще есть время сказать ей об этом и расставить все точки над «i»?»

Эта мысль долго не давала Степану покоя. Он искренне хотел рассказать любимой о своем решении, а если понадобится, привести ей самые веские доводы, но настоять на своем, и в то же время боялся, что Анна ни за что не захочет менять свою родную Пензу на Дальневосточный гарнизон, и непременно спросит, почему он не записался в Пензенский запасной кавалерийский полк?

Так и не решившись рассказать Анне о своем выборе, Степан, к великому удивлению многих своих товарищей, записался в драгунский Приморский полк.

– Это же на самом краю земли! – с сожалением говорили одни.

– Да драгуны – это-же всего лишь пехота, посаженная на лошадей, – говорили другие.

А Терентий, узнав о решении друга, достал из кармана «Памятную книжку для офицеров» и, скептически глядя на друга, зачитал:

– У драгун Приморского полка – фуражка с верхом оранжевого цвета, околыш темно-зеленый. Верхний и средний кант на фуражке – темно-зеленые, нижний – оранжевый. Папаха серая. Суконный верх мундирного цвета, обшитый крестообразно и по кругу золотым галуном. Спереди на папахе кокарда и над нею золотой знак отличия. Китель защитного цвета, вицмундир черный. Рейтузы, галифе – синие с желтым кантом. Шашки обыкновенные офицерские.

Парадная форма: каски драгунского образца с черным плюмажем. Мундир темно-зеленого цвета драгунского образца с золотым тишкетным шнуром и золотыми эполетами. Сабли – кавалерийского образца.

– Ты только подумай, что за мундир! – воскликнул он. – Папаха еще куда ни шло: можешь носить волчью. Но галифе с желтым кантом! Ну прямо, как у казаков!

Огорчению сослуживцев, записавшихся в основном в кавалергарды, гусары и уланы, не было пределов. Особенно переживал Терентий, которого вместе со Степаном ротмистр Панаев уговаривал записаться в Ахтырский гусарский имени Дениса Давыдова полк, где командирами эскадронов были его старшие братья. Он в таких восторженных выражениях рассказывал юнкерам о бьющей ключом жизни своего легендарного полка, что Терентий вопреки пожеланию отца, намеревавшегося вывести его в гвардию, записался именно в гусары. Только Степан, сколько его ни уговаривали, своего решения так и не изменил. Он лишь откровенно признался другу, что боится сказать о своем окончательном решении Анне.

– А ты ей ничего не говори, – недолго думая предложил Терентий.

– Но рано или поздно она спросит у меня об этом – и мне придется все рассказать. А я, как ты прекрасно знаешь, не привык лгать, – ответил Степан.

– А ты в своей записке все три полка указал? – спросил неожиданно Терентий.

– Нет! Только Приморский!

– Тогда после Приморского напиши Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк! Скажешь, что записался в Пензенский запасной кавалерийский полк. А после Преображения Господня скажешь, что вакансия оказалась только в драгунском Приморском полку!

На том друзья и порешили.

Красное Село. Июнь – август 1913 года

– Из Главного штаба пришли списки вакансий для нашего выпуска! – громогласно объявил вахмистр Школы Демченко на утреннем построении.

– Дождались!

– Наконец-то!

– Скорей бы Преображение Господне! – послышались со всех сторон возбужденные голоса «корнетов».

– Тихо, господа «корнеты»! – прозвучал негромкий голос «земного бога», и шум сразу же стих. – После утреннего чая взводных вахмистров прошу зайти ко мне за копиями списков для предварительной разборки вакансий в соответствии со званиями и старшинством баллов.

Перед началом занятий взвод под командованием вахмистра Пашкова собрался в классе. «Корнеты» шумно переговаривались, с нетерпением погладывая на дверь, где с минуты на минуту должен был появиться вахмистр Школы Демченко с долгожданным списком.

При появлении вахмистра Школы юнкера соскочили со своих мест и толпой ринулись к нему.

– Господа юнкера! Смирно! – раздался отрезвляющий толпу голос Демченко. – Всем оставаться на своих местах! Я буду вызывать вас в соответствии со званиями и старшинством баллов.

Дождавшись, пока юнкера рассядутся по своим местам, «земной бог» взошел на кафедру и, расправив лист, начал:

– Первым не только по званию, но и по старшинству баллов в эскадроне является командир взвода вахмистр Пашков, – торжественно объявил он, – вы пожелали выйти в Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк!

– Так точно, господин вахмистр! – отчеканил Степан, вытянувшись во фрунт.

– Но вы записались также в Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк. Во всех трех полках для вас имеются вакансии субалтерн-офицеров. Так что можете выбирать! Я бы все-таки порекомендовал вам еще раз хорошенько подумать и выбрать Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк…

– Благодарю за совет, господин вахмистр! – воскликнул Степан, – но я своего решения выйти в Приморский драгунский полк не изменю!

– Так и запишем, – удовлетворенно промолвил Демченко и, сделав свою отметку в списке, добавил: – За то, что вы не меняете своих решений и едете на Дальний Восток, я стал уважать вас еще больше!

– Я благодарен вам за это, господин вахмистр, – искренне промолвил Степан.

Командирам второго и третьего отделения, портупей-юнкерам Коротаеву и Григорьеву, пожелавшим выйти в гвардию, после зачитывания благоприятных отзывов от адъютанта кавалергардского полка, были предложены вакансии субалтерн-офицеров.

– Четвертым в списке по старшинству баллов у нас юнкер Доронин, – объявил взводный. – Вы пожелали выйти в Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк!

– Так точно, господин вахмистр! – радостно выпалил Терентий, вскакивая из-за стола.

– Вам повезло, – удовлетворенно сказал вахмистр, – ваш друг, к моему большому удивлению, отказался от гусарской вакансии – и теперь должность субалтерн-офицера ваша!

– Благодарю, господин вахмистр!

– Не меня благодарите, а вахмистра Пашкова, – деловито заметил Демченко, продолжив предварительную разборку вакансий.

Несмотря на то что не все были удовлетворены выпавшими на их долю вакансиями, в Славной Школе чувствовались праздничное настроение и искренняя радость «корнетов», удовлетворенных исполнением своей мечты – стать вскоре офицерами Русской императорской армии.

Но эйфория от предварительной разборки вакансий быстро прошла. Несмотря на то что все выпускники знали, куда кто выходит, а все же сердце тревожно сжималось. Юнкера с нетерпением и страхом ждали официальной разборки вакансий, окончательного решения своей офицерской судьбы.

И вот настал судьбоносный день окончательного решения будущего каждого юнкера. В пустом бараке был установлен длинный стол, за которым заняли места командир эскадрона и сменные офицеры. Юнкера заходили повзводно.

– Господин полковник, юнкера первого взвода для официальной разборки вакансий построены! Докладывает вахмистр Пашков.

– Вольно! – скомандовал полковник Митин, внимательно вглядываясь в напряженные лица своих воспитанников.

– Первым по старшинству баллов вызывается вахмистр Пашков, – тепло, по-отечески взглянув на одного из лучших своих воспитанников, по-командирски четко произнес он.

Степан вышел из строя и, поедая глазами начальство, доложил:

– Вахмистр Пашков пожелал выйти в Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк!

Сидящий справа от командира эскадрона ротмистр Панаев подал полковнику лист вакансий и что-то ему сказал, указывая глазами на Степана.

– Ваш выбор – это выбор истинного кавалериста и настоящего русского патриота, – сказал задумчиво Митин, – но вы записались также в Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк. Во всех трех полках имеются вакансии субалтерн-офицеров. Так что я даю вам последнюю возможность выбрать, например, славный Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк…

– Благодарю за совет, господин полковник! – уверенно воскликнул Степан, – но я своего решения выйти в Приморский драгунский полк не изменю!

– Я всегда уважал вас, как человека чести, а после прозвучавших сейчас ваших решительных слов уважаю еще больше! – удовлетворенно промолвил Митин, делая отметку в листе вакансий.

Четко развернувшись на месте, Степан на негнущихся от волнения ногах вышел из барака и устало сел на верхнюю ступеньку крыльца.

К нему сразу же подбежали товарищи, имеющий менее высокие баллы, и наперебой начали задавать вопросы:

– Не урезало ли начальство количество вакансий?

– Учитывается ли предварительный разбор вакансий?

– Как настроен командир эскадрона? – казалось, вопросам не будет конца, но видя, что Степан, постепенно приходя в себя, лишь виновато улыбался и пожимал неопределенно плечами, они быстро от него отстали.

Вышедший с покрасневшим словно из бани лицом Терентий тоже ничего определенного сказать не мог, и юнкера в ожидании своей очереди, негромко переговариваясь, направились в тень.

– Ну, что господин гусар, вас можно поздравить? – спросил Степан вставая.

– У меня, откровенно говоря, сердце в пятки ушло, когда полковник посоветовал тебе пересмотреть выбранную вакансию, – признался Терентий.

– Ты же прекрасно знаешь, что я своих решений не меняю, – сказал Степан, – поздравляю новоявленного гусара!

– А я поздравляю новоявленного драгуна! – радостно воскликнул Терентий и крепко-крепко облапил друга.

С этого дня в эскадроне начались хлопоты по заказу обмундирования, сапог, фуражек, парадных шапок и касок, офицерской амуниции, седел, белья и много чего другого. В бараках частыми гостями стали известные в Петербурге портные, сапожники, шапочники, перчаточники. То и дело слышались имена – Каплан, Игнатовский, Климов, Херкус и другие.

Степан по совету Терентия многие офицерские вещи покупал в 1-й Артели офицерских вещей и в старинном магазине на Мойке. А строевые и английские седла – в Гвардейском экономическом обществе и у знаменитого Вальтера и Коха, шпоры – у не менее известного Савельева.

Почти каждый день к вечеру в лагерь съезжались многочисленные поставщики и раскладывали по столам все свои изделия. Юнкера нетерпеливо толпились вокруг столов, примеряя на себе форму и амуницию.

Терентий, надев коричневый доломан с золотистыми шнурами и краповые чакчиры, с гордостью возложил на голову черную барашковую шапку с коричневым шлыком, белым султаном и двуглавым орлом.

– Ну как? – неожиданно обратился он к Степану, который, облачившись в неброский драгунский наряд, с восхищением глядел на преобразившегося на глазах у всех друга.

– Да тебя хоть сейчас в бой! – с нескрываемой завистью промолвил Степан. – Недаром праотец всех гусар Денис Васильевич Давыдов говорил: «Гусар! Ты весел и беспечен… пиров и битвы гражданин!» Так вот, ты самый что ни на есть «пиров и битвы гражданин».

«Корнеты», удовлетворенно цокая языками и негромко переговариваясь, обступили Терентия. Одни с удивлением рассматривали необычный гусарский зигзаг офицерского погона, другие вертели в руках шапку, любуясь султаном, третьи рассматривали золоченую ленту с надписью: «За отличия 14 августа 1813 г.», положенную по форме одежды.

– А ты знаешь, за что гусарский полк получил эту ленту? – стремясь отвлечь всеобщее внимание от молодцеватого красавца-гусара, спросил кто-то из будущих кавалергардов.

– Мне ли, внуку гусара, прошедшего Бородино, об этом не знать, – с вызовом ответил Терентий. – 14 августа 1813 года при реке Кацубах завязался упорный бой союзной армии с войсками Наполеона. После того как французские кирасиры из дивизии Себастиани обратили в бегство прусскую конницу, на помощь союзникам пришли гусары Мариупольского и Александрийского полков. Завершили же этот бой полным разгромом французов гусары Ахтырского и Белорусского полков. Пользуясь успехом этого боя, отряд, в который входили гусары Ахтырского и Белорусского полков, под командованием Дениса Васильевича Давыдова превосходным маневром вышел к Дрездену и занял половину города, защищаемого корпусом Даву, – словно заученный урок, с чувством, с толком, с расстановкой гордо продекламировал он…

– Денис Давыдов – настоящий полководец!

– Настоящий герой, – послышались отовсюду возгласы офицеров.

– А вы знаете, что этот ваш герой после захвата Дрездена попал в опалу и был отлучен от войск? – подал голос все тот же будущий гвардеец. – А все потому, что не выполнил предписания вышестоящего командования не брать город, а только подготовить торжественное его взятие генерал-адъютантом Винценгероде, любимцем императора…

– Все это правда, господа, – откровенно признался Терентий, – но император вскоре простил его, и Денис Васильевич потом еще не раз показал свои полководческие таланты…

– И не только полководческие, – с гордостью добавил Степан, – разве можно забыть его проникнутую гусарской бровадой поэму «В ужасах войны кровавой»:

с вызовом глядя на усмехающихся чему-то гвардейцев, дважды повторил он последние строчки.

– Ну что, удовлетворен таким ответом? – повернулся к будущему кавалергарду Терентий. – А вот скажи-ка нам, братец, чем может похвастаться твой кавалергардский полк, расквартированный в Царском Селе?

Не найдя, что на это ответить, будущий гвардеец заторопился к выходу.

За несколько недель до дня производства в офицеры началось дежурство полков. Это выражалось в том, что на одной из деревянных колонок, подпиравших крышу барака, вывешивался плакат с надписью: «Сегодня дежурит 20-й Драгунский финляндский полк». Это значило, что до дня производства, известного заранее, оставалось ровно двадцать дней. На следующий день на плакате стояло: «Сегодня дежурит 19-й Архангелогородский Драгунский полк», кончая 1-м Драгунским Московским, что значило, что на другой день наступал день Преображения Господня, когда юнкера преображались в офицеры.

Задолго до знаменательного дня на бревенчатых стенах барака появились первые аккуратные надписи.

– Нетерпеливые гвардейцы решили всех опередить, – заявил Терентий, заметив рядом с поблекшими надписями уже вышедших в офицеры корнетов прошлых лет свежие автографы: – «Кавалергардского Ее Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны полка корнет Дубасов», – прочитал он вслух первую надпись, – «Лейб-гвардии Конного полка корнет Шумилин». А чем мы хуже? – спросил он, выжидающе взглянув на друга.

– Пока все на занятиях, можно и о себе память оставить, – согласился Степан. – Пока я очищу бревно для надписи, ты пошли Тимошку за краской и кисточкой.

Вскоре на стене против коек друзей появились две размашистые надписи: «Ахтырского гусарского генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полка корнет Доронин» и «Приморского драгунского, Его Императорского Высочества Цесаревича Алексея полка корнет Пашков».

Издали полюбовавшись своим художеством, юнкера, довольные проделанной работой, направились по своим делам.

Незадолго перед последними, большими маневрами, вахмистр эскадрона Смирнов назначил проведение «корнетской зари», на которую был приглашен хор трубачей Офицерской Кавалерийской Школы, лагерь которой соседствовал с лагерем Школы. Вечером к оркестру начали подходить «корнеты» в своих офицерских фуражках. Молодежь почтительно становилась в сторонке. Накануне капельмейстеру был выдан список очередности проигрывания маршей всех полков, куда собираются выйти юнкера.

Первыми раздавались звуки марша Кавалергардского полка. «Корнет» Дубасов вышел вперед и, взяв под козырек, остановился перед трубачами. Все «корнеты», тоже встав по стойке «смирно», взяли под козырек. По окончании марша «корнет» поблагодарил трубачей и опустил в ящик, стоящий возле капельмейстера, пять рублей.

Отыграв марши гвардейских полков, музыканты перешли к маршам остальной кавалерии.

Дождавшись, когда зазвучит марш Ахтырского гусарского полка, к трубачам строевым шагом вышел Терентий и взяв под козырек благоговейно замер на месте.

Марш Приморского драгунского полка прозвучал одним из последних, но несмотря на это, как Степан, стоя по стойке «смирно» перед трубачами, ни всматривался в лица окружавших оркестр «корнетов», он так и не заметил, чтобы кто-нибудь из них отлынивал от этого торжественного действа. «Корнетская заря» прошла чинно и благородно, как того требовали неувядаемые Школьные традиции.

По вечерам, после зари, «корнетство» уже вовсю щеголяло по лагерю в офицерских фуражках. Корнетские звездочки все ярче и ярче разгорались на горизонте.

Однажды после занятий и вечернего чая друзья решили наведаться в лагерь Офицерской Кавалерийской Школы, чтобы найти там своих будущих сослуживцев. Ранее там побывали многие из «корнетов», которые с удовольствием рассказывали о том, что встретили в школе самый сердечный прием.

К радости друзей, среди откомандированных из кавалерийских полков офицеров там оказались представители из Ахтырского гусарского и Приморского драгунского полков. Дежурный офицер, узнав о том, куда собираются выйти прибывшие в Офицерскую школу гости, с радостью объявил, что из Ахтырского гусарского полка в школе проходит подготовку поручик Лазовский, а из Приморских драгун здесь совершенствует свои знания поручик Кравцов.

Дежурный приказал своим вестовым отвести гостей к нужным палаткам.

– Ваше благородие, – обратился к Степану вестовой, – в энтой палатке проживает его благородие поручик Кравцов.

Поблагодарив солдата полтинником, Степан, прежде чем входить, постучал по деревянной табличке, прикрепленной к брезенту.

– Входите без церемоний, – донеслось из палатки, – будьте, как дома, – добавил хозяин.

При тусклом свете лампы Степан только и смог разглядеть, что сидящий за столом поручик довольно крепок в плечах, которые венчает крупная голова с пышной шевелюрой. Лицо его было в тени, видны были лишь очертания крупного прямого носа, квадратного подбородка, да закрученные по-гусарски усы. Глаз не было видно, но Степан почувствовал, что, разглядывая его, поручик словно пронзает его своим взглядом насквозь.

– О-о! Я искренне рад приветствовать будущего корнета! – хриплым голосом воскликнул он, – Приморского драгунского Его Высочества Цесаревича Алексея полка поручик Кравцов, – представился он вставая.

– Вахмистр Пашков, – представился Степан, – намереваюсь выйти в Приморский драгунский Его Высочества Цесаревича Алексея полк субалтерн-офицером…

– Небось учились ни ходко ни валко, али набедокурили чего, – скептически взглянув на юнкера, промолвил поручик, – ибо в нашу тьму-таракань добровольно не направляют. Признавайтесь откровенно, как на духу!

– Как вы можете такое говорить, ничего обо мне не зная, – явно обиделся Степан.

– Извините, что невольно обидел вас, – поспешил успокоить гостя Кравцов, – но я уже давно не верю в благородные поступки молодых офицеров, вдосталь насмотрелся на петербургских военных…

– Честь имею доложить вам, что я окончил училище по первому разряду и выбрал Приморский драгунский полк вполне осознанно! – заявил Степан, смело взглянув в глаза поручика, который от удивления раскрыл рот.

– Еще раз прошу прощения за столь обидные для вас слова, – искренне извинился Кравцов, – но буквально полчаса назад на вашем месте стоял «михайловец», которого за проступки и за самый низкий разряд отправили в наш полк лишь потому, что желающих заместить должность артиллерийского офицера батареи просто не было. Так этот артиллерист все выпытывал у меня, как поскорее из Приморья перевестись поближе к столице. Я не смог сдержаться и послал его туда, где Макар телят не пас! А тут вы под горячую руку попали, – откровенно признался он, – еще раз меня простите.

– Я зла на вас не держу, – взволнованно промолвил Степан, – всякое бывает.

– Если вы не против, то давайте выпьем мировую, – предложил поручик, распечатывая бутылку шампанского и разливая шипящую жидкость по стаканам.

– Я бы с радостью, – смущенно ответил Степан, – да у нас командир эскадрона больно строгий. Лично проводит вечернюю проверку.

– Уважаю за откровенность, – согласился с юнкером Кравцов, – тогда давайте обнимемся, как добрые товарищи, и на сегодня распрощаемся. У меня завтра будет трудный день.

Поручик крепко обнял Степана, и они по-русски трижды расцеловались.

– Будет время, приходите ко мне в любое время. Вам я буду всегда искренне рад, – сказал Кравцов на прощание и крепко пожал юнкеру руку.

Медленно, но неумолимо приближался самый долгожданный и неповторимый в жизни каждого юнкера день производства в офицеры, который по давней традиции производился в присутствии самого Государя Императора.

В день Преображения Господня юнкера Славной Школы встали раньше сигнала трубы и почти не прикасались к утреннему завтраку. Надев полное походное снаряжение, эскадрон и казацкая сотня построились перед передней линейкой.

Несмотря на раннее утро, по военному полю уже бодро гремела музыка. Темные колонны пехоты выходили из проходов между бараками Авангардного лагеря. Люди тяжело и медленно шли по размокшей после ночного ливня глине, которая почти по щиколотки залепляла их ярко начищенные сапоги.

Остановившись на отмеченных колышками местах, где уже с пяти часов утра стояли линейные с пестрыми флажками на штыках, военные сдвигались в шумные кучи и начинали смывать и счищать глину с сапог и приводить себя в такой вид, как будто бы они только что вышли из своих палаток. Все поле кипело работой.

Взглянув сначала на замершие в строю эскадрон и сотню, затем на часы, полковник Митин неожиданно скомандовал:

– Всем спешиться! Привести себя и коней в порядок!

Кавалеристы, соскочив с лошадей, принялись замывать их вымаранные глиной копыта, распушивать хвосты, разбирая их по волоску.

Степан, приведя коня в порядок, тревожно взглянул на нахмурившееся небо с надеждой на то, что в этот незабываемый для него и его товарищей день непременно должна показаться из тумана темная шапка лесов Дудергофа, а вслед за ней и солнце! Но гора надежно укрылась за тучами, и даже внизу вдоль побережья тянулись полосы седого тумана.

– Во время прошлогоднего производства и вершина Дудергофа, и Царский валик просто сияли под солнцем, – сказал ротмистр Панаев, заметив огорченный взгляд Степана, брошенный на задрапированную тучами гору, – но вы не печальтесь, ибо на моем веку не было такого случая, чтобы в день Преображения Господня лучезарное солнце не осияло венчанного царя, Божия помазанника.

Слова эти были сказаны с такой верой и искренностью, что Степан уже нисколько не сомневался в том, что царь непременно должен явиться пред своим войском в сказочной красоте и величии, как божество, осиянное солнцем, прекрасный, великолепный и недосягаемый…

– Как ты думаешь, солнце сегодня будет? – оторвал Степана от радужных мыслей Терентий. – Мне кажется, вот-вот прыснет дождь. А что, как не будет?

– Непременно будет! – без тени сомнения воскликнул Степан, – ведь в этом и проявляется милость Божия! Это чудо, многоявленное народу в подтверждение того, что царь не людьми поставлен, но Богом!

И когда кто-то из юнкеров спросил Терентия о том, распогодится день или нет, тот твердо и уверенно ответил:

– Тучи скоро разойдутся, и над нами воссияет солнце! Потому что будет Государь император. Так было всегда!

Увидев приближающегося на породистом, кауром жеребце начальника училища, полковник Митин скомандовал:

– Смирно, глаза направо! – Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для парада построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

Окинув орлиным взором своих питомцев, генерал привстал на стременах и хриплым от волнения голосом, доходящим до сердца каждого юнкера и казака, прокричал:

– Господа! Великая честь идти на Царский смотр, но не забудьте, что и эту честь надо оправдать и заслужить. Мы не можем быть хуже других, а должны сделать все для того, чтобы постараться быть, если только это возможно, лучше всех. Помните это твердо. Не посрамим же нашу Славную Школу!

– Не посрамим! Не посрамим! – раздался многоголосый шепот из задних рядов, который был услышан всеми.

Генерал чуть заметно сделал глазами знак командиру эскадрона. Тот, придерживая своего норовистого коня, выехал вперед:

– За мной, повзводно, ма-а-а-р-рш!

Под звуки марша «Под двуглавым орлом», серебристотрубного училищного оркестра, кавалерия порысила к передней линейке, где, после долгих эволюций и заездов, наконец наступил желанный момент церемониального марша.

Затихшие полки чуть шелохнулись. В разных местах бурого мокрого поля раздалась разноголосая команда: «смир-рна! смир-рна!» – и все замерло в напряженном ожидании.

Нарушая общую тишину резкими, отрывистыми звуками, заиграли гвардейский поход трубачи собственного Его Величества конвоя. Государь поздоровался с конвойными казаками, и «ура» вспыхнуло на правом фланге. Как только царь подъехал к полку военных училищ, юнкера взяли на караул, и тысячи молодых лиц повернулись в сторону государя.

Впереди свиты на небольшой серой арабской лошади с темной мордой, накрытой громадным темно-синим вальтрапом, расшитым золотом, легко и грациозно ехал государь. Красная гусарская фуражка была надета слегка набок. Из-под черного козырька приветливо смотрели серые глаза, алый доломан был расшит золотыми шнурами, на лакированных сапогах ярко блестели розетки и чуть звенела шпора.

– Здравствуйте, господа! – раздался отчетливый голос, и из тысячи молодых грудей исторг восторженный выклик, шедший от самого сердца.

И сейчас же величественные плавные звуки русского гимна полились на фланге и слились с ликующим юным «ура».

В ту же минуту яркий солнечный луч блеснул на алой фуражке и в следующее мгновение озарил царственного всадника и его многочисленную свиту.

Солнечное светило точно ждала этого могучего крика «ура», этого властного, твердой молитвой звучащего гимна, чтобы начать на Земле свою животворную работу.

Степан, привстав на стремена, во все глаза смотрел туда, где все шире и громче гремело «ура», где полк за полком брали на караул, щетинились штыками, где, казалось, земля пела небу восторженный русский гимн, испытывая несказанный восторг и счастье от того, что по милости Божией на небе вновь воссияло солнце, озаряя собой Помазанника Божьего, лихо восседающего на арабском скакуне. При приближении к коробке юнкеров и казаков Славной Школы государь остановился:

– Здравствуйте, юнкера и казаки Славной Школы!

– Здравия желаем, Ваше императорское Величество, – одним духом выпалили курсанты.

– Отменно! Отменно! – удовлетворенно промолвил царь, подъезжая к правофланговому вахмистру.

– Вахмистр Пашков! – представился Степан, едва ворочая одеревеневшим от волнения языком.

– В какой полк изволили выйти?

– В Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк, Ваше Величество, – уже более уверенно доложил он.

– Похвально! – одобрительно промолвил царь. – Вы, наверное, пожелали служить рядом с отцом, подполковником крепостной артиллерии Петром Ильичем Пашковым, – добавил он, окинув Степана проницательным взглядом, – но тогда почему вы не артиллерист?

– Служить в кавалерии – моя давняя мечта!

– Желаю вам настоящей офицерской карьеры!

– Благодарю, Ваше Величество!

Потом Степан долго сопровождал взглядом своего величайшего, недосягаемого кумира, который снизошел с высот царственного Олимпа только для того, чтобы пожелать ему достойной карьеры.

«Какое счастье, – глядя ему вслед, думал он, – лицезреть своего кумира и вот так запросто с ним говорить! Да только за одно это я готов жизнь за него отдать!»

Конники Николаевского кавалерийского училища отменно прошли перед Царским валиком, заслужив похвалу Его Величества.

После прохождения всего гарнизона царский штаб-трубач конвоя подал сигнал «Труби отбой». По этой команде кавалерийский эскадрон и сотня построились развернутым фронтом.

Полковник Митин скомандовал:

– Господа юнкера старшего курса… слезать… отдать коней младшему курсу!

Степан, ловко спрыгнув с коня, ласково потрепал его по загривку и по привычке, выудив из кармана несколько кусочков сахара, поднес лакомство к морде своего любимца.

– Кушай, мой славный товарищ, – грустно произнес он, – больше не скакать нам по полям и долинам, не глотать дым у походного костра…

Поцеловав коня в морду, он передал поводья своему «крестнику», юнкеру Алферову.

– Держи моего коня и помни – с сегодняшнего дня это твой верный друг. Люби его, как я его любил, и он ответит тебе сторицей…

Не дожидаясь, пока кавалеристы распрощаются со своими верными четвероногими друзьями, Митин скомандовал:

– Строиться! К центральной линии, шагом марш!

Перед Царским валиком постепенно подходили и выстраивались в пешем строю запыленные и усталые пажи, юнкера и казаки Славной Школы, павлоны, владимирцы, военные топографы, юнкера Михайловского и Константиновского артиллерийских и Николаевского инженерного училищ. После команды «смирно» фронт обходили флигель-адъютанты, раздавая каждому из юнкеров царский приказ о производстве, напечатанный в виде брошюрки в несколько страниц, где каждый паж и юнкер могли найти свое имя и полк, в который вышли.

В сопровождении Свитского дежурства к фронту юнкеров от Царского валика спустился улыбающийся император. Не спеша он обходил ряды, пристально вглядываясь в лица своих будущих офицеров и поминутно останавливаясь то около одного, то около другого юнкера, расспрашивая об их семьях и полках, в которые они выходят. Дойдя до левого фланга, он вышел к середине фронта и, хорошо видимый всеми, обратился к юнкерам.

– Благодарю вас, господа, за прекрасный смотр!..

– Рады стараться, Ваше Императорское Величество! – громко и радостно прозвучал ответ многих сотен молодых голосов.

Это был последний ответ юнкеров; вслед за этим они становились офицерами, так как государь сделал два шага вперед и громким голосом произнес магическую фразу чудесного превращения:

– Поздравляю вас, господа, с производством в офицеры!

Оглушительное «ура» начинало греметь перекатами по всему полю; строй сломался, как только император поднялся на валик.

– Господа офицеры – к вашим коням! – впервые слышали бывшие юнкера, а теперь – молодые офицеры такую команду эскадронного командира.

В бараки Школы новоиспеченные офицеры неслись сумасшедшим карьером, вне всякого строя, что являлось также старым обычаем. На кроватях барака их уже ожидала приготовленная лакеями новая парадная форма, в которую все спешно переодевались и один за другим выходили к уже ожидавшей у передней линейки туче извозчиков, чтобы ехать в Петербург.

После их отъезда из Красного Села на внутренних стенах и потолках бараков остались лишь имена произведенных в офицеры юнкеров и наименования полков, в которые они выходили, что делало интерьер лагерного жилища старшего курса весьма живописным. Надписи эти начальство не стирало, и они оставались на многие годы.

Как и все выпускники Славной Школы, Степан и Терентий после переодевания в свой драгунский офицерский мундир обменялись серебряными кольцами в форме лошадиной подковы, с гвардейской звездой на внешней стороне и надписью, выгравированной на внутренней стороне кольца: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал!»

Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк.

Сентябрь – октябрь 1913 года

– Господин полковник, окончивший курс Николаевского кавалерийского училища первым по первому разряду корнет Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы в Приморский драгунский полк, – звонким, радостным голосом доложил Степан полковому командиру Слатину.

Одетый с иголочки в новую офицерскую форму, чувствуя каждой клеточкой своего крепкого и стройного тела, как ладно сидит на нем мундир темно-зеленого цвета с золотым тишкетным шнуром и золотыми эполетами, как синие с желтым кантом галифе нежно облегают его бедра, а до зеркального блеска начищенные модельные сапоги даже без малейшего движения издают музыкальный скрип и чуть слышный малиновый звон, корнет, казалось, был наверху блаженства. И ему было от чего пребывать в таком эйфорическом состоянии, ведь несмотря ни на что он закончил легендарную Славную Школу по первому разряду и вышел в легендарный Приморский драгунский полк, и, наконец, самое главное – заметив на себе по пути в штаб любопытные взгляды вытягивающихся перед ним во фрунт высоких и стройных драгун, он вдруг окончательно, всем сердцем понял слова Государя императора, сказанные им в Красном Селе в День Преображения Господня: «Господа, становясь офицерами, вы должны взять на себя всю ответственность служения Родине не за страх, а за совесть, быть строгими, но справедливыми начальниками вам подчинённых солдат, входить отечески во все их нужды, быть всегда им примером…»

– Жаль будет, если вы на наших пока еще не вымощенных дорогах собьете каблучки своих петербургских сапог, – после кратковременного наблюдения за восторженно смотрящим на него молодым офицером неожиданно заявил полковник, – да к тому же я боюсь, как бы вы малиновым звоном своих парадных шпор не перепугали драгунских лошадей, больше привыкших к тишине отдаленных от мирской суеты гарнизонов.

Эти негромко сказанные слова окончательно вернули новоиспеченного корнета на землю.

– Разрешите устранить ваше замечание? – виновато потупив взор, спросил Степан, явно обескураженный таким приемом.

– Да нет! Отчего же, – остановил корнета полковник Слатин, – сегодня мы можем поговорить и в таком виде. Но впредь прошу учесть, что в наших таежных палестинах парадный мундир не приветствуется. Вы, наверное с собой и кивер привезли?

– Привез, – виновато произнес Степан.

– А знаете ли вы, господин корнет, за что на кивера Приморского драгунского полка пожалован золотой знак отличия?

– Знаки на шапках и киверах в 1-м, 3-м, 4-м и 6-м эскадронах гласят: «За отличие против Китайцев в 1900 году и в войну с Японией в 1904 и 1905 годах», а во 2-м и 5-м эскадронах: «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 годах», – громко, четко, как на экзаменах, отрапортовал молодой офицер.

– Это хорошо, что вы знаете о главных сражениях полка, – уже более благожелательно промолвил полковой командир, – но чтобы быть достойным подвигов наших ветеранов, вам надо изо дня в день, из года в год отдавать свои знания и умения нижним чинам. Вы должны быть не только лучшим наездником и лучшим стрелком, но и смелым и инициативным организатором боя! А для этого необходима не только повседневная, кропотливая работа с нижними чинами, но и постоянное совершенствование своих знаний, постоянная учеба на примерах ваших старших товарищей и командиров, показываемых не только в боях и службе, но и на учениях. Не без гордости хочу вам сказать, что Приморский драгунский полк по итогам учений и участия в боевых действиях на границе является лучшим полком регулярной конницы в Сибири и на Дальнем Востоке! И если вы готовы отдать свои лучшие годы обучению и воспитанию нижних чинов, то, памятуя о том, что вы окончили Славную Школу по первому разряду, я готов предложить вам должность субалтерн-офицера в шестом эскадроне, начальником которого является ротмистр Гребенщиков.

– Владимир Михайлович?! – удивленно и обрадованно воскликнул корнет.

– Вы знаете Владимира Михайловича? – в свою очередь удивился Слатин.

– О смелости Владимира Михайловича Гребенщикова в боях с японцами мне не раз рассказывал наш воспитатель ротмистр Панаев, – ответил Степан, – а его фотопортрет, вырезанный из журнала, висел в классе.

– Вы имеете в виду Льва Аркадьевича Панаева?

– Да, господин полковник! – подтвердил корнет.

– По долгу службы мне не раз приходилось сталкиваться не только со Львом, но и с его братьями – Гурием и Борисом. Думающие и порядочные офицеры…

– Мой отец ежегодно ставит в храме свечку за здравие Бориса Аркадьевича Панаева, полусотня которого спасла его и батарею от внезапной атаки японцев.

– Оказывается, у нас с вами так много достойных общих знакомых, что, я думаю, мы подружимся, – благожелательно промолвил Слатин. – А теперь снимите с себя весь этот шик и блеск, переоденьтесь в повседневную форму и доложите о вашем назначении ротмистру Гребенщикову!

– Благодарю вас, господин полковник! – искренне воскликнул Степан.

– За что меня благодарить? – удивился полковник, – вот если бы вы получили назначение в команду запасников на довольно непыльную службу, тогда все понятно, а ведь я назначил вас субалтерн-офицером в самый боевой эскадрон, который находится в постоянных разъездах, периодически вступает в схватки с хунхузами, делающими набеги на нашу территорию.

– Я хочу быть боевым офицером, а не начальником команды запасников, – довольно дерзко выпалил корнет.

– Вот это слова не мальчика, а мужа! – удовлетворенно воскликнул полковой командир, – успехов вам, корнет!

– Честь имею! – отчеканил Степан и, лихо развернувшись кругом, строевым шагом направился к выходу.

Дежурный вахмистр, ожидавший молодого офицера с чемоданом в руках, с интересом взглянув на спускающегося по лестнице корнета, спросил:

– Куда прикажете, ваше благородие?

– К начальнику шестого эскадрона!

– Ротмистр Гребенщиков проводит учение в полях, – с сожалением промолвил вахмистр, – если позволите, я отведу вас в комнату поручика Кравцова, там для субалтерн-офицера поставлена вторая кровать.

Подойдя к длинному двухэтажному кирпичному зданию с башенками по краям, словоохотливый вахмистр объявил:

– Здесь живут господа офицеры!

Забравшись по довольно крутой лестнице на площадку второго этажа, он неторопливо открыл одну из дверей.

– Проходите, ваше благородие, – пригласил он Степана в просторную комнату, небогатый интерьер которой составляли лишь две кровати, стоящие у противоположных окон, ломберный столик со следами мела на зеленом сукне, вокруг которого стояли несколько стульев, однотумбовый стол, приткнувшийся к глухой стене, да невысокий платяной шкаф, верх которого был уставлен рядом разнокалиберных книг, густо покрытых пылью. В красном углу висела икона Николая Чудотворца в почерневшем от времени серебряном окладе.

– Располагайтесь, ваше благородие, – сказал вахмистр, указав на пустующую кровать, – а я пока пришлю каптенармуса с тюфяком и бельем, он сделает все, как положено.

– Спасибо, вахмистр, – поблагодарил услужливого военного Степан, – а скажи-ка ты мне, где остальные офицеры шестого эскадрона?

– Весь эскадрон на учениях, ваше благородие, – ответил вахмистр, – если ротмистр Гребенщиков не запланирует ночного рейда в сторону границы, то к ужину все должны вернуться. Ужин в офицерском собрании в 20.00, – добавил вахмистр.

– Благодарю тебя, братец, – благожелательно промолвил корнет, – вот тебе серебряный рубль, выпей за мое здоровье!

– Премного благодарен, ваше благородие, – радостно промолвил вахмистр и, щелкнув каблуками, исчез за дверью.

Степан первым делом снял с себя парадную форму и аккуратно сложил в пустующее отделение платяного шкафа. Переодевшись в повседневный френч и брюки, он до блеска начистил свои походные сапоги и в ожидании каптенармуса присел на стул, стоящий напротив ломберного столика.

По надписям, сохранившимся на зеленом сукне, можно было без труда догадаться, что накануне здесь шла большая игра в «фараон», где ставки доходили до полусотни рублей.

Вскоре каптенармус со своим помощником принесли матрас, еще хрустящее белое белье – и аккуратно заправили кровать. Степан в благодарность за это наградил их двумя гривенниками.

Вечерело. Подходило время ужина, а соседа по комнате как не было, так и нет.

«Учения плавно переходят в ночь», – усмехнулся Степан, вспомнив слова своего командира юнкерского эскадрона, не раз повторенные взводными на последних учениях в Красном Селе.

После дальней дороги, да от выпавших на его долю за нынешний день забот и треволнений Степану претила сама мысль об ужине в окружении незнакомых офицеров. Больше всего на свете ему хотелось спать, и он, по-юнкерски аккуратно сложив на стоящий у кровати стул форму, плюхнулся на кровать и потянулся так, что хрустнули кости.

Мягкий всеобволакивающий тюфяк, непередаваемый аромат новых простыней, а главное, усталость – все это лучше всякого снотворного усыпляюще подействовали на организм, и вскоре в пустующей комнате, в окна которой уже с любопытством заглядывали сумерки, послышалось удовлетворенное, негромкое сопение.

Степан вдруг увидел своего друга Терентия, который в кругу конногвардейцев бахвалился о том, что крутил любовь направо и налево. Слушая его, гвардейцы посмеивались, но не перебивали. И когда он начал распинаться о том, что последнее время волочится за институткой, которая готова для него на все, Степан, прекрасно понимая, что друг, в своем усердии показать себя бывалым однополчанам этаким Дон Жуаном, переходит все рамки приличия, хотел крикнуть ему, чтобы он прекратил это нездоровое бахвальство, но вместо этого послышалось:

– Тройка, семерка, туз!

Услышав эти слова еще раз, Степан с радостью понял, что ему привиделся всего-навсего кошмарный сон. Он медленно открыл глаза. В комнате стоял полумрак. На стенах и потолке шевелились огромные тени, которые бросали сидящие за ломберным столиком два человека, чуть освещенные свечой. Они, негромко переговариваясь, тасовали карты.

– Где же мои счастливые – тройка, семерка, туз, – уже какой раз как заклятие повторил понтер. – Должны же они ко мне прийти! Ставлю на семерку пики три рубли, – объявил, наконец, он.

Банкомет, перетасовав колоду, начал поочередно раскладывать карты на левую и правую стороны стола. Вскоре загаданная карта легла справа.

– Взятка моя, – обрадованно воскликнул понтер.

– Главное в игре – терпение и выдержка, – глухо промолвил банкомет, – а не выпить ли нам для увеселения души французского лафитничка?!

Степан понял, что это и есть его сосед по комнате, поручик Кравцов, которого он так и не дождался с учений. Решив понаблюдать за игроками, он не стал вставать, а притворился спящим.

Хозяин вынул из ящика стола бутылку красного вина и, ловко выбив пробку, разлил ароматную жидкость по хрустальным бокалам.

– А теперь загадывайте карту вы, – бодрым голосом промолвил гость.

– Дама черви. Ставлю в три рубли, – заявил поручик.

Гость, несколько раз перетасовав колоду, начал осторожно раскладывать карты. Дама к его радости оказалась справа.

– Везет вам на женщин, – с едва скрываемой завистью в голосе промолвил поручик, – но ничего. Как говорится – еще не вечер.

– Ставлю на семерку треф в три рубли, – добавил он, разливая вино по бокалам.

– За женщин! – воскликнул гость, поднимая бокал, – мне с ними только в карты и везет.

– Не тужите, корнет, ведь вы еще так молоды, – с грустью в голосе сказал поручик, разливая остатки вина.

На этот раз карта легла слева, чем вызвала у поручика бурный восторг.

– Какое все-таки странное течение карт. Интересно, поддается ли оно вычислению? – неожиданно спросил он.

– По-моему, все зависит от везения, – ответил корнет, – во всяком случае, при честной игре.

– Да, вы правы, – поспешно согласился поручик, допивая лафит, – к сожалению, это последняя бутылка, – добавил он, – ханшу я вам не предлагаю.

– Отличное вино, – откликнулся корнет, – а ханшу я на дух не переношу. Ставлю на даму бубей в три рубли.

Нужная карта легла на правый край стола, чем вновь вызвала у хозяина явное недовольство.

– Везет вам, корнет, – проворчал он, – недаром говорят, что новичкам всегда сопутствует удача.

Игра затянулась далеко за полночь, вызывая у хозяина то восторг, то непомерную хандру. Корнет в азарте несколько раз удваивал ставки, но после полуночи удача отвернулась от него. Рассчитавшись с поручиком, корнет поблагодарил хозяина за гостеприимство и заторопился домой.

Боясь быть уличенным в подслушивании разговора игроков, Степан повернулся спиной к окну и всхрапнул.

– О-о! – воскликнул удивленно хозяин, – а мы в азарте и не заметили прибавления, – добавил он весело, направляясь к койке Степана.

Поняв, что полуночного знакомства не избежать, Степан открыл глаза и, повернувшись лицом к поручику, сонно произнес:

– Ждал вашего прихода, чтобы познакомиться. Да вот, незаметно заснул, – виновато добавил он, вставая.

– Честь имею представиться, корнет Пашков!

– Мы же с вами уже в Красном Селе встречались, – обрадовался старому знакомому Кравцов, – вы что, забыли?

– И в самом деле встречались, – в свою очередь обрадовался Степан, – спросонья я вас сразу-то и не узнал. Искренне рад, что мы вместе будем квартировать!

Обменявшись дружескими рукопожатиями, офицеры заинтересованно оглядели друг друга.

– Насколько я помню, вы изволили закончить Николаевское кавалерийское училище? – спросил Кравцов.

– Славную Школу! – коротко доложил Степан.

– И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал! – радостно воскликнул поручик, – дайте-ка я вас обниму по-братски.

Кравцов по-дружески облапил Степана, и они трижды расцеловались.

– С сего момента вне службы мы с вами переходим на «ты»! Согласны?

– Это же наша святая традиция! – ответил обрадованно корнет, – позволь спросить, какую должность ты в настоящее время исполняешь?

– Офицер эскадрона, так же, как и ты, – ответил поручик, – но с перспективой повышения, – многозначительно добавил он. – Если, конечно, наш полковой адъютант штабс-ротмистр Завьялов поступит в Академию Генерального штаба… А до вас вместе со мной квартировал поручик Асеев, – глухо промолвил поручик, перекрестившись на висящую в красном углу икону Николая Чудотворца.

– Ушел на повышение, наверное, – предположил Степан.

– Ушел, – грустно ответил поручик, – только уже насовсем.

– ???

– Погиб от хунхузской пули, – тяжело вздохнул Кравцов, – другом мне верным был. Мы с ним не раз в такие переделки с хунхузами попадали, что и вспомнить страшно, а тут не уберегся.

– Как же это случилось? – сочувственно глядя на поручика, спросил Степан.

– Прежде чем рассказывать о той злосчастной операции, во время которой погиб Алексаша Агеев, я хотел бы ввести вас в суть постоянно происходящих на границе с Маньчжурией нападениях и перестрелках. Вы уже, наверное, не раз слышали о кровавых стычках с хунхузами и наверняка хотели бы знать, откуда берутся эти неуловимые бандиты. Начну с того, что большая часть территории края покрыта сетью ханшинных заводов, представлявших одновременно центры меновой торговли и общественного осведомления. Потребление ханшина – очень крепкой китайской водки – в ближайшем к нам китайском районе, например, составляет в год ведро на душу… Здесь в порядке вещей, когда китайцы и маньчжуры, напившись ханшином и покурив опиума, предаются азарту в многочисленных «банковках» – притонах азартной игры, вроде рулетки, а проигравшись дотла, бегут к хунхузам, исстари ставшим бедствием и в то же время неотделимой частью народного быта. В хунхузы идет все, что бывает выброшено за борт социального строя нуждой, преследованием или преступлением, и наконец, все то, что предпочитает очень тяжелой трудовой жизни – легкое, беспечное, хотя и полное опасности существование. Хунхузом становится и разоренный чиновниками «манза», проигравшийся в «банковке» игрок, обокравший хозяина бой, провинившийся солдат и просто любитель приключений. Хунхузские банды обычно выбирают из своей среды главаря, который пользуется неограниченной властью. Хунхузы облагают данью заводы, банки, богатых китайцев, грабят подрядчиков и производят поголовные реквизиции в населенных пунктах. Частенько совершают налеты на поселки с небольшими русскими гарнизонами. У них выработалась даже своя тактика. Пока одна часть хунхузов отвлекает гарнизон, другая захватывает намеченные жертвы в качестве заложников, чтобы получить за них выкуп. По окончании операции вся банда поспешно отступает. Если же нам удается отрезать хунхузам путь отступления, то дерутся они с остервенением до последнего. После очередного нападения на пограничное селение полковой командир отправил на поиски бандитов 6-й эскадрон. Разъезд, возглавляемый поручиком Асеевым, идя по следам хунхузов, заехал в китайскую деревню, произвел осмотр фанз и опросил жителей. Запуганные хунхузами китайцы показали, что разбойников не видели и о них ничего не слышали. Когда драгуны вошли в деревню, из одной импани (китайская усадьба) внезапно раздался ружейный залп. Смертельно раненные поручик Асеев и его денщик скончались на месте. Разъезд спешился и под командой вахмистра Дорохова, с ходу атаковав усадьбу, обратил хунхузов в бегство. Но никто из них не успел скрыться в зарослях гаоляна, драгуны жестоко отомстили за смерть своих товарищей. Немногих пленных хунхузов ротмистр Гребенщиков сдал местным властям. Там их осудили китайские суды, после чего хунхузы были подвергнуты публичной казни. Им отрубили головы. Я не присутствовал никогда на казни, но от офицеров слышал, что шли на смерть хунхузы с величайшим спокойствием и полным безразличием…

– Прямо петрашевцы какие-то, – удивленно произнес Степан.

– Да нет, – возразил поручик, – просто в Китае другое отношение к жизни и смерти, которое не допускает инсценировок, подобных той, что произошла с Достоевским и его сотоварищами на Сенатской площади, ибо человеческая жизнь здесь ничего не стоит. Именно поэтому я советую вам в своей службе не делать спешных выводов и «не лезть в воду, не зная броду». Ибо судьба каждого из нас, предначертанная свыше, уже предопределила нашу планиду, – философски заметил он, – утро вечера мудренее. Давайте отдыхать!

С первых дней службы в Приморском драгунском полку корнет Степан Пашков понял, как неизмеримо много значит для него, еще по-настоящему не знавшего свет и только-только начинающего входить в военную жизнь со всеми ее радостями и горестями, его первая офицерская семья. По сути дела, полк стал для него всем: на задний план отошел отец, былые друзья и даже ждущая его в далеком Петрограде невеста, ибо теперь только господа офицеры полка олицетворяли для него все самое прекрасное и благородное на свете. Это особенно ясно чувствовалось по пути на фронт.

До глубины души поразила и растрогала Степана драгунская традиция – посвящение в офицеры полка, которая неизменно сохранялась там многие десятилетия.

В назначенный полковым командиром день посвящения вновь прибывших из училищ молодых корнетов в офицерском собрании полка все светилось и блестело. Стоящие на белоснежной скатерти хрусталь, фарфор и серебро с вензелями драгунского Приморского полка празднично сверкали на длинном, установленном в центре столе, за которым все офицеры полка были рассажены по чинам. Во главе стола – командир полка полковник Слатин Михаил Николаевич, его заместители, адъютант и командиры эскадронов. Обер-офицеры, а с ними и вновь прибывшие из кавалерийских училищ корнеты заняли места напротив.

– Господа офицеры! – начал торжество полковой командир, – прежде чем будет начато наше традиционное застолье в честь прибывшего офицерского пополнения, я хотел бы, чтобы молодые корнеты знали, в каком легендарном драгунском Приморском полку им посчастливилось служить. О краткой истории полка, его героическом прошлом и боевых традициях вам расскажет адъютант штабс-ротмистр Завьялов. Прошу вас, Дмитрий Бенедиктович.

– Господа! Приморский драгунский полк имеет давнюю и славную историю, – уверенно начал свой рассказ штабс-ротмистр. – Формирование драгунского Приморского полка, как подразделения регулярной кавалерии российской армии на Дальнем Востоке, относится к 1869 году, когда Государь Император повелел для охранения границ Южно-Уссурийского края сформировать Уссурийскую казачью конную сотню с задачей: осуществлять контроль и охрану стратегически важного участка российско-китайской границы в районе Приханковья и бороться с хунхузами, которые нередко делали разбойные набеги на российскую территорию. Формирование основного состава сотни производилось непосредственно на Дальнем Востоке, о чем сообщалось в императорском повелении: «Сформирование сотни произвести по распоряжению командующего войсками Восточно-Сибирского военного округа, представив ему право вызвать для того охотников из Амурского и Забайкальского казачьих войск, и назначить потребное, по его усмотрению, число строевых и нестроевых чинов из Восточно-Сибирских линейных батальонов»…

К явному удовлетворению корнета Пашкова, который довольно основательно изучал в училище историю своего родного края и Приморского драгунского полка, в частности, штабс-ротмистр докладывал историю полка без запинки, без «сучка и задоринки», словно заблаговременно готовился к этому важному действу.

«И неудивительны его такие обширные познания, – подумал Степан, – ведь адъютант полка, готовясь к поступлению в Академию Генерального штаба, наверное, прекрасно понимает, что о чем о чем, а о героической истории единственного на Дальнем Востоке регулярного кавалерийского полка его при поступлении спросят непременно».

– Со временем задачи формирования расширялись, а в соответствии с этим увеличивалось и число драгун, – продолжал своим выдержанным академическим голосом штабс-ротмистр Завьялов. – 2 мая 1898 года был издан циркуляр Главного штаба русской императорской армии, где говорилось, что «Приморский конный дивизион переформирован в Приморский драгунский полк, четырехэскадронного состава». Этот знаменательный день и стал официальной датой создания Приморского драгунского полка!

13 июня 1899 года в полковой церкви состоялось освящение пожалованного Приморскому драгунскому полку знамени. На торжественном собрании присутствовал командующий войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенант Гродеков.

29 июня – День святых первоверховных апостолов Петра и Павла, и праздник принятия штандарта драгунского Приморского полка.

На недавних торжествах, посвященных полковому празднику Приморского драгунского полка и Дню святых первоверховных апостолов Петра и Павла, командующий Приамурским военным округом генерал от инфантерии Лечицкий зачитал поздравительную телеграмму от шефа полка цесаревича Алексея:

«Сердечно поздравляю молодцов приморцев с их полковым праздником! Отрадно слышать самые лестные отзывы о деятельности полка. Бог в помощь! Святые первоверховные апостолы Петр и Павел – спасите и сохраните полк.

Алексей».

В своей короткой речи генерал Лечицкий особенно отметил, что офицеры и нижние чины Приморского драгунского полка при выполнении боевых задач, поставленных военным ведомством и Государем императором, показали образцы мужества и отваги и в настоящее время продолжают с честью выполнять задачи по защите и охране Приамурских рубежей, под своим славным драгунским штандартом.

– Сегодня мы с гордостью вспоминаем и о боевых успехах наших боевых друзей из драгунских полков, большая часть которых дислоцируется на задворках Российской империи, и которые так же, как и мы, участвуют в охране наших священных рубежей. Героической славой покрыли свои знамена драгунские полки во время Русско-турецкой и Крымской войн. До сих пор воспеваются их подвиги в замечательных песнях тех лет, которые с удовольствием исполняют и наши песенники!

На импровизированную сцену вышли полторы дюжины стройных красавцев-драгун и по кивку командира весело, с шутками и прибаутками начали свое песенное действо.

Вперед вышел рослый, черноволосый драгун и уважительно поклонился офицерскому собранию.

Блестяще сыграв свою песенную роль, хор чинно ретировался.

– В героическую историю драгунских частей внес свою достойную лепту и наш Приморский драгунский полк, – продолжил свой рассказ полковой адъютант, – Китайский поход 1900–1901 годов стал для офицеров и нижних чинов первым по-настоящему суровым испытанием. Как вы, наверное, помните, с началом так называемого «боксерского восстания» возникла угроза завершению строительства Китайско-Восточной железной дороги и появилась реальная опасность вооруженного вторжения на территорию Приамурского военного округа, в связи с этим командиру Приморского драгунского полка полковнику Воронову был отдан приказ в полном составе убыть в Китай. Два эскадрона несли службу на Печелийском участке боевых действий на пекинском направлении. Четыре эскадрона полка в составе Никольского отряда генерал-майора Чичагова принимали участие в Северо-Маньчжурской наступательной операции на Харбин. Приморские драгуны особо отличились при взятии китайской крепости Эхо. Бой с многократно превосходящим драгун отрядом китайцев привел к полному разгрому противника. Такой исход боя был во многом следствием героизма офицеров и нижних чинов Приморского драгунского полка.

В ходе Русско-японской войны Приморский драгунский полк в составе кавалерийской группы генерала Мищенко принял участие в рейде на японскую базу снабжения города Инкоу с задачей уничтожить боезапасы противника и замедлить движение японской армии на север, тем самым облегчить участь нашей Маньчжурской армии.

В результате рейда были захвачены транспорты с продовольствием и боеприпасами, а также уничтожен крупный военный склад под Инкоу. Кроме того, японская армия, бросив большие силы на борьбу с летучим отрядом русской кавалерии, была значительно задержана на пути в Маньчжурию…

По сигналу полкового адъютанта в зал офицерского собрания вошли песенники и без суеты расположились на сцене.

– Вместе с заслуженными в боях с японцами орденами и Георгиевскими крестами, – продолжил свой рассказ штабс-ротмистр Завьялов, дождавшись, когда нижние чины в парадной форме займут свои места, – участники легендарного рейда под Инкоу привезли с войны и свою удалую песню, которую сейчас исполнят наши песенники.

Вместе с песенниками эту бравую и в то же время трагическую балладу подхватили хриплые, грубые голоса ветеранов и звонкие голоса молодежи. Последние куплеты даже у привыкших к кровавым сечам, видавших виды кавалеристов вызвали скупые мужские слезы, которые на суровых, обожженных солнцем, высушенных ветрами лицах блеснули на мгновение словно драгоценные алмазы – и тут же испарились.

У Степана при последних словах, с высочайшим чувством выданных песенниками от жалости к погибшему коннику, болезненно сжалось сердце, а в горле словно застрял ком. Он с трудом подавил в себе невольное желание зарыдать, уткнувшись в плечо соседа и, повернув резко голову, успел незаметно смахнуть рукавом набежавшую слезу.

– Господа офицеры! – прервал явно затянувшееся молчание полковник Слатин, – когда мы вспоминаем былое, на глаза навертываются невольные слезы, ибо оно, к сожалению, больше никогда не повторится. Но мы, не забывая подвиги ветеранов, должны смотреть вперед и идти, сохраняя боевые традиции былых поколений, к новым победам и достижениям! Чтобы новое поколение офицеров продолжало наши боевые традиции, мы должны достойно принять молодых корнетов в нашу дружную боевую семью, вот уже многие десятилетия под священным драгунским штандартом с честью защищающее от недругов русское Приморье! С Богом, господа офицеры!

По сигналу полковника обер-офицеры встали и, обращаясь к старшим однополчанам, своими приглушенными, но еще задорными, голосами пропели:

Выдержав классическую паузу, штаб-офицеры и ветераны хриплыми от команд, песен и вина голосами дружно ответили:

С последними словами открылась дверь, и вестовые внесли полковую серебряную чару с вином, которая тут же пошла вкруговую, от старших к младшим. Пили из нее и седоусые штаб-и-обер-офицеры, и совсем еще юные корнеты. Чаша, постоянно пополняясь, обходила офицерское собрание не раз и не два, а до тех пор, пока не исчезла чиновная скованность, пока каждый не почувствовал удовольствие и радость от общения друг с другом.

– Господа офицеры! Прошу тишины! – повысил голос ротмистр Гребенщиков и, дождавшись, пока закончатся разговоры, продолжил: – По заведенной в нашем Приморском драгунском полку традиции я хотел бы провозгласить тост за Высочайшего Шефа полка – Цесаревича Алексея!

Все офицеры, осушив бокалы, грохнули их об пол, и под сводами офицерского собрания прозвучало троекратное «ура-а-а!».

После этого поднимали тосты за полкового командира, заслуженных ветеранов полка, награжденных орденами за Китайский поход, за самоотверженность и героизм, проявленный в Русско-японской войне.

В офицерском собрании стало шумно. Кто-то из подвыпивших обер-офицеров, явно завидуя служебным и боевым успехам ветеранов, пытались доказать друг другу, что и они тоже не лыком шиты и что, как только представится случай, сумеют показать не только в схватках с хунхузами, но и на поле брани и с более цивилизованным противником.

«Разве в этом дело, – думал Степан, слушая их болтовню, – неужели они не понимают, что ни я, ни большинство офицеров не стремятся к наградам ради наград. Все мы просто должны честно, умело и достойно выполнять свой воинский долг, так же как выполнял и выполняет его мой отец, выполнили и выполняют его ветераны полка…»

Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк. Апрель 1914 года

По распоряжению командира драгунского полка для охраны приморского побережья периодически высылались конные разъезды, главной задачей которых было ведение разведки, пресечение попыток хунхузов и бандитских шаек приближаться к военным и хозяйственным объектам и охранять от них население края. Частенько такие рейды заканчивались боевыми стычками.

Зная об этом, Степан, страстно желая поучаствовать в этом важном и довольно небезопасном деле, решил обратиться к ротмистру Гребенщикову с просьбой назначить его в разъезд.

– Вы, господин корнет, уясните для себя простую солдатскую истину: «на службу не напрашиваться, а от службы не отказываться», – дружески посоветовал ротмистр, – если я решу послать вас в дозор, то вы узнаете об этом первым. А пока займитесь обучением драгун второго года службы. С ними поручик Кравцов как раз и проводит учения. Смените его и пришлите ко мне.

На ровной, просторной поляне, примыкающей своим дальним флангом к лесу, конники по команде поручика то строились повзводно, то рассыпались в атакующую лаву.

«Как это у драгун все четко да ладно получается», – подумал Степан, выезжая на поле.

– Господин поручик, ротмистр Гребенщиков поручил проводить занятия мне. А вас он просит к себе, – выпалил он, как только поравнялся с офицером, занятым маневрами.

– А-а, это вы, корнет, – приятельски улыбнулся Кравцов, – как вы вовремя. Я так увлекся занятиями, что забыл обо всем на свете. А мне после обеда предстоит дальняя дорога…

– Куда? – с завистью спросил Степан.

– Да все туда же, в разъезд.

– Везет же людям, – с сожалением промолвил корнет.

– Да не печальтесь, Пашков. Еще оскомину набьют вам эти дозоры, – успокоил его поручик, – а на занятиях опирайтесь прежде всего на унтер-офицеров, не стесняйтесь. Они у нас люди стоящие, особенно вахмистр Буденный, и поправят, если надо, и подскажут.

– Ну уж и подскажут, – с сомнением в голосе промолвил Степан, – я сам кого хочешь научу. Скажу по секрету, на училищных скачках мне не раз доводилось из рук самого лучшего императорского наездника ротмистра Панаева призы получать.

– Призы в манеже, да на ровном поле брать – не велик подвиг, – улыбнулся излишней заносчивости корнета Кравцов, – а вот обломать молодого, своенравного жеребца не каждому дано! – А Буденный, к явному удивлению офицеров полка, не только осадил дикого жеребца, но и перескочил на нем препятствие, которое никто и никогда даже и не пытался преодолеть. Видели высокую ограду из колючей проволоки при въезде на манеж?

– Ну видел, – недоуменно ответил Степан.

– Так вот, вахмистр Буденный, еще будучи новобранцем, на необъезженном коне перескочил через эту ограду!

– Не может быть! – еще больше удивился корнет, – буду искренне вам признателен, если расскажете об этом поистине «подвиге Геракла».

– Расскажу лишь то, что сам слышал о том деле от ветеранов полка, – сказал поручик. – Семён Буденный на первых же занятиях по выездке показался довольно опытным наездником. Его постоянно ставили в пример новобранцам, и от этого он несколько возгордился. Видя это, один из вахмистров, чтобы потешиться над излишне самоуверенным солдатом, попросил его показать свои умения по выездке необъезженного жеребца по кличке «Ангел». Имя конь получил за исключительную строптивость – объездить его никому не удавалось. Весь полк, чуя развлечение, собрался смотреть на очередную попытку «укрощения строптивого».

Новобранец, которому подвели явно застоявшегося в конюшне жеребца, сначала деловито подтянул подпругу и только потом без колебаний прыгнул в седло. Конь на мгновение замер, не веря в такую человеческую наглость, затем взвился на дыбы. «Ангел» кидался из стороны в сторону, брыкался, падал на колени, чтобы сбросить всадника. Да не тут-то было. Буденный сидел в седле как влитой – прочно и уверенно. Тогда жеребец свалился на спину, чтобы раздавить собой седока. Новобранец, предчувствуя это, вовремя соскочил с коня и стал рядом, терпеливо ожидая, пока тот закончит кататься на спине. Когда жеребец встал на ноги, всадник снова вскочил в седло. И тогда обезумевший от бешенства жеребец, закусив удила, понёсся прямо на колючую ограду. Все ахнули. Для коня это была верная гибель. А для всадника – неотвратимые тяжёлые увечья. Буденный приподнялся в седле, в последний момент пришпорил коня, резко отдал уздечку – и бешеный конь птицей перелетел через высоченную ограду. Через некоторое время Буденный живой и невредимый вернулся верхом на послушном ему «Ангеле», который, почувствовав силу и умение человека, присмирел и больше не взбрыкивал…

– Да, такого строптивого коня объездить – большое искусство и смелость потребны. Для этого нужен Кавалерист с большой буквы, – со знанием дела промолвил Степан, – единственно от чего коня ни за какие коврижки не отучишь, то это от его стадного инстинкта…

– Вы правы, – согласился Кравцов, – я вспоминаю случай на учениях. Нашему полку и, в частности, 4-му эскадрону пришлось идти на фланге заходящей плечом всей массы конницы. Среди тучи пыли мы буквально стелились в широком галопе; был подан сигнал «прямо». Мы перешли в рысь, и вот здесь я услышал разговоры и какое-то возбуждение во взводе. Я обернулся и разбранил людей, услышав в ответ слова унтер-офицера, громко крикнувшего на ходу: «Это «Буян». Когда мы остановились и тучи пыли рассеялись, я понял, в чем дело. В задней шеренге в рядах моих кирасир стоял тучный пехотный полковник, с пышными бакенбардами, верхом на проданном в прошлом году в брак коне нашего эскадрона «Буяне». Мы проходили во время учения мимо пехотного лагеря, и здесь сердце коня не вытерпело при виде родного эскадрона – и он вместо спокойной проездки заставил своего седока проделать в рядах кирасир лихое кавалерийское учение.

– Да-а! Чего только не бывает за время службы, – сказал Степан и заинтересованно добавил: – Мне бы хотелось взглянуть на «Ангела».

– К сожалению, это невозможно. Говорят, что «Ангел» под Буденным пал от пули хунхузов, которых драгуны преследовали в тайге.

– А с Буденным что?

– Встал, отряхнулся и, вскочив на заводную лошадь, преследовал разбойников до самой границы.

– Настоящий герой! – с завистью в голосе воскликнул корнет, – такому по заслугам не грех и в прапорщики рекомендовать.

– Командир полка в нем души не чает и для повышения квалификации лет семь назад отправил в Петербургскую школу наездников при Высшей офицерской кавалерийской школе. Проучившись в школе около года, Буденный так поднаторел в работе со строптивыми животными, что на итоговом соревновании по выездке молодых лошадей занял первое место. Ему даже предложили остаться в школе на должности инструктора-наездника. Но полку нужен был свой специалист, и, не желая терять его, командование полка решило: хватит учиться, раз уже вышел при зачетах на первое место, пора возвращаться в полк. По возвращении Буденный был назначен на должность наездника и вскоре получил звание старшего унтер-офицера, а затем и вахмистра. Вот в основном и все, что я знаю об этом человеке. От себя могу добавить, что Семен не только отличный кавалерист, но и смелый, уважаемый в полку воин, способный повести за собой людей. Можете в полной мере на него положиться не только на занятиях, но и в бою. Жаль только, что у него скоро заканчивается срок службы.

Рекомендую понаблюдать, как вахмистр проводит занятие по отработке приемов владения шашкой в конном строю. Это и вам в бою пригодится. Успехов, корнет! – выкрикнул пожелание Кравцов и галопом поскакал в сторону лагеря.

Проводив взглядом удаляющегося поручика, Степан, придерживая коня, выехал на середину поляны, где проходили занятия.

Заметив приближающегося офицера, вахмистр четко, без суеты построил драгун в две шеренги и скомандовал:

– Смирно! Глаза направо!

– Здорово, братцы, – срывающимся от волнения голосом произнес корнет.

– Здравия желаем, ваше благородие, – раздался дружный ответ.

– Всем спешиться. Отдать коней коноводам, – приказал он, решив вопреки совету поручика лично заняться обучением драгун. Проследив за тем, как четко и слаженно нижние чины исполнили команду, удовлетворенно подумал: «Вахмистр явно и здесь преуспел!»

Командуй, – обратился он к вахмистру, – необходимо до автоматизма отработать приемы владения шашкой в пешем бою.

– Шашки к бою! Защищай правую щеку, налево коли, вниз направо руби!

Конники быстро рассыпались по полю на безопасное друг от друга расстояние и, вынув из ножен грозное кавалерийское оружие, начали легко и умело вертеть им, словно перышком. Слышался только свист шашек в воздухе да усердное сопение старающихся вовсю драгун.

«Ну чему мне их тут учить? – подумал корнет. – Дал бы бог самому так умело владеть оружием». Он уже хотел было поблагодарить солдат за выучку и усердие, но не успел.

– Не очень чисто выходит, – сказал, обращаясь к офицеру, вахмистр, – во втором взводе совсем плохо делают.

Степану нечего было сказать на это, потому что драгуны делали выпады, кололи и рубили, наверное, не хуже его самого.

Предоставив вахмистру всю полноту власти, Степан направил своего коня в тень небольшой березовой рощицы, примыкавшей к правому флангу учебного поля. Оттуда все упражнения кавалеристов были видны как на ладони.

– Вахмистр, ко мне, – крикнул корнет, решив дать солдатам время на отдых.

– Господин корнет, вахмистр Буденный по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал хриплым голосом подбежавший драгун.

– Как тебя звать-величать?

– Семеном, ваше благородие.

– А по батюшке?

– По батюшке Михалыч я.

– Жарко, небось, Семен Михайлович? – спросил корнет, видя, что на лбу вахмистра выступили капельки пота.

– Да ничего, вашбродь, мы люди привычные.

– Может быть, объявить перерыв, – предложил неуверенно Степан, – хотя бы в четверть часа?

– А что не объявить, – согласился вахмистр, – объявим. Шашки в ножны! Строиться в пешем порядке.

Только после того, как все драгуны заняли свои места в строю, Буденный скомандовал:

– Р-р-равняйсь! Смирно! Вольно, разойтись.

– Ваше благородие, – неожиданно услышал Степан чей-то хриплый голос, – младший унтер-офицер Богданович, разрешите обратиться?

Обернувшись, он увидел знакомого унтер-офицера.

– А-а, это ты, Богданович, – обрадовался он знакомому лицу, – слушаю тебя.

– Я, ваше благородие, тот самый кавалерист, которого ваш батюшка вместе со своими артиллеристами прошлым летом спас от неминуемой гибели от большой волны в заливе, – неожиданно выпалил тот, – и тогда я перед Богом поклялся отплатить вашему батюшке своей верной службой, но до сих пор так и не смог этот данный себе обет выполнить. Потому что его высокоблагородие во Владивостоке, а я здесь, вместе с вами.

– Чего же ты, братец, хочешь? – спросил удивленно корнет.

– Поскольку мне не удалось послужить вашему батюшке, так позвольте, ваше благородие, послужить вам. На войне у офицера нет лучшего слуги, чем верный по гроб жизни солдат, – мудро закончил он свою искреннюю просьбу.

– Я слышал о твоем счастливом спасении от отца, – сказал задумчиво Степан, – и это очень похвально, что спасителя своего ты до сих пор не забываешь. Откровенно говоря, я был бы только рад тому, что такой умудренный опытом боец, как ты, всегда был бы при мне. Но что скажет на это ротмистр, ведь ты исполняешь в четвертой сотне обязанности командира отделения?

– Так точно, ваше благородие, – согласился младший унтер-офицер, – но я уже подготовил себе замену.

– Это хорошо, – удовлетворенно промолвил корнет, – пригласи-ка ко мне вахмистра, – добавил он, намереваясь решить вопрос, не откладывая его в долгий ящик.

– Слушаю, ваше благородие, – доложил Буденный, – прикажете закончить перерыв? – спросил он.

– Пусть еще отдохнут немного, – ответил корнет, – но я не за этим тебя позвал. Что ты можешь сказать об отделении Богдановича?

Вахмистр вопросительно взглянул на младшего унтер-офицера, стоящего рядом, и, пожав своими широченными плечами, ответил:

– А что сказать, ваше благородие? По моей мерке, хорошее отделение. Ведь недаром командир наш, ротмистр Гребенщиков, послал его учить драгун второго года службы. Скажу больше, он очень хорошо людей на личном примере обучает, удивительно, откуда у него такие таланты. Ведь прежде чем достигнуть мастерства в подготовке новобранцев для кавалерии, меня лет семь назад командование полка направило в Петербургскую школу наездников при Высшей офицерской кавалерийской школе. Только проучившись там около года, я в полной мере усвоил правила работы с лошадью и людьми, и знаете, на школьных соревнованиях занял первое место по выездке молодых лошадей.

А в отношении младшего унтер-офицера Богдановича вот что я вам, ваше благородие, хочу сказать: нелегко ему теперича своими драгунами верховодить. Ведь не молод ужо. Он и сам это понимает, – сочувственно взглянул вахмистр на вытянувшегося в струнку младшего унтер-офицера, – да и замену он себе отличную подготовил, ефрейтора Саблина. Тот и сам солдат отменный, и отделением командует с умом.

– Закончить отдых, – приказал корнет, – вахмистр, командуйте. Я хочу посмотреть, как ефрейтор Саблин справится с отделением.

Через четверть часа корнет воочию убедился в справедливости слов вахмистра Буденного. Под руководством ефрейтора отделение Богдановича все упражнения проделывало отменно, даже с какой-то лихостью.

Степан так увлекся изучением драгун, что не сразу заметил скачущего в сторону учебного поля всадника. Только внимательно присмотревшись, он узнал в нем ротмистра Гребенщикова. Корнет, выскочив из тени деревьев на поле, скомандовал:

– Шашки в ножны! К своим коням! Строиться!

Драгуны все так же четко и слаженно выполнили его команду и вскоре замерли в конном строю.

– Смирно! Глаза направо! – скомандовал он.

– Здорово, братцы-ы-ы! – протяжным, зычным голосом приветствовал драгун ротмистр.

– Здравия желаем, ваше благородие! – раздался громогласный, дружный ответ.

– Молодцы, драгуны! – похвалил командир.

– Рады стараться, ваше благородие! – громко и четко прозвучало в ответ.

– Я вижу, что вы зря время не теряете, – удовлетворенно промолвил ротмистр, глядя на корнета. – Как имя ефрейтора, который только что так умело и слаженно проводил занятие с отделением?

– Ефрейтор Саблин, – гордо, словно это он сам выучил драгуна так хорошо командовать, сказал Степан.

– Похвально, корнет, это очень похвально. Сами догадались готовить младших унтер-офицеров или кто посоветовал?

– Вахмистр Буденный рекомендовал, а младший унтер-офицер Богданович подготовил. Я решил только проверить, как ефрейтор Саблин справляется с обязанностями отделенного, – откровенно признался Степан.

– Хвалю за правду, – улыбнулся Гребенщиков, – вижу, что могу полностью на вас положиться, – искренне добавил он и, пришпорив коня, поскакал обратно в лагерь.

Закончив занятия, корнет поблагодарил драгун за усердие и хватку и, передав бразды правления вахмистру Буденному, усталый и довольный собой, порысил в лагерь.

Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк. Май 1914 года

С прибытием в полк новобранцев ротмистр Гребенщиков назначил Степана ответственным за подготовку молодых драгун к службе.

– Я заметил в вас воспитательную жилку, – сказал он, увидев в глазах корнета нерешительность, – а это в обучении нижних чинов самое главное. В вас, как в своем начальнике, они должны видеть не недруга, стремящегося ненужной муштрой и страхом заставить их выполнять самые несуразные команды, а друга, готового прийти на помощь при изучении военного дела.

– Я постараюсь, – заверил ротмистра Степан, – только прошу вас на время занятий дать мне в помощь вахмистра Буденного.

– Вахмистр поступает в ваше полное распоряжение, – согласился Гребенщиков и, по-отечески похлопав корнета по плечу, добавил: – Не боги горшки обжигают!

– Решением командира эскадрона на время обучения новобранцев вы поступаете в мое полное распоряжение, – объявил корнет вахмистру Буденному, как только тот доложил о прибытии.

– Знамо дело, – нисколько не удивился вахмистр, – мне это не впервой.

– Вы достаточно хорошо знаете нижних чинов эскадрона, – сказал задумчиво офицер, – кого из них можно привлечь к обучению новобранцев? В учителя молодых солдат надо подобрать наиболее способных унтер-офицеров. Уставы и строй они должны знать на ять!

– Младшего унтер-офицера Богдановича и младшего унтер-офицера Семенова, – уверенно доложил Буденный, – я бы привлек еще и ефрейтора Колодяжного – он после окончания уездного училища работал в сельской школе, – добавил он.

– Хорошо! – удовлетворенно промолвил корнет, – я их сам проэкзаменую.

Степан начал заниматься подготовкой учителей, которым во что бы то ни стало необходимо было втолковать, как они должны встретить новобранцев, чтобы не запугать их сразу же, с первых же шагов, и как обучать их военному делу.

– Вы сами помните, как вам самим было тяжело идти на службу, – говорил Степан своим помощникам, – сколько всяких страхов наговорили вам про военную службу, сколько слез было пролито вашими родными дома.

Слушают учителя и одобрительно кивают головами. Видно, что все понимают и полностью с офицером согласны.

Эскадрон помещался в двухэтажной кирпичной казарме. В двух огромных комнатах первого и второго этажа размещались все нижние чины. На первом этаже находились две небольшие комнаты. В одной был устроен ротный цейхгауз, а другая пустовала. Степан решил использовать ее для проведения уроков грамотности.

– Вахмистр Попов, надо навести здесь порядок, – распорядился корнет, осмотрев комнату.

– Так она же в порядке, ваше благородие!

– Нет, Иван Яковлевич, – возразил Степан эскадронному вахмистру, – во-первых, надо ее побелить, как-то обставить и украсить, чтобы было уютно для новобранцев!

– Чудно это все, ваше благородие, – проворчал недовольно вахмистр, но к командиру эскадрона жаловаться на самоуправство молодого офицера не пошел.

Через несколько дней заброшенная клмната неузнавемо преобразилась. Ее побелили, поставили три длинных стола, сколотили скамейки. Над каждым столом повесили лампы.

Степан на свое жалование купил портреты царской семьи, военного министра и несколько гравюр из боевой жизни драгун. Для царских портретов нужны были подходящие рамы. Столяр быстро сделал деревянные рамы и по рекомендации вахмистра, намазав их столярным клеем, посыпал гречневой крупой, а когда клей подсох, покрасил багет краской под золото. Получились красивые, массивные рамы. Получилось очень неплохо: белые стены, и на них – портреты в золотых рамах! Комната получилась очень светлая и уютная. Здесь же разместилась и ротная библиотека.

По распоряжению полкового командира перед прибытием новобранцев учителей было решено проэкзаменовать. У каждого начальника свои требования, один требует знания уставов, другому подай хороший строй или ружейные приемы. От ротмистра Гребенщикова Степан узнал, что полковник Салтин больше всего обращал внимание на знание солдатами уставов и инструкций, и любил людей сообразительных. Учителя – оказались ребятами смышлеными и отвечали на вопросы командира не только грамотно, но и лихо. Особенно отличился ефрейтор Колодяжный, который «за словом в карман не лез». На вопрос полковника, с чего он начнет обучение новобранца, ефрейтор ответил:

– Первое – покажу ему ротный образ и объясню, какого святого рота празднует. А когда он это уяснит, займусь уставами. Ежели у новобранца есть деньги, скажу, чтобы сдал их в ротную канцелярию, – могут украсть из сундучка!

От такого прямого ответа ротмистр Гребенщиков удивленно вскинул брови и взглянув на Степана, покачал головой.

– Первый правильный ответ слышу, – удовлетворенно воскликнул полковник. – А что еще расскажешь молодому солдату? – просил он.

– Расскажу ему, как он должен вести себя, слушаться начальства и не ложиться спать, не помолившись.

– Я удивляюсь, ротмистр, что он у вас не унтер-офицер. Надо его непременно представить в унтер-офицеры, – воскликнул явно довольный ответами учителя Салтин.

– Он не кончил учебной команды, – ответил Гребенщиков.

– Так послать его! Это будет отличный унтер-офицер.

Экзамен прошел благополучно. Через неделю началось обучение новобранцев.

Степан, знакомый со многими нижними чинами, призванными из Центральной России, которые служили в крепостной батарее отца, был удивлен довольно скудными познаниями новобранцев, которые не знали о самых простых вещах. Подольчане, например, не имели представления о чае. Когда же попробовали его, то пристрастились так, что пили по целому котелку, конечно, вприкуску. Многие из них, рассказывая о своем путешествии на Дальний Восток, то и дело «дывились, шо хаты поихалы!»

Приметив однажды крепкого, здорового новобранца, который привык ходить у себя дома горбатясь, Степан не смог пройти мимо:

– Почему ты ходишь как медведь? – остановил он его. – Голову выше, не горбись, плечи разверни!

На примере подвернувшегося под руку ефрейтора Колодяжного – лучшего строевика эскадрона – он показал, как солдат должен ходить и держаться. Ибо выправка, полученная на военной службе, надолго оставалась даже тогда, когда солдат уходил в запас.

На уроке гимнастики, оглядев новобранцев, которые со страхом смотрели на обтянутую кожей «кобылу», Степан вспомнил о том, как его учил прыгать через этот немудреный снаряд ротмистр Панаев. К удивлению новобранцев, он снял китель, построил за собой в затылок учителей и первым показал, как надо преодолевать препятствие. За ним через «кобылу» лихо перепрыгнули учителея, которые тоже были неплохими гимнастами.

Увидев, как лихо начальство проделало гимнастическое упражнение, новобранцы приободрились.

«Раз начальство все так легко делает, значит и мы сможем» – читалось в глазах многих из них. И по команде корнета новобранцы начали полегоньку осваивать это особенно необходимое для кавалериста упражнение.

Быстро пролетел месяц напряженных занятий, которые Степан, видя безграмотность многиз нижних чинов, решил дополнить уроками грамотности, которые проводил лично.

Однажды, когда новобранцам заранее было объявлено: садиться на урок грамотности, в класс зашел ротмистр Гребенщиков и отозвал Степана в коридор. Удивленный увиденным, он тоном, не терпящим возражения, сказал:

– Кончайте занятия, и едем ужинать в офицерское собрание. Лошадь нас ждет.

– Никак нет, господин ротмистр, от шести часов у меня занятия грамотностью, – неожиданно возразил корнет.

– Грамотностью займется вахмистр Буденный…

– Я обещал солдатам лично ответить на вопросы, – ответил Степан, – к тому же я привык выполнять свои обещания. Поэтому прошу вас разрешить мне провести занятие.

– Разве с вами сговоришься! – недовольно пробурчал ротмистр. – Оставайтесь. До свидания!

– Счастливого пути!

Командир эскадрона ушел явно недовольный.

После дня интенсивных занятий усталые новобранцы довольно рассеянно слушали корнета. Чтобы заострить внимание слушателей, он начал занятие с ответов на вопросы нижних чинов, которые касались самых насущных для них предметов и тем.

Кого-то их них интересовали вопросы вещевого обеспечения. Кому-то не хватало армейского пайка. А кто-то просил рассказать о море-океане, о котором ведал лишь понаслышке.

Степан старался как можно проще и доходчивее отвечать на вопросы солдат, и только после того как видел, что класс оживлялся, начинал с азбуки и первых слогов, которые быстро запоминались. У большинства новобранцев было видно искреннее желание научиться читать и писать. Если читать по слогам они научились быстро, то научить их писать было нелегко. Рука солдата, привыкшая держать топор, лопату, плуг, с карандашом справляется с трудом. Видно было, что старались они на совесть, так, что пот градом с них катился. Каждому из них легче переколоть сажень дров или вспахать поле, нежели написать страницу палочек и закорючек…

Школа грамотности работала почти ежедневно. Однажды, в самый разгар занятий, раздаля крик дневального:

– Смирно!

– Ваше высокоблагородие, в 6-м эскадроне Приморского драгунского полка во время дежурства никаких происшествий не случилось! – четко доложил дежурный по эскадрону.

– Здорово, молодец!

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

«Ну, – подумал удрученно Степан, – явно прибыл проверяющий». И тут же поспешил навстречу нежданному начальству. Увидев начальника бригады, человека требовательного, он доложил:

– Ваше высокоблагородие, с новобранцами 6-го эскадрона проводятся занятия по ликвидации безграмотности…

– А ну покажите, как там у вас идет, – прервал доклад бригадир.

В классе, как и положено при прибытии проверяющих, все стояли навытяжку и ели начальство глазами.

– Здравствуйте, драгуны, молодцы! – поздоровался он.

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие, – дружно и громогласно раздалось под высокими сводами класса.

– Отменно, отменно, – удовлетворенно промолвил начальник бригады, – расскажите-ка мне, корнет, как у вас тут все организовано.

Степан объяснил. Бригадир внимательно все осмотрел, задал молодым драгунам несколько вопросов, на которые они толково ему ответили.

Было видно, что бригадиру понравилась его система занятий и бойкие ответы солдат.

– Как ваша фамилия? – спросил он Степана.

– Корнет Пашков!

– А номер эскадрона?

– Шестой эскадрон, ваше высокоблагородие.

Повернувшись к адъютанту, его сопровождающему, бригадир сказал:

– Запишите фамилию корнета и номер эскадрона.

Уходя, начальник бригады протянул Степану руку.

– Благодарю вас, корнет!

– Рад стараться, ваше высокоблагородие!

С тем бригадир и укатил.

«Ну, – подумал удовлетворенно Степан, – значит, мои занятия ему понравились».

Каково же было удивление Степана, когда через месяц пришел приказ по гарнизону: «При посещении мною такого-то числа Приморского драгунского, Его Высочества Цесаревича Алексея полка я обратил внимание на образцово поставленное обучение грамотности в 6-м эскадроне этого полка. Отлично ведет этот отдел корнет Пашков. Объявляю ему мою благодарность, а командира роты ротмистра Гребенщикова благодарю за правильное воспитание чинов эскадрона».

Прочитав этот приказ, ротмистр Гребенщиков не знал, как благодарить Пашкова. Ведь благодарность в приказе по гарнизону играет большую роль в дальнейшей службе офицера. Тем более что ротмистр Гребенщиков был кандидатом в подполковники. И из всего полка только его эскадрон заслужил благодарность.

Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк. Июнь 1914 года

Подготовка к полковому празднику – Дню Святых первоверховных апостолов Петра и Павла, который приходился на 29 июня 1914 года, велась заблаговременно. Ремонтировались офицерское собрание, полковая церковь, развешивались флаги, обновлялись полковые истории, нижние чины и офицеры тщательно готовили свое парадное обмундирование, а самые лучшие наездники готовились к предстоящим по случаю праздника скачкам.

Накануне полкового праздника в Раздольненский гарнизон прибыл командующий Приамурским военным округом генерал от инфантерии Лечицкий, невысокого роста, суховатый старичок, с большими белыми усами и упорным взглядом узких, недоверчиво смотревших глаз. Степан не раз слышал о нем от отца, который знал Платона Алексеевича еще по Русско-японской войне как офицера, отличавшегося большой честностью, военным чутьем и осторожностью.

– Вся его деятельность, – не раз говаривал отец, – была подчинена правилу: семь раз отмерь и только потом отрежь. Было бы побольше таких офицеров, может быть, и одолели бы японцев, – утверждал он, – именно с таких, как Платон Алексеевич, и надо брать пример молодым офицерам!

В заново отделанной церкви полка прошло всенощное бдение, была отслужена панихида по всем воинам «За Веру, Царя и Отечество живот положившим», на которой присутствовали штаб-офицеры Приамурского военного округа во главе с генералом Лечицким, офицеры и ветераны полка, после чего в офицерском собрании состоялся торжественный ужин, на котором ветераны знакомились с молодёжью, и всё настоящее сливалось с прошлым, проникнутым неувядающими славными традициями полка.

В 10 часов утра полк был построен для смотра в пешем строю. Драгуны, одетые в парадную форму, застывшие поэскадронно в каре в блеске оружия и амуниции, выглядели особенно мужественно и величаво. Они старательно ровняли по веревочке носки, старались держать установленный интервал и равнение в затылок, внимательно осматривали одежду, подтягивали пояса, стремясь выглядеть в глазах генерала Лечицкого в самом лучшем виде.

Несколько сотен молодых красивых мужчин, замерших в строю, заставляли трепетать сердца приглашенных на праздник женщин, вызывая среди прекрасного пола лёгкое головокружение и шёпот, а также лёгкий приглушенный смех.

– Смотри, какой красавчик!

– Какие у него усищи!

– Ах, боже, он посмотрел на меня!

Эти смешки, шёпот, пересуды относились, конечно же, ко всем драгунам. Но Степану казалось, что восхищённые взгляды прекрасной половины он ловил на себе.

А тем временем перед полком, на месте молебна, был расстелен большой красный ковёр, на который установили аналой с образами Святых Петра и Павла, и был торжественно вынесен штандарт Приморского драгунского полка, лицевую сторону шелкового полотнища которого занимала икона Святых Петра и Павла, а оборотную сторону – золотой императорский вензель. Священники в златотканых ризах и певчие в парадных кафтанах готовились к молебну.

Замерший во главе своей полусотни драгун, Степан с любопытством всматривался в лица нижних чинов и офицеров, овеянных славой военных походов и побед.

«А ведь ни в одном конном полку русской императорской армии, наверное, нет таких удальцов-молодцов, как у нас», – с гордостью думал он, провожая взглядом полковника Слатина, который, шагая навстречу генералу Лечицкому, громогласно скомандовал:

– На кра-а-а-ул!

Четко, единообразно щелкнув, винтовки взлетели вверх, и все тут же повернули головы в сторону высокого начальства. Раздались торжественные серебряно-трубные звуки встречного марша.

– Ваше высокопревосходительство, драгунский Приморский полк по случаю полкового праздника – Дня святых первоверховных апостолов Петра и Павла – построен! Командир драгунского Приморского полка полковник Слатин!

– Здравствуйте, драгуны-дальневосточники!

– Здрав-жел-ваш-выс-превс-тво! – дружно, почти в один голос ответили кавалеристы.

– Поздравляю вас с полковым праздником – Днем святых первоверховных апостолов Петра и Павла!

Троекратное «Ур-р-а-а!» разнеслось по окрестностям, пугая галок, густо рассевшихся на деревьях.

– С полковым праздником – Днем святых первоверховных апостолов Петра и Павла – в этот праздничный день вас сердечно поздравляет Почетный шеф полка, наследник русского престола цесаревич Алексей Николаевич! Вот что Его Высочество пишет в своей телеграмме: «Особенно горячо помолюсь сегодня за всенощной за мой драгунский Приморский полк пред иконой первоверховных апостолов Петра и Павла, которой вы благословили меня при назначении шефом и которую сегодня вынесут для поклонения в нашу Ильинскую церковь. Да избавят Святые первоверховные апостолы Петр и Павел мой полк от всякого зла и сохранит невредимым, доблестным на радость всем нам. Сердечный привет чинам полка по случаю полкового праздника; счастлив слышать об успехах моих драгун! Постоянно мои все мысли с вами, Бог в помощь! Алексей».

– Почетному шефу полка, наследнику русского престола цесаревичу Алексею Николаевичу троекратное «ура!», – скомандовал зычным голосом полковник Слатин, как только генерал закончил чтение телеграммы, и над плацем вновь зазвучало громогласно:

– Ур-р-а-а!

После исполнения гимна был отслужен молебен, а затем началось прохождение церемониальным маршем.

На этом оканчивалась официальная часть празднования, после которой для солдат были организованы всевозможные «увеселения»: игры, состязания, театр, танцы под звуки полкового оркестра.

После великолепного фейерверка, закончившегося в 10 часов вечера, в офицерском собрании начался торжественный ужин, на котором присутствовали гости, ветераны и офицеры полка. Стол со всем поставленным на нём полковым серебром и сплошь украшенный цветами, был неописуемо красив. На хорах зала играл струнный оркестр. После великолепной, обильной и очень разнообразной закуски с водкой все офицеры расположились за столом. Верткие официанты подали изысканный ужин с лучшими винами. В предвоенный период, согласно желания Государя императора, на полковых общих обедах офицеры пили исключительно русские удельные вина, нисколько не уступавшие иностранным по качеству.

После ужина столы переставлялись, и устраивался один стол исключительно с шампанским, после чего начиналось «сиждение»: ротные песенники пели русские и малороссийские песни, а офицеры – полковые застольные.

В 7-м часу утра под восторженные крики офицеров богатырского сложения вахмистр внес и поставил на середину стола серебряную братину, из которой все пили по выпускам: командир полка подавал братину старшему в каждом училищном выпуске, она переходила от одного к другому по старшинству и от младшего возвращалась опять к Слатину, который продолжал то же самое со всеми выпусками по очереди. При этом пелась застольная песня:

Офицеры расходились уже утром в бесконечно весёлом настроении и искреннем счастье видеть дорогих гостей и ветеранов родного полка, но никто из них тогда еще не знал и не мог знать, что это был последний полковой праздник, который они праздновали в месте своей постоянной дислокации. Ибо впереди была кровавая, тяжёлая и продолжительная война.

Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк.

Июль – август 1914 года

Перечитывая в свободное от службы время газеты и журналы, которые приходили во Владивосток с двух-трехнедельным опозданием, Степан то и дело ловил себя на мысли, что не сегодня, так завтра война с центральными империями – неизбежна. Не имея свежей, достаточно проверенной информации о событиях, происходящих в Европе, офицеры, пользуясь слухами, приходящими иногда даже с Американского континента, частенько спорили меж собой о предстоящей войне. Одни из них видели в предстоящих событиях возможность показать свою удаль и ускорить карьерный рост, другие, повоевавшие в свое время в Маньчжурии и вдосталь насмотревшиеся на все прелести Русско-японской войны, осаживали наиболее ретивых, утверждая, что Государь император сделает все для того, чтобы не воевать с немцами.

Степан во время таких споров, все чаще и чаще вспыхивающих в офицерском собрании, больше отмалчивался. Жизнь научила его если и вступать в полемику, то только имея на руках веские доказательства своей правоты.

Однажды, получив от Терентия письмо, в котором друг в самых ярких красках расписывал свой первый офицерский отпуск, который он проводил в Петербурге, Степан неожиданно для себя подумал: «Вращаясь в высших кругах гвардейских офицеров, Терентий, как никто другой, мог из самых первых уст знать о том, что происходит в стране и за рубежом». И тогда в ответной телеграмме он попросил друга как можно более глубоко и подробно извещать его о тех событиях, которые происходят не только на западных границах России, но и в Европе.

Ответ долго ждать не пришлось. Не прошло и недели, как по окончании занятий Степана вызвал к себе адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов. Окинув корнета изучающим взглядом, он выдал ему под роспись толстый пакет.

– Фельдъегерской почтой пришло, – удивленно сказал он и, подозрительно взглянув на корнета, добавил: – У нас полковому командиру такие пакеты из Петербурга не часто шлют, а тут – корнету! Видно, у вас в столице протеже имеется.

– Что вы, что вы, господин ротмистр, – зачем-то начал оправдываться Степан, – это мой друг и однокашник по училищу, Терентий Доронин, мне свой литературный опус для ознакомления прислал. А отец его, командир гвардейского кавалерийского полка, наверное, поспособствовал, чтобы письмо побыстрее дошло.

– Баловство все это, – проворчал неопределенно Завьялов, – вы, корнет, лучше бы уставом да наставлениями занялись в свободное время, или, в крайнем случае, – картами.

– Слушаюсь, господин ротмистр! – отчеканил Степан и, лихо развернувшись, поспешил в свою холостяцкую квартирку.

Развернув пакет, он увидел там пачку аккуратно исписанных рукой друга листков.

«Здравствуй, Степан, мой дорогой друг и товарищ всех наших кадетских и училищных приключений. Крепко обнимаю тебе и трижды по-братски целую.

Во-первых строках своего письма хочу сообщить тебе важную для нашей семьи новость. Мой рара наконец-то выслужил генерал-майора и теперь с еще большей настойчивостью требует перевестись в свой гвардейский полк. Но скажу откровенно, мне не нравятся излишне чопорные, постоянно задирающие нос гвардейчкие офицеры, тогда как среди гусар с первых дней службы я чувствую себя как дома. Несмотря на противостояние maman, я продолжаю отношения с Анастасией и, несмотря ни на что, думаю на ней жениться. На тетушкины чаепития однажды приходила явно опечаленная разлукой с тобой Аннушка и весь вечер спрашивала о твоей службе. Я рассказывал о тебе только в самых ярких красках и видел, что ей это очень нравится. Наши девушки заканчивают Институт благородных девиц и скоро выйдут в общество. Надеюсь, что Анна будет тебе верной женой, не забудь только меня пригласть на свадьбу. Даже во Владивосток по первому свистку прискачу. Но это все присказки, а сказка впереди.

Прочитав твою телеграмму, я сначала не понял, что ты от меня хочешь. Только после третьего прочтения я уяснил, что для тебя важно, и спешу тебя обрадовать. По прибытии в Ахтырский гусарский полк я был радушно встречен офицерами и поставлен на должность субалтерн-офицера 4-го эскадрона, которым командует ротмистр Панаев Борис Аркадьевич. Я с первого дня влюбился в этого строгого, но справделивого человека. Правда, после своей первой офицерской попойки получил от него нагоняй. На другой день он пригласил меня к себе на квартиру, пожурил за ненужное для ума и сердца времяпровождение и посоветовал в свободное от службы время заняться более достойным делом. В частности, прочитав мои подробные записки для проведения занятий с нижними чинами, он заявил, что у меня есть литературный талант. И тогда Борис Аркадьевич предложил мне вместо праздного времяпрепровождения и азартных игр заняться дневником. И, знаешь, меня так это захватило, что я уже места себе не нахожу, если вечером не напишу хотя бы двух-трех строк. Во время отпуска я понемногу начал осваивать другие формы повествования и вот теперь отправляю на твой принципиальный суд мои заметки о последних событиях, которые произошли со мной во время отпуска».

Далее Терентий, как и обещал, подробно описал все, что с ним происходило в последнее время.

«Поездка на дворцовую площадь и лицезрение Государя императора» – была озаглавлена следующая страница.

«Утром во время завтрака рара сказал мне о том, что он вместе с другими высшими офицерами приглашен во дворец, где будет оглашен какой-то очень важный документ. Ожидается выход царя. Правда, рара не стал разглашать мне содержание документа, но по его виду я понял, что во дворце будет обнародовано судьбоносное решение Государя императора. Я, стремясь удовлетворить свое любопытство, утренним поездом выехал в Петербург и, наняв на вокзале извозчика, приказал как можно быстрее доставить меня к Дворцовой площади. Возница, многозначительно хмыкнув, стегнул лошадь и, лихо лавируя между повозок и моторов, двигающихся в этом же направлении, погнал к Невскому. Выезжая на проспект, я услышал истошные крики мальчишек, снующих между экипажами и каретами:

– Германия объявила войну!

– Всеобщая мобилизация!

– Подай-ка мне, братец, несколько газет, – обратился я к мальчугану, снующему меж карет и повозок с толстой пачкой печатных изданий в руках.

Развернув еще пахнущую типографской краской «Петербургскую газету», я прочел вслух набранное жирным шрифтом заглавие статьи, напечатанной на первой полосе: «Германия объявила войну России!»

Ниже был опубликован Высочайший указ о всеобщей мобилизации.

«Как прав был рара, когда в разговоре со мной давал свою нелицеприятную оценку Балканским событиям, предшествующим этой войне», – подумал я, вспоминая наш разговор, состоявшийся накануне.

– Анализируя военно-политическую обстановку в приграничных с царством Польским странах, – сказал тогда рара, – я всегда старался предвидеть события на два шага вперед. – И потому, когда закончилась первая Балканская война, в результате которой Болгария, Греция, Сербия и Черногория вдрызг разнесли турецкую армию и та трусливо бежала, оставив европейские территории, захваченные ранее, и особенно когда внезапно началась вторая Балканская война, где уже Сербия, Греция, Черногория и Румыния и вскоре примкнувшая к ним Турция скопом набросились на Болгарию, я сделал главный для себя вывод, что еще одна, более страшная и непредсказуемая война за передел Европы будет неминуема. Ибо победителей и удовлетворенных стран в этих войнах не было. Австрия потеряла надежду выйти к греческим Салоникам и нацелилась на захват Албании, а кайзеровская Германия с тревогой наблюдала за тем, что теряет контроль над Босфором, являющимся яблоком раздора вот уже не одну сотню лет. Кровоточащая рана на теле Франции – присоединенные к Германии Бисмарком в результате Версальского договора Эльзас и Лотарингия. Все это создавало такую гремучую смесь, что достаточно было одной-единственной искры, чтобы Европа взорвалась. Огонь, выплеснувшийся из пистолета сербского студента Гаврилы Принципа и направленный в грудь австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, и стал тем запалом, который взорвал мир на долгие годы. И теперь, глядя на разворачивающиеся события, я понимал, что ошибался лишь в одном, в том, что война будет не европейская, а мировая, в которой России будет отведено одно из ведущих мест. Это и понятно, ведь не вечно же ей, родимой, ради тушения постоянно возникающих в Европе «пожаров» поступаться своим достоинством, делать дипломатические и политические уступки исконным врагам, Австрии и Германии, как это было в 1909-м, в 1912-м и, наконец, в 1913 годах. Нет! И еще раз нет! Пора и честь знать, господа немцы!

Произнеся этот возмущенный монолог, рара добавил:

– Со дня на день надо ждать объявления войны со стороны Австро-Венгрии и Германии.

В одном он только ошибся – что первой объявит войну Германия!

Заметив, что коляска еле тащится, я спросил недовольно возницу:

– Что там случилось, любезный? – и, вытащив серебряные карманные часы с подарочной надписью: «За службу», полученные недавно от полкового командира за отличную подготовку новобранцев, взглянул на циферблат. Стрелка неумолимо приближалась к полудню.

– Люди там с флагами по самому прошпекту гуляют, ваше благородие.

– Городовой, поди-ка сюда! – подозвал я полицейского, который стоял на тротуаре и безучастно смотрел на шествие.

– Слушаю, ваше благородие!

– Что там делается? Надолго ли?

– С соизволения градоначальника шествие проходит в поддержку Сербии. А как долго будет продолжаться, ваше высокоблагородие, не знаю. Может быть, час, а может, и два…

В пестрой многотысячной толпе петербуржцев, медленно двигающейся по проспекту, слышалось пение: «Боже, царя храни…», «Спаси Господи». Агитаторы во все горло кричали: «Да здравствует русское войско!», «Да здравствует государь император!» Им многоголосо вторили патриотически настроенные манифестанты.

– Сворачивай на Фонтанку, – посоветовал вознице городовой, и тот, дождавшись, пока пройдет хвост колонны, повернул на набережную Фонтанки. Поплутав по узким улочкам и переулкам, коляска вскоре вновь оказалась на Невском проспекте, намного опередив медленно двигающуюся с хоругвями, флагами и транспарантами голову манифестации.

– Ну а теперь гони, да побыстрей, до самого дворца, – приказал я вознице, – если доедем быстро, получишь полтинник!

Коляска только-только выехала на Александровскую площадь, когда со стены Нарышкина бастиона Петропавловской крепости прозвучал артиллерийский выстрел, означающий, что наступил полдень.

Рассчитавшись с извозчиком, я направился на восторженно бурлящую народом Дворцовую площадь.

Протискиваясь сквозь толпу, возле Александровского столпа я остановился, испытывая чувство гордости и внутреннего подъема. Обошел кругом, еще и еще раз всматриваясь в покрытые тонким налетом патины барельефы, воспевающие русское оружие и героев войны 1812 года.

Бывая на Дворцовой площади, я, как бы ни торопился, всегда стремился совершить этот круг почета, а в заключение, задрав голову, старался разглядеть вознесенного гением автора на вершину гранитной колонны золотого ангела, попирающего крестом змея. И если мне удавалось разглядеть его сияющий лик, то я верил, что все у меня в ближайшее время будет хорошо. Вот и сегодня яркие солнечные лучи, отражаясь от ангельских крыльев, казалось, создавали что-то похожее на ореол, осеняющий не только голову ангела, но и Дворцовую площадь вместе с Зимним дворцом, и весь Санкт-Петербург.

«Это хорошее предзнаменование, – подумал я, – и не только для меня, но и для всей России…»

Манифестации, славящие императора и русскую армию, броские передовицы газет, призывающие к защите братьев-славян, видимая готовность петербуржцев к справедливой войне – все это вкупе с золотым ореолом над головой ангела словно теплое шампанское вскружило мне голову. И я, как и плотно окружающие меня столичные жители, готов был кричать здравицы своему царю-освободителю, царю-защитнику словянских народов. И чем ближе я подходил к Зимнему дворцу, тем более ширилась в моей душе и сердце надежда на своего императора как на верховного вождя и полководца, который, стоя у кормила огромного корабля под названием Российская империя, сможет не только вывести судно из самых страшных штормов, но и смело поведет его дальше, навстречу прекрасному и достойному будущему.

Государь император вышел на балкон со стороны Невы, подозрительно косясь на бастионы Петропавловской крепости, помня, как оттуда на Крещение в 1905 году орудие, находящееся на Стрелке Васильевского острова, выстрелило по нему и свите не фейерверком, а шрапнелью, ранив полицейского, стоящего в оцеплении. С тех пор он не любил выходить на люди.

Пред ним на Александровской площади теснилась бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами и портретами Его Величества. Народу не терпелось поглазеть на царя, услышать его голос.

Кого только не было на Дворцовой площади. Лабазники и приказные, отставные офицеры и чиновники, домохозяева и мелкие предприниматели, рабочая аристократия и зажиточное крестьянство из окрестных сел – все они собрались у Зимнего дворца, чтобы выразить верноподданнические чувства, излить свой патриотический угар, которые обуяли их при первых звуках военных труб. Все они кричали «Ура!», провозглашали здравицы Государю императору и славному русскому оружию. Крики эти доносились отовсюду.

Завидев царя, весь люд, находящийся на Дворцовой набережной, мгновенно бухнулся на колени, и разноголосый хор грянул: «Боже, царя храни…» Казалось, что в эту минуту для тысяч людей, которые беззаветно, искренне верили своему батюшке-царю, как своему верховному заступнику, как великому самодержцу, отмеченному Богом, настало время искреннего выражения своих патриотических чувств.

Звонкие крики «Ура!» перемежались со здравицами в адрес императоров России и Франции, православного воинства и всего русского народа.

Уверенно и с необыкновенным подъемом, подчеркивая каждое слово, начал царь свою речь:

– Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей…

Голос государя звучал необычайно твердо, в глазах горела решимость.

Воодушевленный торжественным действом, я уже несколько по-другому, чем накануне, смотрел на разворачивающиеся вокруг меня события. Глядя на искренний, непоказной восторг толпы, невольно поддавшись ее влиянию, я вместе со всеми кричал «ура», приветствуя императора, неожиданно поверив в его силу и ум, способный привести страну к победе».

Следующий опус Терентия был озаглавлен: «Мой первый бой с австрияками».

«На другой день после объявления Высочавшего царского Манифеста о войне я, не дожидаясь окончания отпуска, попрощался с родителями и вечерним поездом выехал в приграничный городок Проскуров, куда с момента объявления войны передислоцировался мой полк. При встрече гусары засыпали меня вопросами о том, как поживает Петербург, и очень удивились, когда я рассказал им о том, что Государь император переименовал столицу на русский манер, и теперь это город Петроград. А когда господа офицеры узнали, что я лицезрел самого царя, вопросам не было конца. В общем, мы засиделись в офицерском собрании до полуночи.

Утром поступил приказ гусарскому полку, состоящему в составе 12-й дивизии выдвигаться в направлении на Тарнополь с целью разведки. Командир гусарского полка полковник Трингам поставил мне задачу – во главе взвода пройти к южной окраине города Тарнополь и разведать расположение, силы и средства противника. Я с разъездом сразу же перешел в рысь, обгоняя колонну и еще далее лаву авангарда. Ко мне для разведки артиллерийской позиции присоединился конноартиллерист Антон Веденеев. Под защитой густой лесополосы мы обошли пригородное селение, после чего артиллерист остается, чтобы наметить пизицию своей батареи для дальнейшего обстрела городка, а я, скрытно перейдя полотно железной дороги, направился по опушке лиственного леса. Дозорный дал знак остановиться. Приказал разъезду принять влево в лес, сам еду узнать в чем дело. Лес вскоре закончился. Перед опушкой, шагах в шестистах, в расположенном на холме хуторе, мои разведчики заметили неприятельскую кавалерийскую заставу. На крыше строения прохаживался часовой, держащий в руках карабин и всматривающийся влево, видимо, в сторону подходящей лавы авангарда. Послав донесение о замеченной заставе, решаю с разъездом продвинуться влево, прямо по лесу. Ноги лошадей глубоко уходят в мох. Бурелом и палая листва трещат под ногами, отчего я сворачиваю снова к опушке.

Перед нами как на ладоне предстал весь Тарнополь. Моя кобыла не желает спокойно стоять, и я принужден спешиться и влезть на дерево, чтобы спокойно в бинокль рассмотреть местечко. Ясно, что там еще не знают о нашем приближении: по улице видны возы с сеном, о чем-то беседующие пешеходы, играющие дети. Показалось несколько всадников-улан, с пиками с флюгерами, въезжающих спокойно в ворота богатой усадьбы. В некоторых дворах заметны поседланные кони. Спустившись с дерева, направил следующее донесение и приказываю его возможно скорее доставить командиру полка. Гусар хотел побыстрее выехать, но конь у него с норовом и ни за что не желал отделиться от разъезда. Чтобы не терять времени, я приказал передать пакет другому гусару.

Лошадь – животное с необычайно развитым стадным началом. Она одинакова в своем упорстве не уходить от своих и в своем стремлении, завидев родную часть, к ней присоединиться.

Я вспоминаю пересказанный тобой в письме рассказ поручика Кравцова, твоего сослуживца. Так и здесь строптивый конь не хочет расставаться со своими собратьями – и хоть кол на голове теши!

Но это лирическое отступление. Возвращаюсь к действительности.

– Ваше благородие, сзади слышен треск веток и доносится ржание лошадей, – доложил мне унтер-офицер из дозора, оставленного мной в лесу.

Я послал в этом направлении разведчиков. Минут через десять они вернулись вместе с молодцеватым взводным – гусаром Белгородского полка. Оказывается, мое донесение уже было передано генералу Каледину, и он приказал выслать взвод, чтобы снять заставу при подходе лавы. Я вывел взводного на опушку леса и показал ему местоположение заставы. Гусары быстро скрылись в лесу. Вскоре послышались два-три выстрела, затем короткое «Ура!», и я увидел удиравших карьером нескольких австрийских улан. Белгородцы стреляли им вслед.

Стрельба вызвала в городке переполох. Заметно было, как заметались по улицам ландштурмисты с повязками на руках, рассыпалась по канаве редкая цепь противника. Я вызвал четырех человек из разъезда, сам взял винтовку у вестового, и мы открыли огонь по двум дворам, где заметили поседланных коней. В это время выглянуло против нас заходящее солнце, будто нарочно, чтобы мешать нашей стрельбе.

Переведя в бинокль на станцию, я заметил суетящихся там железнодорожников, торопящихся отправить грузовой состав в тыл, и тут же послал донесение об этом начальнику дивизии.

Вскоре я услышал знакомый гул идущей на рысях конницы. Обернувшись, я увидел, что в золотистом свете догорающего дня уже сверкали клинки шашек и копья пик подходившей лавы гусар. Австрияки бросились к коням, видно было, как отдельные группы всадников галопом бегут из городка. Каледин, видимо, принял решение атаковать город.

Казалось, что вот-вот – и город будет наш, но не тут-то было. Неведомо откуда появилась австрийская пехота и, поддерживаемая артиллерией, с ходу пошла в контратаку.

Конная атака до подхода нашей пехоты была немедленно отменена, но артиллерийская перестрелка продолжалась до самого вечера.

На следующий день с прибытием пехоты Тарнополь был взят.

Расположились мы по дворам, справа от большой дороги. От пожара на другом конце местечка занялось несколько домов, над которыми колыхалось большое пламя. Наши солдаты вместе с жителями тушили огонь. Через час как-то сразу все потухло, отчего сумерки сгустились до того, что дома и даже высокая кирха потеряли свои очертания.

Нам, офицерам, досталась чистенькая, на редкость аккуратная квартира полицейского чиновника, по-видимому, только что уехавшего со своей семьей. Забавно было читать навешенные на стены картоны с сентиментальными нравоучениями; в спальной висел целый гимн кровати, с откровенным перечислением всех важных и многообразных функций в её службе человечеству.

Легли спать на постелях, матрацах и мягких диванах, подложив под головы наши неизменные резиновые надувные подушки. Пора засыпать – в столовой часы выбивают десять ударов, кукушка в гостиной им вторит…

Проведя совершенно спокойную ночь в Тарнополе, с рассветом начали сборы в дальнейший поход. На большом лугу, у южной окраины городка, построились полки и батареи нашей дивизии.

Трава покрыта росой. Восходящего солнца еще не видно, но башни кирхи и верхушки деревьев начинают уже освещаться его косыми лучами.

На лицах, приготовившихся к походу людей, заметен серый отпечаток от бессонной ночи и предутреннего холодка.

– Ничего, братцы, – подбодрил я своих гусар, – в атаке согреетесь.

Ахтырский гусарский полк, назначенный в авангард, не спеша вытягивался по проселочной дороге, в направлении на запад. Дивизия легко, почти без потерь форсировала реку Серет, но на другом берегу наткнулась на хорошо замаскированную оборону противника.

Белгородские уланы с ходу пошли в атаку, но захватить позиции противника не смогли, и тогда в дело включилась артиллерия, которая ровняла с землей окопы врага до самой ночи.

Утром разведка донесла, что окопы брошены и противник, оставив там множество убитых и раненых, спешно отходит на Запад. По показаниям пленных, позиции обороняли более трех батальонов австрийской пехоты с пулеметами.

Дивизия начала преследование отступаюшего противника. В авангарде по-прежнему шли ахтырцы, которые вскоре настигли арьергард австрийцев и с ходу ввязались в драку, захватив много пленных и оружия. Весь наш дальнейший путь был усеян брошенными зарядными ящиками, винтовками и амуницией, что показывает, с какой поспешностью враг уходил от дивизии.

Вскоре передовой дозор встретила частая ружейная и пулеметная стрельба врага, занявшего холмистые перелески с хуторами в районе Турова.

Разведка доложила, что перед окопамим противника – сплошные проволочные заборы и лесные завалы.

Каледин приказал спешить полки, идущие в авангарде, и вести наступление в пешем строю. Взвод конной артиллерии, следующий при авангарде, быстро развернул орудия и начал пристреливаться по неприятельским позициям.

Наш 4-й эскадрон ротмистра Панаева II состоял в резерве, и в ожидании приказа я с поручиком Игнатьевым, забравшись по скату небольшой насыпи железнодорожного полотна, наблюдаем за происходящим на поле боя. Вокруг – высокая густая трава, испускающая сладкий медовый запах, который привлекает жужжащих над ухом насекомых. В такой обстановке просто не думается о войне, а хочется лишь смотреть, перевернувшись на спину, как по голубому небу плывут белые перистые облака, слушать птиц. К объективной реальности нас возвращает лишь визгливый полет больно жалящих ос – ружейных пуль.

– 2-й эскадрон запутался в проволоке и, кажется, попал под пулеметный обстрел, – оторвал меня от радужных мыслей поручик, – одно благо, что вовремя отошли в лощину.

Я навел бинокль на поле боя и ужаснулся.

Батарея противника открыла беглый огонь по спешившимся белгородским уланам, заставляя кавалеристов искать убежище в лесопосадке.

«Сейчас как никогда была нужна атака пехоты, а не спешившихся кавалеристов, – подумал возбужденно я, – или в лучшем случае необходимо нанести неожиданный удар по правому флангу врага, который проходил вдоль железнодорожной насыпи и не был защищен забором».

Вернувшийся из разведки поручик Дмитриенко, после того как отправил своего унтер-офицера с донесением начальнику дивизии, волнуясь и от этого немного заикаясь, рассказал, что перед нами, кроме нескольких батальонов пехоты и ландштурмистов, стоит неприятельская конница, силою около бригады с одной батареей. Забравшись на холм, он указал, в каком направлении находится австрийская кавалерия. Мы с поручиком Игнатьевым поднялись вслед за ним. С возвышенности нам стала видна вся картина боя.

Влево от дороги для поддержки атаки улан и гусар выходили галопом эскадроны драгунского Стародубского полка. А у дороги на позиции вела огонь батарея Донского артиллерийского дивизиона. Её лихой командир есаул Крюков широким галопом несся в нашем направлении, видимо, в поисках удобного наблюдательного пункта.

В это время подъехал вольноопределяющийся 3-го эскадрона Медяков, посланный с донесением к командиру полка. Во время разговора с ним неожиданно бухнуло два орудийных выстрела. Довольно близко из кустов по другую сторону дороги показались два огонька, и затем немедленно над нами разорвались две шрапнели, будто горох посыпались кругом пули.

Моя нервная кровная кобыла чуть не опрокинулась от неожиданности. Мы спешно съехали с холма. У Медякова и Игнатьева были ранены лошади. Самих их лишь легко царапнуло, а моему унтер-офицеру Есаулову шрапнельная пуля порвала крыло седла. Мы вовремя ретировались, ибо через несколько минут противник беглым огнем накрыл холм, на котором мы только что стояли, видимо предполагая, что на нем находится наблюдательный пункт.

Я сразу же послал унтер-офицера с устным донесением о местоположении до дерзости близко подъехавшего неприятельского артиллерийского взвода, который вскоре был накрыт батареей есаула Седова.

Драгуны Стародубского полка, внезапно атаковав правый фланг австрийцев, прорвали оборону, тем самым дали возможность продолжить лобовую атаку наши гусарам и уланам уже в конном строю.

Развивая наступление, Каледин бросил в атаку и резерв.

Взвод гусар под моей командой в конном строю атаковал эскадрон австрийских улан, которые спешили на помощь пехоте.

– Братцы! Каждый из вас стоит двух улан! – что было сил, крикнул я и, пришпорив коня, ринулся в самую гущу вражеской кавалерии. Уланы, видимо, не ожидали нашего неожиданного наскока и, потеряв в рубке дюжину конников, повернули назад.

В это время подоспела полусотня под командой Панарина II и теперь почти полным составом нашего 4-го эскадрона мы начали преследование бегущих улан.

Видя, что город не удержать, австрийцы начали поспешно отступать по направлению к городу Бржезани.

Полковник Трингам вновь поставил нашему взводу ответственную задачу связи в составе авангарда, и вместе со всей колонной мы свернули направо на грунтовую дорогу.

В ближайшей к городу деревне, из которой только что ушли немцы, были видны свежие следы кавалерийского бивака: разбросаны солома и сено, по улице заметны отпечатки многочисленных подков, всюду валялись банки от консервов.

У придорожной корчмы на длинной скамье, вделанной в стену, расположились генералы Каледин, Кузьмин-Караваев, Франковский, их начальники штабов, которые, раскрыв карты, о чем-то совещались. Вокруг стояли несколько офицеров-ординарцев, к которым присоединился и я.

Было слышно, как генералы обсуждают план дальнейших действий дивизии. Каледин был уверен в том, что, кроме ушедшей перед нами неприятельской кавалерийской бригады, Бржезани занят еще отрядом пехоты с артиллерией и что его придется брать с боем. Было принято решение после тщательной разведки наступать побригадно. Первой бригаде генерала Кузьмина-Караваева наступать с востока, а нашей, генерала Франковского, с северо-востока и с севера. Гусарскому полку Каледин приказал перейти в лес, что севернее города, оставив на месте один эскадрон в наблюдении по опушке.

Мне со взводом дано приказание присоединиться к эскадрону.

Наш полк свернул по просеке направо.

4-й эскадрон остался на месте, выставив наблюдение по опушке.

Перед нами, в долине, раскинулся Бржезани. Как и во многих других населенных пунктах Австро-Венгрии, в городе преобладают темно-красные цвета от кирпича и черепицы, из которых построены почти все островерхие дома и кирхи.

– Господин ротмистр! С городского вокзала на Запад уходит поезд, – доложил я Панаеву, заметив суету у железнодорожного депо, – на станции виден еще один с прицепленным к нему дымящимся паровозом.

– Отправьте посыльного со спешным донесением бригадиру, – приказал ротмистр, – артиллерийским огнем еще можно остановить спешную эвакуацию.

Вскоре к нам на рысях прискакал генерал Франковский с ординарцами. Внимательно осмотрев в бинокль окрестности города и вокзал, он задумчиво промолвил:

– По всей видимости, город занят слабыми силами, и пока противник не пришел в себя и не организовал оборону, необходимо брать его немедленно!

Тут же черкнув в блокноте несколько слов, он отправил свое предложение начальнику дивизии.

Получив приказ Каледина атаковать город с севера силами бригады, генерал направил ординарца к командиру казачьего полка полковнику Жукову. Вскоре казаки продебушировали из леса и развернулись посотенно в лаву.

– А вы без приказа полковника Трингама с нами пойдете? – неожиданно, явно с подвохом, обратился Франковский к Панаеву.

Ротмистр, ни минуты не задумываясь, приложив руку к козырьку, ответил:

– Так точно, ваше превосходительство!

– Ваша задача – поддержать правый фланг казаков, – крикнул на ходу генерал и вместе со своими ординарцами ринулся вслед за казаками.

Слева из лесу, также галопом, выскочили драгуны и, не меняя аллюра, взяли направление на станцию.

Гусары, взяв шашки и пики к бою, галопом нагнали казаков и вместе с ними помчались на врага. Неожиданно перед ними вырисовалась широкая канава. Вот здесь-то и сказалось обучение мирного времени. Эскадрон с маху взял препятствие. Застряло лишь два гусара-первогодка на молодых лошадях.

А навстречу нам изредка посвистывали пули, слышался приближающиеся грохот вражеской артиллерии. Повернув голову налево, я увидел батальную картину редкой красоты: вся широкая долина была полна стремящейся к городу рассыпанной конницей.

Не ожидая такой атаки, пехота, не успев закрепиться, бросая оружие и боеприпасы, начала поспешное отступление. Вслед за ней ретировалась и кавалерия. В улицы небольшого чистенького городка втягивались со всех сторон эскадроны. Дозорные, с винтовками в руках, всматривались в окна городских домов. На площади еще отстреливались ландштурмисты в штатском, с повязками на рукавах. Вдоль тротуара то там то здесь лежали убитые австрийские уланы и пехотинцы с окровавленными лицами.

Казаки и наш эскадрон стали на площади и спешились. Посреди в сквере возвышалась кирха. Оттуда вышел пастор и о чем-то говорил с бригадиром.

Наш эскадрон стоял подле ресторана с большой верандой. Взяв нескольких кирасир, я вошел вовнутрь. Столы были накрыты. В углу стояло пианино с открытыми нотами и на нем лежала скрипка со смычком. Спустившись в кухню, мы нашли на горячей еще плите куски свинины и целую гору вареного картофеля. По приказу ротмистра Панаева все это было вынесено наверх и разделено между гусарами. Я с удовольствием наблюдал, с каким аппетитом уплетался нежданный обед за весь день ничего не евшими людьми.

Получив приказание выставить охранение на окраине города, гусарский полк выступил по шоссейной дороге в западном направлении.

При выходе из города полк нагнал генерал Каледин и приказал выслать два взвода на юго-запад, осмотреть рощи у пригородного селения и послушать, не доносятся ли звуки боя с юго-востока.

– Выполнив задачу, взводам возвращаться к полку, – добавил генерал, – донесения посылать в Бржезани, в штаб дивизии.

По распоряжению полкового командира поручик Игнатьев с 3-м взводом и я с 4-м, выставив передовые и боковые дозоры, порысили в указанном направлении. Первые два километра мы шли вместе, то и дело натыкаясь на австрийские дозоры и небольшие разъезды, которые при виде нас немедленно ретировались. Вскоре, разделившись, мы разошлись в стороны. Недалеко от пригородного села взвод обстреляли, но безрезультатно. Я не стал ввязываться в бой, втянулся в лес и вышел к селу, занятому противником с другой стороны. Было очень трудно определить его силы. Ясно было лишь, что перед нами кавалерия. В это время я заметил спокойно подходящего по дороге Игнатьева со своим разъездом и тут же послал к нему человека, дабы вовремя предупредить о противнике. Игнатьев прислал моего вестового обратно с запиской о том, что видит небольшое количество австрийских кавалеристов. Он предложил атаковать село с разных сторон. Сказано – сделано!

Третий взвод, развернувшись лавой, стал продвигаться к деревне. Оттуда послышались одиночные выстрелы. Тогда я перешел по лесу вправо с целью обхватить застрявших в деревне австрийцев. Вдоль дороги, идущей в село, развернув лаву, я повел своих гусар рысью, переходящей в галоп. Нападения с этой стороны противник явно не ожидал. В панике австрийские конники стали выскакивать из села и широким галопом уходить на юго-запад. К нашему вещему удивлению, перед нами промчалось не менее эскадрона. Мы с двух сторон с криками «ура» вскочили в деревню. Здесь, как мы ни прислушивались, звуков боя с юго-востока до нас никаких не доносилось. Пора было возвращаться к полку. Написав донесения, мы направились в обратную дорогу.

В нескольких дворах пригорода расположился наш эскадрон. Солнце уже зашло, но в окнах еще отсвечивается багровый отблеск заката. Жители все ушли. Переполох, видимо, был большой, так как еда, пиво, домашняя птица по дворам – все это ими было оставлено. Направляемся в дом, что занял штаб полка.

– Господин полковник, 3-й и 4-й взвод приказ выполнили, – доложил командиру я, как старший по команде, – никаких признаков боев на юго-западном направлении нами не выявлено. Люди и кони целы! Вражеские дозоры вокруг так и кишат. Мы повстречали таковых не менее десятка. В бой с ними не встревали. Правда, после внезапного обстрела австрийцами пришлось занять село…

– Спасибо за службу, господа офицеры! – удовлетворенно воскликнул Трингам, выслушав доклад, – а теперь отправьте в штаб дивизии донесение и можете отдыхать!

Игнатьев и я направились по шоссе к месту нашего ночлега. Стало прохватывать холодком. Поднялся сырой росистый туман и окутал всю нашу пригородную деревеньку. Ночь темна, как чернила. Перекусив, чем бог послал, мы улеглись на специально расстеленное денщиками сено. В тылу то и дело раздавались звуки ружейно-пулеметной стрельбы. Темная ночь, туман, редкое охранение и постоянная на нем стрельба – создают тревожное настроение. Но усталость берет свое, и вскоре я уже вижу во сне свою ненаглядную Анастасию…

Так прошли первые дни моей жизни и службы на войне».

Дочитав последние строки, Степан в отчаянии стукнул кулаком по столу.

«До каких пор мы, специально подготовленные для войны люди, будем прозябать в этом богом забытом месте, – удрученно подумал он, – в то время как все офицеры бьют, не щадя жизни, немцев и австрияков!»

– Что там – тревога что ли? – спросил проснувшийся от резкого звука удара по столу поручик Кравцов.

– Если бы тревога! – воскликнул возбужденно Степан, – тогда бы хоть ненадолго развеялись. А то от служебной текучки прямо хандра берет. Ведь не для того все мы, господа офицеры, осваивали военные азы, морально и физически к войне готовились, чтобы в то время, когда надо защищать Господа нашего, царя и Отечество, мы в самой мирной обстановке будем перечитывать репортажи с фронта…

– А-а, ты вот о чем, – растягивая слова, сладко потянулся поручик, – так можешь собираться на войну!

– Такими словами не шутят! – воскликнул удивленно Степан.

– А я и не шучу, – ответил убежденно Кравцов, – накануне получен положительный ответ на обращение офицерского собрания полка к Государю императору об отправке на фронт. В Ставке решают, куда нас направить – на Северный или на Южный фронт!

Петроград. Август 1914 года

На выпускном вечере Анна в последний раз отдала дань всем изучаемым в Смольном институте благородных девиц музыкальным предметам: она играла на рояле, дирижировала концертом Бортнянского для хора, пела вместе с подругой Александрой дуэт Рубинштейна «Уже утомившийся день» и, конечно, исполняла номера на арфе. И все это она проделала с такой виртуозностью и изяществом, что получила похвалу от присутствовавшей на вечере императрицы Александры Федоровны, которая лично приколола ей на платье свой шифр – золотой вензель в виде ее инициала на белом банте с золотыми полосками, пожелав видеть ее среди своих фрейлин.

Все шесть девиц, получивших из рук императрицы заветный вензель, после окончания церемонии награждения сразу же были окружены однокурсницами, которые в восторге называли имена счастливиц, всячески стараясь им угодить и понравиться. Это и понятно, ведь будущие фрейлины с этого знаменательного момента становились недосягаемыми для многих из них, даже родовитых дворянок, получив счастливый билет в свиту первой леди Российской империи. Конечно, почти каждая из них в течение многих лет стремилась к заветной мечте – стать одной из шести лучших выпускниц института и заслужить тем самым право быть фрейлиной самой императрицы. Многие девушки, сдавшие экзамены на «отлично», но не вошедшие в число лучших, поспешно выскочив из зала и забившись в самые потаенные уголки своих дортуаров, ревели белугами. Такие эпизоды случались почти каждый год и большого интереса у старших девочек не вызывали. Они больше тянулись к тем, кто выигрывал в этой беспощадной гонке за первенство и получал в награду сразу все: и славу, и почет, и дорогие наряды, и средства на безбедное существование. А кто-то и великосветского мужа, если повезет. Обо всем этом девицы были наслышаны от смолянок, которые уже не один год вращались в высших кругах и рассказывали во всех красках о своей сказочной жизни. Конечно, они умалчивали об обратной стороне фрейлинского бриллиантового вензеля, о рабской жизни в золотой дворцовой клетке. Наверное, поэтому Александра, лучшая подруга Анны, с неописуемой радостью бросилась обнимать ее, приговаривая:

– Какая ты счастливица, милая моя Аннушка! Какая ты счастливица!

– Теперь у Аннушки будет прекрасная и обеспеченная жизнь! – почему-то грустно улыбаясь, согласилась с Александрой начальница, или maman, так с любовью звали ее девицы. Призывая девушек к тишине, она объявила: – Дорогие мои смоляночки, скоро вы покинете институт. У каждой из вас будет своя жизнь. Но где бы вы ни жили, чем бы ни занимались, я знаю, что наши профессора и воспитатели вложили в ваши руки, в ваши сердца и в ваши души все необходимые знания и умения для того, чтобы вы были счастливы. И знайте, мои девочки, что еще долго вы будете вспоминать свою нелегкую жизнь, проведенную в этих стенах, своих учителей и подруг. Я верю, что жизненные ориентиры, которые мы дали вам, станут той путеводной звездой, которая приведет вас к большой и праведной жизни на благо Отечества нашего! В добрый путь!

Слова директрисы были встречены восторженными овациями, и все выпускницы кинулись обнимать свою начальницу.

Потом состоялся благодарственный молебен в Казанском соборе. Анне, как лучшей музыкантше Смольного, доверили в качестве регента дирижировать хором. И ей это блестяще удалось. Умиленная виртуозным искусством управлять церковным хором, maman в конце службы одарила свою любимицу золотыми наручными часиками.

После выпускного бала Александра предложила подруге, до момента возвращения Степана с войны, пожить у них в Гатчине, но Анна, верная семейным традициям, наотрез отказалась:

– Ни в коем случае! Я не могу до свадьбы жить в вашем доме. Это же неприлично! Тем более, что Степан так и не попрощался со мной должным образом, и даже записки не передал. Он, наверное, разлюбил меня… – заключила девушка, и на глазах ее навернулись слезы.

– Как можно разлюбить такую умницу и красавицу, – попыталась успокоить ее подруга, – просто у него не было времени даже как следует распрощаться с тобой. Терентий, получив приказ, даже экипаж не отпустил, примчавшись из полка. Наскоро поцеловал нас с maman и тут же укатил вместе с отцом на вокзал. Боялись опоздать на поезд. Так что отбрось излишнюю щепетильность. Будешь жить у меня, у своей лучшей подруги, – попыталась уговорить ее Александра, но безрезультатно.

– Нет, – твердо сказала Анна, смахивая слезы, – я решила остаться в институте. С разрешения мадам начальницы я пока останусь жить в Смольном, – решительно сказала Анна, – буду помогать воспитателям, принимать новеньких.

– А как же предложение Её Императорского Величества, – спросила Саша, – ведь перед тобой раскрывается такое прекрасное будущее…

– Несмотря ни на что, мое будущее – Степан, – просто и ясно выразила она свою затаенную мысль.

– Но чем ты займешься, пока Степан на службе? Как ты объяснишь задержку здесь своему отцу? А знаешь, отпиши домой, что задерживаешься в связи с ожиданием аудиенции у императрицы…

– Но я не привыкла лгать, – возразила Анна.

– А тебя никто и не заставляет говорить неправду. Что тебе мешает посетить двор императрицы Александры Федоровны? Она же приглашала тебя!

– Но, мне кажется, лучше о моем отказе от предложения стать фрейлиной лучше сказать директрисе, чем императрице.

– Ты правильно думаешь, но, наверное, не знаешь, что уважительной причиной ухода фрейлины из царской свиты является замужество. Ты подумай о своем будущем. Ведь мой брат и Степан вернутся в Петербург еще не скоро. В лучшем случае к Рождеству.

– Значит, ты советуешь мне попытать счастья в свите императрицы?

– А чем ты хуже остальных родовитых смолянок? Ты должна хотя бы попытаться. А вдруг получится, и ты окажешься в свите самой императрицы. Вот тогда и накажешь своего жениха за то, что весточки тебе не шлет, – улыбнулась подруга.

Анна задумалась, покусывая надутые от обиды на Степана губки.

– А это не будет предательством по отношению к моему жениху? – задумчиво спросила щепетильная подруга.

– Я уверена, что, узнав, что ты стала придворной дамой, он тебя будет ревновать и оттого еще больше любить. Ты же знаешь, что по своей природе мужчины – охотники, и для них чем недосягаемей добыча, тем она им дороже. А что для столичной женщины может быть дороже, чем шифр фрейлины императрицы на платье. Ты же видела, как с десяток наших однокурсниц, так и не сумевших добиться расположения императрицы, поспешно сбежали, чтобы через час явиться с зареванными глазами.

– Ты же знаешь, что для меня существуют вещи подороже фрейлинского шифра, – загадочно улыбнувшись, сказала Анна, – но я послушаюсь твоего совета и взгляну на царедворцев. Думаю, что это будет довольно любопытно.

Попрощавшись с подругой, Анна не находила себе места, думая только о Степане. «Конечно, он теперь человек, не зависящий от своих желаний и поступков, за него думают командиры. Без разрешения полкового командира он даже жениться не имеет права, – пыталась она оправдать любимого в своих глазах, – но мог же он черкнуть хоть несколько слов? – Эти и подобные им мысли не давали покоя, внося в некогда размеренную, спокойную девичью жизнь непонятную тревогу и грусть.

Прошел месяц после того как Степана срочно отозвали из отпуска, который он проводил у своего друга Терентия в Гатчине. В спешке он даже не успел заехать в Смольный, чтобы попрощаться с Анной.

«Что же с ним стряслось? – думала Анна, и в голову ей приходили самые отчаянные мысли. Хоть она и редко выходила из Смольного, но из газет и разговоров служащих знала, что в Галиции и Восточной Пруссии идут кровопролитные бои, а в Петербурге начались забастовки и стачки рабочих, по ночам то и дело слышна стрельба, – все это перемешалось в ее маленькой головке и вместе с беспокойством о судьбе любимого человека не давало по ночам спать. И хотя Приморский драгунский полк, в котором служил Степан, находился достаточно далеко от театра военных действий, по утрам она выходила из своей комнаты с красными от недосыпания и слез глазами.

Однажды ранним утром, когда Анна только-только причесалась и привела себя в порядок, в комнату кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она, надевая халат.

Вошла начальница и, внимательно взглянув на девушку, удивленно произнесла:

– Что с вами, дорогая моя?

– Поздно легла, maman, – попыталась оправдаться она, но наметанный взгляд начальницы сразу же вскрыл невинный обман девушки.

– Не обманывайте меня, голубушка. Небось тоскуете по своему молодому человеку? – то ли спросила, то ли утвердительно сказала начальница и, ласково погладив девушку по головке, торжественно, по-военному приказала: – К полудню будьте готовы к беседе со статс-дамой двора Её Императорского Величества, Анной Александровной Вырубовой. Она примет вас у себя дома, который находится рядом с Зимним дворцом. Возможно, что после этого с вами пожелает говорить сама императрица. В четверть двенадцатого я прикажу подать к подъезду авто.

– Но, maman, я к этому еще не готова, – испуганно произнесла Анна.

– Ничего, душенька. Я лучше вас знаю, готовы вы или нет, – спокойным тоном сказала начальница, – и нечего бояться. Анна Александровна моя давняя знакомая и прекрасная женщина. От ее рекомендации во многом зависит ваше прекрасное будущее. А в том, что будущее ваше будет прекрасным, я нисколько не сомневаюсь. Так что успокойтесь. Оставьте все свои страхи и волнения. И не забудьте припудрить свой очаровательный носик!

Услышав такое по-матерински душевное напутствие, Анна улыбнулась.

– Ну, вот и хорошо, – заключила maman, – теперь я уверена, что вы выдержите и этот небольшой, но важный для вас экзамен.

Подъезжая к Зимнему дворцу, Анна неожиданно для себя увидела на пустующей в это время Дворцовой площади офицера в полевой форме, который, остановившись возле Александрийского столпа, что-то внимательно рассматривал задрав вверх голову. Она, по примеру военного, тоже задрала вверх голову и тут же зажмурилась, потому что солнечный зайчик, отразившийся от крыла ангела, венчающего гранитный столб, чуть было не ослепил ее.

«А ангельский луч, чуть было не ослепивший меня, наверняка хороший знак», – подумала девушка, подъезжая к небольшому домику с мезонином, возле которого теснился народ.

«Кто это? – недоуменно подумала она, – неужели все они к Вырубовой?»

Автомобиль остановился у крыльца, и его сразу же обступила со всех сторон самая разная публика.

Увидев выходящую из авто девушку, толпа заголосила:

– Заступись, матушка!

– Ради Христа, помоги!

– Прошеньице передай!

– Скажи, что купцы из Ростова который день здесь матушку Анну Александровну дожидаются!

– Расходитесь. Сегодня барыня никого не принимает, – послышалось от крыльца, на котором стояла рослая, крепкая баба в сером платье и цветастом платке. Для убедительности она указала на городового, который прохаживался рядом с домом, делая вид, что рассматривает витрину находящегося напротив, магазина. Заметив кивок в свою сторону, он встряхнулся от полусонного состояния и, громыхая по мостовой своими огромными сапожищами, грозно прокричал:

– Расходитесь, господа хорошие, по домам. – Для убедительности он положил свою ручищу на рукоять «селедки», словно намереваясь вытащить свою шашку на страх всем неслухам.

Люди, видя, что полицейский с ними не шутит, бросились врассыпную.

– А вы, мадам, что, не слышали? – нахмурив свои лохматые брови, уставился на Анну он огромными пронзительными глазами.

– Я, я по приглашению Анны Александровны, – заикаясь от страха, чуть слышно промолвила она.

– Отстань от девицы, Кузьма, – гаркнула на городового горластая баба, – вы, наверное, из Смольного института благородных девиц? – обратилась она к девушке.

– Да!

– Проходите. Мадам Вырубова вас сейчас примет.

Анна торопливо взошла на крыльцо. Женщина открыла перед ней высокую дубовую дверь и вежливо пригласила:

– Проходите.

В прихожей, уставленной самой модной в Петербурге мебелью, было пусто. Оставив девушку одну, баба, встретившая ее на крыльце, скрылась в глубине комнат. Заметив на стенах несколько полотен, написанных в современном стиле, Анна с интересом подошла к ним, чтобы внимательней рассмотреть.

Особенно ей понравилась картина, на которой была изображена дама в ослепительно белом платье на фоне поистине райского сада. Белый цвет платья словно вбирал в себя все многоцветие жизни. Было видно, что художник, через голубые, зеленоватые, охристые и розоватые блики хотел выразить свои восторженные чувства слияния с природой. Анна, будучи неплохой художницей, высоко оценила то, как художник тонко разработал зеленый цвет листвы, травы почти невидимыми, рельефными мазками, передающими трепет листвы, мерцание солнечных бликов на воде, тени от скользящих по небу облаков…

Внезапно любование картиной прервал нежный женский голос:

– Вы что, голубушка, увлекаетесь импрессионизмом?

– Нет! То есть да! – обернулась смущенная девушка.

– Так «да» или «нет»? – спросила Анну высокая, статная, средних лет женщина с красивым, овальным лицом, одетая в простое серое платье, украшенное лишь брошью в виде цветка, усыпанного бриллиантами.

– Я не знаю, мадам. Но эта картина мне очень нравится. Наверно, копия кого-то из французских художников…

– Нет, сударыня, вы ошибаетесь, – сверкнула глазами дама, но, увидев на лице девушки искреннее смущение, добавила: – Я у себя дома копий не держу! Это подлинная картина Клода Моне «Женщина в саду», подарок императрицы, Александры Федоровны. Мне она тоже больше всех нравится, – доверительно сообщила она.

– Простите, мадам, разрешите представиться, – спохватилась Анна. Увлекшись созерцанием картины, она напрочь позабыла правила хорошего тона, которые у смолянок всегда были первыми в учебном процессе, – я выпускница Смольного института благородных девиц, Юхнова Анна Ивановна.

– Очень приятно! – благожелательно произнесла хозяйка. – А меня вы, наверное, уже знаете?

– Да, мадам! Мне о вас много хорошего рассказывала начальница института, – ответила Анна.

– Кто ваши родители?

– Отец, Юхнов Иван Герасимович, действительный статский советник, предводитель дворянства Пензенской губернии. Мама, урожденная графиня Мещерская, умерла, когда мне еще не было и семи лет, – при воспоминании о матери у девушки на глазах навернулись слезы.

– Не плачь, голубушка, – ласково сказала хозяйка, успокаивая девушку, – мы сейчас с тобой сядем рядком да поговорим ладком. Феклуша, приглашай нашу гостью к столу, – обратилась она к миленькой, светловолосой горничной, которая во время беседы стояла в дверях в ожидании распоряжений.

В просторной столовой мебель, на удивление Анны, была старинной. Под стать мебели были и картины, висящие на стенах. Какие-то важные сановники в парчовых, расшитых золотом мундирах, были изображены на них.

Стоящий посреди комнаты огромный стол красного дерева, покрытый белоснежной шелковой скатертью, был сплошь заставлен серебряной и хрустальной посудой.

– Присаживайтесь, моя дорогая, – радушно пригласила хозяйка, – покушаем, что бог послал.

После обеда Вырубова пригласила гостью в свой кабинет. Дождавшись, когда та войдет, она отпустила служанку и, указав девушке на деревянную лавку с кривыми ножками, озабоченно сказала:

– Вот, девонька, мы и остались наедине. Теперь можно приступать к самому главному. Вы, наверное, знаете, что мы с императрицей Александрой Федоровной давние подруги.

– Да, мадам, – пролепетала томимая неизвестностью Анна.

– Вот уже на протяжении многих лет Её Величество доверяет мне подбор фрейлин для своего двора, – гордо вскинув голову, произнесла хозяйка и, тяжело вздохнув, словно взвалила на свои хрупкие плечи тяжелую ношу, продолжала: – Прежде чем вы и я примем решение относительно вашей дальнейшей судьбы, я бы хотела ввести вас в курс дела. Прежде всего, вы должны знать, что фрейлина – младшее придворное женское звание, которое, как правило, дается лишь представительницам знатных дворянских фамилий. Конечно, бывают и исключения из этого, – многозначительно взглянув на Анну, сказала Вырубова. – Одним из главных требований для всех претенденток на это высокое звание является идеальное знание этикета, а также способности к пению, рисованию и рукоделию. «Свитные» фрейлины состоят при императрицах и княгинях постоянно, проживая во дворце, в своих отдельных небольших комнатках. Но стоит кому-то из них понравиться императрице, и Ее Величество не пожалеет для такой фрейлины и целой квартиры с гостиной, спальней, ванной, и даже комнатой для горничной. Кроме личной служанки таким счастливицам полагаются лакей, кучер, пара лошадей и карета. – Перечислив основные преимущества «свитных» барышень, Анна Александровна, взглянув на явно взволнованное, раскрасневшееся лицо девушки, уже более строгим голосом перешла к обязанностям. – А обязанности у фрейлин такие… – Она порылась среди бумаг, лежащих на стоящем рядом столике, и, вынув оттуда исписанный мелким почерком лист, начала читать: – «…сопровождение на прогулках и торжественных выходах, в поездках; чтение для императрицы книг вслух, игры в шахматы, карты, бадминтон и т. п. – то есть находить интересные занятия, игры; отвечать на письма под диктовку императрицы, писать телеграммы, поздравительные открытки; развлекать гостей, «радовать глаз» на приемах; играть на фортепиано, петь, танцевать и тому подобное…» Скажу вам по секрету, что кроме всего этого фрейлины должны быть в курсе всех дворцовых событий, дел, должны знать наизусть всех приближенных императорской семьи, даты и дни рождения, новости о именитых семействах – на любой вопрос императрицы они должны дать точный и верный ответ, в противном случае могут возникнуть серьезные неприятности. И поблажек не бывает никому. Не редкими бывали и случаи, когда провинившуюся за что-либо фрейлину отправляли в ссылку: иногда в место более-менее людное, а порой в самую глушь – на время или на всю оставшуюся жизнь. Но вы не бойтесь, ведь тех, кто верой и правдой государыне служит, она умеет достойно наградить, – успокоила девушку Вырубова. Поощрительно ей улыбнувшись, она дернула за шнурок. Раздался серебристый звон колокольчика, и вскоре в комнату влетела запыхавшаяся Фекла.

– Что прикажете, барыня, – отдышавшись, спросила она.

– Принеси-ка нам кофию, – приказала Вырубова и, дождавшись, пока за ней закроются двери, продолжала:

– Я хочу сразу предупредить, что у вас просто не будет времени для личной жизни. Все свое время вы должны уделять лишь исполнению желаний императрицы. Но знайте и то, что подобного рода лишения вознаграждаются не только милостями Её Величества, но и значительными денежными суммами. В зависимости от ранга, фрейлинам выплачивают от 1000 до 4000 рублей в год. При этом они находятся на полном государственном довольствии…

В дверь постучали.

– Входи, входи, что стучишь? – недовольным тоном произнесла хозяйка.

Фекла, виновато улыбаясь, поставила поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и вазочку с птифурами на столик, предварительно убрав оттуда все бумаги.

Разлив кофе в чашки, горничная, ожидая новых приказаний, застыла у столика.

– Ну что стоишь, разлила и оставь нас, – фыркнула барыня и, выбрав пирожное в виде розового бисквитного цветочка, поднесла его ко рту.

– Кушайте, Аня. Скажу не таясь – это мои любимые пирожные. Только мне и еще одному лицу делают такие в лучшей кондитерской столицы, – загадочно подняв глаза горе, сказала она.

Съев несколько пирожных и выпив чашечку кофе, хозяйка, вытерев губы и руки белоснежной салфеткой, с удовольствием закрыла на несколько минут глаза.

Анна, стараясь не шуметь, быстро доела свое пирожное, выпила кофе и принялась осматривать кабинет, который был в отличие от других, уже осмотренных ей комнат, оформлен в русском стиле. Стены, потолки, двери кабинета воссоздавали древнерусский терем со всеми его лавками, столиками и забранными разноцветной слюдой узкими оконцами. В самом дальнем углу теплился ярким, дрожащим огоньком богатый киот, с иконами Христа и Приснодевы Марии. Анне вдруг захотелось перекреститься на божницу, и она встала. Лавка от нечаянного толчка упала. Девушка замерла на месте, скосив испуганный взгляд на хозяйку.

– Вам показалось, наверное, что я сплю? Нет, голубка моя, я не сплю, я думаю. И знаете, о чем?

– Нет, мадам.

– Стоит ли вам говорить о так называемых неофициальных обязанностях фрейлин?

– Мне кажется, что в этих неофициальных обязанностях не будет ничего предосудительного, могущего обидеть целомудренную девушку? – доверчиво глядя на хозяйку, спросила смущенно девушка.

– Я бы так не сказала, – неопределенно заявила Вырубова, и еще раз внимательно окинув взглядом стоящую перед ней краснощекую красавицу, добавила: – Фрейлина должна отдать себя служению государыне всю, без остатка. Только тогда она сможет добиться самых значительных успехов в этой жизни. Вы хотите оставить значительный след в этой жизни? – спросила хозяйка, пронзая ее проницательным взглядом.

– Хочу! – твердо сказала Анна, решив во что бы то ни стало попасть в Петергоф, чтобы не только полюбоваться красотой залов и фонтанов, о которых в Смольном ходили легенды, но и удовлетворить свой неуемный интерес к дворцовым тайнам.

– Тогда вы должны знать, что высшим достижением фрейлины является возбуждение к ней интереса императора, вызванное ее красотой, умениями или другими женскими хитростями. Вы, наверное, знаете, что в свое время королевские фаворитки во Франции по сути дела управляли государством. В этом мы пока что еще отстаем от просвещенной Европы, – с сожалением сказала Вырубова. – Но ничего, еще наверстаем, – задорно воскликнула она, и налив себе еще чашку кофе, с удовольствием его выпила.

– Вы садитесь! Не стесняйтесь, кушайте, – сказала радушная хозяйка, – разговор наш еще не закончен. Я хочу, чтобы вы поняли, что красивой, элегантной женщиной может заинтересоваться не только император, но и его высокородные родственники или гости. Конечно, подобная участь для девушки была бы несколько оскорбительной, но отказаться от таких ухаживаний фрейлина не имеет права…

– А если девушке не понравится высокородный ухажер? – сверкнула глазами Анна.

– Подобное просто недопустимо! – категорически заявила Вырубова. – Такую фрейлину ожидает жестокая опала с высылкой в провинцию. Так что все хорошенько взвесьте и только потом принимайте окончательное решение – хотите вы быть фрейлиной или нет.

Девушка задумалась.

– Существует единственная возможность безболезненного выхода из щекотливого положения, – загадочно взглянув на девушку, сказала хозяйка.

– Какая? – полюбопытствовала девушка.

– Для наиболее щепетильных в вопросах женской чести дам единственный выход, который не приведет к опале, – это замужество.

И еще, – добавила Анна Александровна, – я хочу, чтобы вы обязательно узнали это именно от меня. Враги государыни постоянно распространяют слухи об «императорских оргиях», в которых якобы участвовали и участвуют фрейлины. Не верьте им, это ложь. Клевета и то, что императрица Александра Федоровна не просто дружна со мной, а очень близка. Да мне просто подумать страшно о таком. Наверное, вы слышали и о том, что я являюсь любовницей Григория Ефимовича Распутина. Скажу откровенно, этот человек, несмотря на самые скабрезные слухи, является для меня поистине духовным отцом, прорицателем, который знает, как отвести Россию от страшной пропасти. Вы верите мне? – и Вырубова вопросительно взглянула на покрасневшую до самых ушей девушку, словно пытаясь выведать у этой, на вид, простушки, что она думает обо всем этом.

Но Анна, явно смущенная таким откровением, потупив взор, пролепетала чуть слышно:

– Хочу верить!

Явно удовлетворенная таким ответом, хозяйка сказала:

– Кажется, я поведала вам все, о чем должна знать фрейлина, прежде чем даст свое согласие на заполнение вакансии, – и задумчиво добавила: – В следующие выходные государыня пожелала пригласить в Царское Село, к себе на обед, претенденток на высокое звание фрейлины. Официальное приглашение будет прислано вам дополнительно. Скажите, где вы в настоящее время проживаете?

– Я временно проживаю в Смольном институте, помогаю мадам начальнице, – ответила Анна, постепенно приходя в себя от всего услышанного.

– Прелестно, очень даже прелестно, – довольным голосом произнесла хозяйка, – я лично прослежу, чтобы вам приглашение было доставлено в первую очередь.

– Почему? – искренне удивилась девушка.

– Вы мне очень нравитесь, – откровенно призналась Вырубова, – я думаю, и Александре Федоровне тоже понравитесь. У нас с ней одинаковые вкусы.

Когда Анна вышла из дома Вырубовой, то ли от внезапно навалившейся духоты, то ли от избытка впечатлений, нахлынувших при общении с любимицей императрицы, у нее закружилась голова, и она, опершись о перила крыльца, простояла несколько минут без движений, постепенно приходя в себя.

Почувствовав прилив сил, она, не торопясь, направилась в сторону Невского проспекта, который, несмотря ни на что, был, как обычно, наполнен самыми разнообразными шумами, криками и стуком колес по мостовой. Извозчик, которого девушка с трудом поймала, едва выйдя на проспект, сразу же с ветерком покатил ее в сторону Смольного. Подъезжая к Мойке, пролетка чуть было не задела офицера в полевой форме, который брел чем-то очень удрученный, не разбирая дороги, почти посередине Невского. Девушке вновь показалось, что она уже где-то видела этого военного, чем-то похожего на ее незабвенного Степана.

Едва почтальон, выложив на стол корреспонденцию для учениц Смольного института благородных девиц, удалился, Анна сразу же, не дожидаясь прихода дежурной классной дамы, с нетерпением начала перебирать тоненькую стопку писем, предназначенных для смолянок. Быстро перебрала их, но долгожданной весточки от любимого так и не нашла.

«Господи, ну за что мне такое наказание?» – с горечью подумала девушка, направляясь в парк, решив уйти подальше от людских глаз, чтобы побыть наедине со своим девичьим горем. Не замечая красоты и благоухания распустившихся бутонов роз на клумбах вдоль центральной аллеи, она устремилась подальше от цветов под сень вековых дубов и ясеней, которые и раньше были молчаливыми свидетелями ее девичьих тайн. Присев на первую же попавшуюся скамейку и потупив голову, она предалась горькой думе.

За месяц Степан так и не прислал ни одного письма. Неужели он забыл ее. Забыл их прогулки по набережной Невы. Их стояние на службе в Исаакиевском соборе, когда священник обратил на них внимание, громко заметив: «Какая прекрасная пара!» Их мимолетные поцелуи в тени Летнего сада. Неужели все это можно забыть?

Недавно Анна случайно увидела, как прощались старшекурсница-смолянка и ее отец, который направлялся на службу в армию, куда-то на Запад. Она запомнила последние слова, сказанные офицером перед долгой разлукой, почти дословно: «О, Колокольчик, славная моя доченька, мне нужно ехать на войну. Представляешь, твой отец будет сражаться за Отечество, за Веру, Царя и за тебя с мамой, чтобы никакие враги не посмели навредить моей красавице».

«Может быть, и Степушка мой где-то, уже не на маневрах, а по-настоящему воюет, защищает меня от врагов, а я, как дурная женщина, занимаюсь здесь душевным самокопанием, вместо того чтобы письмом или телеграммой напомнить ему о себе, вдохновить моего любимого к ратному подвигу». Ей стало так больно и обидно за себя, за свои неоправданно мрачные мысли, что из глаз непроизвольно хлынули слезы.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – раздался неожиданно голос подруги.

– Сашенька, – обрадованно встрепенулась девушка, вскакивая и обнимая подругу, – дорогая моя, – с нескрываемой нежностью в голосе промолвила она.

– У меня есть для тебя хорошая весть, – неожиданно объявила Александра.

– Какая?

– Накануне рара приехал в Петроград в командировку на несколько дней. Он сообщил мне, что Терентий за бои в Галиции повышен в звании и теперь – поручик. Но тебе, наверное, не это самое главное. Так вот, брат рассказал отцу, что твой Степан продолжает служить на Дальнем Востоке. Так что за него не бойся, ведь, как ты знаешь, Япония с нами не воюет.

– И все?

– Разве этого мало?

– Конечно мало, – произнесла Анна и, сморщив носик, отвернулась в сторону, чтобы подруга не видела ее новых слез.

– Ну, не надо плакать, – ласково уговаривала ее Александра, – возьми, пожалуйста, мой платок, смахни слезы – и пошли поскорее к нам.

– Зачем? – удивленно спросила Анна, промокая платочком глаза.

– А ты больше не будешь плакать? – хитро взглянув на подругу, спросила Александра.

– Не буду!

– Клянись, что не будешь!

– Клянусь, мадам начальница! – улыбнулась наконец девушка.

– Вот так уже лучше, – похвалила Саша подругу. – рара должен подойти домой к обеду, – продолжала она, – и он обязательно хочет тебя видеть.

– Зачем?

– Ну, какая ты непонятливая, – удивленно произнесла Александра, – наверное, рара хочет что-то еще сказать тебе о Степане, лично.

– Наверное, у него для меня письмо или записка от него, – догадалась Анна.

– Может быть, может быть, – неопределенно сказала подруга, – нам с maman он ничего об этом не говорил. Наверное, хочет сделать сюрприз.

– Что же мне надеть? – повернула Анна разговор в практическое русло.

– Надень то платье, которое было на тебе на выпускном балу. Я думаю, оно тебе очень идет, а ты так ни разу его на людях и не носила.

– И в самом деле, – радостно воскликнула девушка и со всех ног, словно шаловливая старшекурсница, кинулась к подъезду. Когда Саша зашла в комнату подруги, та уже нарядилась в новое платье и надевала туфли-лодочки, изящно смотревшиеся на ее стройных ножках.

Поставив в известность дежурную классную даму о том, что уезжают в Гатчину, девушки торопливо выскользнули за ворота и, весело переговариваясь, направились на площадь.

Выйдя на Шпалерную, они остановили извозчика.

– К Балтийскому вокзалу! – приказала Александра.

– Ты знаешь, Сашенька, а я второго дня была у госпожи Вырубовой, – неожиданно призналась Анна, через некоторое время после того как они сели в коляску.

– И что же ты у нее делала? – недоуменно взглянув на подругу, спросила Александра, – насколько я знаю, высший свет столичного общества ее манкирует. А бывать у нее считается неприличным, дурным тоном. Ты же, наверное, слышала, что говорят об этой женщине в Петербурге.

– Все это так. Но, ты знаешь, Анна Александровна, несмотря ни на что, произвела на меня хорошее впечатление.

– О чем же вы с ней говорили? – с нескрываемым любопытством спросила Александра.

– О фрейлинах Её Императорского Величества. Александра Федоровна, как своей лучшей подруге, поручила Вырубовой подобрать для своей свиты фрейлин, – объяснила Анна, – вот она и пригласила меня к себе для разговора.

– И что же, заманивала тебя, небось, в свои сети?

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что эта женщина вербует таких, как ты, простушек в распутинский гарем…

– Как ты можешь так дурно обо мне и о Вырубовой думать? – гневно перебила подругу Анна.

– А что я еще могу думать, зная о недостойной репутации Вырубовой, – произнесла взволнованно Александра.

– Никуда она меня не заманивала. Даже напротив, постоянно намекала на то, что служба фрейлины не для целомудренных девиц.

– И что же ты решила?

– Ты знаешь, заманчиво, послужить хоть чуточку при дворе, – игриво прищурив брови, ответила девушка.

– А как же Степан?

– Ты же сама говорила, что мужчины рождены охотниками, и все в этом роде…

– Мало ли что я говорила, – с обидой в голосе промолвила Александра, – ведь Степан тебя любит и, наверное, ждет не дождется, когда с ведома командира полка сможет на тебе жениться. И только обстоятельства непреодолимой силы не позволяют ему лично сказать тебе об этом, – уверенно добавила она.

Анна ласково обняла подругу и, виновато улыбнувшись, сказала:

– Прости, но я хотела позлить тебя маленько. Никуда я не собираюсь, потому что мне никто, кроме Степана, не нужен, – твердо сказала она.

– И что же будет дальше? – немного успокоившись, спросила Александра.

– Буду служить при дворе, – с загадочным видом промолвила Анна.

Сашенька только раскрыла рот, чтобы спросить, что имела в виду подруга, когда коляска остановилась на площади Балтийского вокзала и возница бесцеремонно воззрился на девиц. Расплатившись с ним, подруги только-только успели заскочить в вагон, как поезд, уходящий в Гатчину, тронулся. Разместившись у окна, подруги с интересом наблюдали за мелькавшими по пути улицами и переулками, дымящими трубами заводами и теряющимися вдали в зелени лесов и рощ помещичьими усадьбами.

– Тебя уже пригласили на службу? – первой не выдержала явно затянувшееся молчание Александра.

– Еще нет! Но сегодня директриса передала мне приглашение императрицы посетить ее дворец. Завтра все отобранные кандидатки должны будут предстать перед Александрой Федоровной. Окончательное решение будет принимать она.

– И зачем ты приняла это приглашение? – спросила недоуменно Александра.

– Ну, во-первых, так просто от таких предложений не отказываются, все-таки приглашает сама императрица, а во-вторых, я всю жизнь мечтала побывать в Екатерининском дворце, посмотреть, как живет и чем дышит царская семья, – задорно произнесла Анна.

– А если все-таки императрица выберет тебя в свою свиту, что ты тогда будешь делать?

– А-а, – бесшабашно махнула рукой Анна, – мои родители не такие родовитые, как у остальных. А Александра Федоровна любит, чтобы ее окружали лишь столбовые дворянки.

– А все-таки, – не сдавалась Саша, – вот возьмет, да и найдет, что ты лучше всех.

– Вырубова посоветовала: если служба при дворце мне не понравится, я могу просто выйти замуж. Оказывается, это единственный способ благородно и тихо уйти со службы. Но я все-таки думаю, что императрица выберет себе на утеху других, более податливых, чем я, девиц.

Прибыв на Гатчинский вокзал, девушки наняли извозчика и вскоре оказались возле окрашенного в темно-серый, болотный цвет, трехэтажного особняка.

Расплатившись с извозчиком, Александра широким жестом указала на нужный подъезд и с радостью произнесла:

– Вот мы и дома. Милости прошу в наш незабвенный «Осенний сад».

– Почему «Осенний сад»?

– Так наш дом прозвали соседи. Из зависти, наверное. Видишь, у нас не только фасад украшен гирляндами из цветов и фруктов, но и ворота, и забор.

– Красиво, – восхищенно произнесла Анна.

– Только днем можно видеть его во всей красе. Пошли быстрее, а то, наверное, нас maman уже заждалась.

В квартире витали аппетитные запахи.

– Рара уже дома? – спросила Александра мать, как только вошла в прихожую.

– Нет! Но я думаю, будет с минуты на минуту.

– Здравствуй, Аннушка, здравствуй, моя дорогая, – увидев гостью, обрадовалась хозяйка и поцеловала смущенную девушку в щечку.

– Мы до прихода рара немного помузицируем у меня в комнате, – предложила Александра.

– Хорошо, мои дорогие. Я вас приглашу.

Прошел час, другой. Девушки, перепев уже почти все знакомые романсы и сыграв любимые композиции, забеспокоились.

Вскоре в комнату дочери вошла явно расстроенная Вероника Павловна.

– Павел Алексеевич прислал посыльного с запиской. Он предупредил, что не сможет быть к обеду. Его задерживают срочные дела в штабе. Вернее всего, он будет дома только ночью, – с сожалением сказала она.

– А мне утром надо быть в Смольном институте, – чуть не плача заявила Анна, с отчаянием взглянув на подругу.

– Неужели рара ничего для Ани не передал? – спросила у матери Александра.

– Думая, как вас получше встретить да приветить, я совсем забыла о небольшой приписке в письме Терентия, адресованной, скорее всего, вам, Аннушка, – всплеснула руками Вероника Павловна и, выдвинув из секретера верхний ящичек, вынула оттуда письмо.

– Вот читайте постскриптум в конце письма, – подала она открытый конверт Анне.

Девушка торопливо вынула сплошь исписанный мелким почерком лист. Найдя там PS и две долгожданные строчки, облегченно вздохнула, прочитав:

«Степан в составе своей полусотни драгун воинским эшелоном движется на Запад!»

«Так вот почему от него нет писем, – подумала она и успокоилась. – Значит, не разлюбил ее Степан, он просто не мог отправлять письма из воинского эшелона, идущего на Запад».

– Спасибо, дорогая Вероника Павловна! – радостно воскликнула Анна. – Вы просто сняли с моей души тяжелый камень.

– Да тут и благодарить-то не за что, – возразила Вероника Павловна, – если бы я объявила тебе, что твой суженый продолжает служить на своем Дальнем Востоке, подальше от войны, то я бы тебе еще поняла. А ведь он едет в самое что ни на есть пекло, на войну! И неизвестно, что с ним может случиться каждый день, каждый час. Поверь мне, что мы теперь с Сашенькой каждый божий день со страхом ждем «Русский инвалид» и с еще большим отчаянием читаем там списки погибших…

Расстроила я вас своими страхами, – сказала хозяйка, – а стол-то уже накрыт, прошу вас, – радушно пригласила она девушек.

Стол был накрыт просто, но со вкусом. Овощные салаты перемежались с холодными мясными закусками. Посредине стояла фарфоровая супница, из которой доносился нежнейший аромат грибного супа. На второе ожидалось жаркое.

Девушки, занятые своими проблемами, ели мало, налегая больше всего на овощи и фрукты. Вместо вина подали охлажденную сельтерскую.

Разговор за столом почему-то не клеился.

Хозяйка начала было рассказ о модных в столице спиритических сеансах, но, заметив, что выпускницы Смольного с трудом сдерживают зевоту, предложила перед отъездом помузицировать. Но и от этого девицы почему-то отказались.

Узнав, что дорогой ей человек направляется на Запад, чтобы защищать ее и Отечество так же, как это делали все остальные отцы и братья, мужья и суженые, Анна успокоилась и всю дорогу до Смольного обдумывала свою нынешнюю и особенно дальнейшую жизнь.

На следующее утро, в ожидании Вырубовой, которая, со слов мадам начальницы, решила заехать за ней на своем автомобиле, Анна надела свое самое простенькое платье, которое последний раз было на ней после выпускного бала. Единственным украшением, которое она позволила себе, была небольшая рубиновая брошь, отделанная по краям мелкими изумрудами, которую Степан подарил ей перед отъездом.

Девушка уже почти закончила прихорашиваться, когда в дверь кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она.

– Вас просит к себе мадам начальница, – сказала дежурная, с любопытством разглядывая принарядившуюся девицу.

– К мадам приехала на авто очень красивая великосветская дама, – пояснила воспитательница, еле сдерживая себя, чтобы сразу же не выплеснуть все свои домыслы об этом довольно необычном визите.

– Я знаю, – сказала Анна, – это мадам Вырубова. Мы с ней едем в Царское Село.

– Не может быть, – всплеснула руками дежурная. В ее крупных черных глазах блеснул огонь никогда не затухаемого, истинно женского любопытства. Она уже собиралась засыпать девушку многочисленными вопросами, но девушка, присев перед институтской дамой в книксене, тут же упорхнула у нее из-под носа.

– Анечка, голубчик мой, что ж ты так долго собираешься, – взволнованно встретила девушку мадам начальница, – вот и мадам Вырубова уже дважды смотрела на часы.

– Простите, мадам, за задержку, – смущенно пролепетала девушка, – но я вышла сразу же, как только мне сказали.

– Ничего, у нас еще есть время, – великодушно произнесла Вырубова и, попрощавшись с мадам начальницей, с помощью шофера грациозно взошла в высокую кабину автомобиля. – Поспешайте, Анна Ивановна, поспешайте, – нетерпеливо произнесла она, видя, что девушка, выслушав последние наставления мадам начальницы, слишком долго с ней прощается.

Вскоре мотор, обдавая прохожих газолиновым духом, резво покатил в сторону Царского Села. Анна, чтобы усмирить волнение, с интересом рассматривала проплывающие мимо монументальные петербургские здания, угадывая про себя их эпохи и стили. Вскоре на смену величественным постройкам пришли невысокие, обшарпанные строения столичных окраин, за которыми показались буйно растущие рощи и перелески, меж которыми простирались неохватные взором поля. Вдоль дороги, ведущей к царской резиденции, бесконечной вереницей тянулись дачки и усадьбы, окруженные садами и парками, в которых несмотря на войну вовсю кипела беззаботная загородная жизнь.

Мадам Вырубова всю дорогу молчала, думая о чем-то своем, и Анна не хотела отрывать ее от дум. Она с юной непосредственностью впитывала в себя загородные впечатления, словно стремясь запомнить все происходящее в этот знаменательный день на всю свою жизнь.

Вскоре автомобиль, выехав на площадь перед железнодорожной платформой Царского Села, замедлил свой бег.

– Если мне придется остаться здесь, вы, душечка, можете возвратиться в Петербург поездом, вместе с остальными кандидатками. Насколько я помню, поезд отходит в четыре часа пополудни, – неожиданно прервала молчание Вырубова, – я надеюсь, что с вокзала вы найдете дорогу домой.

– Да, мадам, – уверенно ответила Анна.

Автомобиль, замедляя ход, подъехал к великолепному ансамблю Большого Екатерининского дворца, созданному великим Растрелли. Девушка уже собралась было выходить, но автомобиль, промчавшись мимо, въехал в сень тенистого парка, где за маленькими искусственными озерами, полускрытый деревьями, возвышался более скромный, Александровский дворец.

Заметив удивление на лице девушки, мадам пояснила:

– В Екатерининском дворце сейчас никто не живет. Император и императрица размещаются более скромно в одном из флигелей Александровского дворца внизу, а великие княжны и цесаревич Алексей – на втором этаже.

Спустившись с возвышенности, мотор проследовал через стройную колоннаду прямо к парадному подъезду Александровского дворца, возле которого стояли несколько экипажей с гербами древних боярских родов. Это были авто великосветских дворянок, претендовавших вместе с Анной на должности фрейлин Её Величества. Из институтской программы по геральдике она знала эти и многие другие гербы столбового дворянства, а потому сразу же определила, что это экипажи ее соперниц.

«Да-а, – грустно подумала она, глядя на раззолоченные авто, – а возвращаться-то мне, скорее всего, придется в одиночку». Что-что, а напрашиваться в попутчицы к кому-то из своих однокурсниц она не желала.

К остановившейся у подъезда машине тут же подошел среднего роста вальяжный царедворец в расшитом золотом мундире и, открыв дверцу, помог выйти сначала Вырубовой, затем и Анне.

– Аннушка, дорогая моя, как я рад тебя видеть, – воскликнул красавец-мужчина, целуя Анне Александровне ручку. – А это что за прелестное дитя? – перевел он свой явно заинтересованный взгляд на раскрасневшуюся от смущения девушку.

– Сергей Александрович Танеев, церемониймейстер высочайшего двора и мой любимый брат, – отрекомендовала красавца-царедворца Вырубова. – А это Анна Ивановна Юхнова, выпускница Смольного института благородных девиц, получившая из рук императрицы фрейлинский шифр, – представила она ее, – прошу любить и жаловать.

– Честь имею! – по-военному щелкнул каблуками Танеев и, нежно обхватив своими тонкими, длинными пальцами пышущую жаром ручку девицы, самозабвенно ее поцеловал.

– Что царица? – деловым тоном остановила брата от дальнейших ухаживаний за девушкой, явно понравившейся молодому человеку, Анна Александровна.

– Императрица Александра Федоровна в парке, с детьми, – перешел на официальный тон церемониймейстер.

– Все ли здоровы?

– Да, Бог миловал.

– Ну и слава тебе Господи, – истово перекрестилась Вырубова,

– Императрица Александра Федоровна распорядилась накрыть для гостей большой стол в Малой библиотеке, – таинственным голосом объявил Танеев, – Её Величество также хотела увидеться с вами, сестрица, еще до выхода ко второму завтраку, который, как вы знаете, начнется ровно в час пополудни.

– Вручаю вам, братец, Анну Ивановну, и надеюсь, что вы ознакомите ее с особенностями дворцовой жизни, – сказала Вырубова, а сама поспешила к царице, которая недалеко от дворца, на тенистой поляне играла с дочерьми в салочки. Анна впервые видела царственное семейство так близко и потому, несмотря на настойчивые просьбы Танеева поторопиться, с любопытством и умилением взирала на их простую, народную игру. Увидев сидящего в кресле мальчика, поддерживающего участников игры лишь своими восторженными криками, Анна, догадавшись, что это и есть болезненный цесаревич Алексей, умилилась еще больше.

– Прошу прощения, Анна Ивановна но нам надо идти, а то сестрица будет недовольна, – настойчиво упрашивал он непослушную девицу.

– Я иду, – с трудом оторвала она взгляд от представшей перед ней живописной картины, – я никогда не думала, что императорская семья может вот так, как и все обычные люди, играть, заразительно смеясь и так искренне радуясь жизни.

– Милая девушка, вы не знаете, чего это показное веселье стоит императрице, – грустно покачал головой царедворец, – Александра Федоровна серьезно больна, но никогда и никому это не показывает. Только прошу вас об этом никому ни слова! – словно испугавшись чего-то, добавил он.

– А я ничего такого и не слышала, – понятливо согласилась девушка, направляясь вслед за церемониймейстером во дворец.

Танеев, переходя из зала в зал, рассказывал своей прелестной экскурсантке об истории дворца, о коллекциях картин великих европейских и русских художников, собранных многими поколениями Романовых. Чтобы развлечь девушку, которая от обилия информации уже начала скучать, то и дело поглядывая на свои наручные часики, Танеев рассказал ей несколько трагикомических случаев и легенд, которыми всегда были богаты императорские резиденции.

Провожая Анну к месту аудиенции, Танеев рассказал девушке и о знаменитой библиотеке, которая славилась собранием древних фолиантов, которые Александр I привез из своей победоносной европейской военной экспедиции, закончившейся в Париже. Поведал о том, что в этой комнате, до потолка уставленной книгами, император проводил важные совещания, а также завтраки, обеды и ужины в самом узком кругу, что библиотеку избрала для своих аудиенций и императрица, которой казалось, что там навечно поселилась мудрость прошлого, придавая тем самым особое значение принимаемым там решениям. Она предпочитала принимать важные для нее решения в неброской и поистине камерной Малой библиотеке. Окончательное решение о будущих фрейлинах Александра Федоровна, как и многие другие вопросы, касающиеся двора, не доверяла никому. Именно поэтому она решила лично проэкзаменовать выпускниц Смольного института благородных девиц, чтобы выбрать из них самых достойных и преданных. Вот уже на протяжении многих лет штат фрейлин, несмотря на ее неоднократные просьбы, адресованные императору, о необходимости расширения свиты, так и оставался прежним и пополнялся лишь после увольнения выслуживших свой срок придворных дам. Накануне, оделив трех своих великовозрастных статс-дам солидными пенсиями, царица задалась целью пополнить свою свиту молодыми девицами…

Увлеченная рассказом Танеева, который, потеряв голову от понравившейся ему девицы, посвящал ее в самые сокровенные дворцовые тайны, Анна и не заметила, как оказалась в небольшом, уставленном многочисленными скульптурами зале, который больше походил на музей, чем на жилое помещение, в котором, в окружении гостей, восседала на резном кресле Анна Александровна. Она что-то рассказывала пожилому человеку, склонившемуся перед ней.

Заметив Анну, Вырубова встала и, поманив девушку под сень мраморной копии скульптуры Давида, огорченно сказала:

– К сожалению, – сказала она, – я ничем не могу вас обрадовать.

«Ну, что же, – спокойно подумала Анна, – кажется, я не пришлась ко двору…»

– Вы не отчаивайтесь, ко двору не пришлись и остальные ваши соперницы, – словно читая ее мысли, сказала Вырубова.

На явно недоуменный взгляд девушки Анна Александровна, грустно покачав головой, сказала:

– Вам, девушки, просто не повезло. Война спутала все карты. Император Николай Александрович распорядился сократить штат придворных и слуг, чтобы направить высвободившиеся средства на формирование госпиталей. Её Величество Александра Федоровна с сегодняшнего дня намерена заняться обустройством госпиталей, формированием отрядов санитарных поездов ее имени в Петрограде и Москве. Вот братец мой лучше знает, – перевела она стрелки на Танеева.

– В самом деле, Государыня распорядилась организовать в Царском Селе эвакуационный пункт, в который будет входить около сотни лазаретов, непосредственно в самом Царском Селе, а также в Павловске, Петергофе, Луге, Саблине и других местах, – с жаром начал свой рассказ царедворец, – для обслуживания этих лазаретов сформируется около десяти санитарных поездов Ее имени и имени детей. А, впрочем, императрица сама вам об этом скажет во время завтрака, – добавил он, приглашая дам в Малую библиотеку.

Большой стол для двадцати персон был уже почти полностью накрыт. Анна, привыкшая к простой и неприхотливой сервировке, бытующей в институте, с трудом сдержала восклицание при виде стола, где на белоснежной льняной скатерти, уставленной богатым сервизом с императорскими орлами, фамильным серебром, золотыми подтарельниками и настольными канделябрами, благоухали пышные букеты самых разнообразных цветов. Все это представляло собой своеобразное произведение искусства.

От ее внимания не ускользнуло и то, что сервировка стола была довольно плотной, что требовало от присутствующих определенного искусства «маневрирования» среди многочисленных столовых предметов. Конечно, дома и в институте ее обучали навыкам поведения за столом, пользования различными ножами и вилками. Но, как это обычно бывает, от волнения все перемешалось в голове, и спроси ее, какой вилкой надо есть салат, а какой устриц, она сразу бы и не ответила, хотя на экзаменах по этикету всегда показывала отличные результаты.

«Ладно, – успокаивала она себя, – подсмотрю, чем пользуется императрица. Авось не оконфужусь».

В малую гостиную начали прибывать гости, приглашенные императрицей.

Танеев, стоя рядом с Анной, вполголоса называл ей знакомые и малознакомые имена и фамилии людей, входящих в библиотеку. Вскоре тихонько, мышками прошмыгнули к столу и однокурсницы-смолянки. Увидев её в блестящем окружении красавца царедворца и любимицы царицы, Вырубовой, они издали грациозно склонили в полупоклоне свои головки, но подойти не решились.

– Дамы и господа, – выступил вперед церемониймейстер Танеев, – прошу тишины. Сейчас каждому из вас я укажу место за столом императрицы, – и он, то и дело сверяясь со списком, быстро рассадил гостей. Остались не занятыми только несколько стульев и кресло, стоящее во главе стола. К удивлению Анны, ее место оказалось рядом с местом Анны Александровны, которая, по праву лучшей подруги императрицы, заняла стул рядом с креслом хозяйки.

Вскоре двери в библиотеку распахнулись, и Танеев торжественно объявил:

– Её Величество Государыня Александра Федоровна!

И комната сразу же наполнилась шуршанием многочисленных юбок и стуком каблучков. Императрица в белом, простого покроя платье, с серебряными застежками, вошла в комнату и, окинув приветливым взглядом гостей, величественно прошла к своему креслу. Вслед за ней вошли великие княжны и без суеты грациозно заняли свои места по левую руку от матери.

Напротив Анны оказалась великая княжна Ольга, бледнолицая красавица в простеньком, но элегантном платье, украшенном так же, как и у нее, брошью. Крупные изумруды искрились и переливались от яркого света электрических канделябров, создавая вокруг княжны загадочный ореол. Неизвестно почему, но Ольга, в отличие от своих радостно улыбающихся гостям сестер, была необычно грустна. И за все время торжественного завтрака она так и не улыбнулась. Позже, перед тем как покинуть гостеприимный Александровский дворец, Анна спросила Анну Александровну об Ольге, и Вырубова, уведя девушку подальше от людских взглядов, рассказала по секрету:

– А вы не слышали разве о распространяемых кем-то в Петербурге слухах, якобы связанных с именем великой княжны Ольги?

– Нет, мадам. Я стараюсь не пользоваться слухами.

– Вы правильно поступаете, милочка. Вот уже несколько дней в великосветских салонах все кому не лень треплют имя великой княжны, которую какой-то репортер якобы не раз видел на приемах, происходящих в квартире Григория Ефимовича. Чтобы установить истину, полицейские чины задержали в квартире Распутина женщину, которая как две капли воды была похожа на Ольгу, даже шубка на ней была такая же, какую носила княжна. Оказалось, что это была всего-навсего падшая женщина, зарабатывающая на пропитание своим грешным телом. Проститутку эту полицейские отпустили, а молва о фривольном поведении княжны Ольги до сих пор продолжает гулять по Петербургу…

– Но отчего же не дать в газеты опровержение? – искренне удивилась девушка.

– Это в европейских странах дают опровержение. А Россия была и остается страной малокультурной, – с сожалением промолвила Вырубова, – потому и промолчали. Авось так быстрее забудется…

После того как все хозяева и гости расселись на позолоченных белых стульях, к своим обязанностям приступили официанты. Одетые в богато расшитые ливреи, они смотрелись как роскошное дополнение к богатому и разнообразному столу. Приятно было наблюдать, с какой ловкостью и умением они лавировали между столом и кухней, не забывая подавать смены блюд по раз и навсегда заведенной традиции – сначала императорской фамилии, а уже затем всем остальным.

Анна заметила про себя, что императрице подавали в основном вегетарианские и диетические блюда. Для остальных были поданы: закуска, селянка стерляжья, расстегаи, миньон по-бордосски, глухарь холодный, подлива кумберленд, фрукты по-английски и обязательный кофе.

Анна, не глядя на других гостей, которые успевали и говорить между собой, и с удовольствием поедать аппетитные и прекрасно оформленные блюда, ела очень мало. Она лишь только попробовала каждое из них, чтобы составить себе представление о царском завтраке. Самым удивительным для нее, не лишенной слуха, было музыкальное сопровождение трапезы. Приятная музыка ласкала слух и ублажала душу. Сначала прозвучало вступление к опере «Наполеон и Репнин при Аустерлице» Армсгеймера, потом – вальс Штрауса «В наших краях», «Фантазия» из мотивов балета «Лебединое озеро» Чайковского, а в заключение – «В горах» Грига.

То и дело бросая мимолетные взгляды на императрицу, Анна отметила про себя, что к концу завтрака ее ранее умиротворенное, доброе лицо становилось все более мрачным и болезненным. Еще недавно такие приветливые и радостные ее глаза сузились и казались колючими льдинками, пронизывающими насквозь всякого, кто ловил на себе этот непредсказуемый царственный взгляд. Можно было подумать, что Александра Федоровна излишне высокомерна и холодна к людям, ее окружающим. Если бы не предупреждение Танеева о болезни царицы, то Анна бы наверняка подумала о ней, как о злой и капризной женщине, которой не люб весь мир людской. Но сидя недалеко от нее, девушка замечала не заметные постороннему взгляду усилия императрицы сдержать рвущуюся наружу боль. Она то и дело кусала тонкие губки, незаметно массировала виски, и когда к ней обращался кто-то из гостей, вымучивала радостную улыбку.

Когда подали кофе, императрица, взяв в руки хрустальный колокольчик, призвала гостей к тишине.

– Дамы и господа, я собрала всех вас за этим столом для того, чтобы объявить, что с сегодняшнего дня все мои усилия будут направлены на организацию лечения и призрения раненых и калек, появление которых в военное время просто неизбежно. Каждый из вас должен по зову сердца исполнить свой общественный и христианский долг. Я вместе с двумя своими старшими дочерьми великими княжнами Ольгой и Татианой решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени. Думаю, что нашему примеру последуют сотни и тысячи истинных патриоток России, – после этих берущих за душу слов Александра Федоровна неожиданно воззрилась на сидящих в дальнем конце стола девиц-смолянок.

– Новые фрейлины мне не надобны, – категорически заявила она, – но мне не помешали бы юные помощницы для тяжелой и неблагородной работы в санитарных поездах и лазаретах.

– Для меня будет высокой честью стать вашей милосердной помощницей, Ваше Величество, – чуть слышно произнесла Анна. Императрица, бросив на нее мимолетный благожелательный взгляд, вновь устремила свой взор на столбовых дворянок.

Девицы, словно серые мышки, тихо сидели за столом, скромно потупив глаза.

Видя, что те не выражают особого восторга по поводу неожиданного для них предложения, царица резко встала с места, красивое ее лицо вдруг покрылось красными пятнами, стало злым и от этого сразу же подурнело. Часто-часто заколыхала она перед грудью веером.

– И что же вы молчите? – явно пытаясь сдержать себя, гневно спросила она.

– Мне папенька не позволит! – краснея и заикаясь от волнения, подала голос княжна Мышецкая.

– А вас тоже папенька не отпустит? – уже более спокойным тоном спросила она, глядя на остальных.

– Не княжеское это дело – солдат пользовать, – ответила другая княжна, бросив ненавидящий взгляд на императрицу. – Мы, Рюриковичи, никогда не марали зазря свои чистые ручки…

– Ах ты мерзавка, – не сдержалась царица, – пошла вон отсюда!

Рюриковна, задыхаясь от позора и затаенной злобы, выскочила из зала.

Остальные смолянки, видя такое дело, не раздумывая, подбежали к креслу царицы, пали в ноги и со слезами на глазах принялись умолять ее записать в свой санитарный поезд.

– Мне такие помощницы не нужны! – заявила Александра Федоровна и, указав на Анну, недоуменно наблюдавшую за ее явно не царскими действиями, добавила: – К милосердию человек приходит не по принуждению, а по душевному порыву, болея за Отечество свое, врагами окруженное. Эта девочка вроде училась вместе с вами, но как далеко она опередила вас в своем духовном и православном развитии. Честь ей и слава за это.

Императрица, окончательно успокоившись, оглядела притихших гостей доброжелательным взглядом:

– А теперь, дамы и господа, я прошу вас помочь мне в этом достойном и нужном каждому истинно русскому человеку деле.

– Государыня наша Александра Федоровна, позволь преподнести на твое богоугодное дело от истинных патриотов России пятьсот тысяч золотом, – поставил толстосум на стол тяжелый портфель, – прости, матушка, что не могу записаться в твой санитарный поезд, уж больно я стар да немощен.

– Спасибо, Станислав Егорович, – поблагодарила старика царица, принимая дар.

– Матушка, – подняла от стола глаза оклеветанная молвой великая княжна Ольга, – позволь и мне внести свою маленькую лепту. – Она отстегнула от платья драгоценную брошь и протянула ее матери.

Анна, ни на секунду не задумываясь, отстегнув свою рубиновую брошь, последовала примеру великой княжны, за что была награждена очаровательной улыбкой царицы.

Владивосток. Август – сентябрь 1914 года

С побережья Амурского залива хорошо просматриваются очертания красивейшего в окрестностях Владивостока полуострова Де Фриз, окруженного морем. Пологие холмы полуострова заросли густым девственным лесом, низины волей немногочисленных хозяев превратились в заливные луга и парки. Не каждый состоятельный горожанин мог позволить себе завести там небольшое поместье. А уж те, у кого было достаточно средств, строили великолепные, просторные одно-двухэтажные на каменных фундаментах дома, крыши которых венчали изящные шпили, а роскошные палисадники украшали клумбы из самых экзотических цветов и растений, привезенных из Америки.

При въезде на полуостров сразу же бросается в глаза аллея, ведущая к кургану, недалеко от которого находятся полуразрушенные, заросшие плющом и кустарником руины бывшего Новогеоргиевского имения, игравшего когда-то значительную роль в социальной и экономической жизни Владивостока. Степан с детских времен помнил, какие в Новогеоргиевском организовывались праздники и пикники. С особой радостью в душе вспоминал он прогулки с родителями, купанье в море, катанье на лодках, на лошадях, участие в спортивных играх. Атмосферу уюта этого райского места создавала нетронутая природа, которая удивляла всякого своим разнообразием. Именно великолепие пейзажа и связанные с ним трогательные, идиллические воспоминания сделали это имение маленьким раем в сердцах многих его обитателей.

Нынешний же, довольно запущенный вид усадьбы навеял грустные мысли о былом. От отца Степан знал, что много лет назад в штормовую погоду у полуострова перевернулась лодка с молодой компанией, среди утонувших оказались молодая девушка, любимая дочь владельца Новогеоргиевского – купца Де Фриза. Безутешный отец похоронил своё дитя в самом красивом месте полуострова, на кургане. Вскоре спешно продав всю недвижимость, он покинул полуостров и больше сюда никогда не возвращался. С тех пор веселая и беспечная жизнь на этом райском клочке земли, омываемом теплым и ласковым морем, со временем замерла.

И хотя Степан видел вокруг все те же обширные морские просторы, заросшие лесом холмы и изумрудные от сочного травостоя долины, нынешний поселок со своими милыми домиками и садами уже не представлял картину, отражающую все великолепие бурной жизни приморской усадьбы, когда-то не уступавшей знаменитым поместьям западной части Российской империи.

После окончания училища, после того как безвременно скончалась мать, а израненный в Русско-японской войне отец ушел в отставку, Степан по прибытии в Приморский драгунский полк Раздольненского гарнизона лишь несколько раз был в городской квартире Пашкова-старшего во Владивостоке. Еще реже он бывал в небольшом поместье, которое находилось на полуострове Де Фриз, где отец обычно жил только летом. Служба, повседневные дела и заботы отнимали слишком много времени. Всякий раз, как только получал от отца письмо с подробным описанием хозяйственных и финансовых дел, он порывался съездить в родные пенаты, но нескончаемые заботы по службе непременно отвлекали его от этой ностальгической мысли. И так продолжалось до следующего письма.

И вот, наконец-то он в своем родовом поместье. Коляска, запряженная орловским рысаком и управляемая довольно расторопным возницей, наконец-то доставила Степана из Раздольного к домашней часовне, златоглавой свечой возвышающейся у самого въезда в отцовскую усадьбу.

Грустные мысли, навеянные воспоминаниями детства, не оставили Степана и при виде отцовского дома, который совсем обветшал. Некогда белоснежные стены дома, покоящиеся на надежном каменном фундаменте, поблекли, деревянные балясины на балконах потрескались, окна под элегантными навесами уже не смотрели на мир открыто, как раньше в его детстве, а подсматривали через частые щелочки жалюзи.

– Хвала тебе Господи! Вот я и дома, – чуть слышно промолвил он и трижды перекрестился.

Радость встречи с приютом юных лет была недолгой. Одного взгляда его пытливых глаз было достаточно для того, чтобы сделать неутешительный вывод: отчий дом, словно старый ветеран, вышедший в отставку и всеми забытый, начинает дряхлеть.

«Нет ничего трагичнее пустующей усадьбы», – тоскливо подумал Степан, пристально разглядывая обветшавшую и потому еще более дорогую сердцу свою родовую обитель, уютно разместившуюся на возвышенном берегу моря. В наплывающих с близлежащих холмов сумерках, только-только начинавших окутывать усадьбу, окна особняка и каменных галерей, примыкавших с обеих сторон к дому «в полуциркульном виде», глядели на белый свет темными глазницами. Только во флигеле для прислуги тускло светилось небольшое оконце. Опустевшее и уже начавшее ветшать без надзора хозяина поместье скрашивали лишь пышные цветники с фигурными клумбами из тюльпанов, лилий, левкоев, мальв и резеды, так любимых матерью.

Главной достопримечательностью поместья был сад. С дороги были видны прогнувшиеся почти до самой земли, густо унизанные плодами ветви яблонь.

«Надо распорядиться, чтобы приказчик мужиков нанял. Давно пора подпорки ставить», – по-хозяйски подумал Степан, неторопливо выбираясь из остановившейся напротив парадного крыльца коляски.

Корнета встретил приказчик Ливанов, крупного сложения рыжебородый мужик, сын кормилицы и друг детских игр и шалостей.

– Ну что, Акинфий, соскучился небось?

– Соскучился! Соскучился, батюшка Степан Петрович! Заждались мы вас. Уж и не верилось, что вы наконец-то осчастливите нас своим присутствием.

Ливанов смахнул рукавом выступившие в уголках глаз слезы искренней радости.

– А батюшка Петр Ильич где быть изволит?

– А где же вашему батюшке Петру Ильичу быть, как не в своем кабинете. Все пишет ученый человек.

– А расскажи мне, братец, как кормилица моя, а твоя матушка, Агриппина Дормидонтовна, поживает?

Приказчик скорбно опустил глаза долу.

– Во сырой земле покоится матушка Агриппина, – с надрывам в голосе промолвил Акинфий, – вот уже второй год пошел, как снесли сердешную на церковный погост.

– Прости, братец, я не знал, – Степан дружески похлопал приказчика по плечу. – Помянем как-то кормилицу ласковую мою, – сочувственно добавил он, проходя в переднюю.

Все в родительском доме было до боли знакомо, навеки запечатлевшись в памяти. После передней начинался длинный зал, составляющий один из углов дома, с частыми окнами в двух стенах и потому, несмотря на сумерки, светлый, как оранжерея.

В глухой капитальной стене зала было двое дверей. Первая, низкая, вела в темный коридор, в конце коего была девичья и черный выход во двор. Вторая такого же размера дверь вела из гостиной в детскую и далее в спальню, составляющую другой угол дома. Эти комнаты и поперечная часть зала были обращены к цветнику. Зал и комнаты были уставлены мебелью красного дерева. В двух простенках между окнами висели зеркала, а под ними тумбочки, напротив углового дивана сиротливо стоял ломберный стол, по обеим сторонам которого симметрично стояли два ряда неуклюжих кресел. Почти вся эта мебель была покрыта белыми чехлами.

В спальне, как и прежде, стояла просторная кровать, полумягкая клеенчатая софа, и в том же углу этажерка с лучшим хозяйским чайным сервизом, затейливыми дедушкиными бокалами, фарфоровыми куколками и подобными безделушками.

Просторный отцовский кабинет, выходящий окнами в сад, располагался на втором этаже. Из гостиной к нему вела витая лестница, отделанная мореным дубом.

Степан, нетерпеливо перескакивая через две ступеньки, заскочил на второй этаж и постучал в дверь.

– Входите, – прозвучал знакомый бас отца.

– Здравствуй, отец! Я рад, что ты здоров и по-прежнему чем-то увлечен.

– Здравствуй, сынок! Я тоже рад тебя видеть. Как служба?

– Прекрасно. На пасхальных конных состязаниях я был первым. Командир полка назвал меня молодцом!

Обнявшись, отец и сын подошли к столу.

– Что это у вас за хлам на столе навален?

– Это не хлам, а достаточно значимые для меня вехи военных походов, наличествующие для освежения памяти. Вот этот маленький кинжал в серебряных ножнах – память о китайском походе по усмирению Ихэтуаньского восстания, больше известного как «боксерское», а вот это – осколок японского снаряда, который из меня вытащили в лазарете. Вот эта пробитая пулей фляжка – тоже напоминание о Русско-японской войне…

– Неужели вы наконец-то решили завершить писательский труд и рассказать миру о своих боевых походах?

– Ты прав, сын. Все лето я желаю провести в объятиях Клио.

– Капризной девы, что «прошлых времен дела вещает потомству», – продекламировал Степан.

– Это ты верно заметил, именно капризной девы, и потому боюсь, что сумею уделить тебе слишком мало времени.

– Не беспокойтесь, долго не задержусь. Я лишь хотел повидать вас перед отбытием с полком на Запад.

– Я слышал от своих коллег артиллеристов, что части Раздольненского гарнизона остаются для охраны Приморья…

– Нет, после того как командир полка напрямую обратился к шефу полка Цесаревичу Алексею и Государю императору с настоятельной просьбой офицерского собрания отправить полк на фронт, из военного ведомства пришла телеграмма о направлении полка в распоряжение Ставки Верховного главнокомандования. Офицерам уже объявлен график движения наших воинских эшелонов. Так что через несколько недель Приморский драгунский полк покинет пределы края. Боюсь, что больше времени попрощаться с вами у меня больше не будет.

Петр Ильич внимательно всмотрелся в обветренное, загоревшее лицо сына, словно стараясь получше его запомнить.

– Драгунский офицер должен защищать Родину в бою, а не на берегу теплого моря! Благословляю тебя на ратный подвиг во имя Бога, Царя и Отечества! – с гордостью промолвил он и, перекрестив Степана, возвратился к прерванной работе.

Степан перед тем как сесть в кресло, стоящее в темном углу за шкафом, осмотрелся.

Все в кабинете было, как много лет назад, когда отец ненадолго пускал его туда за какой-нибудь книгой.

Просторная комната был уставлена шкафами с книгами и стеллажами, где размещались самые разнообразные предметы, привезенные отцом с войны и из дальних странствий. В углу стоял просторный кожаный диван, которой частенько служил хозяину удобной кроватью. У самого большого окна стоял письменный стол, покрытый зеленым сукном. На этом столе стояла купленная когда-то отцом на богатом Харбинском базаре настольная лампа, основу которой составляла резная лазуритовая колонна, увенчанная фигуркой слона, выточенного искусными индийскими мастерами из слоновой кости. Украшенная фигурным абажуром из плотной ткани, обрамленной по периметру разноцветными бусинками, она была главной достопримечательностью кабинета.

После дальней дороги хотелось хоть немного отдохнуть, и Степан, обозрев кабинетный интерьер, устало плюхнулся на мягкое кресло, ощущая во всем теле истинное блаженство. Блаженство от того, что наконец-то добрался до своего родового гнезда, что отец здоров, что, выйдя в отставку, он занимается самым важным для военного отставника делом – пишет мемуары о Русско-японской войне. Здесь, в этом уютном отцовском кабинете, где все напоминало ему о детстве и юности, он почувствовал непередаваемое блаженство. Не мешая отцу в работе, Степан задремал.

Вечерело. Петр Ильич включил лампу.

В этом уютном кабинете, где все напоминало ему о далеких походах и странствиях, артиллерист чувствовал себя настоящим ученым, русским Колумбом Востока, а вместе со своим огромным багажом житейской мудрости – Шопенгауэром, наконец. Свет лампы и множество отраженных от искрящихся бусинок лучиков заполнили все пространство кабинета, создав на мебели, стенах и потолке свою маленькую пестрозвездную вселенную, в которой мысли текли последовательно, плавно переходя от одного предмета исследования к другому, не теряясь в лабиринте бесконечности.

Но недолго блаженствовали душа и тело ветерана. Свет вдруг погас, и комната погрузилась в кромешную тьму.

– Акинфий! – прокричал, выходя из состояния творческой эйфории, Петр Ильич.

– В чем дело? – спросил удивленно Степан, сбрасывая дрему.

– Электричество отключили, – недовольно пробурчал отец.

Дверь открылась. На пороге вместо приказчика появился шустрый малый с зажженной свечой в руках.

– Ты кто? – спросил хозяин, с удивлением разглядев в колеблющемся пламени лицо мальца.

– Дениска я! Акинфия-приказчика сын, – гордо произнес парень и, предупреждая следующий вопрос, шмыгнув носом, добавил: – Авария второго дня на станции случилась. Так теперь иногда свет отключают.

«Ладный сын у приказчика, – одобрительно подумал Петр Ильич, присматриваясь к парню, которого он помнил еще босоногим мальчишкой. Сейчас перед ним был рослый, курчавый юноша со вздернутым твердым носиком, крупными темно-голубыми глазами и необыкновенно бойким выражением лица.

Дениска, не обращая внимания на изучающий взгляд хозяина, быстро и без суеты зажег керосиновую лампу и свечи, торчащие из стоящего подле стола бронзового канделябра.

– Я больше не нужен, ваше благородие? – спросил он, проворно управившись со своими делами.

– Постой, не торопись, – остановил его тот, – скажи-ка мне лучше, чем отец твой сейчас занят.

– На кухне он. Повариху, небось, подгоняет, чтобы скорее праздничный ужин сготовила, – выпалил парень. – Батяня, ведая, что ваше благородие в кабинете научными трудами занимается, приказал мне на всякий случай стать с зажженной свечой у двери. Вот я и пригодился, – с достоинством добавил он.

– Да-а-а, – улыбнулся Петр Ильич, – отец твой всегда отличался умом и сообразительностью. Если ты в него, то я был бы этому искренне рад, – добродушно сказал он. – Аз, буки, веди знаешь?

– Как же, барин, не знать… знаем!

– И расписаться можешь?

– Могём! Я, как-никак, с похвальным листом за отличные успехи окончил церковно-приходскую школу, – с гордостью ответил Дениска. – Учитель наш Сидор Спиридонович советовал мне учиться дальше в реальном училище. Но отец не дал на то своего благословения.

– Почему? Денег, наверное, пожалел на учебу.

– Да нет! Просто дом ваш не на кого оставить, – заступился за отца парень. – О деньгах разговор не шел. За отличные успехи от Уездного земства мне полагалась на учебу безвозвратная субсидия, – обстоятельно объяснил он.

– А хочешь продолжить учебу? – поинтересовался Степан.

– Как не хочу? Хочу! – загорелся тот. – Отпустил бы батька, так я, как Михайло Ломоносов, пешком бы до городского училища добрался.

– Ладно, ступай! Я переговорю с отцом твоим, – пообещал Петр Ильич. – Да передай ему, чтоб через полчаса ужин был готов. Уже очень проголодались мы со Степаном. Наверное, целого быка бы съели.

– Не извольте беспокоиться, барин. Стол будет накрыт вовремя, – радостно воскликнул Дениска и тут же исчез в полутемном проеме двери, словно его в комнате и не было.

– Смышленый малый, – удовлетворенно сказал Петр Ильич. – Такой при достойном обучении многое может сделать для Отечества своего. Да и здесь, в хозяйстве, пригодится…

Степан проснулся с первыми петухами. Распахнув настежь окно спальни, он глубоко вдохнул прохладный, влажный еще воздух.

«Густой и ароматный, хоть на хлеб мажь», – блаженно потягиваясь, подумал он о знакомом с детства, терпком, настоянном на аромате росных трав духе, поутру окутавшем усадьбу.

Солнце только-только выглядывало из-за горной гряды, освещая теплым, искрящимся золотом верхушки деревьев. Отраженный от оранжереи лучик незаметно проскользнул в комнату, пробежал по никелированным шарикам, венчающим спинки кровати, рассеивая сонный полумрак. Потом он внезапно резанул Степана по глазам, разгоняя последние остатки дремы.

«Что ж, это хороший знак», – подумал он, окончательно просыпаясь, и, накинув на плечи просторный шелковый халат, направился во двор к колодцу, у которого на скамейке уже стоял наполненный до краев водой медный таз.

«Не забыл Акинфий моей утренней привычки», – с благодарностью подумал он.

Не успел корнет как следует поплескаться, а из флигеля павой выплыла светловолосая полнотелая красавица, держа на вытянутых руках рушник.

Поклонившись в пояс, девушка протянула расшитое петухами полотенце Степану.

– Не погнушайтесь, Степан Петрович, сама вышивала, – грудным голосом тихо промолвила она, потупив взор.

Приняв рушник, он с удовольствием окутал тонким, пахнущим лавандой холстом лицо. Потом растянул рушник на руках, искренне любуясь искусно вышитыми красными петухами, клюющими смородину.

– Как звать-то тебя, милая?

– Стеша я. Прокопия-лесника дочка.

– Стешенька, – ласково промолвил Степан. – Помню, помню отца твоего. Хороший лесничий. Да и ты, я вижу, не только красавица, но и мастерица знатная, – добавил он, возвращая рушник.

– Благодарствую, барин, на добром слове, – ответила девушка. И тут же, зардевшись до кончиков волос, комкая в руках влажный холст, стремглав кинулась к флигелю.

Провожая взглядом ладную и румяную красавицу, Степан подумал о своей Аннушке. Каково ей будет в далеком Петербурге, пока он будет воевать? Не лучше бы было подать рапорт о предоставлении отпуска по семейным обстоятельствам, по приезду в Петроград повенчаться с Анной, а потом отправить ее во Владивосток к отцу? Нет и еще раз нет – отец против их женитьбы. Когда Степан написал ему о том, что сделал Анне предложение руки и сердца, старик разразился гневным письмом, обвиняя сына в неуважении к родителям и заранее осуждая его за столичную невесту. Мать-де уже подыскала ему прекрасную, благовоспитанную и порядочную девицу из высшего владивостокского общества с солидным капиталом в придачу.

Степан не стал отвечать на это письмо.

На похоронах матери они помирились, но отец продолжал настаивать на кандидатуре невесты, присмотренной матерью, и даже попытался свести их вместе. Видя, что у него ничего не получается, Петр Ильич на время оставил попытки, но продолжал раздраженно ворчать о том, что невестка из местного общества ему предпочтительней. Поэтому Степан отмел мысль о переезде Анны во Владивосток. Да и еще неизвестно, оставит ли она после женитьбы столицу, если узнает, что в доме его отца будет нелюбимой невесткой.

«Так что с женитьбой надо повременить, – подумал Степан, – тем более, что еще неизвестно, что со мной на фронте станется. Ведь драгуну в конной атаке побывать – не на гулянку сходить!»

Решив отложить разговор об Анне на самый последний момент, Степан, сделав свой туалет, спустился в столовую.

– Петр Ильич работал допоздна и теперь отдыхает, – объявил Акинфий, отвечая на вопрос, почему на столе лишь один прибор.

После завтрака Степан, зная о том, что отец домом заниматься не любит, решил лично окинуть своим хозяйским взором дом и усадьбу, чтобы отдать необходимые распоряжения. Колыванов, узнав о намерениях молодого барина привести родное гнездо в порядок, тут же услужливо предоставил ему перечень работ, необходимых для поддержания хозяйства и дома в самом лучшем виде. На все про все требовалось не меньше тысячи рублей. Таких денег у Степана на руках не было. По словам Акинфия, не было таких денег и на счету отца во Владивостокском отделении Государственного банка.

– Что же делать? – озабоченно спросил Степан, с надеждой глядя на приказчика.

У Акинфия ответ был наготове:

– Не печальтесь. Намедни в имение купец Шушарин наведывался. Спрашивал, не хочет ли барин запродать свою таежную делянку, что была выделена губернатором для строительства дома. Может быть, съездить за ним?

– А что отец говорит об этом предложении?

– Сказал, что подумает.

– А что, большая заимка?

– Десятин двадцать будет. Но плохо, что на самом отшибе находится. Вот и повадились туда мужики по дрова ездить. Я третьего дня туда наведывался, видел свежие порубы. С десяток хороших лесин христопродавцы срубили и вывезли. Жаловался приставу, да тот за расследование взятку нагло требует. Я отказал. А как же. Ведь у меня каждая копейка на счету…

– И правильно сделал, – удовлетворенно промолвил Степан, – я сам с ним поговорю. А сколько там, по-твоему, леса наберется?

– Ядреного соснового и кедрового кругляка, я думаю, не меньше трех тыщ кубических саженей будет, да дров березовых вдвое меньше выйдет.

В ходе подготовки к передислокации полка на Запад Степан по приказанию эскадронного командира ротмистра Гребенщикова занимался хозяйственными вопросами, и ему частенько приходилось сталкиваться с купеческими подрядчиками. Общаясь с торговцами, корнет уяснил главное, что если самым тщательным образом не проверять все поставленное ими имущество и продукты, то можно многого недосчитаться. И потому вникал во все финансовые и торговые вопросы, которые многие офицеры почему-то считали делом для себя недостойным. А ведь потом в походах и сражениях помогали выжить драгунам именно те десятки пудов продовольствия и фуража, которые ему удавалось вытребовать у прижимистых торговцев.

Вот и теперь, намереваясь продать таежную заимку, Степан решил заранее узнать ее настоящую цену.

– А сколько дают за кубическую сажень кругляка в городе? – спросил он у приказчика.

– Староста Матвеевки в городу недавно был, приценивался. Хочет новую избу себе сложить. Говорит, что кубическую сажень ошкуренных бревен купцы продавали по полтиннику. Но на корню будет стоить поменьше. А за дрова больше гривенника не дадут, – добавил Акинфий со знанием дела и, вытащив из внутреннего кармана записную книжку, принялся с помощью карандаша что-то высчитывать, то и дело морща лоб. – Так что выходит, если на корню, рублей на девятьсот, не меньше, – подвел итог приказчик и вопросительно взглянул на офицера.

– Так что ты предлагаешь мне – продать эту заимку? – задумчиво спросил тот.

– С ведома Петра Ильича, пренепременно! А то мужики в округе совсем распоясались, так и норовят чужое захапать. А на полицию надежда маленькая.

– Хорошо, я сегодня же поговорю с отцом! – пообещал Степан.

Отец после позднего завтрака вновь заперся в своем кабинете и долго не отвечал на стук. Наконец раздался недовольный бас:

– Ну, кому я там еще понадобился?..

Дверь открылась и, увидев на пороге Степана, Петр Ильич продолжил потеплевшим голосом:

– А-а, это ты, сынок. С утра хорошо пошло, – вернувшись к письменному столу, он похлопал рукой по рукописи.

– Я бы хотел ненадолго отвлечь вас по хозяйственному вопросу…

– С хозяйственными вопросами к Акинфию, – в голосе отца снова зазвучало недовольство.

– Но этот вопрос требует вашего участия, – настаивал Степан.

– Зачем ты отрываешь меня от творческого процесса? Ну ладно, говори, в чем дело?

– На ремонт дома нужны средства, коих у нас нет. Так вот, Акинфий предлагает продать лес, что на таежной заимке…

– Да, он говорил мне что-то об этом, да я боюсь, что купчишки облапошат нас, задешево сторгуют.

– Если вы не против, то я прослежу за тем, чтобы мы не продешевили.

– Ну ступай, ступай, не отвлекай меня от важного дела. Встретимся на обеде. Ты до обеда не уедешь, я думаю, в полк?

– Нет, рара, я собираюсь отъехать вечером.

Выйдя из кабинета, корнет решительно заявил приказчику:

– Вези своего купца. Только торговаться с ним сам будешь.

– Знамо дело, – согласился Акинфий, – не барское это дело со всякими купчишками якшаться.

Торг продолжался не меньше часа. Степан слышал, как приказчик и купец спорили о цене, то доходя до крика, то ненадолго умолкая, чтобы перевести дух. Наконец управляющий, явно довольный собой, предстал перед Степаном:

– Семнадцать рублев выторговал я у этого христопродавца, – радостно объявил он, подавая купчую.

– Молодец, – похвалил его Степан, – а семнадцать рублев я презентую тебе за удачную сделку. Не зря же ты глотку драл.

– Премного благодарствую, барин, – со слезой благодарности в голосе поклонился Акинфий. – Купец вас там ждет, хочет что-то сказать, – добавил он, указывая в окно.

– Чего ему от меня еще надо? – снисходительно взглянув на стоявшего во дворе торговца, спросил корнет.

– По закону купчую должен губернский секретарь заверить, вот он и ждет, маракуя, что вы тотчас же к начальству наведаетесь.

– Скажи ему, пусть приходит завтра к обеду. Перед отъездом в полк я постараюсь все уладить.

Петроград. Август – сентябрь 1914 года

– Вы ко мне? – оторвала Анну от раздумья высокая статная дама в темно-коричневом форменном платье и белом переднике с красным крестом на груди. На ее русых, гладко зачесанных волосах сверкала белизной скромная косынка. Тонкое, благородное лицо женщины с тонкими, плотно сжатыми губами излучало любопытство и настороженность.

– Я к Раисе Захаровне Зиминой, начальнице курсов медицинских сестер! – воскликнула девушка, вскакивая. Лицо ее то ли от волнения, то ли от страха перед неулыбчивой начальницей мгновенно покрылось ярким румянцем, длинные ресницы смущенно опустились, но тут же испуганно вскинулись.

– Вас неправильно информировали, барышня. Я Зимина Раиса Захаровна, но я, будет вам известно, начальница лазарета для больных и раненых при Марфо-Мариинской обители сестер милосердия, – сухо сказала дама, пристально разглядывая посетительницу. – Что вы хотели? – после небольшой паузы спросила она.

– Я хочу стать сестрой милосердия, – кусая губы, глухо произнесла Анна.

– Вы можете говорить громче, – строго произнесла женщина, нетерпеливо посматривая на серебряные часики, украшавшие ее запястье, – у меня слишком много дел, чтобы целые минуты тратить на посторонних.

– Я хотела бы быть сестрой милосердия, – чуть громче, дрожащим голосом ответила Анна.

Зимина оценивающе взглянула на девушку и, сжав тонкие губы, скептически произнесла:

– Но это невозможно, mademoiselle, никак невозможно…

– Но почему? – удивленно воскликнула Анна, и ее распахнутые глаза сразу же наполнились слезами обиды. Только усилием воли она заставила себя сдержаться, не расплакаться.

Начальница нахмурила брови и исподлобья, оценивающе взглянув на девушку, пожала плечами. Эта худенькая девчушка в нарядной шляпке, сшитой по последней парижской моде, и в дорогом ярком платье в ее глазах никаким образом не соответствовала образу сестер милосердия, а лишь только задерживала ее пустыми, ненужными просьбами.

– Зачем вам это? Ведь, прежде чем сюда идти, вы должны были поинтересоваться, чем мы тут занимаемся. Сестринская помощь больным и раненым – это большое и трудное дело, которому необходимо отдаваться всем телом, всей душой, без остатка. Оно требует большой затраты здоровья и сил, самоотречения и жертв… Скажу вам откровенно, я немного понаблюдала за вами, прежде чем подойти, и успела хорошенько вас рассмотреть. Ну какая из вас может быть сестра милосердия, ведь вы такая худенькая, слабая, бессильная. Да разве вам будет по силам поднять больного или раненого? Ко всему прочему, я, имея достаточно большой медицинский опыт, скажу откровенно, что вы слишком нервны и эмоциональны, а это в нашем деле не приветствуется.

– Вы испытайте меня! Это на вид я такая невзрачная. Такая уж уродилась, – стараясь говорить спокойно, Анна едва сдерживала слезы.

– Но, mademoiselle! – возмутилась настойчивости девушки начальница. – Вы, наверное, не знаете, что жизнь сестры милосердия – сплошная мука… Бессонные ночи, уход за умирающими, гнойные раны, операции – это же почти ежедневные удары по психике, которые зачатую не выдерживают и более крепкие женщины. Я уверяю вас, этот черный и неблагодарный труд не для барышни из общества. Если вы непременно хотите в эти нелегкие военные годы приносить пользу Отечеству, изберите более приличествующую деятельность, давайте обеды, танцевальные вечера, спектакли в пользу раненых или занимайтесь благотворительностью. Вот единственное, что я могу вам порекомендовать. А теперь, извините, меня ждут больные. – Зимина, окинув прощальным взглядом необычную просительницу, направилась было к двери, но, вдруг услышав наполненное горем и безнадежностью девичье рыдание, остановилась.

– Что с вами, голубушка вы моя? – уже более теплым и ласковым голосом обратилась она к Анне, которая, скорчив свое маленькое тельце в неудобном больничном кресле, в отчаянии заломила руки и чуть не до крови прикусила губу. – Да не убивайтесь вы так. Я что-нибудь придумаю, – дала поспешное обещание начальница, пытаясь тем самым предотвратить явно назревающую истерику.

– Это правда? Вы не откажете мне? – сразу же высохли слезы на глазах Анны, и она тут же бросилась на колени перед Раисой Захаровной, наконец-то смилостивившейся перед ее искренними чувствами.

Да по-другому и быть не могло, ведь все существо этой нарядной светской по виду барышни выражало теперь столько искреннего, безотрадного горя, столько безнадежной муки чудилось в этом надорванном рыдании, что никакое, даже самое суровое, закаленное всякими душевными бурями сердце не могло не дрогнуть.

– Немедленно встаньте, – повелительно и в то же время благожелательно произнесла Зимина и, взяв девушку за узкие, хрупкие плечи, легко подняла с колен. Потом она ласково, по-сестрински коснулась тыльной стороной ладони ее разгоряченного лба и, словно ставя окончательный диагноз, задумчиво произнесла: – Уж больно вы, голубушка моя, впечатлительны. Ну нельзя же так губить себя! Признайтесь, наверное, у вас есть какая-то тайная цель, которая так яростно и отчаянно движет вами? Говорите, не стесняйтесь.

Эти задушевные слова, произнесенные по-матерински, теплым тоном, тронули Анну до глубины души. И она, ничего не тая, поведала этой сердобольной женщине о своей несбыточной, еще детской мечте научиться лечить людей. Только о второй своей заветной идее в качестве сестры милосердия во что бы то ни стало попасть на фронт, чтобы быть рядом со своим любимым, она решила пока умолчать.

– Сколько я себя помню, в детстве частенько лечила свои игрушки от инфлюэнции и скарлатины, наверное, потому, что когда-то сама тяжело переболела этими болезнями. С тех пор и зародилась у меня в душе мечта-призвание к вашему делу… Скоропостижная смерть матери еще больше подвигла меня в желании стать врачом или сестрой милосердия. Только настойчивость отца, который хотел видеть меня светской барышней, привела меня в Смольный институт благородных девиц…

– Вы окончили Смольный институт! – удивленно воскликнула мадам начальница.

– Да, всего лишь несколько месяцев назад, – испуганно промолвила Анна, полагая, что этот факт может послужить причиной окончательного отказа в ее отчаянной просьбе.

– Что же вы мне, голубушка, об этом сразу не сказали? Ведь я тоже смолянка. Правда, в отличие от вас после выпуска из института я и не помышляла о врачевании. Для меня открывались блестящие перспективы при дворе. Я стала фрейлиной Марии Александровны. Но недолго продолжалось мое праздное придворное времяпровождение и суета в исполнении капризов стареющей императрицы. На одном из балов в Зимнем дворце, которые я обязана была посещать по долгу службы, мне приглянулся красавец гусар. Да и он после нашего знакомства потом ни на минуту не отходил от меня. Галантно ухаживал и расточал комплименты. А что еще надо молодой не избалованной вниманием мужчин девушке? – При этих довольно откровенных словах Раиса Захаровна засветилась, зарделась до самых кончиков ушей. – Что же это я так разоткровенничалась перед вами, – смущенно промолвила она, пристально взглянув на девушку. Видя, что та слушает ее внимательно, не пропуская ни слова, ни интонации, всеми фибрами своей страдающей души, она неожиданно замолчала.

– Продолжайте, Раиса Захаровна, пожалуйста. Не откажите мне в своей искренности, ведь ваши слова – это бальзам для моего израненного сердца, – сложила умоляюще руки Анна, готовая с этой отчаянной просьбой вновь бухнуться на колени перед своим новым кумиром.

– Вы, никак, влюблены, – догадалась начальница, – и, наверное, в душку военного!

– Да, мадам!

– Расскажите все мне как своей матери, – ласково погладила Анну по головке Зимина, – и вам обязательно станет легче.

Девушка, то и дело смахивая навязчивые слезы, сморкаясь в бязевый платочек, поведала сердобольной женщине о своем знакомстве с юнкером, об их гуляниях под солнцем и луной, о рождественском обручении и о вмешательстве отца, который намеревался дать родительское благословение лишь через год после производства в офицеры.

– Может быть, он погиб? Ведь война идет.

– Нет, мадам. От его друга я узнала, что драгунский Приморский полк, где он служит, направлен в Галицию, что там у него все хорошо, а мне с самого начала войны ни одного письма не прислал, – из глаз Анны брызнул новый поток слез.

– Ну зачем же слезы лить, радоваться надо тому, что ваш суженый жив и здоров, – горько улыбнувшись, промолвила начальница, поглаживая Анну по головке, – только вот любовь всей моей жизни уже никто не воскресит…

Почувствовав горестные нотки в словах Раисы Захаровны, Анна, пытаясь улыбнуться сквозь слезы, осторожно спросила:

– У вас тоже трагедия?

– Мой муж ушел со своим полком освобождать Болгарию и больше не вернулся, – глухо, с болью в голосе промолвила Зимина, – с тех пор перевернулась вся моя жизнь. Память о любимом человеке не давала жить. Однажды я даже решила свести счеты с жизнью, и тогда Бог послал мне своего вестника в виде сестры милосердия, которая и порекомендовала мне забыться в работе. Посоветовала идти по ее стопам. И вот так же, как и вы, я в модной шляпке и придворном наряде заявилась к матери-настоятельнице Марфо-Мариинской обители сестер милосердия и с огромным трудом умолила ее взять меня в общину. С тех пор на мне вместо светских нарядов это серое форменное платье, в которое упаковано не только мое тело, но и душа. Много воды утекло с тех пор. С самого начала службы в общине сестер милосердия мне пришлось выполнять все, даже самые неблагодарные и презираемые работы, прежде чем с годами я в полной мере познала науку врачевания не только тела, но и души раненых и больных…

– Я тоже готова к любой, даже самой грязной и тяжелой работе, – умоляюще глядя на начальницу, самозабвенно вскричала Анна. – Готова трудиться больничной прислугой, сиделкой наконец, только для того, чтобы стать сестрой милосердия! Вы же знаете, что в институте нас учили оказывать первую помощь и ухаживать за больными… Испытайте, пожалуйста, меня.

В словах девушки было столько экспрессии и истинного желания быть полезной людям, исковерканных морально и физически на фронтах этой страшной войны, что мадам начальница не нашла в себе морального права ей отказать.

– Хорошо! Я возьму вас, но только с испытательным сроком. Если через месяц вы будете так же настойчивы в своем желании, то я обещаю вам, как смолянка смолянке, что сделаю из вас настоящую сестру милосердия.

– Спасибо, мадам! – радостно воскликнула Анна и припала к руке начальницы, покрывая ее поцелуями и слезами радости.

Невольно отдернув руку, больше привычную к грубой работе в лазарете, чем к поцелуям, мадам строго спросила:

– Ваше имя?

– Анна Ивановна Юхнова, единственная дочь действительного статского советника Юхнова Ивана Герасимовича, предводителя дворянства Пензенской губернии, – гордо произнесла Анна.

– Паспорт, пожалуйста, – деловито промолвила Зимина, записывая имя своей новой воспитанницы в книгу.

Анна достала из сумочки, из которой еще торчал краешек мокрого от слез платочка, документ, и подала его мадам.

Закрыв гроссбух и спрятав его в стол, мадам, с сожалением еще раз окинув взглядом девушку, неожиданно спросила:

– А отец ваш не будет против?

– Нет, что вы! – замахала руками Анна. – Рара, узнав из письма о моем намерении, в ответном благословил меня. Вот. – Анна, порывшись в сумочке, достала конверт как самое последнее и неопровержимое доказательство своей правоты.

– Спрячьте. Я вам верю, – сконфузилась начальница. – У вас есть где жить? – благожелательно спросила она после небольшой паузы.

– С разрешения madame я временно остановилась в Смольном институте…

– Это слишком далеко, и добираться до нашего лазарета по нынешним временам небезопасно, – задумчиво сказала Зимина, – ведь вам предстоят и ночные дежурства. Вы уж меня простите, но отдельную комнату предоставить вам я не могу, а вот койку в комнате, где живут еще три сестрицы, предложу хоть сейчас.

– Спасибо, мадам. Бог наградит вас за доброту, – искренне поблагодарила Анна начальницу, намереваясь еще раз поцеловать ее руку, но та торопливо спрятала свою руку под передник.

– Не спешите меня благодарить, – строго глянув на Анну, сказала она, словно еще раз предупреждая девушку, что не потерпит больше здесь телячьих нежностей. – Я буду рада услышать это через месяц, когда увижу, что вы с честью прошли испытание. А пока повторяю, для тяжелой и грязной работы в лазарете мне нужны сильные, здоровые девушки и женщины…

И если эта нелегкая работа окажется вам не под силу, пеняйте на себя, я буду вынуждена вернуть вас со словами искренней благодарности вашему папеньке.

– Я на все согласна! – радостно пролепетала Анна. – И готова следовать за вами хоть на край света.

– Ну, тогда с Богом, – трижды перекрестилась Раиса Захаровна на небольшой, освещенный чуть теплящимся огоньком лампады закопченный образок Спаса Нерукотворного, виднеющийся в дальнем углу приемной, и направилась прочь из комнаты, сделав Анне знак следовать за ней.

В длинном, полутемном коридоре Анну сразу же обдал со всех сторон стойкий запах карболки. Чем дальше шла она вслед за начальницей в глубь лазарета, тем чаще попадались навстречу мужские и женские фигуры в длинных, от шеи до самых пят, белых передниках-балахонах. На головах женщин белые же косынки. Все они низко кланялись Зиминой и удивленно рассматривали Анну. Всю дорогу их сопровождал какой-то непонятный гул, похожий то на нарастающий, то затухающий рокот горной речки, который доносился из-за стеклянных дверей, выходящих в коридор.

Над дверьми на черных досках были выгравированы белыми буквами названия покоев: «Амбулаторный прием», «Глазной прием», «Операционная», «Водолечебница», «Сыпной».

В конце коридора, за поворотом, на Анну вдруг обрушилась слепящая лавина солнечного света, бьющего из огромного окна, выходящего на широкую улицу. После темного коридора девушке понадобилось время, чтобы глаза привыкли к яркому свету, и потому она не сразу смогла обозреть весь огромный холл, в котором безраздельно господствовал седовласый видный швейцар. Из швейцарской на второй этаж вела серая каменная лестница с отполированными до блеска дубовыми перилами. С любопытством озираясь по сторонам, Анна, осторожно ступая по ковровой дорожке, скрадывающей шаги, поднялась вслед за начальницей на второй этаж и, свернув в коридор, остановилась у открытой двери в комнату, куда зашла Раиса Захаровна.

– Заходите, не стесняйтесь, – прозвучал оттуда начальственный голос Зиминой, – здесь вы и будете жить.

Анна со смешанным чувством любопытства и страха переступила порог и сразу же наткнулась на невысокую худенькую девчушку, которая при виде ее растерянно произнесла:

– А я-то думала, что меньше меня никого в лазарете не будет…

У Анны сразу же отлегло от сердца. «Если такие сестры-девочки здесь трудятся, так мне сам Бог велел выдержать испытания и стать настоящей сестрой милосердия», – удовлетворенно подумала она и вопросительно взглянула на Раису Захаровну, которая только что всячески пугала ее трудностями больничной работы.

Зимина не заметила этого взгляда, потому что в это время отчитывала крупную светловолосую девицу с рябым лицом за то, что та, вместо того чтобы заниматься в свободное от дежурства время, дремала на своей кровати.

– Как вы можете, голубушка, отдыхать в то время, когда доктор Савельев постоянно жалуется на вас, что вы не знаете теории. Путаетесь в самых простейших медицинских вопросах…

– Но, госпожа начальница, вы же знаете, что я очень хорошо разбираюсь в практике, не как некоторые, – кивнула она в сторону сестры-девочки.

– Верно, – согласилась Раиса Захаровна, – но если вы не сдадите теорию, то вам не видать диплома как своих ушей.

– А что мне диплом, – наморщила девушка усыпанный веснушками носик, – на фронте-то всего нужнее как раз практики, те, кто сможет раненому солдату или офицеру под пулями первую перевязку сделать, страдания облегчить, а потом на себе с передовой до медотряда дотащить. Да еще и не одного, а с десяток, а то и больше, – сказав это, бойкая на язык девушка обвела победоносным взглядом своих товарок.

– И все-таки, сестра Марфа, я вам настоятельно рекомендую заняться теорией, – сухим, официальным тоном произнесла Зимина.

– Матушка Раиса Захаровна, – вдруг со слезами на глазах кинулась к начальнице Марфуша, – я никаким образом не хотела вас обидеть, за что вы так строго говорите со мной? Вы же знаете, что я вас всем сердцем люблю и уважаю. А доктору Савельеву скажите, что я на нынешней же неделе пересдам всю его теорию. Только не сердитесь на меня, сестрица-начальница, вы же знаете, что я этого не перенесу.

Раиса Захаровна обняла склоненную к ней повинную голову и поцеловала девушку в лоб.

– Спасибо, душа моя, я знала, что вы прислушаетесь к моим советам. Ведь я желаю вам только хорошего, – назидательно промолвила Зимина. – А вас, сестра Полина, я прошу присмотреть за Марфушей, – обратилась Раиса Захаровна к высокой, стройной женщине с пышными льняными волосами, которая, сидя за столом, что-то вышивала, – если надо будет, помогите ей в изучении теории.

– Хорошо, матушка Раиса Захаровна, – послушно промолвила сестра, отложив рукоделие, взяла с полки, нависшей над столом, толстую книгу и, вопросительно взглянув на Марфу, тихим, грудным голосом промолвила: – Присаживайтесь, сестрица, начнем с первого параграфа.

Марфа, смешливо сморщив маленький носик, нехотя направилась к столу.

Начальница, еще раз окинув заботливым взглядом комнату, направилась было к двери, но, заметив Анну, замершую посреди комнаты с удивленным видом, торжественно объявила:

– Сестрицы, с сегодняшнего дня с вами будет жить и трудиться в лазарете Анна Ивановна Юхнова. Она, как и вы, мечтает посвятить свою жизнь врачеванию. Прошу любить и жаловать.

С этого дня у Анны началась новая, ни с чем не сравнимая, очень трудная, но осененная давней мечтой жизнь.

Анна после близкого знакомства с соседками по комнате, которые никак не могли взять в толк, почему эта нарядная барышня решила отказаться от своей легкой и праздной жизни лишь для того, чтобы сменить ее на полуаскетический, нелегкий быт сестры милосердия, долго не могла заснуть. В отличие от нее сестра-девочка, которую звали Светланой, сестра Марфа и сестра Полина пришли в общину хоть и разными путями, но, как говорится, не от хорошей жизни. Наверное, поэтому они смотрели на ее поступок как на блажь, которая со временем непременно пройдет. И Анна не спешила их разубеждать. Не могла же она перед малознакомыми женщинами открыть свои чувства, рассказать об истинных причинах, побудивших ее к этому нелегкому, вымученному в душе шагу. Сестрицы же были менее закомплексованы и без утайки поведали ей о себе. Светлане только-только исполнилось шестнадцать лет, и сколько себя помнит, она все время путешествовала из приюта в приют, пока несколько лет назад не обрела постоянный дом и покой в общине сестер милосердия. Много сложнее были жизненные перипетии Марфуши, которая осталась сиротой год назад, когда внезапно возникший пожар уничтожил и дом, и родителей. Девушке пришлось зарабатывать на жизнь собственным трудом. Поработав год горничной в одной из петербургских гостиниц, она чуть было не попала в историю, описанную в романе Льва Толстого «Воскресение», и при первой же возможности бросила эту работу. По совету священника, у которого исповедовалась, она поступила в Марфо-Мариинскую обитель сестер милосердия и вот уже больше полугода трудилась там. Сестра Полина молча слушала истории своих товарок и, казалось, была не особенно расположена к откровению, пока Анна, увидев над ее кроватью небольшой рисунок мальчика и девочки с поистине ангельскими личиками, не сказала, умилившись:

– Какая чудесная рождественская картинка. Ну прямо два ангелочка…

– Это мои детки, – глухо промолвила женщина, – они в один день умерли от скарлатины. – И, видя, что эти ее горькие слова до глубины души поразили барышню, у которой на глазах выступили слезы, добавила обреченно: – Бог дал, Бог и взял их безгрешные души.

– Простите, сестрица, что я случайно разбередила ваши душевные раны, – сквозь слезы промолвила Анна…

Все эти откровенные признания сестер будоражили возбужденное воображение засыпающей девушки, рисуя самые трагические картины. Заснув, она вдруг увидела себя в окружении снежно-белых облаков, на которых восседали два ангелочка с улыбающимися лицами, так похожими на детей с картины, висящей над кроватью сестры Полины. Внезапно ангелочки испуганно задрожали и, указывая на приближающуюся черную-черную тучу, начали махать ручками, словно предупреждая ее об опасности. Анна, увидев страшное грозовое облако, в испуге взмахнула руками и сразу же провалилась в нескончаемую, бездонную пропасть. «Помогите!» – закричала в ужасе она, но ее никто почему-то не слышал. Она вновь закричала что было мочи: «Помогите!», – и сразу же почувствовала, что ее кто-то трясет за плечо.

– Что случилось?

– Что с ней? – послышались сквозь сон знакомые голоса, и Анна, открыв глаза, с радостью обнаружила, что весь этот ужас ей всего-навсего приснился, что ее окружают заботливые и жалостливые сестры.

– Простите меня, девочки, за то, что я вас разбудила, – виновато промолвила она.

– Да что уж тут, – сказала, зевая, сестра Полина, – небось страшный сон приснился?

– Я видела во сне ваших малюток, – откровенно призналась она, – они предупредили меня о надвигающейся на меня опасности. К чему бы это?

– Знамо к чему, – хрустко потянулась на своей кровати Марфа, – это, даю руку на отсечение, к слезам. Я по себе знаю. Ангелочки всегда к горю снятся, – уверенно добавила она и, натянув на голову одеяло, затихла.

– Ну зачем вы, Марфуша, барышню пугаете, ведь видите, она и так не в себе, – возмутилась сестра Полина и, присев на кровать Анны, ласково, словно ребенка, погладила ее по головке. – Не верьте вы ей, она сама не знает, что городит, – ласковым голосом промолвила женщина и, поправив на Анне сбившееся набок одеяло, уверенно добавила: – Мои ангелочки снятся только к хорошим вестям.

В делах и заботах прошла неделя. Однажды, сразу же после завтрака, когда сестры переодевались в рабочие одежды перед выходом на утренние задания, в комнату забежала запыхавшаяся Светлана и радостно провозгласила:

– Сестре Юхновой письмо!

Анна, не успев даже застегнуть серый халат, балахоном окутывающий ее с ног до головы, обрадованно рванулась к двери и, немого не рассчитав, запуталась в полах не по росту длинной одежды, грохнулась на полпути.

– Сестрица Анна от радости ног не чует, – съязвила Марфутка и, выхватив у письмоносицы заветный конверт, зачем-то его понюхала. – Фу! – разочарованно промолвила она. – А я-то думала, что барышни только надушенные письма получают, а от этого гарью несет. Явно с войны от еённого ухажера! А раз так, то танцуйте, сестра!

Сестра Полина, не обращая внимания на болтовню Марфы, помогла Анне встать и показала, как нужно подвязать халат, чтобы его полы больше не болтались, а затем подошла к Марфе и, отобрав у нее письмо, протянула его адресату.

– У нас еще есть четверть часа в запасе, можете прочитать, – сказала она, видя, что мельком прочитанный ею адрес на конверте вогнал девушку в краску.

Анна торопливо распечатала конверт и с замиранием сердца начала читать:

«Дорогая моя Аннушка, – писал Степан, – прости, что не смог сразу, по прибытии в полк, тебе написать. Столько самых разных событий свалилось на мою молодую головушку, что и сказать невозможно. Да и что говорить – война. И этим все сказано! Пишу тебе между боями, а потому не располагаю временем, чтобы написать подробно о своей службе. Скажу только одно, что командир меня любит, да и солдаты, кажется, тоже. С первых дней служба как-то сразу захватила меня всего, можно сказать, поработила. Я весь в мыслях о предстоящем, вот и сейчас пишу тебе, а сам думаю, что перед завтрашним боем не проверил готовность своих солдат, поэтому не обессудь, больше писать не могу. При первой же встрече расскажу тебе о переменах, которые ожидают нас. Прости, что так коротко и невнятно пишу, но труба зовет… Прощай, дорогая моя Аннушка! Не поминай лихом!

Корнет Пашков».

Наскоро прочитав письмо, Анна радостно подумала: «Как прекрасно, что у Степана все хорошо, что он любим солдатами и командирами, а это значит, что выбор мой не был ошибочным». Она и раньше догадывалась, что ее любимый – человек смелый и находчивый. А вот то, что его любят солдаты, тоже говорит о многом. Это значит, что ее Степаша, ко всему прочему, человек добрый и отзывчивый, что тоже немаловажно для будущего супруга…

– Сестра Анна, вы идете с нами или нет? – прервала сладкие думы нетерпеливая Марфа.

– Иду, иду! – заторопилась Анна, пряча письмо на груди с тайным желанием еще и еще раз его перечитать.

Спустившись на первый этаж, сестры вошли в дверь, над которой висела табличка «Приемный покой», и Анну сразу же оглушил разноголосый говор нетерпеливой толпы, жаждущей приема. Казалось, вся петроградская беднота сбежалась сюда, в эту светлую, чисто выбеленную комнату, с серым каменным полом, обильно политым дезинфицирующим средством, которое терпким, неприятным запахом ударяло в нос и с непривычки чуть кружило голову. Кого здесь только не было: старики и старухи, молодые и пожилые люди, девушки и женщины, дети. Отставные солдаты, мелкие уличные торговцы, прислуга, фабричные рабочие, извозчики, нищие, торговки-мещанки и просто бродяги. И всех их, не обращая внимания на личности, необходимо было осмотреть, при необходимости оказать первую помощь, а серьезно заболевших проводить в палаты.

– Тиш-ш-а, – прикрикнула Марфа, и говор сразу же затих, – сейчас подойдет доктор, и мы всех вас примем, – успокаивающе-убедительным тоном сказала она.

Столько страждущих людей, собранных в одном месте, Анна еще никогда не видела, и потому, невольно поддавшись вдруг нахлынувшему на нее чувству сострадания, она наобум кинулась к молодой женщине, на руках которой жалобно пищал малыш, чтобы хоть как-то ей помочь, но тут же была остановлена сестрой Марфой.

– Вы что, утешать сюда пришли или работать?

Анна остановилась и, развернувшись, вопрошающе посмотрела на сестру-командиршу.

– У каждой из нас здесь есть свои обязанности, – строго сказала она, – вон наш хирург доктор Вакулин лубки накладывает. Сейчас ему помощь нужна, а заодно отнесите ему бинты и вату.

Взяв из пристенного шкафа, набитого медицинскими средствами, два пакета ваты и несколько рулончиков бинтов, Анна направилась к столу, стоящему у окна, где работал худощавый доктор с черными усами и бородкой клинышком. Перед ним, распластавшись на столе, лежал бледный как смерть человек с обнаженной вспухшей и посиневшей ниже колена ногой.

Заметив неожиданную помощницу, хирург нетерпеливо произнес:

– Ну, слава богу, догадались прислать кого-то в помощь. Кладите на тумбочку бинты и подержите ногу.

Анна осторожно коснулась распухшей ноги, но, услышав крики и стоны больного:

– Силушки моей нет, как больно, сестрица, – торопливо отдернула руки.

– Вы что, пришли сюда в бирюльки играть или помощь страждущим оказывать? – повернул к девушке недовольное лицо доктор, но, увидев, что перед ним новенькая, благодушно добавил: – Своей жалостью вы никому не поможете, а только навредите. Держите ногу как можно покрепче, больной потерпит.

– Я потерплю, сестрица, – глухо промолвил больной.

В этот момент Анна вдруг почувствовала, что по всему ее телу прошел какой-то неведомый ранее магический ток, который, пройдя через ее разгоряченное страданиями других сердце, сделал руки сильнее, душу тверже, а голову холоднее. В одно мгновение она будто переродилась из пылкой и безрассудной великосветской барышни в холодную и рассудительную сестру милосердия, для которой высшим мерилом является человеческая жизнь любого, даже самого падшего человеческого создания.

Именно поэтому, не обращая внимания на крики и вопли больного, Анна, закусив губы, крепко держала ногу, над которой колдовал хирург. А потом она умело, ни разу не дрогнувшими руками затягивала концы марли, сдерживающей лубок у щиколотки. Давала больному обезболивающие капли.

За первым больным последовал другой, третий. К концу дня Анна уже не помнила, сколько больных прошло через ее руки. Помнила только первого, с распухшей больной ногой. А дальше все перемешалось в ее маленькой головке. К вечеру ей казалось, что искалеченные, распухшие, кровоточащие конечности заслонили от нее весь мир. И ей хотелось только одного – скорее упасть на кровать и забыться хоть на единственный миг. Но оказалось, что это еще не все. Когда Анна, вымыв руки, собралась уходить, ее остановил ехидный говорок Марфуши:

– А убирать приемный покой кто будет? Это обязанность всех сестер, принятых на испытательный срок.

Пошатываясь от усталости, Анна вопросительно взглянула на сестру Полину.

– Так приказала сестра-начальница, – виновато глядя на растерявшуюся девушку, промолвила сестра Полина. – Постойте здесь, я принесу вам необходимый инвентарь. – Она вышла в коридор. Вслед за ней вышли Марфа, Светлана и другие сестры, работавшие в приемном покое. Шумно переговариваясь, они разошлись по своим комнатам.

Оставшись одна в огромной приемной, пол которой был основательно замусорен, Анна достала письмо и еще раз перечитала его. На душе ее стало немного светлее, усталость, казалось, куда-то ушла, испарилась, она ощутила вдруг бодрость, прилив сил. И теперь задание начальницы уже не казалось ей чрезмерным.

– Вот, – поставила сестра Полина перед Анной ведро, наполненное резко пахнущей чем-то жидкостью.

– Что это? – спросила Анна.

– Дезинфицирующий раствор, – ответила женщина, – все полы в лазарете моют только этим. Постарайтесь, чтобы эта жидкость не попала вам на руки, а то будет так, как у меня. – И сестра Полина протянула к ней свои шершавые, словно обработанные кислотой руки.

– А как же здесь можно руки защитить? – растерянно произнесла Анна, разглядывая нехитрый инвентарь, состоящий из метелки, ведра и плотной с бахромой по периметру тряпки.

– Возьмите, – протянула женщина Анне резиновые перчатки, – только постарайтесь не порвать их, других у меня нет.

– Спасибо, сестра Полина! Огромное вам спасибо, – чуть не со слезами на глазах промолвила Анна, – я никогда этого не забуду!

Пока она осторожно надевала на руки перчатки, сестра Полина подмела пол и, высыпав мусор в мешок, облегченно вздохнула.

– Ну, теперь мы до ужина обязательно управимся, – бодро сказала она, наблюдая, как Анна довольно неумело пытается мыть пол.

– А вы вот так сделайте, – сестра Полина на себе показала, как надо заправить полы халата за пояс, чтобы они не елозили по полу, – а тряпкой надо водить из стороны в сторону, так, чтобы охватить участок пола, на сколько хватает рук.

Сестра Полина перехватила у Анны тряпку и, смочив ее в ведре, начала уверенно и быстро оттирать до блеска каменные плиты пола.

– Отдайте, пожалуйста, мою тряпку, я поняла, как надо мыть, – растерянно промолвила Анна, – я умоляю вас.

Закончив уборку, Анна с сестрой Полиной отнесли инвентарь на место и, быстро переодевшись, направились в трапезную.

Но лишь только Анна присела на скамейку, ее голова безвольно опустилась на стол, и очнулась она только в комнате от острого запаха нашатыря, ватку с которым перепуганная сестра Марфа совала ей под нос.

– Слава богу, очнулась, – радостно провозгласила она.

– Очнулась! – чуть ли не захлопала в ладошки Светлана.

– Что со мной? – произнесла испуганно Анна.

– Обморок, – уверенно сказала сестра Полина и положила ей на лоб свою холодную, влажную руку. – А так лучше? – спросила она.

– У вас такие прохладные и ласковые руки. Такие же были и у моей мамы, – ответила Анна, – своими мягкими и нежными пальцами она снимала любую боль.

Сестра Полина с материнской любовью погладила девушку по головке.

– Какой сегодня длинный, нескончаемый день, – уже засыпая, произнесла Анна и, отвернувшись к стене, мгновенно, без всяких сновидений провалилась в небытие.

Наутро Анна с трудом разомкнула глаза и хотела по привычке сладко потянуться, но от внезапно пронзившей ее боли каждого члена, истерзанного тяжелым трудом тела, каждой натруженной мышцы она отказалась от этой мысли. С трудом шевеля руками и ногами, она села на кровати и, видя, что в отличие от нее сестры как ни в чем не бывало делают свой туалет, расплакалась.

– Какая я все-таки невезучая, – сквозь слезы промолвила Анна, – неужели я так и не смогу привыкнуть к тяжелому труду в лазарете?

– А вы как думали, сестрица? – подала свой язвительный голос сестра Марфа. – Не барское это дело полы мыть да горшки таскать.

– Не слушайте вы ее, – воскликнула сестра Полина, – нам тоже нелегко было первое время. Ничего, привыкнете, как и все мы.

Прошла неделя, другая, и Анна, наполненная повседневными заботами и трудами, забыв обо всем на свете, самозабвенно осваивала нелегкие обязанности санитарки. Больше всего досаждали девушку дурно пахнущие, едкие дезинфицирующие составы, которыми изо дня в день приходилось мыть полы не только в приемном покое, но и в палатах, в кабинетах докторов и даже у самой начальницы. Крепкий раствор сулемы и карболки вскоре разъел ее нежные ручки. Белая, бархатистая кожа потрескалась и сморщилась, ладони покрылись мозолями и загрубели.

Да вся она за время испытательного срока изменилась до неузнаваемости. Новый скромный полотняный халатик, платье и широкий докторский передник скрадывали теперь ее тонкую и изящную фигурку. В дополнение к этому черная косынка, повязанная на голове, придавала ей вид монастырской послушницы.

Однажды после обеда, когда сестры, выбрав свободную минутку, занялись рукоделием, в комнату вбежала запыхавшаяся Светланка.

– Радость-то какая, сестрицы, – с ходу объявила она, – сестра Анна выдержала испытательный срок и с сегодняшнего дня стала полноправным членом общины.

– Откуда такая неожиданная весть? – с сомнением глядя на раскрасневшуюся от быстрого бега и нескрываемой радости вестницу, спросила Марфа.

– В приемном покое вывешено распоряжение мадам начальницы Зиминой о занесении сестры Юхновой в список общины, – высоким, светлым голоском провозгласила светловолосая Светланка и, подскочив к Анне, неожиданно бросилась ей на шею.

– Да отчепитесь вы от сестры Анны, – недовольно пробурчала Марфа, – дайте и нам поздравить. – И она, сотворив на своем обычно недовольном личике подобие улыбки, степенно подошла к Анне и, поцеловав ее, как маленькую, в лобик, назидательно произнесла: – Теперь вам вместе со мной придется учиться медицинской науке. Так что не подведите, сестрица.

От всего услышанного у Анны в горле словно образовался комок, мешавший ей говорить, и она лишь со слезами радости на глазах, принимая поздравления, искренне всем улыбалась.

– Вот и вы, несмотря ни на какие трудности и лишения, добились своего. Но это лишь первый шаг на пути к вашей мечте, – сказала сестра Полина, обнимая и целуя свою любимицу, – теперь многое будет зависеть от вашего усердия и усидчивости в изучении нелегкой науки врачевания. Я думаю, что вы с этой задачей справитесь быстрее, чем некоторые наши сестры…

– Сестра Полина, ну сколько вам говорить, что не даются мне науки, – вспыхнула как маков цвет Марфушка, – такая уж у меня судьбинушка.

На следующий день, когда по коридору разнесся голос дежурной, призывающей сестер в аудиторию, вместе с Марфой направилась и Анна.

Со страхом и любопытством зашла она в просторный светлый покой со столами и скамейками, с аспидно-черной доской, мольбертом в углу и с кафедрой для лектора посредине. Все это Анне сразу же напомнило класс в Смольном институте благородных девиц. Казалось, что сейчас раскроется дверь и в комнату войдет madame и своим тихим, но твердым голосом объявит:

– Mesdemoiselles, сегодня мы будем изучать основы гигиены…

– Сестрицы! Сегодня мы будем изучать анатомию, – неожиданно прервал мысли Анны грубый мужской голос, раздавшийся от самой двери. И в аудиторию не вошел, а словно влетел худенький пожилой доктор с широкими залысинами на голове, с тонкими усами и обязательной для лекарей бородкой клинышком. – Нуте-с, – многозначительно промолвил он, окинув проницательным взглядом аудиторию, в которой находились все претендующие на диплом сестры милосердия девушки и женщины, празднично одетые в новенькие ситцевые платья и полосатые синие передники, черные косынки, – нашего полку прибыло! – обрадовался он, заметив новое лицо. – Назовите свое имя, голубушка, – по-отечески ласково взглянув на Анну, спросил он.

– Сестра Анна, – испуганно промолвила девушка, вставая.

– Меня можете величать Петром Модестовичем, – сказал благожелательно доктор, – я искренне рад с вами познакомиться.

Анна по привычке присела в книксене.

– Вот с вас, сестра, и начнем, – промолвил явно удивленный не свойственным для лазарета приветствием барышни доктор, – судя по всему, вы должны быть знакомы не только со светским этикетом, но и с основами анатомии.

– Да, – твердо сказала Анна, – в институте для всех желающих существовал кабинет, в котором дополнительно изучался курс анатомии, гигиены и первой помощи…

– О-о, – воскликнул Петр Модестович, – да вы совсем у нас ученая барышня. Вас, пожалуй, и проэкзаменовать можно. Только не обессудьте, если я буду задавать самые каверзные вопросы.

Марфуша, услышав слова доктора и беспокойно глядя на Анну, прошептала:

– Не соглашайтесь. Ни в коем случае не соглашайтесь. Он такой у нас злюка!

– Я согласна. Экзаменуйте! – решительно заявила Анна.

– Ну, держитесь, сестрица, – усмехнулся доктор, – подойдите-ка сюда.

Анна, не чуя под собой ног, приблизилась к кафедре.

– Вот вам анатомический атлас. Расскажите, что вы знаете о суставах, сухожилиях и мышцах?

Анна, краснея от волнения, тихим, но внятным голосом рассказала обо всем, что знала.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал Петр Модестович. – А как предотвратить инфекционные заболевания, знаете?

Анна уже более спокойно, подробно рассказала о мерах по обеспечению мер гигиены в местах заражения оспой и холерой.

– Все, достаточно, сестрица, и этот вопрос вы знаете прилично, – почему-то недовольным голосом произнес доктор, – а повязку раненному в голову построить сможете?

– Смогу, – уверенно произнесла Анна, – только как мне это осуществить?

– Можно я помогу? – неожиданно предложила свои услуги Марфа.

– Прошу, сестрица, – удивленно произнес врач.

Анна, взяв со стоящего рядом с кафедрой стола бинт, приблизилась к сестре Марфе.

– Вы сначала оторвите кусок бинта для крепления повязки, – шепнула Марфуша, заметив, что Анна, подойдя к ней, нерешительно остановилась, – смелее, – подбодрила ее сестра.

Анна, не обращая внимания на подсказки, уверенно занялась знакомым ей по практическим занятиям в институте делом. Только время от времени посматривала на доктора и, замечая лишь его благожелательную улыбку, быстро закончила работу.

– Вот, – облегченно вздохнула она.

– Прелестно! Прелестно, – чуть ли не захлопал в ладоши Петр Модестович, – вот так, сестрицы, надо готовиться к сложной и очень необходимой профессии сестры милосердия, – назидательно промолвил он. – Так какого лешего вы здесь делаете? – неожиданно голос доктора стал строже. – Ваше место в перевязочной, операционной, в санитарном поезде, наконец. Ведь в военных лазаретах так не хватает квалифицированных сестер милосердия. А мне говорили, что еще недавно вы полы драили да горшки выносили. Это же никуда не годится, – понемногу затихая, продолжил он, – такую подготовленную сестру в черном теле держать. Обязательно выскажу свое возмущение сестре-начальнице…

– Прошу вас, не надо, – воскликнула Анна, – это я во всем виновата. Раиса Захаровна должна была проверить меня, прежде чем допускать в общину, – высказалась она в защиту Зиминой.

– Ну что же, я со своей стороны могу сказать только одно – вы достойны диплома сестры милосердия, а дальше распоряжайтесь собой, как душа пожелает, – с явным неудовольствием в голосе сказал Петр Модестович. – Да скажите Раисе Захаровне, чтобы она вас на лекции по глазным болезням, зубным и массажу, если надо, посылала, а меня от себя избавьте. Прошу на выход-с.

После этих обидных для нее слов доктора Анна в смятении выбежала из аудитории и бросилась в свою комнату, чтобы поделиться с сестрицами своей неожиданной радостью, омраченной лишь непонятным недовольством доктора. Когда она рассказала о его странном поведении в классе, сестра Полина, осенив девушку по-матерински доброй улыбкой, промолвила:

– Не обращайте на это внимания, глупенькая. Все в лазарете знают, что Петр Модестович добрейшей души человек. А раздосадован он бывает лишь тогда, когда такие, как вы, прилежные и стремящиеся к знаниям сестры проходят его курс быстрее, чем остальные. Это и понятно, ведь большую часть времени ему приходится тратить на нерадивых слушательниц, а таких у нас еще немало. Так что не обижайтесь на него.

Прошло еще полмесяца. Слякотные осенние дни сменялись морозными утренниками. Дорожки небольшого парка, разбитого во дворе лазарета, были сплошь покрыты оранжевыми и желтыми листьями, опадавшими с застывших в преддверии ранней зимы с распростертыми во все стороны голыми ветвями вековых дубов и вязов. Дворник не успевал сгребать богатый урожай листвы, и выздоравливающие больные с удовольствием гуляли по скрадывающему шаги природному ковру. После дежурства в палатах или в приемном покое Анна любила побродить перед сном под поздним осенним листопадом. В тишине, лишь изредка прерываемой шуршанием падающей листвы, она душой отходила от водоворота больничной суеты, от шума и криков больных, которые сопровождали ее почти весь день, а иногда и по ночам. Анна никак не могла привыкнуть к каждодневно окружающему ее страданию и боли, и потому каждая перевязка, каждая операция с ее участием отражалась на ней, причиняя ей, наверное, не меньшее страдание, чем больному. Именно поэтому она при перевязках старалась работать своими пальцами так осторожно и ласково, что пациенты почти не ощущали боли. Многие стремились попасть на прием именно к ней, прилюдно нахваливая целительные прикосновения ее нежных и искусных рук.

Однажды у парадной лазарета остановился роскошный автомобиль с великокняжескими вензелями на дверцах. Шофер, упакованный в кожу, ловко открыл заднюю дверцу, из которой вышла высокая, статная молодая дама в просторной парчовой накидке и с вычурной шляпкой на высоко вздернутой головке. Начальница лично вышла встречать неожиданную гостью, что делала довольно редко.

Анна в это время вместе с доктором Вакулиным осуществляла прием больных и, случайно взглянув в окно, выходящее на улицу, увидела довольно необычную картину: Раиса Захаровна присела перед некоей дамой в глубоком реверансе.

«Кто же это может быть?» – удивилась девушка, зная о пренебрежении начальницы в своем лазарете всеми светскими правилами и привычками. Но еще больше удивилась она, когда дама, в свою очередь, присела перед Зиминой в книксене, а затем они обнялись, как давние подруги, которые не виделись многие годы.

– Голубушка, – строгим голосом прервал созерцание Анны доктор, – вы будете мне помогать или в окно пялиться?

– Простите, доктор, – виновато откликнулась Анна, – я, конечно же, буду вам помогать. – И она вновь занялась привычным для нее делом.

Через полчаса, когда Анна закончила перевязку очередного больного, в приемный покой вбежала сестра Светланка и, отдышавшись, громко, стараясь быть услышанной в самом конце просторной комнаты, провозгласила:

– Сестру Анну срочно вызывает к себе сестра-начальница.

Анна растерянно огляделась вокруг всем своим существом, как бы говоря: «У меня слишком много дел. Так зачем же отрывать меня от работы?»

– Идите, сестра Анна, я вас заменю, – подошла сестра Полина и ласково подтолкнула нерешительно стоящую девушку к выходу.

В кабинете Раисы Захаровны Анна увидела даму, за которой полчаса назад наблюдала в окно.

– Вы вызывали меня, Раиса Захаровна? – деловито спросила она, не отрывая взгляда от красавицы-гостьи.

– Да, моя дорогая. Я хочу представить вас великой княгине Ольге Александровне.

Анна учтиво склонила голову и присела в глубоком реверансе.

– Встаньте, не утруждайте себя, голубушка, – сказала нежным задушевным голосом великая княгиня, вставая и подходя к Анне. – Я буду рада, если мы оставим все великосветские условности, – деловито промолвила она, протягивая девушке руку для пожатия. Анна машинально хотела уже поцеловать ее, но княгиня, строго взглянув на нее, предупредила: – Я же сказала, никаких церемоний!

Анна испуганно протянула свою руку вперед. Деловито пожав холодные пальцы сестры милосердия, Ольга Александровна улыбнулась и, словно стремясь подбодрить растерявшуюся девушку, промолвила:

– Какие у вас тонкие и прохладные пальчики. Одного прикосновения их, наверное, достаточно, чтобы усмирить любую боль…

– Вы правы, Ольга Александровна, – гордо подтвердила Зимина, – больные, которых она пользует, так и говорят: «Как приложит сестрица Анна свою ручку на голову, так и боли все снимает».

Впервые услышав из уст начальницы столь лестный о себе отзыв, Анна покраснела до корней волос.

– Не смущайтесь, голубушка, – ласково, по-матерински промолвила Раиса Захаровна, – за время нахождения в нашей общине вы с честью выдержали все самые трудные испытания и показали все, на что способна русская женщина, задавшаяся целью помочь Отечеству в самую лихую годину. Не в моих правилах кого-то нахваливать, поскольку все мы здесь добровольно несем на себе нелегкий крест милосердия, но скажу откровенно, сестра Анна, вы за довольно короткий срок из барышни-смолянки прямо на глазах, словно Золушка из сказки, превратились в искусную сестру милосердия и стали моей любимицей…

На строгое, неулыбчивое лицо начальницы выкатила чуть заметная слеза. Раиса Захаровна, чтобы скрыть внезапно возникшую слабость, часто-часто заморгала ресницами и зачем-то отвернулась к окну.

– Я хочу предложить вам, сестра Анна, – прервала явно затянувшееся молчание гостья, – поступить старшей медицинской сестрой в санитарный поезд, который я оборудую на Киевском вокзале…

– Что вы, что вы! Я же не справлюсь с такими ответственными обязанностями, – воскликнула Анна и вопрошающе взглянула на Зимину.

– Справитесь, моя дорогая! Я уверена, что справитесь, – твердо промолвила начальница, окинув девушку ободряюще-ласковым взглядом, – для этого у вас есть все, и знания, и опыт, а самое главное, огромное желание быть полезной людям, Отечеству нашему.

Провожать Анну, за которой великая княгиня прислала свой мотор, с вензелями на дверцах, вышла вся не занятая на службе община. Сестра Марфа несла кожаный чемодан, подаренный Анне начальницей, в котором с трудом уместились все ее вещи и подарки, преподнесенные сестрами. Сестра Полина грациозно, на вытянутых руках вынесла роскошный серый дождевик, расшитый по бокам огромными белыми лилиями, которые она тайно от Анны вышивала по ночам. Только вездесущая Светланка неугомонно носилась по лазарету, оповещая всех об отъезде сестры Анны на фронт. Многие больные, услышав эту новость, с сожалением качали головами, и все желали сестре-любимице счастья и удачи в ее нелегком и опасном деле.

– Прощайте, голубушка, – крепко-крепко обняла Анну Раиса Захаровна со слезами на глазах и, поцеловав ее в лоб, торопливо ушла к себе, предоставив сестрам полную свободу действий.

– Прощайте, сестрица, – сквозь слезы произнесла сестра Полина и, осенив ее крестным знамением, добавила: – Пусть Бог даст вам счастья. Вы этого заслужили!

Трижды поцеловав мокрое от слез лицо своей любимицы, сестра Полина сняла со своей груди образок Божьей Матери и повесила Ане на грудь.

– Пусть Царица Небесная хранит вас!

– Прощайте, сестра Анна, не поминайте лихом, – виноватым голосом промолвила сестра Марфа и, передав тяжелый саквояж шоферу, громко чмокнула Анну в щеку.

Светланка молча уткнулась в грудь Анны и громко-громко зарыдала.

– Успокойтесь, голубушка! – увещевала ее Анна, но сестра-девочка заливалась еще горше. Только вмешательство сестры Полины, которая чуть ли не силой оторвала Светлану от нее, позволило девушке попрощаться с остальными сестрами.

Военно-санитарный поезд № 163, оборудованный на средства общедворянской организации помощи больным и раненым воинам, носящий имя великой княгини Ольги Александровны, отправлялся с Киевского вокзала. Провожающих было немного, в основном это были представители великокняжеской семьи, а также родители и друзья петроградских сестер милосердия, изъявивших желание потрудиться на благо Отечества.

Великую княгиню, одетую в просторное серое платье с синим передником, с повязанной на голове снежно-белой косынкой с красным крестом, провожал муж, принц Петр Ольденбургский, его адъютант, а также сестра, великая княгиня Ксения Александровна, и к удивлению Анны, Анна Вырубова собственной персоной.

Подойдя к великим княгиням, Анна присела перед царственными дамами в глубоком реверансе.

– Знакомьтесь, господа, с моей помощницей, Анной Ивановной Юхновой, – просто, по-деловому произнесла великая княгиня, пожимая руку Анны, так же просто и без излишних экивоков поздоровались с ней за руку Ксения Александровна и Анна Вырубова. Принц Ольденбургский нежно поцеловал девушке ручку. Так же поприветствовал Анну и адъютант принца, высокий чернявый красавец-кавалерист.

– Ротмистр Куликовский, – представился он, по-гусарски лихо щелкнув каблуками, так что шпоры тут же отозвались малиновым звоном. Нежно коснувшись губами пропахшей лазаретом перчатки Анны, он почему-то виновато взглянул на Ольгу Александровну, словно прося у нее извинения за столь галантное приветствие этой малознакомой ему молодой особы.

Великая княгиня шутливо нахмурила свои тонкие брови и, улыбнувшись, промолвила:

– Господа офицеры, так вы испортите всех моих помощниц, которые надолго оставляют все эти великосветские привычки за порогом санитарного вагона.

– Господа, да это же лучшая воспитанница Смольного института благородных девиц, пожалованная императрицей Александрой Федоровной фрейлинским шифром, – вдруг всплеснула руками Вырубова. – Правда, в этой повзрослевшей девушке трудно узнать ту нежно-белую барышню, которая в свое время дала смелую отповедь зазнавшимся столбовым дворянкам за столом Государыни Императрицы в Александровском дворце.

Услышав это, великие княгини с удивлением воззрились на Анну, а принц неожиданно произнес:

– Неужели в нашем великосветском обществе еще встречаются «Руанские девы», открыто выражающие свое личное мнение? Я бы лично не посмел высказать свое мнение в присутствии императрицы. А вдруг оно ей не понравится?

– Вот поэтому мы с Анной Ивановной отправляемся в прифронтовую полосу, а вы остаетесь здесь! – съязвила Ольга Александровна.

– Но вы же согласились тогда быть помощницей самой государыни, – удивленно произнесла Вырубова, обращаясь к Анне.

– Вы правы, мадам, но я объяснила императрице, что во что бы то ни стало хочу попасть на фронт, и она, выслушав все мои доводы, порекомендовала поступить в Марфо-Мариинскую общину сестер милосердия и даже предлагала написать сестре-начальнице. Но я решила все осуществить самостоятельно. Поэтому мое обучение сестринскому делу несколько затянулось. Но я благодарна Богу за то, что встретила на своем пути Ольгу Александровну, которая доверила мне милость быть там, где я всего нужнее.

– Что же такое могло побудить вас отказаться от высочайшей милости нашей горячо любимой Алекс? Небось кто-то из офицеров уже успел вскружить вам, голубушка, голову, – уверенно промолвила Ксения Александровна, загадочно посмотрев сначала на зардевшуюся Анну, а затем на явно смутившуюся сестру.

– Все, господа! – сказала, как отрезала, великая княгиня Ольга Александровна. – Через пять минут поезд отходит. Пора прощаться.

Анна, торопливо попрощавшись с Вырубовой и своими новыми знакомыми, быстро вскочила в вагон и, забившись в первое же пустое купе, нервно расплакалась. Уж очень впечатлительным, длинным и непредсказуемым оказался для нее сегодняшний прощальный день.

Вскоре санитарный поезд имени великой княгини Ольги Александровны уже мчался сквозь октябрьскую ночь и ливень вперед на юг, на Киев. В жарко натопленном пассажирском вагоне второго класса, предназначенном для младшего персонала санитарного поезда, было тесно и шумно. Сестры милосердия, санитарки и обслуживающий персонал, набранные в Петрограде и его пригородах, знакомились и тут же возбужденно делились своими первыми впечатлениями о новом, прекрасно оборудованном военно-санитарном поезде.

Анна, выполняя свои новые обязанности, ходила из купе в купе и проверяла наличие своих подопечных по списку.

В вагоне оказались все, кроме одной девушки, записанной в штатной книге санитаркой.

– Кто знает, где находится Марфа Волобуева? – задавала она один и тот же вопрос во всех купе, но ясного ответа так и не получила. Кто-то видел незнакомую девушку при посадке, кто-то в вагоне. Так ничего и не выяснив, Анна направилась в вагон первого класса, где квартировали врачи, хирурги и великая княгиня Ольга Александровна.

– Ваше высочество, я никак не могу найти одну санитарку, – растерянно обратилась Анна к великой княгине, – ее нет почему-то в вагоне.

– Анна Ивановна, – недовольно сморщила носик Ольга Александровна, – прошу впредь называть меня сестрой Ольгой и никак иначе. Договорились?

– Хорошо, сестра Ольга! Но что мне делать с пропащей санитаркой, я просто ума не приложу.

– А вы спросите у начальника поезда. Может быть, он в курсе, – посоветовала великая княгиня, – а когда разберетесь, заходите ко мне, поболтаем, а то одной здесь довольно скучновато.

– Я скоренько, – обрадованно воскликнула Анна и, сделав уважительный книксен, проследовала к следующему купе, которое занимал начальник поезда, капитан медицинской службы Юрий Мефодьевич Лозовский.

Среднего роста, уже немолодой толстячок-доктор с первых минут знакомства понравился младшему медицинскому персоналу и Анне в том числе прежде всего своим благодушным и неунывающим нравом.

При знакомстве с ней он удивленно заметил:

– Я так много наслышан о вас от Ольги Александровны, что был готов увидеть этакую чудодейственную и строгую матрону лет под сорок. Но, к вящей своей радости, лицезрею юную красавицу, способную лечить все болезни лишь одним своим взглядом. – Заметив смущение на лице девушки, он добавил: – Это очень хорошо, когда сестра милосердия и сметлива, и скромна, и красой не обделена…

Лишь только Анна приготовилась постучать, как дверь купе открылась, и на пороге она увидела, к своему искреннему удивлению, сестру Марфу, которая еще накануне как ни в чем не бывало провожала ее в дальний путь.

– Вы что здесь делаете? – удивленно спросила Анна.

– О-о, – воскликнул капитан, – да я вижу, вы знакомы?

– Знакомы! – улыбнулась Анна, заметив, как нахмурила свои белесые брови Марфуша. – Так вы и есть Волобуева? – спросила она.

– Я и есть санитарка Марфа Волобуева, – подтвердила девушка, умоляюще глядя на Анну.

– Удивительно, но именно вашей фамилии я и не знала, – смущенно призналась Анна. – Юрий Мефодьевич, Марфуша вам больше не нужна? – спросила она после небольшой паузы, вопросительно взглянув на военного доктора.

– Вы можете быть свободны, голубушка, – сказал капитан Марфе, – а вас, Анна Ивановна, я попрошу остаться.

Еще раз бросив на Анну умоляющий взгляд, Марфа удалилась.

«Что здесь произошло?» – терялась в догадках Анна, явно пораженная поведением сестрицы.

– Присаживайтесь, уважаемая Анна Ивановна, – указал доктор на противоположную полку.

– А что случилось? – решила сразу расставить все точки над «i» Анна.

– Понимаете, перед самым отходом поезда подходит ко мне эта девица и просит, нет, умоляет взять ее санитаркой на фронт. Видите ли, у нее есть свои счеты с немцами, которые сожгли ее дом, зверски убили родителей. И так горячо и убежденно она доказывала свое право быть полезной Отечеству, что мне ничего не осталось сделать, как взять ее в поезд. Тем паче что одна санитарка по каким-то причинам к отправлению поезда так и не явилась. Вы не против того, чтобы взять эту милую девушку? – спросил военный доктор.

– Я не против, – поспешно сказала Анна, удовлетворенно глядя на своего начальника.

– Я посмотрел документы Волобуевой, – доверительно произнес доктор, – и немножко проэкзаменовал ее. Вы не поверите, но она ответила на все мои практические вопросы. Скажу больше, эта девушка может работать в перевязочной. А санитарку мы сможем взять и в Киеве. Вы согласны?

– Согласна, – просто и ясно ответила она, думая про себя: «Открыть перед доктором истинное лицо Марфы или нет? Пока ничего говорить не буду. Посмотрю, какова она в деле», – решила Анна и, взглянув на капитана, попросила: – Разрешите мне заняться своими делами.

– А я хотел предложить вам почаевничать со мной, – промолвил обиженно доктор. – Ну раз у вас неотложные дела, извольте.

Выйдя от начальника санитарного поезда, Анна хотела направиться к великой княгине, пригласившей ее на чай, но чувствуя свою ответственность за медицинский персонал, решительно повернула в противоположную сторону, направляясь в вагон второго класса. Она решила выяснить все с Марфой, а затем уже выполнить обещание, данное Ольге Александровне.

В предпоследнем купе она сразу же увидела Марфу, которая как ни в чем не бывало уже собиралась вскарабкаться на верхнюю полку. Увидев сосредоточенное лицо старшей сестры милосердия, она сняла ногу со ступеньки и, повернувшись к своей новой начальнице, вопросительно взглянула на нее.

– Сестра Марфа, расскажите мне без утайки, как вы здесь оказались? – сделав строгое лицо, спросила Анна.

– Вас не спросила, – огрызнулась было девушка, но, заметив, как Анна нахмурила брови, быстро сменила тон. – Простите меня, сиротинушку! Некому за меня заступиться, некому приголубить, – жалостливо запричитала она.

– Вы, сестра Марфа, как всегда, в своем репертуаре, – неожиданно улыбнулась Анна.

Увидев, что старшая сестра сменила гнев на милость, девушка тут же бросилась ей на шею, обнимая и целуя ее.

– Сестра Марфуша, я искренне рада вам, – стараясь быть построже, сказала Анна, – но объясните мне все-таки, что вы задумали опять?

– Вы же знаете, что с моими теоретическими познаниями медицины мне ни в жисть не видеть сестринского диплома. И тогда, глядя на вас, я решила во что бы то ни стало попасть в ваш санитарный поезд хоть санитаркой, хоть нянькой, да хоть кем. Собрала вещи и после дежурства сбежала, как последняя гимназистка…

– Но вы же могли поговорить с сестрой-начальницей…

– Госпожа Зимина и слышать не хочет о том, чтобы со мной расстаться. Говорила, что пока я не сдам теорию и не получу диплом сестры милосердия, она никуда меня не отпустит…

– И правильно говорила, – назидательным тоном промолвила Анна, – из вас бы вышла прекрасная сестра милосердия, если бы вы не ленились при изучении теоретических основ медицины.

– Из меня и так выйдет хорошая сестра милосердия, – неожиданно заявила Марфа, – мне об этом военный доктор сказал.

– Давайте договоримся, что я не скажу начальнику поезда о том, что вы сбежали из общины, возьму грех на душу, а вы обещайте мне выучить теорию и сдать все экзамены на диплом. Хорошо?

– Я постараюсь, – без особого энтузиазма промолвила Марфа.

– Уж постарайтесь, – благожелательно промолвила Анна, – а я постараюсь вам помочь.

На этом удовлетворенные друг другом девушки разошлись. Марфа, как и намеревалась ранее, полезла на вторую полку отдыхать, а старшая сестра направилась в вагон первого класса.

– Где вы так долго пропадали? – нетерпеливо произнесла великая княгиня, как только Анна переступила порог купе.

– Простите, сестра Ольга, – виноватым голосом произнесла девушка, – я непременно должна была посмотреть, как устроились сестры…

– Ваше усердие похвально, – одобряюще взглянув на Анну, произнесла Ольга Александровна, – не зря мне нахваливала вас моя давняя подруга, а ваша начальница Раиса Захаровна.

– Ну что вы, – засмущалась Анна, – я еще ничего значительного в своей жизни не совершила, чтобы обо мне так говорили…

– Не тушуйтесь, голубушка, то, что вы, молодая, красивая и многообещающая барышня, вместо того чтобы кружить головы молодым людям, пожелали служить Отечеству своему и направляетесь на фронт, уже подвиг!

Великая княгиня встала, по-матерински ласково обняла почтительно стоящую у порога девушку и, поцеловав в лоб, сказала:

– Присаживайтесь, голубушка. В ногах правды нет.

Девушка присела напротив гостеприимной хозяйки на самый краешек дивана.

На столике, стоящем между диванами, были разложены самые разнообразные яства. Особенно ее взгляд привлекла вазочка с ее любимыми птифурами, стоящая посередине столика.

– Угощайтесь, чем бог послал, – улыбнулась великая княгиня и, видя нескрываемый интерес гостьи к птифурам, пододвинула вазочку к ней поближе.

В дверь постучали, и на пороге появился одетый во все белое официант, который поставил на столик серебряный поднос с небольшим фарфоровым чайником и двумя изящными чашками с великокняжескими вензелями.

Анна смущенно откусывала маленькие кусочки от ароматного птифура, запивая их крепким, ароматным чаем.

Великая княгиня, к удивлению Анны, даже не прикоснулась к сладостям, а пила лишь пустой чаек. Заметив удивленный взгляд гостьи, она назидательно промолвила:

– Для того, чтобы быть всегда привлекательной для любимого человека, приходится поститься. А вы не обращайте на меня внимания, угощайтесь!

Но Анна, помня уроки великосветского этикета, вежливо промолвила:

– Благодарю вас, сестра Ольга, я сыта.

– Значит, это о вас рассказывала мне племянница Татьяна, – после небольшой паузы уверенно промолвила великая княгиня, с интересом разглядывая явно смутившуюся девушку. – Я говорю об обеде в Александровском дворце с императрицей, – пояснила Ольга Александровна, заметив искреннее недоумение на лице гостьи.

– Я, наверное, сказала тогда что-то невпопад? – покраснев, промолвила Анна.

– Нет, отчего же! Императрица была довольна вашим искренним выпадом в адрес явно зазнавшихся девиц. Татьяна рассказывала мне, что вы очень понравились матери. Скажите мне откровенно, что послужило причиной вашего категорического отказа от милости императрицы, пожелавшей видеть вас в своем Царскосельском военном лазарете?

При этих словах девушка сконфузилась еще больше.

– Можете не отвечать, – улыбнулась великая княгиня, – мне и так все понятно. Тут без мужчины не обошлось!

– Да! Я хотела быть рядом со своим суженым, – чуть слышно пролепетала Анна.

– Кто он? В каком полку служит? – требовательно, тоном, не терпящим возражения, спросила Ольга Александровна.

– Степан Пашков, корнет драгунского Приморского полка. Воюет где-то в Карпатах…

– Не может быть! – неожиданно всплеснула руками великая княгиня. – Ведь и мой суженый в составе гусарского Ахтырского полка воюет в Карпатах.

– Но это же просто невозможно! Ведь принц Ольденбургский остался в Петрограде. Да он к тому же – генерал, – недоуменно промолвила Анна.

– О, это давняя история. Если хотите, я расскажу ее вам, – доверительно улыбнулась сестра Ольга.

Жила-была порфирородная царевна, – иносказательно начала она, заметив в погрустневших глазах гостьи искренний интерес, – у нее было все, что пожелает. В детстве все в семье любили и баловали ее, позволяли любые шалости. Но однажды этому ее счастливому беззаботному детству пришел конец. Хмурым октябрьским днем поезд, на котором путешествовала царская семья, вздыбился от неожиданного взрыва, только счастливый случай уберег царственное семейство от гибели. Словно могучий атлант, подставил царь-отец свои широкие плечи под проваливающуюся крышу вагона-столовой и держал ее до тех пор, пока оттуда не смогли выбраться все собравшиеся за обеденным столом. После крушения в Борках в память царевны врезался снежный ландшафт, усеянный обломками поезда, черными и алыми пятнами. С тех пор постоянное чувство опасности не покидало ее уже никогда. Но никто не мог и предположить, насколько скоро это предчувствие сбудется. Следующим жестоким ударом судьбы для царевны была потеря отца, которого она искренне обожала. Для царевны еще тогда сложилось ощущение безысходности уже намеченных судьбой цепи трагических событий, которые ожидают не только царскую семью, но и ее лично. Болью в сердце и искренними переживаниями отозвались в ее неокрепшей душе последовавшая после смерти отца Ходынская трагедия. Но время постепенно залечивало раны, покрывшие рубцами юное сердце царевны. Занятия с придворными учителями, игры с другими царственными детьми, общение с людьми из народа раскрыли ее душу навстречу любви и добру, которых ей так не хватало в просторных и пустынно-холодных дворцовых залах. Царедворцы восхищались ее акварелями и тем, как она музицировала. Великосветские подруги завидовали природной красоте и грации, которые особенно ярко проявлялись на дворцовых балах по мере ее взросления. Казалось, больше ничто не могло омрачить ее беззаботной и красивой жизни. Но вот ей минуло девятнадцать. Царевна видела в своих грезах прекрасного принца, скачущего к ней на белоснежном коне. Но этой ее мечте не суждено было сбыться. На семейном совете, где главенствовала maman, Мария Федоровна, было решено найти царевне достойного с династической точки зрения супруга. Конечно же, ее мнения никто и не спрашивал. Ведь интересы императорского дома были превыше всего. Однажды царевна была приглашена на вечер к графине Воронцовой. Она хотела отказаться, но maman настояла на этом визите, хитро заметив: «Ты хотела принца, так получай его». Едва царевна приехала в особняк Воронцовых, как хозяйка, встретив ее с загадочным видом, повела в гостиную. Отступив в сторону, она впустила царевну внутрь, а затем закрыла дверь. Представьте себе изумление царевны, когда она увидела в гостиной своего кузена, принца Ольденбургского, который стоял словно опущенный в воду. Принц, запинаясь, сразу же сделал ей предложение. Царевна опешила так, что смогла лишь его поблагодарить. Еще тогда она всем сердцем почувствовала неприязнь к этому великовозрастному, холодному и эгоистичному жениху, для которого брак с ней стал еще одной ступенькой к возвышению на Олимпе российской власти. Свадьба была не слишком веселой. Первую ночь во дворце царевна провела в слезах и в одиночестве. Принц Ольденбургский отправился к своим старым приятелям в клуб, откуда вернулся лишь под утро. И так повторялось почти каждодневно. От этакой семейной жизни царевне не раз приходила в голову мысль о том, что всем Романовым лучше бы родиться бессердечными, чтобы не страдать от подобных монархических союзов. Несмотря на то что она была связана узами брака с человеком, для которого была всего лишь носительницей императорской фамилии, сердце ее все еще оставалось свободным. Год спустя царевна с легким сердцем покинула холодный и неприветливый дворец Ольденбургских и переехала в большой особняк на Сергиевской улице, который, зная о неприязненных отношениях супругов, купил для своей сестры брат Николай.

Бывая в особняке на Сергиевской улице, принц Ольденбургский, никогда не вмешиваясь в дела супруги, жил своей жизнью. Вместе они почти никогда не появлялись, если не считать бесконечных, нудных, но неизбежных визитов к членам императорской фамилии и своим друзьям. В Петербурге царевна, несмотря на то что была в постоянном великосветском окружении, чувствовала себя несчастной и одинокой, хотя бывала во многих домах, встречалась со многими самыми разными людьми. Такой же одинокой была и супруга брата, Александра Федоровна, которая не выносила скуку официальных встреч и славословия придворных. Наверное, это обстоятельство и послужило залогом их по-женски искренней и продолжительной дружбы. Других настоящих привязанностей к кому-то, кроме брата и его супруги, у царевны не было.

Не многие знали, что внешне покладистая царевна в душе была бунтаркой. Мнимый брак не ожесточил ее, а лишь усилил жажду по настоящему чувству. Здоровая, нормальная женщина, она мечтала стать супругой и матерью. Раскрывая по вечерам свой любимый стихотворный роман Пушкина «Евгений Онегин», царевна с особым щемящим сердце чувством еще и еще раз перечитывала строки: «…Давно ее воображенье, / Сгорая негой и тоской, / Алкало пищи роковой; / Давно сердечное томленье / Теснило ей младую грудь; / Душа ждала… кого-нибудь…» И дождалась. Однажды в скучной и однообразной жизни царевны все неожиданно переменилось. Теплым весенним днем она с братом Михаилом отправилась в Павловск, чтобы присутствовать на военном смотре. Беседуя с офицерами, царевна вдруг заметила высокого статного мужчину в мундире офицера лейб-гвардии Кирасирского полка. Она никогда не встречала его прежде. И ничего о нем не знала. Но когда их взгляды встретились, царевна почувствовала, как учащенно забилось ее истосковавшееся по большой любви сердечко, как закружилась, словно от бокала шампанского, голова. И она, отстранившись от всего суетного, в упоении шептала про себя пророческие пушкинские строки: «…Душа ждала… кого-нибудь, / И дождалась… Открылись очи; / Она сказала: это он…» С трудом дождалась царевна окончания смотра, горя желанием узнать, кто этот офицер, так поразивший ее воображение и заставивший учащенно биться сердце. К своей радости, она увидела, что брат Михаил, страстно жестикулируя руками, разговаривает с поразившим ее в самое сердце гвардейцем. Оказалось, что великий князь и офицер-кавалерист давние товарищи. От брата она узнала, что товарища его зовут Николай Куликовский. Что он из известной дворянской семьи. Царевна сразу же попросила Михаила познакомить ее с этим человеком. На следующий же день брат устроил обед. Как все это знакомство происходило, царевна помнит, как в тумане. Но она всей своей истосковавшейся по настоящему чувству душой почувствовала, что впервые в жизни полюбила, и поняла главное – что любовь ее искренне приняли и ответили взаимностью.

И тогда, хорошенько все обдумав, царевна, не спрашивая ни у кого совета, решительно отправилась в Петербург и, найдя мужа в библиотеке, откровенно сообщила ему, что встретила человека, который ей искренне дорог, и попросила немедленно дать ей развод. Принц Ольденбургский нисколько не удивился. Равнодушно выслушав супругу, он ответил, что он лишь крайне озабочен собственной репутацией и честью семьи. На отчаянные слова царевны о том, что она может соединиться с любимым человеком и без развода, принц клятвенно заверил, что готов вернуться к этому вопросу лет через семь. Он так же великодушно обещал, что назначит офицера своим адъютантом и разрешит ему поселиться в особняке на Сергиевской. Так царевна в ожидании развода, соблюдая все великосветские условности, блюдя честь семей Романовых и Ольденбургских, прожила все это время рядом с любимым человеком, не смея даже подумать о том, чтобы сделать ему счастье…

– Но как это может быть? – отчаянно воскликнула девушка, вновь наливаясь краской. – Я бы, наверное, такого чудовищного испытания не выдержала.

– Не клевещите на себя, голубушка, – многозначительно покачала головой великая княгиня, – мы, женщины, ради большой и чистой любви и не на такое способны.

– И что же теперь? – заинтересованно спросила Анна.

– Узнав, что я намереваюсь служить сестрой милосердия в госпитале, он тут же подал рапорт о переводе в Ахтырский гусарский генерала Давыдова полк…

– Но почему именно в этот полк?

– Да потому, что я являюсь шефом гусарского Ахтырского генерала Давыдова полка и по долгу службы могу навещать своих кавалеристов, когда захочу, не вызывая никакого подозрения ни у дяди Николая Николаевича, ни у других родственников и царедворцев.

– Но неужели об этом вашем… – Анна замялась, подыскивая нужное слово.

– Вы хотите сказать, «mènage á trois»…[19]

– Нет! – решительно возразила девушка. – Я хотела лишь спросить, неужели о вашем романе до сих пор никто не догадывается?

– Никто! – уверенно заявила великая княгиня. – В противном случае всезнающая графиня Клейнмихель всех бы уже об этом оповестила. Кроме моих близких, об этом не знает никто, – доверительно промолвила Ольга Александровна и, окинув Анну внимательным, изучающим взглядом, добавила: – Не знаю почему, но в вашем молчании я была почему-то уверена сразу.

– И вы не ошиблись, сестра Ольга. Ваша тайна уйдет со мной в могилу! – клятвенно обещала девушка.

В купе воцарилась торжественная тишина.

– Как я вам все-таки завидую, – прервав явно затянувшееся молчание, вдруг откровенно призналась Анна.

– Пока что завидовать мне нечему, – грустно покачала головой великая княгиня, – это я вам должна завидовать. Ведь вы скоро сможете не только увидеться со своим любимым, но и сделать ему счастье. Я же не могу себе этого позволить до тех пор, пока по рукам и ногам связана узами постылого брака. Сколько еще терпеть? Год? Или два? Я не знаю. Вся надежда на брата.

– Я тоже не знаю, – помрачнела вдруг девушка, – смогу я сделать счастье своему милому другу или нет…

– Что так? – удивленно воззрилась на девушку сестра Ольга.

– Сердцем чувствую, что не любит он меня так горячо, как я его…

– Но с чего вы все это взяли? Ведь еще недавно вы твердили мне, что обручены с корнетом по любви.

– Не знаю, – глухо произнесла Анна, – сердце что-то щемит, нехорошее предчувствует.

– Расскажи мне, голубушка, обо всем. Не томите свое сердечко. – Видя, что глаза девушки набухли слезами, Ольга Александровна по-матерински ласково привлекла ее к груди.

– Перво-наперво, – сдерживая слезы, начала перечислять свои подозрения девушка, – Степан не попрощался со мной перед отъездом на фронт…

– Он не смог этого сделать по той простой причине, что войска направляются на фронт тайно. Насколько я знаю, офицерам запрещено сообщать кому бы то ни было о маршруте и времени движения воинских эшелонов. Так что не корнета вините в этом, а непредвиденные обстоятельства.

– А еще он письма мне долго не писал, – пожаловалась, словно маленькая девочка, Аня.

– И здесь, моя дорогая, ищите не вину, а новые, еще более непредвиденные обстоятельства, связанные с войной, – назидательно ответила сестра Ольга, ласково поглаживая девушку по голове.

– А в первом присланном мне с войны письме он даже не назвал меня, как раньше, – своей любимой и единственной, – сквозь слезы промолвила девушка и зашмыгала носом. Великая княгиня достала носовой платок и протянула девушке.

– И этому есть множество причин. Вы знаете, голубушка, война делает мужчину не только еще более смелым и мужественным, но и скупым на слова. После боя, я думаю, любому человеку не до изящной словесности и не до высоких чувств. Вот и выходят фронтовые письма такими грубоватыми и неотесанными, неприятно пахнущими кровью и порохом. Вы знаете, мне иногда самой кажется, что такие слова, как любовь, дружба, честь и совесть, из-за постоянного их употребления просто теряют свой истинный, великий смысл. Поэтому советую вам не омрачать вашу встречу своими подозрениями, а просто взглянуть ему в самые очи. Глаза не письма и не слова, в них ничего не утаишь от любящего сердца! Уж поверьте мне, голубушка.

Слушая эти правильные и поучительные советы, Анна постепенно приходила в себя. А с последними, обнадеживающими словами на румяном нежном личике сразу же высохли слезы, и, вдохновленная мыслью о предстоящей встрече, девушка доверчиво прильнула к сестре Ольге.

– Вы словно Божья Матерь возродили в моей мятущейся душе прежнее доверие и любовь к дорогому мне человеку, – искренне прошептала Анна, пряча свое смущенное личико у нее на груди.

«Дай-то Бог, чтобы у этой девочки все было хорошо», – подумала великая княгиня, перенося свою нерастраченную женскую и материнскую любовь на ставшую ей близкой беззащитную и чистую в своих помыслах девушку.

Южный фронт. Октябрь 1914 года

Воинский эшелон, в котором располагались пятый и шестой эскадроны Приморского драгунского полка, медленным ходом двигался с Дальнего Востока на юго-запад Российской империи. Точного места дислокации полка никто не знал, и офицеры, глядя в окна вагона, гадали, когда поезд наконец-то остановится и они почувствуют под ногами твердую землю.

С какой радостью и энтузиазмом в полку узнали о первых победах российской императорской армии в Галиции и с какой несказанной печалью была встречена трагическая весть о потере армии и гибели генерала Самсонова в Пруссии. С тех пор с фронтов все реже и реже приходили победные вести, и многие наконец-то поняли, что обещанной командованием краткосрочной войны до Рождества не будет, что теперь предстоит долгая и затяжная военная кампания, которая унесет многие тысячи жизней.

Теперь, открывая «Русский инвалид», Степан с болью в сердце просматривал списки погибших, где иногда ему встречались знакомые имена офицеров, с которыми он учился в Омском кадетском корпусе, в Николаевском кавалерийском училище или был ранее знаком по службе.

Все это навевало печальные размышления, и, чтобы отвязаться от них, Степан направился в соседнее купе, откуда доносились возбужденные голоса спорщиков. Как он понял из доносящихся до него голосов, спор шел о ходе Галицийской операции.

– Форсировав Буг, наши войска были остановлены превосходящими силами противника, – со знанием дела утверждал адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов, который готовился к поступлению в Академию и был в курсе всех последних событий на фронте. – Мало того, после массированного артиллерийского огня австрийцы попытались контратаковать нас, имея целью выбить обратно за Буг. Выполняя приказ главнокомандующего, – победоносно взглянув на офицеров, продолжал он, – генерал Брусилов, зная по докладам разведчиков, что на Гнилой Липе находятся значительные силы противника, решил оставить у Галича 24-й армейский корпус в виде заслона, который постоянно угрожал бы левому флангу немцев. А тремя оставшимися корпусами задумал совершить ночной фланговый марш, чтобы примкнуть к левому флангу 3-й армии и развернуться против главных сил противника, находящихся на Гнилой Липе…

– Но это же очень рискованное решение, – возразил ему командир пятого эскадрона ротмистр Юдин, – разве можно совершать фланговый марш вблизи превосходящих сил противника? Ведь австрийцы, как я знаю, тоже не лаптем щи хлебают…

– Генерал Брусилов этого не находил, – заявил адъютант, – так как вполне резонно предполагал, что неприятель в результате победоносного шествия наших войск выпустил из своих рук инициативу и думает лишь о том, чтобы прикрыть Львов. Кроме того, река Гнилая Липа вследствие болот и зарослей по обоим своим берегам довольно труднопроходима. Лишь в двух-трех местах на направлении нашего удара имелись мосты и бесконечные гати, представляющие собой настоящие узкие дефиле. Посему, несмотря ни на что, командующий оставил свое решение без изменения…

Адъютант, явно польщенный всеобщим вниманием, сделал классическую в таких случаях паузу. Достал портсигар и, предложив широким жестом сигареты окружившим его офицерам, неторопливо закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он, как истинный актер, облокотившись на стенку вагона, принял позу мыслителя.

– Но, господин ротмистр, – нетерпеливо прервал явно затянувшееся молчание корнет Пашков, явно заинтересовавшись спором бывалых офицеров, – извольте поведать нам о дальнейшем победоносном шествии 8-й армии.

– В общем, план сражения на Гнилой Липе, – оживился адъютант, – состоял в том, чтобы наши 12-й и 8-й корпуса атаковали противника, связав его с фронта, но не форсировали реки, пока ясно не обнаружится охват левого фланга австрийцев 7-м корпусом, который должен был, перейдя Гнилую Липу, отбрасывать левый фланг противника к югу, дабы отрезать эту неприятельскую группу от войск, противостоявших нашей 3-й армии, и отдалить ее от Львова, чтобы она не зашла в его форты…

– Я уверен, что в первый день сражения на Гнилой Липе серьезную поддержку армии оказал генерал Каледин со своей 12-й кавалерийской дивизией, – вступил в разговор командир шестого эскадрона ротмистр Гребенщиков, – он по собственной инициативе занял внезапно возникшие в ходе контратаки австрийцев разрывы фронта между 12-м и 7-м корпусами и до подхода бригады 12-й пехотной дивизии не только стойко отражала атаки превосходящих сил противника, но и атаковал хорошо укрепленные позиции австрийской кавалерийской бригады, которая удерживала многокилометровую плотину. Разведка донесла, что австрийцы заминировали эту плотину и при отступлении могли ее взорвать, что на неопределенное время могло задержать наступление 7-го корпуса. Чтобы не допустить этого, Каледин решил конной атакой выбить противника с плотины и занять ее до подхода пехоты. Кавалерии предстояло аллюром промчаться под вражеским огнем две версты и преодолеть плотину, на дальнем конце которой за колючей проволокой и засел враг. Путь выглядел непреодолимым, а атака – обреченной. Каледин не сразу решился отдать приказ на дело – и прежде выслушал мнение начальника своего резервного гусарского Ахтырского полка полковника Николая Васильевича Трингам и командиров эскадронов.

– Стоит рискнуть! – выразил общее мнение офицеров полка командир эскадрона ротмистр Панаев…

– Это какой Панаев? – прервал Гребенщикова заместитель командира полка подполковник Ковалев, – их, насколько я знаю, четыре брата. Со старшим из них, Борисом, я учился в Славной Школе, но он, кажется, погиб в Галиции!

– Вы правы, Борис Аркадьевич погиб! – ответил ротмистр Гребенщиков. – Я недавно получил письмо от Гурия Аркадьевича Панаева, с которым учился в Елизаветградском кавалерийском училище, с этой трагической вестью. Вместо того чтобы пересказывать о героической смерти брата, он прислал мне копию боевого донесения, которое я и хочу вам зачитать:

«Ротмистр Панаев предложил начальнику дивизии Каледину самолично возглавить атаку. А так как с его мнением в дивизии считались, Каледин сразу же согласился с его предложением. Справа по три под командой Дмитрия Панаева понесся в атаку второй эскадрон. Левее неслись 1,5 эскадрона под командой его брата Гурия. Убийственный огонь осыпал узкую плотину. Борис, раненный в ногу при подходе к плотине, летел с трубачом далеко впереди с высоко поднятой шашкой. Чтобы не упасть, он держался рукою за луку седла. Новая рана в живот чуть было не выбила его из седла. Но Панаев усилием воли продолжал скакать впереди эскадрона по крутому подъему, подбадривая своих гусар: «С Богом! За Россию!»

Прорубив проход в проволочном заборе, он тут же врубился в австрийские ряды. Зарубил одного, второго, третьего. Увидев раненого австрийского офицера, Панаев решил взять его в плен, но тот выстрелом из револьвера в висок сражает Панаева насмерть. Ротмистр Панаев вел свой эскадрон в атаку и погиб среди своих солдат героем!

Внезапной атакой двух гусарских эскадронов под командой братьев Бориса и Гурия Панаевых австрийская кавалерийская бригада была обращена в бегство, потеряв 80 убитыми, 50 пленными. Захвачены четыре зарядных ящика и много лошадей. В гусарских эскадронах, участвовавших в атаке, погиб 1 офицер (Борис Аркадьевич Панаев), легко ранены четыре нижних чина и несколько лошадей».

– Борис Аркадьевич окончил свою жизнь в топоте и урагане той конной атаки, которую он всем сердцем исповедовал всю свою службу, – срывающимся голосом промолвил подполковник Ковалев, – Царствие Небесное истинно православному воину, героически погибшему за Отечество! – добавил он, вставая и истово крестясь.

Вслед за ним в скорбной тишине встали остальные офицеры и трижды перекрестились.

– Если позволите, господа, я хотел бы доложить вам основную идею, которую Борис Аркадьевич Панаев выразил в своей книге «Командиру эскадрона к бою», которую мне перед выпуском из училища подарил Лев Аркадьевич Панаев. – Выслушав слова одобрения, корнет Пашков вынул из внутреннего кармана кителя небольшую потрепанную книжицу.

– Книга полна кавалерийской удали, натиска и решимости. Так получилось, что ротмистру Панаеву ценой своей жизни удалось поддержать свое учение об атаке, которую он определил так: «…Раз решена атака, она должна быть доведена до конца, т. е. до последнего солдата. Поворот солдат во время атаки недопустим ни в каком случае, – ни проволоки, ни волчьи ямы, – ничто не служит оправданием «ретирады». Жалок начальник, атака части коего не удалась, отбита, а он и цел, и невредим. Пагубно злоупотреблять атаками: отбитые и бесполезные развращают войска. Но когда часть уже пущена в атаку, она должна твердо помнить: «либо победа, либо смерть, – другой исход атаки преступен и должен караться по всей силе военного закона».

– Да-а-а! – удрученно воскликнул подполковник Ковалев, – в лице ротмистра Панаева Россия потеряла неординарного, искренне болящего за службу офицера, православного подвижника, мыслителя и истинно русского патриота! Многие из этих качеств были присущи Борису и в юности, во время обучения в нашей Славной Школе. Он был редким товарищем, истинным рыцарем в отношении своих однокурсников, а впоследствии и полковых друзей, понимал священное слово товарищества в самом высоком его значении. Как часто сегодня извращаются эти святые рыцарские отношения, и как часто высокое имя товарищества дается простому и пошлому собутыльничеству. А ведь товарищество требует одинаково – на войне не щадить жизни за други своя, а в мирное время заслонить грудью или оградить от соблазнов слабовольного товарища. Борис в этом отношении не раз подавал юнкерам замечательный пример…

– А мне вспоминается время, когда я вместе с Борисом Панаевым повышал квалификацию в офицерской кавалерийской школе, – продолжил воспоминания о неординарном офицере ротмистр Юдин, – как-то после учебной езды Борис Панаев ехал на своей знаменитой лошади по опустевшему манежу, неожиданно с его головы слетела фуражка. На моих глазах он, отдав повод, подъехал к фуражке. Лошадь зубами схватила головной убор и подала его всаднику.

– Да она у вас ученая, – сказал я, подъезжая к Панаеву.

– Она и больше умеет, – ответил загадочно он.

И, проезжая мимо меня шагом, он ронял то платок, то портсигар, и лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала ему находку. Потом он прыгал на лошади через один поставленный стул, заставлял ее ложиться.

– Моя любимица, – сказал он, слезая и нежно лаская лошадь. – Мы с ней сюда вместе в вагоне ехали…

– А я знаю ротмистра Панаева как прирожденного писателя, который берется за перо, только когда в нем назреет какое-нибудь выросшее из глубоких корней убеждение, – вспомнил о герое штабс-ротмистр Разумовский, любитель словесности. – Слог его вполне соответствовал его характеру: точный, ясный, сжатый, сильный, определенный. Много в военной печати говорилось о небольшой его брошюре «Офицерские аттестации», где проводилась мысль о том, чтобы офицеры ежегодно аттестовались комиссией, избранной из их же среды. Но самые благожелательные для него практические последствия имела помещенная в «Вестнике русской конницы» горячая статья под заглавием «Пика», в которой он настаивал на невозможности существования конницы без пики. Пику он считал символом кавалерийского ураганного удара. Возбужденный Панаевым вопрос о пике разрешился тем, что всей коннице пику вернули. Это торжество пики было для него великой радостью, и ознаменовать эту радость он решил необыкновенным образом: взял отпуск и поехал на богомолье. Из Межебужья, где стоял Ахтырский гусарский полк, он верхом направился к чудотворной иконе Ахтырской Богоматери, именем которой назван полк. Все это время он держал в руке пику, чтобы показать ее необременительность.

– Да-а-а! Великого человека потеряла Россия, – повторил удрученно подполковник Ковалев, и в вагоне воцарилась продолжительная тишина, прерываемая лишь перестуком вагонных колес да редкими гудками паровоза. Каждый, наверное, думал о предстоящих боях, возможном ранении или даже смерти.

Мучился подобными мыслями и Степан, думая о свершившейся мечте ротмистра Панаева, считавшего для себя истинным счастьем умереть в бою за Бога, Царя и Отечество.

– Господа, если вы не против, то я продолжу обсуждение обстановки на Галицийском театре военных действий, – прервал затянувшееся молчание полковой адъютант, о котором офицеры, занятые воспоминаниями о погибшем в бою прекрасном офицере и человеке, явно забыли. – И ротмистр Панаев, и Ахтырский гусарский полк, и 12-я кавалерийская дивизия определенно способствовали победоносному наступлению 8-й армии на Гнилой Липе, что в свою очередь позволило провести и успешное наступление соседней 3-й армии, которая отбросила австрийцев к Львову. Согласно директиве главнокомандующего, нашей армии было предписано осаждать Львов с юга, тогда как 3-я армия должна была осаждать Львов с востока и севера. 20 августа воздушная разведка донесла, что видна масса войск, стягивающихся к Львовскому железнодорожному вокзалу, и что поезда, нагруженные войсками, уходят на запад. О том же донесли кавалерийские разъезды, сообщившие, что неприятельские колонны быстро отходят, минуя Львов. Вскоре в штаб 8-й армии поступило донесение от начальника 12-й кавалерийской дивизии генерала Каледина, что один из его разъездов вошел во Львов, в котором противника не наблюдает, и что жители встретили офицера с 12 драгунами очень приветливо. Вот так, господа офицеры, благодаря прозорливости и твердости командующего армией генерала от кавалерии Брусилова в довольно короткие сроки и с минимальными потерями была завершена операция по захвату Галиции, – восторженно закончил рассказ штабс-ротмистр.

– Нельзя забывать и то, господа офицеры, что галицийские победы случились и благодаря наступательной операции Северо-Западного фронта, – воскликнул подполковник Ковалев, – армии которого, неся значительные потери, отвлекли на себя 8-ю немецкую армию от нанесения встречного удара по северному фасу Варшавского выступа в момент, когда на южном фасе шла Галицийская битва. Именно это во многом способствовало войскам Юго-Западного фронта нанести существенное поражение австро-венграм. Да и об огромных потерях в Восточной Пруссии ни в коем случае забывать нельзя!

– Нельзя забывать и то, что в результате первой победы наших войск под Гумбиненом, кровопролитных сражений под Сольдау, Танненбергом и на Мазурских болотах немцам пришлось перебросить свои самые боеспособные корпуса с Западного фронта в Восточную Пруссию, – поддержал подполковника ротмистр Гребенщиков, – а это значительно ослабило германскую армию перед битвой на Марне, что значительно улучшило положение дел на фронте союзников. Правда, позже, когда нам понадобилась их срочная помощь во время контрнаступления немцев в Восточной Пруссии, то они и пальцем не пошевелили, чтобы оттянуть на себя хотя бы небольшую часть германских войск…

– Я слышал от офицеров Генерального штаба о том, что основными причинами поражения в Восточной Пруссии является измена в штабах, – неожиданно довольно резко высказался подполковник-артиллерист, направляющийся вместе с драгунами на фронт после излечения, грудь которого украшал орден Святого Владимира с мечами.

– Господин подполковник, такими словами не бросаются! – возмущенно воскликнул Ковалев, – у вас есть достоверные сведения о предательстве в штабах?

– Есть, – вызывающе ответил артиллерист.

– Чем вы можете это доказать? – спросил явно пораженный таким заявлением Ковалев.

– Своей штопаной шкурой, – ответил артиллерист и, расстегнув китель, рванул ворот белой рубашки. Перед глазами изумленной публики предстал только-только зарубцевавшийся шрам, рассекающий грудь офицера наискосок, слева направо.

– А конкретно? – продолжал настаивать подполковник.

– Будет вам, господа офицеры, и конкретика, – с нескрываемой горечью в голосе произнес подполковник-артиллерист. – После форсирования 8-й армией реки Збруч я получил из рук бригадира Самойлова приказ, полученный им по радиотелеграфу из штаба корпуса, развернуть артиллерийский дивизион на западной окраине города Гусятина. Когда артиллеристами были подготовлены основные и запасные позиции всех трех батарей, прибыл вестовой с новым приказом, в котором начальник артиллерийской бригады приказал мне в связи с ускоренным продвижением войск вперед развернуть дивизион на господствующих высотах, находящихся в десяти верстах западнее Гусятина. Я, как это предписано в уставе, направил на указанные высоты разведчиков и лишь потом двинул первую батарею. Остальным поставил задачу передислоцироваться на новое место, лишь после того как на высоте закрепится первая батарея… – Подполковник прервал свой рассказ и, внезапно побледнев, отчего-то резко повернулся к окну, за которым на большой скорости проносились светлые березовые рощи и глухие перелески.

Молчание затянулось, но никто из офицеров не стремился его прервать. Все прекрасно понимали, почему подполковник так резко отвернул ото всех свои набухшие горючей влагой отчаяния глаза.

– Не знаю, господа офицеры, – справившись со своей минутной слабостью, глухо продолжал артиллерист, – правильно я поступил или нет, не сняв с позиций сразу весь дивизион. Знаю я лишь одно, что теперь до конца своих дней буду винить в этом себя и тех вражин, которые окопались в штабе корпуса. Буквально за несколько минут две оставшиеся на месте батареи были напрочь сметены с лица земли массированным огнем австрийской артиллерии самого крупного калибра. В живых не осталось никого. Вот так-то, господа…

Подполковник вытащил из бокового карман кителя портсигар, достал дрожащей рукой сигарету. Сразу несколько зажигалок стоящих рядом офицеров мгновенно подожгли его табак. Он глубоко затянулся, вперив свой задумчивый взгляд поверх голов окружающих его людей, куда-то высоко-высоко, в бесконечность, где, наверное, должны были находиться души артиллеристов, которых он не смог спасти от смерти.

Степану, так же, как и остальным офицерам, было предельно ясно, что хотел сказать подполковник-артиллерист. Во-первых, то, что радиограмма, направленная из штаба корпуса, была расшифрована и доведена до него в штабе артиллерийской бригады. Во-вторых, то, что приказ из штаба артиллерийской бригады о передислокации дивизиона был передан ему нарочным. Отсюда подполковник сделал вывод о том, что предатель не мог быть в артиллерийской бригаде, потому что австрийцы били по позициям, оборудованным согласно первому приказу, потому что ничего не знали о втором, на передислокацию батарей в другое место. А это значит, что враг завелся именно в штабе корпуса.

«Конечно, – продолжал анализировать про себя обстоятельства гибели батарей Степан, – могло быть и так, что австрийцы попросту успели расшифровать радиограмму». Но хорошенько подумав, решил, что офицер-артиллерист прав, ведь за те несколько часов, которые прошли между получением приказа и началом обстрела противником артиллерийских позиций, просто невозможно расшифровать приказ.

И в то же время корнет прекрасно понимал, что подполковник сейчас на его глазах совершил явно неординарный для русского офицера поступок, потому что в армии было не принято хоть в чем-то подводить не только друг друга, но и старших начальников. Все это кадровый офицер познавал в кадетском корпусе, где ябедники подвергались самым суровым наказаниям со стороны своих товарищей. В училище за то же самое могли сделать «темную» и – что самое страшное – не подавать руки, всегда и везде выражать свое юнкерское, а затем и офицерское презрение. Степан все это познал в полном объеме.

«И это отрадно, – неожиданно подумал он, окинув мимолетным взглядом задумчивые лица офицеров, – что в сознании офицерской касты что-то наконец-то сдвинулось с мертвой точки». Это стало особенно заметно сейчас, когда каждый из находящихся в вагоне офицеров, несмотря на еще существующую кастовость, всем сердцем, всей душой воспринял беду артиллериста как собственную. Наверно, каждый из них стал понемногу понимать и то, что современная война требует от кадровых военных не благодушия и всепрощения, а смелых поступков и конкретных дел. О том, что подполковник-артиллерист человек дела, никто не имел права сомневаться. Еще не до конца заживший на его груди шрам говорил, кричал о том, что не долечивший свою рану офицер рвался на фронт для того, чтобы не только отомстить врагу за понесенную утрату, но и своим умным, умелым и солдатолюбивым командованием дать своим подчиненным хотя бы самый маленький шанс выжить в этой страшной, бесчеловечной войне.

– Вы, наверное, так и не выгуляли положенный лечебный отпуск? – спросил Ковалев с единственной целью, чтобы те из офицеров, кто еще не до конца понял всю трагичность ситуации, воочию увидели новый тип переродившегося в бою офицера, который после всего случившегося с ним не запил с горя, не опустил руки, а стремится на фронт к своим, оставшимся в живых, солдатам.

– Вы правы, – рассеянно ответил герой, постепенно возвращаясь от мрачных грез к реальной действительности, – пока есть время, я просто хочу научить артиллеристов вновь формирующегося сейчас дивизиона бить врага с наименьшими потерями. Скажу больше, только когда войска будут уверены в победе, когда за спиной не будет вражеских соглядатаев, когда командиры, несмотря на существующую еще сословность, будут верны своему воинскому долгу, вот тогда мы сможем сломить хребет сильному, хитрому и коварному врагу…

– Вы хорошо сказали, господин подполковник, – поддержал Гребенщиков артиллериста, к которому у него возникла невольная симпатия, – все российские офицеры, несмотря на существующие между ними различия, должно сплотиться ради единой цели – бить врага по-суворовски, не числом, а умением!

Подполковник удивленно взглянул на ротмистра. Ибо он знал, что еще с незапамятных времен среди офицеров российской армии, в силу сословных традиций между отдельными родами войск, царил неприкрытый антагонизм. Это и понятно, ведь гвардейские и кавалерийские командиры в большинстве своем происходили из знатных и богатых дворянских семей. В пехотных частях офицеры зачастую были из мелкопоместного, обедневшего дворянства, военных и чиновничьих семей. Между этими слоями военного общества пролегала глубокая и широкая пропасть отчуждения. Артиллеристы в этих отношениях находились где-то посередине – они и от гвардии были далеки, и к пехоте относились несколько свысока.

Поэтому поддержка офицеров-драгун, их доброжелательные взгляды вызвали у артиллериста невольное к ним доверие.

– Прошу прощения, что сразу не представился вам, господа офицеры, – сконфузился он и тут же, переборов некоторое смущение, доложил: – Подполковник Гришин Сергей Евгеньевич, командир дивизиона трехдюймовых орудий.

– В каком соединении изволите служить? – поинтересовался адъютант.

– До ранения служил в 21-й отдельной артиллерийской бригаде, – доверительно ответил артиллерист, видя в вопросе офицера не праздный, а настоящий интерес.

– В армии генерала Брусилова? – полувопросительно-полуутверждающе промолвил он.

– Точно так! В 8-й армии.

– В армии генерала Брусилова служит мой сын, – признался Ковалев, – в кавалерийской дивизии генерала Каледина.

– Гусар или драгун? – поинтересовался Гришин.

– Гусарский корнет, – с гордостью за сына произнес Ковалев.

– Я о лихости и дерзости соседнего с нами гусарского полка в первые дни боев премного наслышан, – восторженно отозвался подполковник, – слышал даже, что гусарский корнет, начальник охотников, карту австрийского штаба раздобыл. Благодаря этому мой дивизион за час до форсирования нашими войсками пограничной реки уничтожил почти всю береговую артиллерию противника. И, как правдиво сказал тогда наш бригадир, «войска форсировали пограничную реку с ходу, с минимальными потерями». Может быть, тот героический корнет и есть ваш сын?

– Откровенно говоря, я с ним после производства в офицеры еще не виделся и не разговаривал. Только слышал отрывочные сведения о его службе от однополчан, которые находились на лечении в Петербурге. Но с ранеными разве о многом поговоришь?

– Господин подполковник, – обрадовавшись чему-то, воскликнул Гришин, – я перед отъездом из госпиталя номер «Русского инвалида» просматривал. Там мне попалась на глаза большая колонка фамилий солдат и офицеров, награжденных за викторию в Галицийской битве. Может быть, там и о своем сыне что-нибудь узнаете. Мне кажется, я захватил эту газету с собой, – и подполковник торопливо направился в купе.

Ковалев сначала обрадовался этому, но в его голове неожиданно мелькнула шальная мысль, что в газете могут быть не только хорошие, но и плохие вести. На второй полосе газеты, подальше от людских глаз, обычно печатали списки убитых и раненых.

– Нашел! – радостно воскликнул артиллерист, держа в вытянутой руке свернутую в рулон газету.

Ковалев, почти не дыша, раскрыл вторую полосу и быстро пробежал глазами скорбный список.

«Слава богу, сына там нет», – радостно подумал он и только после этого нашел список награжденных.

Гришин оказался прав, подполковник сразу же увидел имя сына и возбужденно воскликнул:

– Господа! Мой сын стал досрочно поручиком и Георгиевским кавалером!

Со всех стороны послышались радостные слова поздравлений.

– Все мы прекрасно понимаем, что на фронте – сухой закон, – заявил ротмистр Гребенщиков, – но там мы будем только завтра. А сегодня, как старший по эшелону, я приказываю как следует, по-офицерски поздравить счастливого отца, воспитавшего такого героического сына. Владимир Викентьевич! – обратился он к своему помощнику штабс-ротмистру Разумовскому, – сделайте милость, организуйте все, как заведено у нас в полку.

– Будет исполнено, – засуетился офицер и опрометью кинулся к двери. Вскоре вслед за сияющим штабс-капитаном в вагон вошел денщик с подносом, на котором разместилось нужное количество пустых кружек.

Через полчаса штаб-ротмистр пригласил офицеров в вагон, оборудованный под офицерскую столовую.

В импровизированной столовой офицерского собрания все светилось огнями. Белоснежная скатерть, хрусталь и серебро сверкали на длинном, установленном вдоль вагона столе, за которым все офицеры были тут же рассажены по чинам. Во главе стола – помощник командира полка, заслуженный гость подполковник Гришин и адъютант, далее командиры эскадронов и обер-офицеры.

Степан в числе корнетов и поручиков оказался на левом фланге. По сигналу подполковника молодые офицеры встали и, обращаясь к старшим однополчанам, своими звонкими, задорными голосами пропели:

Выдержав классическую паузу, ветераны хриплыми от команд, песен и вина голосами дружно ответили:

С последними словами открылась тамбурная дверь, и вестовые внесли серебряную чару с вином, которая тут же пошла вкруговую, от старших к младшим. Пили из нее и седоусые старшие офицеры, и совсем еще юные корнеты. Чаша, постоянно пополняясь, обходила офицерское собрание не раз и не два, а до тех пор, пока не исчезла чиновная скованность, пока каждый не почувствовал удовольствие и радость от общения друг с другом.

– Господа офицеры! Прошу тишины! – повысил голос ротмистр Гребенщиков и, дождавшись, пока закончатся разговоры, продолжил: – По заведенной в нашем драгунском Приморском полку традиции я хотел бы провозгласить тост за нашего гостя, нашего боевого товарища, с которым, возможно, нам еще не раз придется встретиться на поле боя! За кавалера ордена Святого Владимира с мечами подполковника Гришина!

Офицеры, дружно поприветствовав вставшего артиллериста, осушили рюмки.

– А теперь, – держа в одной руке рюмку, в другой газету, объявил Гребенщиков, – разрешите поздравить нашего боевого товарища подполковника Ковалева с замечательной вестью о награждении корнета Ковалева орденом Святого Георгия 4-й степени за проявленные в Галицийских боях находчивость, личное мужество и героизм!

В вагоне стало шумно. Кто-то из подвыпивших офицеров, явно завидуя боевым успехам Кавалева-младшего, пытались доказать друг другу, что и они не лыком шиты и что, как только представится случай, сумеют показать, на что они способны.

«Разве в этом дело, – думал Степан, слушая их болтовню, – неужели они не понимают, что ни я, ни большинство моих боевых товарищей не стремились и не стремимся к наградам ради наград. Мы просто честно, умело и достойно выполняем свой воинский долг, так, как выполнил его ротмистр Панаев, так, как выполняет его корнет Гришин. Награда для меня – не самое главное в жизни. В предстоящих боях я, наверное, буду рисковать своей жизнью и жизнью подчиненных, но не для того чтобы получить награду, а для того чтобы полк выполнил боевую задачу с наименьшими потерями…»

Поезд неожиданно остановился на разъезде.

Ротмистр Гребенщиков отправил своего помощника узнать, что случилось.

– Санитарный на путях стоит, – доложил штабс-ротмистр.

Все офицеры прильнули к окнам, за которыми стоял состав с огромными красными крестами на вагонах. Было видно, что шла погрузка раненых из прибывших к разъезду телег и автомобилей. Санитарная команда из-за своей малочисленности мало помогала увечным, а потому они кто ползком, кто с помощью менее увечных солдат карабкались в вагоны самостоятельно.

– Господин подполковник, – обратился к Ковалеву ротмистр Гребенщиков, – разрешите отправить в помощь санитарам полусотню Пашкова?

– Отправляйте! – разрешил подполковник.

– Пашков, выполняйте!

– Слушаю, господин ротмистр, – ответил Степан и опрометью бросился в тамбур. Спустившись на насыпь, он быстро добежал до пятого вагона, в котором располагалась его полусотня и, увидев выглядывающего из тамбура вахмистра, приказал: – Всех драгун к вагону! Без оружия и амуниции!

Вскоре перед вагоном выстроилась его полусотня.

– Братцы! Нужно помочь санитарам погрузить раненых и увечных, – не приказал, а попросил Степан и первым бросился к транспортам с красными крестами.

Он не оглядывался, потому что знал, что его драгуны все, как один, ринулись за ним.

Погрузка ускорилась, и вскоре санитарный поезд, дав на прощание длинный гудок, освободил путь, уступая место многочисленному пополнению, спешащему на фронт, чтобы через некоторое время выдать постоянно курсирующим с фронта в тыл и обратно санитарным поездам новую порцию исковерканной, растерзанной войной человеческой плоти.

Эти мысли роились в голове Степана после того как он, справившись с заданием, возвратился в вагон. При его появлении шум стих. Офицеры даже в своей последней мирной попойке посчитали невозможным веселье, когда вокруг стонут раненые и увечные. И хотя эти стоны до господ офицеров не доносились, все прекрасно понимали, что вскоре и они могут быть в таком же положении, как и эти временные пассажиры санитарного поезда.

И, чтобы как-то поднять настроение офицеров, ротмистр Гребенщиков предложил:

– А не спеть ли нам нашу, драгунскую полковую?

С последними словами драгунского гимна Степану и в самом деле показалось, что душевная рана, полученная им при виде увечных и раненых солдат, постепенно стала рассасываться. Другие мысли будоражили теперь его воображение. Его больше вдохновляла медь трубачей и непременное героическое будущее. На меньшее он не согласен.

Поздним сереньким осенним днем поезд прибыл в Проскурово, небольшой и чистенький городишко, который, казалось, и война-то как следует не захватила.

Драгун, приступивших к разгрузке, встретил редкий моросящий дождик, с резкими порывами ветра, скидывающими под ноги прохожих, спешащих куда-то или беззаботно прогуливающихся по перрону, огненно-красные листья клена и оранжево-желтые листья ясеня. Пытаясь сбросить прилипший к сапогу кленовый лист, охвативший хромовый, начищенный до блеска носок своими кроваво-красными пальцами, Степан невольно подумал: «Если здесь, на перроне, мне чудится кровь, что же ждет меня на самом фронте?» Но он быстро отбросил эту слишком сентиментальную мысль и, не разбирая дороги, прямо по лужам вместе с остальными офицерами направился к невзрачному зданию станции, за которым во всей своей провинциальной красе открылась довольно унылая и пустынная привокзальная площадь, на которой офицеров, направляющихся к месту постоянной дислокации, ожидал командир полка и штаб-офицеры.

– Ваше высокоблагородие, господин полковник, воинский эшелон с личным и конским составом пятого и шестого эскадрона прибыли без происшествий…

– С прибытием! Владимир Михайлович, – перебил докладчика полковник Слатин и крепко пожал руку. Затем он поздоровался со всеми прибывшими на поезде офицерами и только после этого, заслушав доклад своего заместителя по хозяйственной части подполковника Попова об окончании разгрузки эшелона, объявил:

– Военный лагерь драгунского Приморского полка расположен в сотне верст от наших передовых позиций. Большая часть работ по оборудованию лагеря уже проделаны, но и вам еще предстоит многое сделать, чтобы лагерь приобрел достойный вид. По всей видимости, нам придется в нем зимовать. А теперь, господа офицеры, по своим подразделениям. Проверьте наличие личного и конского состава, а также прибывших на вашем эшелоне ремонтных лошадей и фураж. Жду вас, господа офицеры, в лагере.

Несмотря на то что драгунский полк, на взгляд Степана, был достаточно подготовлен к боевым действиям, полковой командир требовал от каждого офицера полной отдачи на занятиях, чтобы они как следует подготовили своих солдат не только к очередному смотру, который намечался начальником дивизии через несколько дней, но и к ведению боя в самых сложных условиях. И потому полевые занятия и учения проводились так же каждодневно и интенсивно, как и в период подготовки к высочайшему смотру. Все это во многом способствовало тому, что моральный дух солдат и офицеров был в полку чрезвычайно высок. Драгуны буквально рвались в бой.

Насколько был выдержан и спокоен Владимир Михайлович Гребенщиков, но и он однажды вечером, обсуждая со своими офицерами итоги очередного рейда по тылам противника, в результате чего кавалерийский разъезд, возглавляемый штаб-ротмистром Усачевым, при возвращении чуть было не попал в засаду и был обстрелян из пулеметов, не сдержался. Грозно помахав в сторону австро-венгров кулаком, он с чувством продекламировал несколько жгучих, призывных строк из «Бородина»:

– Зимних квартир не будет! – радостно прокричал поручик Кравцов, забегая в офицерскую палатку. – Господин ротмистр, господа офицеры, только что получен приказ о подготовке к наступлению! Полковой командир собирает всех офицеров, чтобы объявить этот приказ!

Полным ходом шла подготовка к наступлению, когда в офицерскую палатку шестого эскадрона зашел чем-то озабоченный командир полка. Усадив вскочивших поприветствовать его офицеров обратно, он, обращаясь ко всем присутствующим, сказал:

– Господа офицеры, нам в скором времени предстоит поход в предгорья Карпат. Но, к нашему стыду, мы до сих пор не знаем обстановки в тылу противника на карпатских перевалах. Наблюдения с нашей стороны мало что нам дают. Именно поэтому я обращаюсь к вам, господа, с просьбой подыскать желательно молодого, не женатого, проверенного, смелого и сообразительного офицера, способного, как говорится, «пролезть сквозь игольное ушко», но представить мне схему расположения вражеских частей и подразделений, а также прикрывающих их артиллерийских батарей.

В палатке, где еще несколько минут назад царил громкий говор и беззаботный смех, повисла мертвая тишина.

– Господин полковник, – встал со своего места командир эскадрона, – я скажу за всех моих офицеров. Любой из них посчитает честью выполнить любое ваше приказание…

– Я в этом нисколько не сомневался, Владимир Михайлович. Не в обиду всем вам будет сказано, но для этого дела нужен именно такой офицер, которого я вам обрисовал.

– Разрешите мне, господин полковник, – вскочил Кравцов.

– Но насколько я знаю, у вас в Пскове жена и маленький ребенок, – благодарно взглянул на поручика полковой командир.

– Ну и что? – недовольно пробурчал офицер. – У всех нас есть жены и дети, но это не дает вам права меня от дела отставить…

– Мы еще не старики, чтобы нас командиры списывали… – ворчали ветераны.

– Разрешите мне! – радостно и возбужденно воскликнул Степан. – В отличие от остальных офицеров у меня семьи нет, – привел он самый веский довод в доказательство своего права на участие в деле.

– Но у вас есть невеста, – вставил свое последнее слово Кравцов, все еще надеясь на то, что именно его, а не этого юного корнета направят в тыл врага.

– Я порвал со своей невестой, – сказал словно отрезал Степан и с надеждой на поддержку взглянул на командира эскадрона.

– За время службы в эскадроне корнет Пашков в полной мере раскрыл передо мной многие из своих достоинств, – благожелательно промолвил ротмистр Гребенщиков, – которыми, по-моему, и должен обладать настоящий разведчик. Единственно от чего я хотел бы его остеречь, то это от излишней самоуверенности и форса…

– И в самом деле, форс разведчику совсем ни к чему, – согласился полковник.

– Я буду предельно осторожным и внимательным, господин полковник, – уверенно сказал корнет.

– Хорошо, – после небольшого раздумья сказал Слатин, – я назначаю вас заведующим командой эскадронных разведчиков. С завтрашнего дня я даю вам право отбора в вашу команду младших чинов из любого эскадрона.

– Зачем же, господин полковник, – сменил корнет восторженный тон на деловой, – у нас и в шестом эскадроне достойные люди имеются.

– Да-а, вам, корнет, палец в рот не клади, откусите, – удовлетворенно промолвил полковой командир и, как достойно выполнивший свое дело начальник, с чувством выполненного долга направился в штаб.

Как только полковник вышел, все офицеры сразу же обступили Степана и, глядя на него с нескрываемой завистью, начали поздравлять, после этого со всех сторон посыпались теоретические советы о том, как вести разведку в тылу врага. И тут, как никогда, ему пригодились рекомендации отца, который еще с кадетских пор старался привить ему аналитические способности. Слушая более опытных и мудрых, чем он, офицеров, корнет что-то раскладывал в своей голове по полочкам, а что-то сразу отметал за ненадобностью, словно пустую шелуху.

На следующий день адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов ознакомил Степана с приказом о его назначении, со штатом команды, а также сообщил по секрету, что кавалеристам, заслужившим высокое звание эскадронных разведчиков, положены знаки отличия в виде желтого басона вдоль погон. Но кто и где должен эти знаки нашивать, не сказал. Поэтому до поры до времени корнет говорить об этом никому не стал. Ему было чертовски приятно, что, еще не побывав в бою, он уже заслужил знаки отличия.

Вступив в новую должность, корнет первым делом приказал вызвать в его палатку своего помощника по полусотне вахмистра Забелина, младшего унтер-офицера Богдановича и ефрейтора Саблина. Когда все нужные ему драгуны собрались, он торжественно объявил им о своем назначении и о необходимости отобрать из состава шестого эскадрона для команды разведчиков самых ловких, смелых, наблюдательных и желательно грамотных солдат.

– А сколько человек-то надо, ваше благородие? – спросил вахмистр.

– Пока человек тридцать. Но это должны быть добровольцы, – предупредил корнет.

– Знамо дело, – вставил свое веское слово Богданович, – на такое дело из-под палки солдата не погонишь.

– Может быть, кто-то из вас не готов стать разведчиком, говорите сразу, не стесняйтесь, я пойму, – оценивающе взглянув на драгун, спросил Степан.

– Таких немае, – ответил за всех вахмистр.

– Теперь касательно тебя, Забелин!

– Я, ваше благородие, – встал, чуть не задев головой брезентовый потолок палатки, вахмистр.

– Ты назначаешься моим заместителем.

– Слушаюсь!

– Младший унтер-офицер Богданович!

– Я, ваше благородие!

– На тебя я возложил обязанности по обеспечению команды необходимым оружием, снаряжением и продовольствием.

– Слушаюсь!

– Ефрейтор Саблин!

– Я, ваше благородие, – подскочил как ужаленный ефрейтор.

– Ты назначаешься отделенным.

– Слушаюсь!

– Я предупреждаю всех вас о необходимости строжайшего соблюдения тайны. Солдаты, допустившие разглашение военных секретов, согласно законам военного времени, будут преданы суду военного трибунала. Всем понятно?

– Точно так, – вновь ответил за всех вахмистр.

– Сегодня все мы займемся индивидуальным отбором нижних чинов, пригодных для службы в разведке. Я постараюсь, по возможности, поговорить со всеми, кого вы отберете. Но главная надежда на вас. Вы люди бывалые и людей в эскадроне знаете лучше меня. По штату у нас должны быть: один вахмистр, один старший унтер-офицер, два младших унтер-офицера и двадцать четыре рядовых. Кто из известных вам унтер-офицеров эскадрона сможет умело и действенно обучать солдат? – спросил корнет.

– Да я и сам могу, – пожал своими широченными плечами вахмистр.

– У вас будет другой круг обязанностей, более сложный, – отрезал Степан и нетерпеливо взглянул на новоявленных разведчиков.

– Среди лучших на последнем высочайшем смотре был старший унтер-офицер Воропаев, – после недолгого раздумья ответил Забелин, – полковой командир пожаловал его тогда за отличную службу золотым червонцем.

– Хорошо. Я лично с ним поговорю. Предупреждаю, что на все про все командир нам дает неделю. В конце месяца я должен представить полковнику Слатину исчерпывающие данные о вражеских войсках, находящихся в полосе предстоящего наступления полка. Итак, за работу! На подготовку людей к делу у нас два дня и две ночи.

Кроме устных занятий по карте и писания донесений разведчики в ночное время выезжали в предгорья Карпат и прощупывали подступы к обороне противника, основательно укрепившегося в горах. Несколько раз небольшим отрядам разведчиков под командой вахмистра Забелина удалось просочиться в слабо охраняемые промежутки между вражескими частями первого эшелона. Благодаря этому еще до начала рейда в тыл противника Степан уже почти точно знал силы и средства, которые противник держал против драгунского полка.

Проанализировав все собранные за несколько дней данные о противнике, корнет точно и аккуратно нанес их на карту и уже хотел было поспешить к полковому командиру для доклада, но немного подумав, остановился.

Он вспомнил, что однажды отец в минуту откровения рассказал ему о своем первом трагическом уроке, который получил во время Русско-японской войны, когда из-за того, что тщательнейшим образом не перепроверил данные и расчеты, предоставленные ему артиллерийскими наблюдателями, он не смог выполнить боевой приказ. Степан дословно помнил то, что сказал Пашков-старший: «Помни, мой мальчик, что люди, с которыми ты будешь служить, по самым разным причинам не всегда будут добросовестными по отношению к тебе, и для того, чтобы полностью быть в них уверенным, необходимо их постоянно проверять и перепроверять…»

«И в самом деле, – подумал он, – где гарантия того, что предоставленные разведчиками данные верны. Я знаю, что большинство из моих подчиненных люди честные и добросовестные, но и они могут ошибаться. Именно поэтому до тех пор, пока не буду в полной мере уверен в точности нанесенных на карту позиций врага, я не буду показывать это свое первое разведдонесение никому», – окончательно решил он.

Вечером, ставя очередной группе задачу, как можно глубже просочиться между вражескими опорными пунктами, корнет спросил вахмистра Забелина, который, как обычно, возглавил разведчиков:

– Ты бывал в тылу врага уже не раз. Скажи, не заметил ли ты там ничего подозрительного?

– Да ничего особого мы не заметили, – задумчиво ответил он, – да и недалеко от линии фронта мы ходили. В прошлый раз только-только до идущей вдоль фронта дороги дошли, а там и рассвет занялся, еле поспели обратно переправиться. Туман помог.

– И что, дорога эта была утром пустынной?

– Перед тем как перейти дорогу, мы с четверть часа понаблюдали за окрестностями. За это время там проехало три грузовика с солдатами и четыре одиночные мотоциклетки.

– А почему не доложил мне об этом?

– Я посчитал, что это нас не касается, ведь вы приказали разведать оборону этих вражин да расположение артиллерийских батарей…

– Запомни, милейший, что разведчик, кроме всего прочего, должен не только наблюдать, но и соображать.

– Виноват, ваше благородие, – вытянулся в струнку вахмистр.

– Не надо передо мной вытягиваться, – сказал недовольно корнет, – я и так вижу, кто чего стоит, и потому ставлю перед тобой такую задачу. Добудь-ка ты мне, братец, хоть одного мотоциклиста. Все понятно?

– Все будет исполнено в лучшем виде, – довольным голосом произнес вахмистр, радуясь тому, что гроза прошла стороной и офицер ему по-прежнему доверяет.

Перед рассветом Степан вместе с неотступно следующим за ним младшим унтер-офицером Богдановичем вышли к месту перехода через линию фронта. Через полчаса в предрассветном тумане наконец-то появились его охотники.

«Слава богу», – прошептал он про себя, увидев, что все драгуны во главе с Забелиным целы и невредимы.

Результат ночного поиска превзошел все ожидания. Вахмистр поспешил доложить:

– Ваше благородие, мы все сделали, как вы приказали, только связист оказался больно хлипким и жить не захотел…

– Ну и что же дальше? Говори скорее, не тяни кобылу за хвост, – сгорая от любопытства, спросил корнет.

– А мы его сумку захватили.

– Где сумка?

– У меня, в мешочке припрятана, – вахмистр начал неторопливо развязывать узел на своей брезентовой торбе, предназначенной для хранения овса, но отнюдь не для перевозки важных документов.

– Богданович, – строго глянул на своего помощника корнет, – ты же обещал мне, что кровь из носу достанешь у интендантов непромокаемые пакеты. Долго я еще буду напоминать?

– Сегодня же и доставлю, вашбродь, – заверил Степана младший унтер-офицер.

В своей палатке корнет вытащил из кожаной сумки вражеского курьера несколько запечатанных сургучом конвертов и карту, сплошь испещренную красными и синими стрелками и значками. Разложив ее на столе, он начал тут же сверять ее со своей, подготовленной накануне. Как он и предполагал, данные разведчиков были неточны или безграмотно привязаны к местности и потому могли попросту дезинформировать командование.

«Все-таки как хорошо, что я не положил эту карту на стол полкового командира», – удовлетворенно подумал Степан.

– Вы что-то хотите мне сказать? – спросил полковник, увидев радостное лицо корнета, заглянувшего в штабную палатку.

– Да, господин полковник. Я нанес на карту обнаруженные во время наших рейдов объекты противника. Правда, на небольшую глубину, – словно оправдываясь, что не смог выполнить в полном объеме поставленную задачу, виновато промолвил корнет.

– И на сколько верст? – спросил явно удивленный неожиданно скорым докладом корнета Слатин.

– Версты на две, – скромно ответил разведчик, разворачивая карту и расстилая ее на столе. – «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…» – неожиданно для штабных подозрительно разглядывавших нанесенную на карте обстановку процитировал он Льва Толстова.

– Вы уверены, что все здесь соответствует действительности?

– Я доверяю своим людям, – твердо сказал корнет.

– А мы это сейчас проверим, – промолвил полковник, все еще не веря тому, что разведчикам удалось за такое короткое время добыть столько важнейших сведений о противнике.

– Николай Иванович, – обратился он к своему адъютанту, – подайте мне фотографии, присланные накануне из штаба дивизии.

– Вот результаты недавнего фотографирования с аэроплана пятикилометровой зоны вдоль границы. – Слатин разложил фотоснимки напротив карты и начал сличать. – Феноменально, – констатировал он, – как же вы все это успели добыть?

– Большую часть информации, добытой моей командой, я нанес на карту еще накануне, – скромно ответил Степан.

– А почему же не представили мне ее еще вчера?

– Я считаю, что разведданные надо обязательно проверять и перепроверять. А нынешней ночью мои разведчики перехватили в тылу противника курьера и нашли в его сумке подробную карту, вот я проверил и перепроверил имевшиеся у меня ранее данные.

– Да-а, – удовлетворенно промолвил полковник. – Вы знаете, – откровенно признался полковой командир, – а я был уверен, что вы, именно вы, а не кто другой, сможете с честью выполнить эту нелегкую задачу. И не ошибся.

– Господин полковник, разрешите сегодня команде отдыхать? – спросил корнет. – Я хотел, чтобы драгуны перед очередным рейдом помылись в бане да обмундирование свое привели в порядок. Уж больно они подустали, да и пообтрепались малость.

– Хорошо! – разрешил Салтин. – Только запланированного вами рейда не будет.

– Но почему? – недоуменно и обиженно уставился на полковника корнет.

– Потому что полк получил приказ завтра в четыре часа пополуночи после артиллерийской подготовки прорвать оборону противника и в дальнейшем наступать в направлении населенного пункта Гупалы, расположенного на пересечении дорог, – торжественно объявил полковник. – Так что представленные вами сведения сегодня как нельзя кстати. Благодарю вас за это, корнет.

– Отряд охотников и я рады стараться!

– Вопросы есть?

– Нет! У меня небольшая просьба, господин полковник, позвольте моей команде наступать в составе шестого эскадрона…

– Нет! И еще раз нет! – категорически заявил Слатин. – Вы уже побывали в деле, так дайте и другим показать себя. У штаба несколько другое мнение по использованию разведчиков в предстоящей операции, – уже в более благожелательном тоне закончил он. – У вас, насколько я знаю, почти все уже побывали на той стороне? – спросил полковой командир.

– На вражеской территории побывали все, за исключением меня и младшего унтер-офицера Богдановича, – покраснев до кончиков волос, ответил виновато корнет.

– Что вы краснеете, как институтка? – недовольно поморщился полковник. – Нечего вам там было делать. Ваша задача организовать разведку, а не ползать под носом противника в поисках пули. Пора бросать свои юнкерские замашки, стараться быть «впереди, да на лихом коне!». Тем более что в предстоящем деле вашим разведчикам отводится самая ответственная задача – вывести эскадроны по разведанным вами направлениям с тем, чтобы полк мог с минимальными потерями с ходу ворваться в расположение противника. Справится команда с этой задачей?

– Справится! – уверенно ответил Степан.

– Другого ответа я от вас и не ожидал, – удовлетворенно промолвил полковой командир и, склонившись над картой, добавил: – Давайте определимся с вами, где лучше второму, третьему, четвертому, пятому и шестому эскадронам выйти на рубеж развертывания.

– А первый эскадрон разве в бой не пойдет? – удивленно спросил корнет.

– Первый эскадрон остается в резерве, – пояснил штабс-капитан Завьялов, – так же, как и приданная нам артиллерийская батарея.

Подойдя к карте, Степан указал полковому командиру пять самых удобных и безопасных мест для развертывания эскадронов и, получив разрешение удалиться, направился в свою палатку, чтобы как следует подготовиться к своему первому бою.

Отправив посыльного за вахмистром и унтер-офицерами, корнет начал перебирать свой полевой гардероб. Сначала он сложил на кровати новые вещи, фуражку, китель, шаровары серо-синего цвета с коричневым кантом, высокие хромовые сапоги. Потом вытащил из чемодана широкий поясной ремень с муфтами и наплечными ремнями, кобуру, бинокль в футляре, полевую сумку и флягу. Кожа, подкрашенная в коричневый цвет, приятно пахла и податливо хрустела в руках. Отложив все это, корнет взял в руки тяжелый, вороненый, еще пахнущий смазкой револьвер системы «наган». Не торопясь разобрал его, любовно перебрав все части, насухо протер суконкой. Быстро собрав оружие, он взвел курок и плавно нажал на спусковой крючок, проверяя спуск. Револьвер сухо щелкнул.

«Это хорошо, что спуск мягкий, – подумал он, – не надо будет подтачивать шептало».

Резко выхватив из ножен шашку, Степан легонько провел по лезвию ногтем.

«Молодец, Богданович, – удовлетворенно подумал он, увидев на ногте глубокую отметину, – наточил как следует».

Осмотрев все свое хозяйство, корнет присел на кровати и задумался. Самые разные, отнюдь не героические мысли назойливо лезли ему в голову. Внезапно вспомнилась мнимая похоронная процессия, которую юнкера в шутку устроили в Красном Селе, где в импровизированном гробу он вместо Терентия почему-то увидел себя. Быстро отогнал от себя это наваждение. Но на смену пришла еще более абсурдная мысль. Он вдруг подумал о том, как горько будет рыдать Аннушка, прочитав в «Русском инвалиде» о его гибели.

«Как я дурно поступил с Аней, – запоздало раскаялся он, – надо написать ей хоть несколько строк. А что писать? Ведь я, чтобы стать командиром отряда охотников, при всех офицерах от нее отказался. Ладно, – решил он, – отпишу после боя. И отцу тоже после боя отпишу».

От всех этих мыслей Степану стало как-то не по себе. Он прекрасно помнил эпизод в «Войне и мире» Толстого, в котором князь Андрей размышлял о предстоящем сражении. Корнет искренне хотел, чтобы перед первым боем в его голове рождались только высокие и проникновенные, как у князя, мысли. Чтобы на память приходили только героические события, могущие в предстоящую бессонную ночь поднять его дух и дух его солдат. Но ничего такого в голову не лезло, и Степан внезапно со страхом подумал: «А вдруг я так же, как и Николенька Ростов, испугаюсь в первом бою и сбегу с поля боя. Не-ет! Лучше пуля, чем такой позор…»

– Ваше благородие, вахмистр Забелин, старший унтер-офицер Воропаев и младшие унтер-офицеры Богданович и Саблин по вашему приказанию прибыли! – прервал углубленное душекопание корнета Забелин.

Все драгуны были в походной форме и при оружии. Вахмистр и старший унтер-офицер Воропаев были вооружены наганами и шашками, а Богданович и Саблин – шашками и драгунскими винтовками Мосина.

– Слушайте боевую задачу, – объявил корнет, стараясь говорить отцовским баском. – В ходе предстоящей операции нашей команде предстоит самое ответственное задание, – он внимательно оглядел подчиненных и, заметив, что они слушают его затаив дыхание, продолжил: – Полковой командир надеется на нас, верит нам и поэтому доверил быть впереди эскадронных колонн. Это для всех нас высокая честь и ее надо непременно оправдать!

– Знамо дело, оправдаем! Погоним австрияков до самого их заглавного города, – поддержал Богданович зажигательную речь корнета.

Вахмистр промолчал, но по его лицу было видно, что хоть он и не любитель лишней болтовни, но если прикажут, то в атаку хоть до самого Берлина пойдет.

– Все вы хорошо изучили подступы к обороне противника и потому будете проводниками для эскадронных колонн. Вахмистр Забелин, тебе быть в составе второго, третьего и четвертого эскадронов. А Воропаеву быть с пятым и шестым эскадронами! – Лично определите, кто из разведчиков с какими подразделениями шествует!

– Слушаюсь, ваше благородие! – почти одновременно ответил за всех вахмистр.

– Младшие унтер-офицеры Богданович и Саблин – остаетесь при мне.

– Слушаюсь, вашбродь.

– До особого распоряжения командира полка на все время операции вы со своими людьми подчиняетесь: вахмистр Забелин – командиру третьего эскадрона, старший унтер-офицер Воропаев – командиру шестого эскадрона. Я буду находиться в шестом эскадроне. Вопросы?

– Все понятно, ваше благородие, – сказал за всех Забелин, – разрешите выполнять?

– С Богом, братцы!

Галиция. Октябрь 1914 года

Первый серьезный бой драгуны выдержали через день после начала операции. Находясь в авангарде дивизии, сочетая конный и пеший порядок, полк повел наступление на заранее укрепленные позиции австрийцев. Выбив мелкие кавалерийские и пехотные подразделения первой линии, драгуны врубились в ряды упорно сопротивлявшихся австрийских драгун и улан и обратили их в бегство, захватив в плен трех офицеров, 152 нижних чина и около 37 лошадей. Противник, неся большие потери, в беспорядке отошел. В этом бою полк потерял убитыми двух офицеров и 25 нижних чинов.

Почти две недели без отдыха и пополнения продолжались ожесточенные бои. Русские войска с трудом удерживали захваченные позиции. Превосходящими силами противника пехотная дивизия соседей была охвачена с юга и отброшена в полном беспорядке. Начальник кавалерийской дивизии спешил три кавалерийских полка и приказал им идти на помощь частям чуть было не попавшей в окружение пехотной дивизии, которая буквально истекала кровью. Видя это, противник сосредоточил всю силу огня своих батарей и пулеметов по наступающим. Положение было катастрофическим. Чтобы спасти остатки пехоты от полного уничтожения, было принято решение бросить в конную атаку последний резерв.

Полковник Слатин, полк которого находился в резерве, выслушав приказ командира дивизии и прекрасно понимая, что при столь убийственном огне применять кавалерию в конном строю было почти безумием, решил преодолеть расстояние до противника на самой высокой скорости и лично возглавил атаку.

– 3-й, 4-й, 5-й и 6-й эскадроны, – приказал он, – за мной в атаку, ма-а-ар-р-ш!

Драгуны по команде эскадронных командиров быстро, словно на учениях, вскочили на коней и, постоянно ускоряя темп, выскочили из лощины на бугор, за которым открывалось бранное поле, сплошь усеянное ранеными и убитыми, русскими и австрияками.

Видя, что на подмогу пехоте во весь опор мчится кавалерия, австрийцы направили всю мощь своего огня на атакующих. Под градом пуль и снарядов полковой командир, привстав на стременах, зычно и протяжно скомандовал:

– Шашки к бою, атака на пехоту, повзводно, по два взвода в одну шеренгу на сто шагов дистанции, рысью, а затем галопом, марш-марш!

Лихо и стремительно понеслись вперед драгуны, на расстоянии вселяя в сердца врага страх и ужас.

Степан во главе своей команды скакал на самом правом фланге кавалерийской лавы, откуда, кроме громогласного «Ура!» его боевых товарищей, со стороны противника доносились хлесткие сухие хлопки пушек.

«Да это же австрийская батарея из-за бугра по нам бьет», – догадался он и, обернувшись к скачущим за ним Богдановичу и Забелину, крикнул:

– Богданович, доложи ротмистру Гребенщикову, что я, обнаружив артиллерийскую батарею противника, решил атаковать ее с тыла. Остальные за мной, марш-марш! – И, резко свернув вправо, помчался в обход вражеской батареи.

Прикрывающая батарею австрийская пехота, над которой уже нависли острые клинки драгун, побросав винтовки и беспомощно прикрывая головы руками, в панике кинулись прочь. Только австрийская батарея несмотря на угрозу продолжала наносить удары по кавалерийской лаве, оставляя в ней кровавые просеки.

Выйдя в тыл артиллерийской батареи, корнет скомандовал:

– В атаку, вперед! – и первым ворвавшись на вражескую позицию, он, привстав, со всего маха опустил свою шашку на голову офицера, который, увидев внезапно появившихся с тыла русских кавалеристов, что-то протяжно прокричал и потянулся за револьвером.

– А-а-ах, – прохрипел корнет, рубанув артиллериста, и тут же, увидев наведенную на него винтовку, резко подался всем корпусом вперед и вправо. Пуля задела лишь фуражку, и та, закувыркавшись, шлепнулась в окоп. На артиллериста наскочил вахмистр Забелин и в одно мгновение рассек тщедушное тельце австрийца пополам. Все это: кувыркающуюся фуражку, расчлененное на две части тело австрийца Степан видел так ясно и отчетливо, что у него то ли от напряжения, то ли от брызнувшей во все стороны крови зарябило в глазах. Усилием воли он заставил себя выпрямиться в седле и, увидев, что его разведчики без потерь управились с батареей, скомандовал:

– За мной, к главным силам, марш-марш!

Захватив первую линию вражеских окопов, драгуны на плечах отступающих в панике австрийцев продолжали наступление, тем самым позволив русской пехоте, хоть и с большими потерями, но выйти из вражеского окружения.

Команда разведчиков нагнала 6-й эскадрон только на четвертой версте общего наступления, когда конники были остановлены топким болотом, преградившим дальнейшее продвижение.

– Ну что там австрийская батарея? – устало спросил ротмистр, как только корнет поравнялся с ним.

– Все в порядке, господин ротмистр, – доложил, переведя дыхание, корнет, – артиллеристы сопротивлялись недолго. Все орудия и огнезапас к ним в целостности. Среди разведчиков потерь нет!

– Молодец, корнет, – похвалил его Гребенщиков, – представлю вас и ваших охотников к награде.

– Спасибо, господин ротмистр, – равнодушно промолвил Степан, у которого до сего момента стояли перед глазами искромсанные шашками трупы врагов и выпавшие из седел под шквальным огнем противника безжизненные тела боевых товарищей. Он не сожалел о содеянном им и его людьми на вражеской батарее. В конце концов, к ужасам и жестокости войны его, как будущего профессионального военного, готовили и в кадетском корпусе, и в Славной Школе. Просто это был его первый кровавый бой, наполненный грохотом орудий, свистом пуль и неизбежными потерями боевых друзей-товарищей. А к этому вот так сразу и не привыкнешь, несмотря ни на какие знания, умения и опыт. Для этого нужно время. Но тогда еще никто, ни солдаты, ни офицеры, ни даже главнокомандующий, не знали, что Великая война продлится не недели, не месяцы, а целые годы, породив не одно поколение людей, привыкших убивать. И потом еще не одно десятилетие Россия будет пожинать кровавые плоды этой страшной и жестокой привычки.

Поредевший драгунский полк возвращался назад спокойно, несмотря на то что по ходу движения колонн вразброс, не прицельно, то и дело вели огонь вражеские артиллеристы, окопавшиеся за непроходимыми болотами. Кони, чувствуя предстоящий отдых и кормежку, несли на себе конников обратно, в лагерь, легко и свободно, словно и не было у них этого опасного четырехверстного галопа, не было грохота разрывов и свиста больно жалящих пуль. Глядя на умиротворенное поведение своих четвероногих друзей, приходили в себя и недавние рубаки, чудом оставшиеся в живых в этом кровавом аду. Возвращаясь в лагерь, драгуны еще не знали, что в этом страшном бою полк потерял убитыми четырех офицеров и сорок четыре нижних чина, ранены были более семидесяти человек.

«А ведь и меня мог убить тот австрийский артиллерист, – подумал корнет, узнав о потерях полка, – слава тебе, Господи, что сохранил и спас меня и моих солдат». Он истово перекрестился.

Кавалерийский генерал, прибыв после боя в лагерь, лично поблагодарил каждый эскадрон по очереди. После этого он снял шапку и низко всем поклонился. В заключение, окинув благодарным взглядом драгун, сказал:

– Вы спасли положение, вам все обязаны, вашей атакой выиграно дело, сердечное вам спасибо!.. Большие потери, ужасно тяжело, – с нескрываемой горечью добавил он.

Несмотря на потери, моральный дух драгун всегда был на высоте. Даже после этого нелегкого боя ротмистр Гребенщиков, дабы укрепить дух своих драгун, собрал в просторной избе песенников и попросил их повеселить солдат и офицеров веселой песней. Но драгуны-песенники в тот день исполняли исключительно военные песни. Одни в красивых стихах излагали всю историю полка, другие – отдельные сражения Отечественной войны 1812 года и Русско-японской войны:

Одна из песен особенно запомнилась ему еще со времени службы на Дальнем Востоке:

Пристроившись у входа, Степан с упоением и восторгом слушал протяжные, мелодичные слова современных баллад, воспевающих подвиги и героев, готовых умереть за свое Отечество, которые, чувствовалось, шли от самого сердца воинов, только что победивших врага в страшном и кровавом бою. Особенно его поразили восторженные лица и горящие глаза слушателей, готовых на подвиги не только ради Отечества, но и ради живущих с ними одной жизнью офицеров, среди которых многие уже показали «смерти доблестной примеры».

После устроенного ротмистром Гребенщиковым праздника души солдаты и офицеры расходились по своим палаткам и землянкам, шумно обсуждая понравившиеся песни и стихи, а кто-то просто тихо напевал понравившуюся мелодию.

На следующий день полковник Слатин, организуя кавалерийский рейд по территории, еще не полностью освобожденной от противника, выслал вперед от каждого эскадрона разъезды. От шестого эскадрона разъезд возглавил поручик Кравцов, к нему в помощники напросился старший унтер-офицер Воропаев, который раньше служил в полусотне поручика и искренне любил и уважал его.

Производя разведку в незнакомом, довольно густом лесу, разъезд неожиданно напоролся на пулеметную засаду. Не успели драгуны спешиться, как враг открыл по ним кинжальный огонь. Все, за исключением унтер-офицера, на секунду раньше заметившего опасность, но так и не успевшего никого предупредить, в мгновение ока полегли и не подавали признаков жизни. Видя, что конь под поручиком рухнул как подкошенный, Воропаев, который успел соскочить с коня и спрятать его за многовековым дубом, открыл по австрийцам, приближающимся к месту падения офицера, прицельный огонь.

Положив возле офицера двух вражеских солдат, Воропаев где ползком, где перебежками быстро добрался до поручика, который громко стонал, придавленный конем.

Видя, что трофей ускользает из-под носа, австрийцы открыли плотный пулеметный огонь. Но унтер-офицер уже успел высвободить раненого офицера из-под лошади и под прикрытием ее бездыханной туши притащил поручика к дубу. Усадив офицера в седло, он направил своего послушного коня в тыл, а сам, видя, что враг напирает, начал отстреливаться. Спасая командира, Воропаев был многажды ранен, и потому сознание время от времени покидало его. Придя в себя в очередной раз, он увидел, что австрийцы, осмелев, приближаются к нему, и вновь открыл огонь. Расстреляв все патроны, он снова потерял сознание.

Обо всем этом унтер-офицер Воропаев рассказал Степану, который пришел навестить его в госпитале уже после чудесного «воскрешения». Австрийцы посчитали драгуна мертвым, но, восхищаясь его подвигом, сообщили о нем через ксендза оставляемого ими селения в полк. Корнет со своими охотниками быстро нашли храброго унтер-офицера и скоренько доставили его в лазарет. Старанием военных хирургов Воропаев остался жив.

Карпаты. Октябрь – ноябрь 1914 года

– Господа офицеры! – чуть громче чем обычно обратился к подчиненным полковник Слатин, – я пригласил вас, чтобы объявить долгожданное известие. После продолжительного стояния и отдыха, через два дня, мы выступаем…

Это сообщение было встречено офицерами восторженными восклицаниями и криками, призывающими к долгожданному победоносному наступлению…

– Я хочу предостеречь вас, господа, от чрезмерного благодушия и самонадеянности, – вновь повысил голос полковой командир, – вы должны знать, что противник достаточно силен и может использовать эти малознакомые нам горы и долины для засад, внезапных обходов и охватов, что требует от каждого из нас еще большей осторожности и ответственности в принятии боевых решений. Вы всегда должны помнить, что условия проходимости по юго-западным отрогам Карпат значительно сложнее, чем на равнине и даже в передгорьях, так как здесь мало продольных и поперечных долин, а сами горы имеют крутые склоны и на всем протяжении покрыты густыми высокими лесами. Здесь нелегко ориентироваться, особенно при движении по запутанным горным тропам, и требуется особая натренированность эскадронов в хождении по азимуту как единственного способа, обеспечивающего точность движения. Но не все здесь так плохо, как кажется на первый взгляд. Вследствие обилия лесов в Карпатах создались прекрасные условия для маскировки и удовлетворительные условия для размещения войск вне населенных пунктов. Скажу откровенно, по всем военным законам в горах впереди кавалерии должна идти всепроходимая пехота, которая в состоянии преодолевать горные массивы почти по всем направлениям, в том числе и по многочисленным вьючным и пешеходным тропам. Но задача поставлена нам и потому, несмотря ни на что, мы должны ее выполнить! В таких условиях очень важное значение приобретает разведка местности – горных дорог, перевалов, теснин, обходных путей, укрепленных районов и опорных пунктов противника. И здесь наша надежда лишь на бдительность, опыт охотников и их славного начальника поручика Пашкова…

– Вы ошибаетесь, господин полковник, – удивленно воскликнул Степан, – я всего лишь корнет…

– Нет! Здесь ошибки быть не может, – многозначительно промолвил полковник и, достав из командирской сумки лист плотной серой бумаги, зачитал: – «…за отличия в делах против неприятеля со старшинством: из корнетов в поручики производится Степан Петрович Пашков…»

– Господа! – воскликнул штабс-ротмистр Лозовский. – Вновь произведенному поручику «ура»!

После троекратного «ура!» офицеры кинулись поздравлять явно смущенного Степана.

Подождав несколько минут, пока страсти понемногу улягутся, командир полка продолжил:

– Господа офицеры, нашей кавалерийской дивизии, совместно со Сводной Казачьей дивизией, поставлена задача – выдвинуться вдоль тыла частей австрийцев, стоящих в предгорьях Карпат, против левого фланга нашего армейского корпуса. Нам приказано в несколько переходов выйти на направление Сходница-Исае и Турка и закрепиться там в ожидании подкрепления. На Исае-Турка ведет единственная в этих горах дорога. Вы сами прекрасно понимаете, что кавалерийская колонна с обозами, движущаяся по единственной дороге, представляет собой бесконечную кишку. Одна лошадь занимает больше места, чем трое пеших. Вследствие этого, движение рысью невозможно. Без четкого управления эскадроны будут то растягиваться, то сужаться, внося тем самым сумятицу в продвижение войск. В случае внезапного нападения противника у нас даже не будет возможности собрать в одном месте для предстоящего боя не только эскадрон, но и полусотню. И потому не трудно предположить, к какому исходу все это может привести…

– Отчего же все-таки эта задача не была дана пехотному полку, вдвое более сильному по огню, чем наша дивизия… – неожиданно раздался голос командира 2-го эскадрона ротмистра Собалевского, встреченный гулом одобрения.

– Господа офицеры, все подобные разговоры излишни, – сурово взглянув на офицера, сказал Слатин, – как объяснил начальнику нашей кавалерийской дивизии командир армейского корпуса, других резервов у него нет. Пехота вся в деле. Конечно, легче всего сказать, что, мол, «не по Сеньке шапка», и топтаться на месте в ожидании пехоты. Но на то мы и офицеры, чтобы осуществлять даже самые, казалось бы, невыполнимые приказы. Трудности заставляют нас мыслить, а хорошая мысль может помочь в преодолении даже непреодолимых препятствий. Вспомните неунывающего гусара Дениса Давыдова:

восторженно продекламировал он. Окинув офицеров пристальным взглядом, полковник торжественно произнес: – Для русского офицера нет большей чести, чем сражаться за Бога, Царя и Отечество! Так будем же верны доблестным заветам наших героических отцов и дедов, отстоявших Россию от многочисленных врагов!

Воодушевленные словами командира, офицеры все, как один, прокричали троекратное «Ура!».

Дождавшись, пока все в палатке утихомирятся, Слатин, уже деловым тоном, продолжил:

– Нашему Приморскому драгунскому полку поставлена боевая задача – выдвигаться в голове походной колонны дивизии и в случае обнаружения противника – с ходу его атаковать, обеспечивая тем самым незамедлительное продвижение дивизии. Вы наверняка представляете, что драгунский полк, могущий вести бой в горах лишь в пешем строю, по силе огня слабее пехотного батальона. Но так как спешенная конница в бою связана своими коноводами, то ее фактическая сила становится еще меньше. Поэтому наша сила во внезапности и поистине кавалерийской лихости, построенных на трезвой оценке обстановки и скоротечности, напористости боя. А это возможно лишь при наличии у штаба полка своевременной и полной информации о точном местонахождении, численности и вооружении противника, а также о его фортификационных сооружениях… – Слатин замолчал, внимательно всматриваясь в возбужденные лица офицеров. Найдя глазами новоиспеченного поручика, стоящего у входа в палатку, он, с нескрываемой надеждой в голосе, произнес: – И здесь я надеюсь на опыт и удачу охотников поручика Пашкова.

– Мы сделаем все, что будет в наших силах, – откликнулся, явно смущенный всеобщим вниманием, новоиспеченный поручик. – И за ценой не постоим!

Выступив почти на сутки раньше начала выдвижения дивизионной колонны, команда разведчиков лишь к полудню достигла пределов горного селения Гупалы. Двигались лесом, скрытно, по обе стороны от дороги, не привлекая внимания противника.

– Ваше благородие, – громким шепотом остановил поручика старший унтер-офицер Воропаев, недавно прибывший в полк после излечения, – в овраге полно убитых австрийских кавалеристов.

Поручик, подав условный сигнал всем остановиться, направился вслед за унтер-офицером. И в самом деле, по всему склону, поросшему густым кустарником, пестрели красные чакчиры австрияков.

«Судя по тому, что трупы задеревенели, можно предположить, что бой здесь был недавно, возможно, прошлым днем», – подумал Степан, пытаясь с помощью драгун перевернуть лицом к себе австрийского офицера, который был сражен пулей в спину.

На лице австрияка застыла гримаса удивления и ужаса.

Удивлен и озадачен был и командир охотников. Прекрасно зная о том, что русские войска находятся на слишком большом удалении, чтобы встретить здесь противника, он еще раз, более внимательно осмотрев местность, пришел к довольно неожиданному выводу. По всей видимости, разъезд австрийских гусар, пробираясь из разведки, напоролся на своих, отчего и произошло недоразумение между самими австрийцами.

«Выходит, что австрийцы решили непременно оборонять Гупалы – и в то же время чем-то очень напуганы», – сделал вывод Степан.

Словно в подтверждение его слов, унтер-офицер Воропаев нашел в командирской сумке австрийца карту, на которой горная деревня была окружена красным кружком, в центре которого стояло число 240. Степан знал, что в среднем именно столько солдат и офицеров насчитывалось в австрийском пехотном батальоне.

– Спаси нас, Господи! – невольно вырвалось у него. – Ведь и одной пехотной роты противника достаточно, чтобы надолго задержать продвижение дивизионной колонны.

Стоявший рядом унтер-офицер Воропаев удрученно покачал головой.

– С налета здесь не возьмешь, – задумчиво промолвил он, – много людей положим, а заслон с ходу не собьем.

– А зачем нам голова дадена? – многозначительно произнес поручик. – В горах идти в лоб – значит обречь себя на погибель. Нужно придумать что-то такое, чтобы малыми силами ошарашить врага так, чтобы он сам, боясь охвата, кинулся наутек. Австрияки, после поражения на Старой Липе, сами себя боятся. Пример тому – недавний разгром своего же разъезда.

Поручик вытащил свою карту и, расстелив ее на плоском камне, наполовину вросшем в землю возле разлапистой сосны, задумался. Выйти незаметно в тыл противника, как он задумал, не было никакой возможности. С западной стороны склоны были довольно крутыми и безлесными. В то время как противник наверняка возвел оборонительные сооружения именно на западной, более возвышенной стороне села, откуда можно было беспрепятственно обстреливать не только дорогу, ведущую к Турку, но и ее ответвление на Смольну.

Так ничего определенного и не решив, поручик подозвал Богдановича.

– С двумя драгунами обойди село справа, и с лесины, растущей на господствующей высоте, разведай, где находится противник, – поставил он задачу младшему унтер-офицеру. – Только постарайся до времени не обнаружить себя. С Богом!

Драгуны, передав коней коноводу, в минуту скрылись за деревьями, словно их и не было.

Ожидая прибытия разведчиков, поручик еще и еще раз прокручивал в голове самые неожиданные варианты предстоящих действий, желая лишь одного – во что бы то ни стало выполнить приказ полкового командира с наименьшими потерями.

Верный принципу «доверяй, но проверяй», он с нетерпением ждал доклада Кузьмина. От того, подтвердит он его предположения или опровергнет, во многом зависело его окончательное решение. О том, чтобы, даже имея веское основание, ретироваться от встречи с превосходящими силами противника, у поручика не возникло и мысли.

«Хуже нет, ждать да догонять», – неожиданно вспомнил он слова отца и воочию представил его.

«Вот закончится война, и мы наконец-то встретимся», – думал он между боями. Но время шло, а война не только не заканчивалась, а лишь только набирала обороты, вовлекая в свою кровавую мясорубку все новые и новые страны, все новые и новые миллионы человеческих жизней. Степан со страхом все чаще и чаще ловил себя на мысли, что постепенно привыкает к походной жизни, крови и смертям своих боевых товарищей. А когда полк после кровопролитных боев направлялся на отдых и доукомплектование в тыл, начинал тосковать по своему ратному делу. Лишь грохот канонады, постоянные рейды в тыл противника, жестокие и скоротечные бои приносили ему некоторое удовлетворение и душевное равновесие. Конечно, в ходе боев возникали и непредвиденные ситуации, которые, бывало, немного охлаждали его боевой пыл, и тогда он призывал на помощь отца. Мысленно задавал ему свои вопросы и, как правило, всегда получал ясные и мудрые советы. Да по-другому и не могло быть, ведь Пашков-старший еще в кадетские и особенно в юнкерские годы приучал его к самостоятельности и ответственности за каждое принятое решение. Они вместе анализировали не только всем известные, но и малозначимые победы и поражения русского оружия во время Русско-японской войны. Все это позволило заранее подготовить его к нелегкому ратному труду, к той большой и кропотливой работе, которая легла ему на плечи вместе с офицерскими погонами. Вот и сегодня, не находя выхода из создавшегося положения, он мысленно обратился к отцу с вопросом: как бы он поступил в нынешней ситуации. Внимательно выслушав вопрос, отец обычно загадочно улыбался. Потом, покопавшись недолго в своем мозговом архиве, предлагал в ответ что-то всегда достаточно оригинальное. И, что самое главное, он никогда не повторялся. К этому в своей непредсказуемой и довольно опасной работе стремился и Степан, стараясь найти выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций.

«А что, если на полном скаку внезапно проскочить перед позициями австрийцев по дороге, ведущей на Припять? – неожиданно пришла ему в голову шальная мысль. – Но это возможно лишь в том случае, если основные позиции противника и в самом деле находятся на северо-восточной стороне селения Гупалы…

– Ваше благородие, австрияки силами до батальона пехоты закрепились на северо-восточной окраине села, – прервал размышления поручика унтер-офицер Богданович, внезапно появившийся из-за объемистого ствола ближайшей сосны.

– Я так и предполагал, – удовлетворенно промолвил офицер и, взглянув на запыхавшегося Богдановича, торжественно добавил: – Благодарю за службу!

– Рад стараться, – расплылся разведчик в радостной улыбке.

– А с чего ты взял, что там именно батальон? – неожиданно спросил поручик. – Каждого солдата пересчитал, что ли?

– Нет, ваше благородие. Я, как вы учили, сосчитал только офицеров и пулеметы…

– И каков результат?

– Четыре офицера и столько же пулеметов.

– Покажешь на карте укрепления австрийцев?

– А что, мы и это могём, – бодро ответил Богданович и, подойдя к разложенной на камне карте, нерешительно склонился над ней.

– Ну, что остановился? Показывай! – нетерпеливо произнес поручик.

– Кажись, вот здесь, – неуверенно сказал Богданович, ткнув пальцем в середину села.

– Какие могут быть там укрепления, в центре села, – удивился поручик. – Наверное, вот здесь, – он провел остро отточенным синим карандашом полукруг по восточным склонам высоты, под которой раскинулось село.

– Да! Здесь! – радостно воскликнул разведчик. – Я совсем запутался в этих чертовых черточках и закорючках.

– А где пулеметы находятся, заметил?

– Так точно, вашбродь. Здеся они, – Богданович указал пальцем три точки по краям и в центре синей линии, проведенной поручиком. – И еще один вот здесь, – указал он на обратную сторону высоты.

– Что еще заметил? – продолжал вытягивать сведения поручик.

– Боюсь ошибиться, вашбродь, но мне показалось, что среди солдат много людей в гражданской одежде, с какими-то необычно длинными рудьями.

– Молодец, что это заметил, – похвалил разведчика Степан и, заметив его недоуменный взгляд, объяснил: – Это, скорее всего, резервисты, которых за недостачей в армии современных винтовок вооружают всяким старьем. А ты заметил, где их больше всего?

– Гражданские держат оборону со стороны села, а те, которые в форме, находятся с западной стороны, там же находятся и три офицера.

«Охвата опасаются» – сделал для себя неожиданный вывод поручик, – значит, чего-то боятся, если более тщательно подготовились к обороне именно с Запада. Но почему? Возможно, наши войска, наступающие севернее, уже продвинулись вглубь Карпат? Тогда все становится на свои места, – удовлетворенно подумал он, – и если нам удастся создать достаточно много шума, маневрируя перед австрийцами по дороге к Припяти и обратно, то, возможно, от неожиданности и боязни окружения они поспешат оставить свои позиции. В пользу этого лихого рейда говорило и то, что дорогу обстреливать смогут лишь слабо вооруженные и недостаточно обученные резервисты.

Зная о том, что ночь в горах наступает быстро, поручик решил совершить неожиданный рейд перед позициями австрийцев с наступлением сумерек.

– Передайте унтер-офицеру Воропаеву, чтобы он со всем своим взводом незаметно подошел ко мне, – приказал он вестовому.

Дождавшись, пока все охотники соберутся в лощине, поручик объявил:

– Драгуны! Главная наша задача – обеспечить беспрепятственное продвижение дивизионной колонны. На нашем пути стоит хорошо укрепленный противник. Но мы не будем атаковать его в лоб. Мы пойдем другим путем. Производя как можно больше шума, галопом промчимся перед австрияками, а затем после разведки вернемся таким же путем обратно. Впереди враг, сзади, на подходе, наш легендарный Приморский драгунский полк. Так не посрамим же русских драгун, сметем австрияков в хузары!

Степан вскочил на коня и первым выскочил из лощины на дорогу. За ним, заполнив ее от края до края, гикая, завывая и стреляя на ходу, неслась кавалерийская лава. Австрийцы сумели опомниться, лишь когда конь поручика поравнялся с крайними хатами. Сухо защелкали недружные выстрелы австрийцев, лишь когда охотники уже свернули на дорогу, ведущую в сторону Припяти, в хвост последней лошади застрочили пулеметы, не причинив отряду никакого вреда. Проскакав еще версты две, поручик подал команду остановиться.

– Всем спешиться! Оказать помощь раненым. Приготовиться к отражению атаки, – приказал он.

– Ваше благородие, у меня раненых нет, – доложил унтер-офицер Воропаев.

– У мэнэ тоже вси живы и здоровы, – откликнулся вахмистр Забелин, – только у мэнэ фляжку с вином покоробило, – удрученно добавил он, снимая с ремня баклажку. Чтобы добро не выливалось зря, он ненадолко приник к рваному отверстию губами. К всеобщему удивлению, фляжка оказалась пробитой лишь с одной стороны. Вахмистр потряс ей из стороны в сторону, и все услышали бряцанье пули.

– Да, братец, тебе крупно повезло. Возьми австрияк чуть левее, и все… – сказал поручик.

– Ни-ни, ваше благородие, – возразил весело Забелин, – така пуля и ремня не пробьёт. Поглядайте, вона в баклажке застряла.

Степан про себя отметил, что в самые напряженные моменты боя вахмистр Забелин обычно переходил на малорусский говор и, что самое главное, никто этого не замечал, словно так и должно было быть.

В три глотка выдув оставшееся вино, вахмистр, вытащил изо рта расплющенную пулю.

– Хиба така Забелина визьме? Низащо! – весело заключил он, улыбаясь во все свое широкое лицо.

От этого поистине трагикомического действа еще минуту назад напряженные, задубевшие в яростном оскале лица драгун разгладились, посветлели. Послышались бодрые голоса. Охотники делились впечатлениями от удачно проведенного рейда, искренне радуясь за себя и других, тому, что все остались живы.

– Уложить лошадей поперек дороги! Занять позицию для отражения возможной атаки противника, – прозвучала команда унтер-офицера Воропаева, и драгуны тут же принялись ее выполнять, ожидая с минуты на минуту нападения врага, который не только не утихомирился, но, напротив, усилил огонь.

Прошло четверть часа, но, на удивление охотников, преследования не было.

– А что, братцы, – сказал удовлетворенно поручик, – видно, мы и в самом деле до самой смерти напугали австрияков. Да так, что они до сих пор пуляют в белый свет как в копеечку.

– Ничого! Нехай пуляють. Нам меньше достанеться, – откликнулся Забелин и, погрозив своим огромным, с детскую головку, кулаком в сторону австрийцев, добавил: – Воны ще шашок наших не пробувалы. Ну ничого, ще подывляться, на що мы годны!

Только с наступлением темноты канонада начала стихать, а затем и вовсе прекратилась. Видя это, поручик приказал Богдановичу в пешем порядке незаметно для противника разведать обратный путь.

После доклада о том, что путь свободен и что австрийцы толпятся у походных кухонь, поручик вскочил на коня и крикнул:

– За мной, братцы! С нами удача!

Он порысил в сторону неприятеля. Подскакав незаметно почти до околицы, Степан скомандовал:

– Аллюр три креста, – и, дав коню шпоры, перешел на галоп.

Перед позициями противника охотники, как и в первый раз, появились внезапно. Конники с ходу открыли по замешкавшимся австрийцам огонь и, не дожидаясь ответной стрельбы, быстро проскочили по темной улице села обратно, на восток.

До полуночи слышалась незатихающая стрельба в растревоженном лагере противника, пока внезапно не прекратилась.

– Устали, бедные, – усмехнулся Богданович, заботливо расстилая на мягкой, душистой траве конскую попону, – спать, наверное, улеглись.

– Дай-то Бог! – ответил поручик, устраиваясь на попоне на ночлег, предварительно положив под голову седло. Рядом хрумкали овес вспотевшие от быстрой скачки кони. Сквозь густую хвою сосен задумчиво поглядывала на спящих конников круглолицая луна. В лесу воцарила звонкая тишина, словно и не было в горах ни опасных рейдов, ни войны. Только иногда до чуткого слуха Степана доносились чуть слышные переклички дозорных да фырканье насытившихся коней. Казалось, что природа убаюкала всех, и русских, и австрийцев, все живое, давая силы для последующих боев.

– Ваше благородие, – разбудил Степана с рассветом Богданович, – а австрияки-то тю-тю!

– В самом деле? – удивился поручик, протирая глаза.

– Я еще затемно прокрался в село. В окопах ни души!

– Может быть, австрийцы засаду замыслили?

– Никак нет, ваше благородие. Я до самых ихних позиций прогулялся. Там все пусто. Даже пучка сена не нашел. Потом с версту прошел лесом вдоль дороги. Тоже никого не встретил. Ушли. Вот вам крест, ушли, – разведчик размашисто перекрестился.

Степан, конечно же ожидал ретирады австрийцев, но не так скоро. Он, рассчитывая в основном на то, что в горах пехота противника, сосредоточенная на пересечении горных дорог, особенно чувствительна к разного рода слухам и неожиданностям, и предположил, что его неожиданный маневр может навести австрийцев на мысль о том, что вслед за конницей под покровом ночи к селу могла прийти и русская пехота. И вот оказалось, что все его размышления и решения были верными. Противник, видя ничем не объяснимые маневры русской кавалерии, поспешил уйти.

– Ну что же, раз ты принес радостную весть, тебе мою реляцию в руки, – удовлетворенно произнес поручик, доставая из командирской сумки запечатанный конверт, – на словах передашь полковому командиру о том, что сегодня наблюдал. Авось полковник не забудет тебя при составлении победной реляции.

– Рад стараться! – словно его уже наградили, задорно воскликнул Богданович и, быстро оседлав коня, галопом припустил на Восток, откуда в горы медленно, но неукротимо мощно, вползала многоверстная кавалерийская колонна.

Поручику Пашкову уже не раз приходилось сталкиваться с поспешным отступлением австрийцев, зачастую без достаточного к тому повода, и поэтому боевой эпизод в селении Гупалы его не очень-то удивил. Его поражало лишь то, что, несмотря на свою спешную ретираду, противник никогда и ничего после себя не оставлял. Ни обозов, ни артиллерии, ни даже разбитой винтовки, не говоря уже о боеприпасах и фураже.

«Да-а, – удовлетворенно подумал он, осматривая оставленные противником позиции, – в чем в чем, а в вопросах отступления за австрийскими офицерами можно признать большие организаторские таланты».

Выслав разъезд драгун во главе с унтер-офицером Воропаевым в сторону горного хутора, поручик с вахмистром Забелиным, в ожидании находящегося на марше полка, решили проехаться по занятому ими селу, договориться с жителями о покупке овса и кое-каких продуктов для драгунского котла. Несмотря на позднее утро, ворота и двери домов были наглухо заперты. Только вьющиеся над избами дымки указывали на то, что хозяева дома и настороженно ждут обещанных австро-немецкой пропагандой разбоя и насилия со стороны варваров-русских.

Подъехав к двухэтажному каменному дому, возвышающемуся посреди села, конники спешились. Передав повод своего коня вахмистру, поручик, бряцая по вымощенной брусчаткой дорожке ножнами, направился по широкой каменной лестнице к наглухо закрытой двери. Не успел он стать на первую ступеньку, как дверь дома широко распахнулась, и на пороге возник кряжистый, высокорослый гуцул в просторном лемковском плаще из грубого коричневого домотканого сукна с фальшивыми рукавами и очень длинным воротником, свисающим за плечи до уровня пояса, который в дождливую погоду вполне мог служить капюшоном. Плащ был украшен длинной свисающей бахромой, сплетенной в косы. Вся его одежда говорила о том, что это человек достатка, а возможно, что и местный богатей. Он словно ожидал, что русские направятся именно в этот, самый большой и богатый дом в селе, и заранее к этому приготовился. По испещренному морщинами, прокопченному лицу его трудно было понять, рад он неожиданным гостям, или держит за пазухой заряженный пистолет, чтобы в случае чего защититься.

– Guten Tag, Wirt![20] – приветствовал горца поручик, остановившись у порога.

– Ich weiß, dass Sie kamen, um zu plündern und zu vergewaltigen. Ich beschwöre Euch beim Heiligen Madonna, mein Haus nicht verbrennen. Ich gebe Ihnen alles, was ich habe, nur berühren Sie nicht meine Frau und Töchter![21] – Хозяин обреченно рухнул на колени и, вознеся к небу руки, обратился к Богу со спасительной молитвой.

– Gott bewahre! – воскликнул удивленно Степан, – Nein, haben Sie keinen Finger rührt, wenn die Untertanen des österreichischen Kaiserreiches besitzen keine böse Absicht gegen uns[22].

Поручик подскочил к хозяину, чтобы поднять того с колен. Гуцул же понял намерение офицера превратно и, неожиданно резво вскочив на ноги, схватил стоящие за дверью вилы и наставил их в грудь Степану.

– Ты що, лешача твоя душа, на росийського офицера руку пиднимаеш, – грозно рыкнул в одно мгновение взлетевший на крыльцо вахмистр Забелин и, выхватив из рук гуцула вилы, крепко саданул его по лбу массивным черенком.

– Ну, это ты, братец, зря, – с явной досадой в голосе промолвил поручик. – Я только-только договариваться с ним начал, а ты всю мою дипломатию кобыле под хвост.

– Вин же на вас, ваше благородие, з выламы кынувся. Не миг же я вас вич-на-вич з такым бугаем оставыти, – обиженно пробурчал вахмистр.

– Ну, ничего, не журись, Дормидонт Тимофеевич, – ободряюще похлопал вахмистра по плечу поручик, – лучше помоги ему встать на ноги после твоего сногсшибательного удара.

– Nichts für ungut Wirt auf meinen Feldwebel, er ist ein wenig aufgeregt war. Ja und du hast mich nicht verstanden beim ersten mal. Ich wiederhole für Sie noch einmal – wir kämpfen nicht mit Zivilisten[23].

В подтверждение своих слов поручик вытащил из командирской сумки лист плотной бумаги с царскими вензелями и, дождавшись, пока взгляд хозяина примет осмысленное выражение, громко зачитал:

– «Императорские Российские войска перешли границу Пруссии и Австро-Венгрии, двигаются вперед, сражаясь с войсками Германии и Австро-Венгрии.

Воля государя императора – миловать мирных людей.

По предоставленной мне власти объявляю:

1. Всякое сопротивление, оказываемое императорским войскам Российской армии мирными жителями, – будет беспощадно караться, невзирая на пол и возраст населения.

2. Селения, где будет проявлено хоть малейшее нападение или оказано мирными жителями сопротивление войскам или их распоряжениям, немедленно сжигаются до основания.

Если же со стороны жителей Восточной Пруссии не будет проявлено враждебных действий, то всякая даже малейшая оказанная ими Российским войскам услуга будет щедро оплачиваться и награждаться.

Селения же и имущества будут охраняться в полной неприкосновенности».

Видя, что хозяин по-русски совсем не понимает, офицер перевел содержание листовки на немецкий язык.

– Ich möchte hinzufügen, daß ich beabsichtige, kaufen Sie drei Sack Hafer und ein Schaf. Ich bezahle mit Deutschen Mark[24].

Поняв, что русские не хотят причинить ему зла и готовы за деньги купить необходимые им продукты и товары, богатей вновь бухнулся в ноги офицеру, теперь уже благодаря Бога за заступничество.

После этого хозяин созвал все свое семейство и от имени их всех поблагодарил Бога за спасение от «русских варваров».

Вскоре был накрыт богатый стол, расставлены всевозможные напитки, и он широким жестом пригласил гостей за стол.

– Скажи ребятам, что сегодня обедать будем у гостеприимных хозяев. Оставь на позициях только охранение, – распорядился поручик, многозначительно взглянув на Забелина.

– Будет исполнено, – радостно воскликнул вахмистр. Подмигнув хозяину, тот степенно прошествовал во двор, лихо вскочил на коня и, задорно гикнув, был таков.

Весть о дружелюбии русских быстро облетела все село, и на единственную улицу, словно тараканы из нор, с опаской выползли горцы. Только после того как они еще раз убедились в том, что русские их не собираются жечь и грабить, к каменному дому богатея потянулись любопытные. Вскоре во дворе стало тесно от спешивающих драгун и вездесущих селян, которых хозяин выпроваживал на улицу, благоволя лишь к самым уважаемым односельчанам. Встречая гостей, он то и дело прикладывал ко лбу медный пятак, подаренный ему вахмистром, вежливо здоровался с каждым, то и дело повторяя: «Guten Tag, mein Herr! Guten Tag, mein Herr!».

– Какой же я тебе «хер», – неожиданно обиделся на хозяина ефрейтор Сомов, – лучше называй меня Иваном.

– Guten Tag, mein Herr Ivan, – быстро исправился хозяин, стараясь всем угодить.

Прежде чем усадить своих охотников за стол, поручик попросил радушных хозяев убрать все вино. Впереди предстояла дальняя, незнакомая дорога, которая могла преподнести самые неожиданные сюрпризы, а он не хотел рисковать своими людьми.

Обед уже подходил к концу, когда на улице раздались заполошные крики селян: «Казаки! Казаки!» Услышав это, хозяин побледнел и, вскочив с места, кинулся к двери, намереваясь запереть ее на все засовы.

– Отставить, – остановил его поручик.

– Вахмистр, разберитесь, что там так всех перепугало.

Забелин выбежал на улицу. Послышался цокот копыт и его грозный рык:

– Кто старший?

– Мирошник, – раздался звонкий, молодой голос, и вскоре в дверях вместе с вахмистром появился среднего роста жилистый крепыш, одетый в изрядно потрепанную черкеску с газырями, чёрные шаровары с малиновым полулампасом, в лихо заломленной кубанке на голове.

Степан при виде нового гостя встал и сделал несколько шагов ему навстречу.

– Разрешите представиться, хорунжий Мирошник, командир пластунов. Прислан генералом Павловым вам в помощь, – доложил он.

– Поручик Пашков, – в свою очередь представился Степан, – начальник команды охотников Приморского драгунского полка.

– Слышал я, что ваш легендарный полк охранял самую окраину земли русской, – со знанием дела промолвил хорунжий, – скажу откровенно, я всегда мечтал познакомиться с дальневосточными братьями. Ведь что ни говори, а мы с вами ходим по краю Российской империи. Я в Даурии, а вы в Приморье.

– Да и военные успехи вас не обходят, – добавил казак, – полусотней целый австрийский батальон драпать заставили…

– Я слышал, что и ваши пластуны не лыком шиты, – улыбнулся поручик.

Крепко пожав друг другу руки, офицеры вышли на улицу.

Казаки, которые с гиканьем и криками лихо въезжали во двор богатого гуцула вслед за своим командиром, представляли собой формирование, казалось бы, ничего общего с армией не имеющее. Нагруженные значительным количеством самой разнообразной добычи, они и в самом деле больше походили на разбойников из дикой дивизии, только что разграбивших захваченный ими город. Трое из них выделялись особо, накинув на плечи, в виде бурок, зеленые портьеры с розовыми попугаями. Степан, с малых лет привыкший к военному порядку во всем, хотел было приструнить зарвавшихся казачков, но, подумав о том, что в дальнейшем им придется бок о бок выполнять боевую задачу, лишь негромко выразился:

– Ну и сукины же дети эти казаки!

Поняв, что этим хотел сказать поручик, Мирошник развел лишь руками. Мол, такие уж у нас, у станичников, порядки.

– Здесь не шалить, – строго взглянув на хорунжего, сказал поручик.

– Знамо дело, ваше благородие, – понятливо отозвался Мирошник, – тех, кто руку супротив рассейского воинства не поднимает, мы не трогаем.

В это время во двор вышел все еще перепуганный чем-то хозяин. Услышав в голосе поручика, который разговаривал с казаком, повелительные нотки, он сразу же успокоился и, подойдя к Мирошнику, пригласил его сотоварищи к столу.

Переведя приглашение хозяина дома, Степан добавил:

– Если есть необходимость, можете купить у богатея овес, цены у него божеские.

– Пропитание себе и своим коням казаки добывают, а не покупают, – многозначительно промолвил хорунжий и, поманив станичников за собой, направился в гостеприимный дом.

Вскоре к околице села вышел передовой эскадрон драгунского полка во главе с ротмистром Бруснецовым.

– Наслышан о ваших геройских похождениях, поручик, – вместо приветствия, с ходу выдал тот, спрыгивая с коня, – ну дайте я вас облобызаю. Думаю, что имею на это право как первопроходец.

Он крепко обнял смущенного разведчика и трижды его поцеловал.

– Ну что вы, господин ротмистр, это все мои орлы. Им и слава.

– Я не за то искренне благодарен вам, что лихо рейд провели, это, в конце концов, долг всякого профессионального военного, а за то, что боевую задачу выполнили и драгун не погубили…

Заметив увешанных самым разнообразным барахлом коней, привязанных во дворе, ротмистр удивленно взглянул на поручика.

– А это что за цыганский табор?

– Это кони пластунов, присланных от казацкой дивизии мне в помощь.

– А-а, – успокоился Грищук, – узнаю станичников. Без озорства никак не могут, – беззлобно добавил он.

Дождавшись, пока казаки отобедают у гостеприимных хозяев, Степан подозвал хорунжего.

– Половину своих охотников я выслал вперед, – проинформировал он его, – через пять минут выступаю с остальными. Если вы намерены идти с нами, то через десять минут встречаемся на околице.

– Мы будем рады выступить под вашим командованием, – неожиданно почтительно козырнул Мирошниченко, – распоряжайтесь нами по своему усмотрению. Пластуны в полном вашем распоряжении.

Поручик был несколько удивлен тому, что хорунжий так просто и без уговоров распростился со своей вольницей и стал под его руку. Обычно казаки редко соглашались на то, чтобы ими командовали «чужаки». Видимо, здесь сыграла роль солдатская молва, которая уже залегендировала эту его удачно проведенную накануне операцию. Он не мог не заметить любопытных и довольно почтительных взглядов пластунов, которые те изредка бросали в сторону охотников. А все в армии прекрасно знали, что уважения казаков и тем более пластунов можно было добиться, лишь совершив что-то из ряда вон выходящее.

Охотники под командой поручика направлялись к околице, когда в небе послышался гул, а затем, некоторое время спустя, появился аэроплан, который, то снижаясь чуть ли не до деревьев, то взмывая вверх, начал назойливо кружить над селом.

– Спешиться, – приказал поручик, видя опасные маневры воздушной машины, явно намеревающейся сбросить на кавалерийскую колонну бомбы.

В полку тоже поняли намерение авиатора, и вскоре кавалерия быстро растворилась в близлежащем лесу. На дороге остались лишь груженные фуражом и нехитрым армейским добром повозки. Офицеры, спешившиеся в центре села, с любопытством наблюдали за эволюциями летательного аппарата, рискованно маневрирующего меж мачтовых сосен, гадая, когда же авиатор зазевается и врежется в высокую лесину или в сопку, возвышающуюся к западу от Гупалы. Наконец, выбрав момент, летчик сбросил бомбу, которая упала на южной окраине села. Взрыв никому вреда не причинил. На воздух взлетело лишь облако земли да пыли. Но шуму было много. Драгуны вовремя успели подхватить внезапно взбесившихся лошадей и, немного успокоив их, открыли беспорядочную стрельбу. Эта первая сброшенная на село бомба произвела на Степана довольно сильное впечатление.

«Теперь и с воздуха будут нас долбить, – с досадой подумал он, – мало того, теперь противник будет знать о нашем продвижении и своевременно подготовится к обороне. Теперь уже потерь не избежать».

Прибыв к месту сбора, Степан обнаружил отдыхающих под деревьями казаков, которые, казалось, не обратили никакого внимания ни на аэроплан, ни на грохот разорвавшейся бомбы. Увидев поручика, пластуны, не мешкая, вскочили на коней и во главе с подхорунжим выехали навстречу. Зная, что в боевой обстановке подразделения ни в коем случае смешивать нельзя, он, дождавшись казаков, объявил:

– Выдвигаемся к горному хутору, что расположен в районе высоты 2354, по данным авиаразведки, там замечены свежевозведенные укрепления противника. Впереди пойдет разъезд из состава команды пластунов. Двигаться рысью, наблюдая за окружающей местностью. На пути возможны засады австрийцев. В случае обнаружения таковых в бой не вступать, направить вестового и ждать подхода отряда. Довожу до вашего сведения, что впереди, в трех верстах находится наш разъезд под командой старшего унтер-офицера Воропаева. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – звонко отчеканил Мирошник, – подхорунжий Еременко, в дозор, – приказал он низкорослому, широкоплечему казаку с усами, похожими на укороченные турецкие ятаганы.

Подхорунжий по-разбойничьи гикнул и, пришпорив коня, исчез за поворотом дороги, вслед за ним порысили с десяток пластунов. Пригнувшись к холке своих низкорослых коньков, разъезд вскоре скрылся за поворотом дороги. Вслед за ними поскакали остальные. Впереди охотники, за ними пластуны, чуть ли не наезжающие им на пятки и оттого постоянно сдерживающие своих ретивых коней.

Оставив в Гупалы обозы и сотню казаков для их прикрытия, дивизионная колонна двинулась вслед за разведчиками.

Через несколько часов, не доходя версты до горного хутора, поручик услышал разрозненную стрельбу из стрелкового оружия.

– Всем спешиться! Занять оборону, – приказал поручик.

Через несколько минут прискакал вестовой.

– Ваше благородие, – обратился он к поручику, переведя дыхание, – в районе высоты 2354 обнаружен окопавшийся противник, численностью до роты, с двумя пулеметами и артиллерийской батареей. Старший унтер-офицер Воропаев приказал всем спешиться и до вашего прибытия скрытно наблюдать за противником…

– А что это за стрельба поднялась? – недовольным тоном спросил офицер.

– Это казаки столько шума наделали, – начал виновато оправдываться драгун, – пока мы скрытно наблюдали за противником из леса, станичники промчались по хутору так внезапно, что мы не успели их даже предупредить…

– Как они?

– Пока держатся. Австрийцы их не сразу обнаружили. А когда очухались, казаки под пригорком укрылись. И теперь ни вперед, ни назад – вся дорога с сопки простреливается.

– Всем спешиться! – распорядился Степан. – Что поделаешь, надо вызволять казаков из западни, – добавил он и, ведя коня в поводу, направился вслед за вестовым.

– Отсюда лучше идти лесом, – предложил драгун, когда отряд дошел до поворота дороги, ведущей к горному хутору.

– Лесом так лесом, – согласился поручик, – главное, чтобы противник нас до времени не заметил.

Вскоре охотники вышли к густо поросшей кустарником опушке леса, за которой открывался вид на занятую противником высотку и хутор, притулившийся к ее подножию.

Подозвав к себе хорунжего Мирошника и вахмистра Забелина, поручик распорядился:

– Прикажите вашим казачкам прикрыть отряд со стороны дороги. Мало ли что может прийти в голову противнику.

– Не беспокойтесь, ваше благородие, казаки уже заняли позиции вдоль дороги.

– А вы, вахмистр, отправьте вестового к полковому командиру с докладом об обстановке.

– Слушаюсь, ваше благородие, – поспешил выполнять приказание Забелин.

– А мы пока посмотрим, как помочь вашим станичникам, попавшим в западню, – обратился он к Мирошнику.

Внимательно осматривая в бинокль окрестности, Степан хотел отыскать овраг или лощину, ведущую к западне. Но вдоль дороги были видны только крутые осыпи с небольшими пожелтевшими заплатками травостоя.

– Ваше благородие, – встревоженно воскликнул хорунжий, – австрийцы направляют к подножию солдат. По-видимому, хотят пленить или, хуже того, закидать казаков гранатами. Этого нельзя допустить ни в коем случае…

– Все это верно, – озабоченно промолвил поручик, – но нам не стоит преждевременно открываться.

– А мы их втихую, в ножи, они и пикнуть не успеют. Вон, видите густо поросшую лесом лощину между подножием сопки и пригорком, за которым спрятались станичники?

– Вижу, – перевел бинокль на захваченную противником сопку Степан, – но перед этой лощиной голое место, поросшее лишь травой да мелкими кустарниками. За ними особо не спрячешься…

– Пластуны мы аль нет, – возбужденно прервал поручика Мирошник, – святое дело погибнуть за други своя…

– Только этого не надо. Сделайте так, чтобы все остались живы. А я вас, если понадобится, огнем прикрою.

– Спаси Христос, ваше благородие! Другого ответа от вас я и не ждал.

Отобрав шестерых пластунов, хорунжий внимательно осмотрел всех и, повернувшись к поручику, сказал на прощание:

– За меня остается подхорунжий Еременко. Если что, не поминайте нас лихом, господа драгуны, – и, поглубже нахлобучив на голову кубанку, словно ящерица юркнул под покров деревьев. Вслед за ним под сенью леса растворились и остальные пластуны.

Пока австрийцы не спеша спускались по довольно крутому склону, Мирошник со своими казаками ползком, незаметно преодолев открытый участок местности, успели добраться до густого перелеска. Степан заметил мелькнувшую среди берез чёрную кубанку хорунжего.

Наблюдая в бинокль, он обнаружил, что все восемь австрийских драгун, направленных с сопки, взяв на изготовку карабины, подошли к перелеску и, недолго посовещавшись, исчезли среди деревьев.

– Приготовиться к бою, – приказал поручик, – без моей команды огня не открывать! – строго предупредил он.

Продолжая наблюдение за перелеском, Степан неожиданно для себя обнаружил выходящих из-за деревьев, как ни в чем не бывало, драгун. Правда, было их почему-то на одного меньше, всего семь. Внимательно присмотревшись, он, к своему удивлению, узнал в шагающем впереди австрийце хорунжего Мирошника.

«Ну, пластуны, дают», – обрадовался он, поняв, что казаки не только тихо, без шума, взяли в ножи дозор австрияков, но и переоделись в их форму и теперь будут пытаться вместе с попавшими в западню станичниками выскользнуть из рук противника. «Именно сейчас нам не помешала бы подмога артиллерии, – с сожалением подумал Степан, – на винтовки в таком деле надежды мало».

– Ваше благородие, батарея горных пушек и 5-й эскадрон ротмистра Бруснецова уже на подходе, – оторвал поручика от раздумий неожиданно появившийся Богданович.

– Ах, это ты! А я-то думал, что полковой командир тебя при штабе оставил, – явно обрадовался появлению своего помощника поручик.

– Хотел оставить, – смущенно ответил тот, – да я до вас обратно попросился.

– Ну и молодец, – похвалил его поручик, – так, ты говоришь, что артиллерия на подходе?

– Точно так, ваше благородие, целая батарея, через полчаса непременно будет здесь.

– Скачи к командиру батареи да поторопи его, надо как можно скорее поддержать огнем казаков, которые попали в переделку. Как только австрияки начнут стрельбу, надо будет открыть по их позициям артиллерийский огонь. Одна нога здесь, другая там. Выполняй.

– Слушаю, ваше благородие, – Богданович стремглав кинулся к лесу, вскочил на коня и вскоре исчез между деревьев.

В это время со стороны пригорка, за которым прятались пластуны, послышались три револьверных выстрела.

Степан навел туда бинокль и увидел, что мнимые драгуны на глазах противника изображают пленение попавших в западню русских. Вскоре, забрав у казаков винтовки и шашки, они, под радостные крики австрийцев, повели «пленных» к своим позициям.

Поручик посмотрел на часы.

«Неужели артиллеристы не успеют? – с тревогой глядя на дорогу, подумал он. – Ведь сколько казаков может погибнуть». И, словно в ответ на его мысли, из леса показалась лошадь, за ней прикрепленное к передку орудие. К нему подошел офицер-артиллерист и лихо представился:

– Командир батареи подпоручик Зуев. Где там у вас казаки прорываются?

– Присоединяйтесь ко мне, – подвинулся со своей наблюдательной позиции поручик, – пластуны будут прорываться по дороге между подножием высоты, занятой противником и лесом. Видите?

– Вижу!

– Когда станичники пойдут на прорыв, надо бы накрыть частым огнем первую линию окопов и командный пункт австрийцев, находящийся на самой вершине.

– Цель вижу! – кивнул подпоручик и, подозвав своего старшего фейерверкера, поставил ему боевую задачу.

Артиллеристы скрытно, не торопясь установили орудия и, зарядив их, приготовились к бою.

Пока шла подготовка батареи к открытию огня, поручик продолжал наблюдать за тем, как разворачивались события у подножия сопки. Выйдя из перелеска, «австрийские драгуны» вместе с «пленными», вместо того чтобы карабкаться вверх, направились по лощине вниз. Сначала это не вызвало у австрийцев удивления, но когда и пленные, и австрияки кинулись наперегонки к спасительному лесу, до которого оставалось метров сто, враги вдруг поняли, что русские их каким-то образом обманули, и поспешно открыли огонь.

– Огонь! – крикнул подпоручик, и орудия почти одновременно дали залп по позициям австрийцев.

– Первое и третье орудие дальше сто, остальные ближе пятьдесят, огонь, – на ходу корректировал стрельбу батареи офицер.

Второй залп был точнее. Разрывы окутали почти всю первую линию вражеских окопов. Только до НП противника снаряды почему-то не долетали.

– Первое, второе орудие, выше, десять, огонь!

Вскоре вся макушка горы окуталась всполохами разрывов. Но не остались в стороне и австрияки. Над головами драгун и артиллеристов с шорохом пронеслись снаряды и взорвались глубоко в лесу. Сшибая ветки, вокруг зацвиркали пули. Зная по себе, что австрийские шрапнели даже при близком разрыве не причиняли большого вреда, поручик все-таки поспешил отвести конников от греха подальше в глубину леса, тем паче, что над головами все чаще и чаще начали свистеть разрывные пули.

В это время к ним присоединился и хорунжий со спасенными им станичниками.

– Ну, ваше благородие, теперь я посмерть ваш должник, – воскликнул Мирошник, стаскивая с себя австрийскую форму, – по казацкому обычаю, я обязательно должен с вами побрататься…

– Еще не раз успеем на выручку друг другу прийти, – благодушно ответил Степан, – наш карпатский рейд только начался. И не меня вы должны благодарить, а артиллерийского подпоручика Зуева, который вовремя подоспел со своими орудиями.

Видя, что артиллеристы с трудом вытаскивают орудия из-под огня, Мирошник крикнул:

– За мной, станичники, – и, несмотря на усиливающийся обстрел, первый кинулся им помогать.

– Драгуны, за мной, – запоздало прокричал Степан, и вместе с казаками они быстро выкатили орудия в мертвую зону, куда не долетали вражеские снаряды.

К этому времени подоспел и драгунский эскадрон. Доложив обстановку ротмистру Бруснецову, поручик предложил до прибытия основных сил ничего не предпринимать, а лишь ограничиться беспокоящим обстрелом позиций противника из орудий. Согласившись с решением поручика, ротмистр приказал драгунам спешиться и на случай внезапного нападения австрийцев занять круговую оборону.

По прибытии к хутору драгунского полка поручик доложил командиру о бое, больше всего нахваливая удаль и смелость казаков и мастерство артиллеристов.

– И что, ваши охотники были не у дел? – удивленно воскликнул полковник.

– Постреляли малость, ваше высокоблагородие, – смущенно ответил поручик, – но мы свою главную задачу выполнили. Противника обнаружили, даже взгрели немножко. Думаю, что к утру австрияков и след простынет.

– Не будьте слишком самоуверенным, – предостерег поручика Слатин, – в военном деле раз на раз не приходится. Кто это там из пушек постреливает? – услышав канонаду, спросил недовольно он.

– Это я порекомендовал артиллеристам побеспокоить противника огнем с закрытых позиций. И для артиллеристов безопасно, и австрийцам во вред.

– Не слишком ли много, поручик, вы на себя берете, – неожиданно вскричал полковой командир, – я не позволю вам самовольства. Будьте добры исполнять приказы отсель и досель. Мне ваша самодеятельность слишком дорого обходится. Занимайтесь своими людьми и не лезьте больше не в свои дела.

Ошарашенный тоном, которым разговаривал с ним полковник, Степан автоматически произнес:

– Честь имею, – и, понурив голову, ничего не замечая вокруг, направился к расположившимся на отдых охотникам.

– Что с вами, поручик? – оторвал его от тяжелых дум ротмистр Гребенщиков, – идете и никого не замечаете вокруг.

Степан как на духу рассказал своему командиру о холодном приеме, оказанном ему полковником.

– Я так ничего и не понял, почему Михаил Николаевич отчитал меня, как юного кадета, – удрученно промолвил он, – не знаю, чем я ему не угодил?

– Может быть, это связано с посещением полка Генерального штаба полковником Брыксиным, из генерал-квартирмейстерской службы армейского корпуса? – задумчиво сказал ротмистр, – после его отъезда полковник ходил темнее чёрной тучи. Вообще-то, я по себе знаю: приезд штабного перед боем – плохая примета. После отъезда Брыксина полковой командир был необычайно раздражен, придирался к каждой мелочи. Что же такое он мог сказать нашему всегда спокойному и тактичному полковнику, что вывел его из себя. Не знаю. Даже предположить затрудняюсь. А вы не принимайте близко к сердцу его слов, потому что он наверняка сказал их в запале и, конечно же, не со зла…

Степан благодарно взглянул на ротмистра и уже спокойно произнес:

– Да я и сам не в обиде на полкового командира. Возможно, что и он кое в чем прав. Не надо было мне брать на себя командование батареей. Надо было хотя бы дождаться вас. Но тогда австрияки всех казаков бы у меня на глазах положили, – отчаянно воскликнул он, – и я бы никогда себе этого не простил. Что же мне теперь после такого командирского нагоняя делать? Действовать лишь отсель-досель?

– А вот это вы зря! – назидательно промолвил Гребенщиков, – для начальника охотников при каждом случае ждать указаний сверху непозволительно. В разведке, как нигде, нужна самостоятельность и решительность в принятии решения. Не хочу критиковать командира, но в данной обстановке вы приняли единственно верное решение! Я бы на вашем месте поступил бы точно так же.

– Спасибо за поддержку, господин ротмистр, – искренне поблагодарил командира Степан, – но меня сейчас больше всего удручает неприязнь полкового командира…

– Не думайте об этом. По прибытии в Гупалы полковник Слатин дал мне понять, что по-прежнему доверяет вам и надеется на вашу привязанность к полку. Он поручил мне передать вам приказ: совершить ночной рейд в обход хутора, с тем чтобы разведать обстановку в районе моста через Припять. Он полагает, что противник после отвода войск из этого района попытается взорвать мост, с тем чтобы не дать нам возможности преследовать отступающих.

– Спасибо за доверие, – радостно воскликнул поручик и, попрощавшись с ротмистром, направился к биваку охотников.

Навстречу ему попался Богданович, который нёс аппетитно пахнущую гречневую кашу.

– А я вас, ваше благородие, ищу. Вот каша поспела, – он протянул поручику миску, доверху наполненную ароматной кашей, откуда торчали кусок мяса и деревянная ложка.

– Вот здесь и можно присесть, – указал младший унтер-офицер на застеленное попоной седло.

– Спасибо, браток, – умилился заботе расторопного драгуна Степан, – без тебя я бы уже давно отощал, – добавил он, торопливо пережевывая разваристую гречку, обильно сдобренную салом.

– Да вы в не торопитесь, ваше благородие, – многозначительно промолвил Богданович, – я слышал, что сегодня мы заночуем в лесу…

– А что ты еще слышал, – доедая остатки каши, неожиданно спросил поручик, – что говорят о залетном штабном, который накануне наведывался в наш полк.

– А-а, вы об нем, – нехотя начал унтер-офицер, – так он, это… – он замялся.

– Ну, не тяни ты кота за хвост, говори! – потребовал раздраженно поручик.

– Так, он, это, об вас с полковым командиром разговор вел…

– Обо мне? – удивился Степан, – откуда ты знаешь?

– Так, это… После доклада о нашем рейде в Гупалы полковник облобызал меня и на радостях посулил пожаловать крест Святого Егория! Вот! А потом он услал меня с реляцией до штаба дивизии. Там меня сразу же отправили к полковнику из корпусной разведки. Не помню фамилию. Кажись, Брынкин или Бричкин…

– Брыксин, наверное.

– Верно, ваше благородие, Брыксин! Так энтот полковник пытал меня, пытал, пока я не поведал ему головную вашу задумку. Как мы австрияков тех до смерти напужали. Начальник разулыбался и говорит, что такого офицера непременно надо к генеральной квартире приписать. Вместе поскакали до полка. А после разговора со штабным командир, незнамо почему, накричал на меня и отправил догонять вас. Вот и все.

– Может быть, полковник говорил не о генеральной квартире, а о генерал-квартирмейстерской службе? – уточнил поручик.

– Ваша правда, – сразу же согласился Богданович, – об энтой службе он и сказал. Только я выговорить как следует не сумел.

– Ну, что же, все постепенно проясняется, – промолвил задумчиво Степан, – видно, полковник и в самом деле приезжал сватать меня в генерал-квартирмейстерскую службу. А полковой командир подумал, наверное, что кто-то свыше обо мне хлопочет, вот и сорвался…

– А вы, ваше благородие, не ходите в эту едреную службу. Уж больно мы все к вам привыкшие. Пришлют заместо вас какого-никакого офицера, и нахлебаемся мы тогда лиха, – мрачно проворчал Богданович и вопросительно взглянул на поручика.

– Не журись, драгун, никуда я от вас не денусь, – заверил его поручик. – Передай Воропаеву и Забелину, чтобы к полуночи все были готовы к рейду в район Припяти. По тылам противника нам надо будет к утру добраться до моста и независимо от обстановки постараться сохранить его в целости до прихода основных сил.

Вена. Лагерь военнопленных. Ноябрь 1914 года

Поручик Степан Пашков пришел в сознание от нестерпимой боли в ноге и душераздирающего скрипа телеги. Когда он открыл глаза, то к своему ужасу увидел, как санитар в австрийской форме выколупывает червей из его загноившейся, распухшей передней части бедра. Сделав свое дело, он тут же вылил в рану ядовито-желтое содержимое пузырька. От непереносимой боли в глазах Степана словно засверкали искры, и он сразу же провалился в черную бездну небытия. Он не помнил, сколько прошло времени, прежде чем он вновь пришел в себя. Вокруг было темно, тепло и тихо.

«Словно в раю», – подумал поручик, пытаясь повернуться на другой бок, но тут же почувствовал острую боль в бедре, а прислушавшись, уловил чуть слышное похрапывание невидимых соседей.

– Воды, – с трудом разомкнув пересохшие губы, прохрипел Степан, чувствуя, что помирает от жажды.

– Ну слава тебе Господи! – обрадованно воскликнул кто-то рядом, и вскоре поручик почувствовал, что к его губам поднесли кружку.

Пил он долго. Сначала большими глотками, стараясь побыстрее насытить требовательную утробу живительной водой, потом глотки стали все меньше и меньше, и он отстранил от себя кружку, которую подхватил все тот же невидимый в темноте человек.

– Благодарю вас! – прохрипел Степан.

– А мы думали, что вы так и не придете в себя, – шепотом, чтобы не разбудить товарищей, промолвил незнакомец. – Давайте знакомиться. Я штабс-капитан Коваленко…

– А где я нахожусь?

– К сожалению, ничего хорошего я вам сказать не могу, – прошептал офицер, – вы находитесь в венском лагере военнопленных, проще говоря – в плену у австрияков!

Ошарашенный услышанным, Степан несколько минут молчал, собирая разлетевшиеся от страшных слов мысли и уже окончательно приходя в себя.

– Поручик Пашков, – запоздало представился он, – начальник отряда охотников.

– Как же вас угораздило австриякам в плен попасть? – после небольшой паузы спросил штабс-капитан.

– Последнее, что я помню, это грохот разорвавшегося рядом снаряда, – начал свой трагический рассказ поручик. – Австрийцы, видя стойкость моих драгун, обороняющих до подхода основных сил стратегически важный мост и единственную дорогу в горах, пустили в ход тяжелую артиллерию, и все наши окопы были разрушены на второй час боя. Больше половины отряда оказались засыпанными землей или контуженными, но несмотря на это, собрав все оставшиеся силы, мы держались еще почти час, отбивая атаки австрийцев. Следующий артналет был еще более продолжительным и губительным для меня…

– Остальное, если пожелаете, расскажете днем, – предложил, позевывая, штабс-капитан, – времени поговорить у нас еще будет достаточно. До утра еще можно немного вздремнуть.

За разговорами и переживаниями боль утихла, ушла на второй план, и Степан, смежив глаза, постарался уснуть. Но обуревающие все его страдающее существо мысли не давали заснуть. Только перед самым рассветом ему приснился чудный сон. Словно он идет под венец со своей любимой Анечкой, а неизвестно откуда взявшийся санитар-австриец зачем-то перегородил им дорогу в храм, а затем вылил им под ноги целую склянку йода…

Этот острый, неприятный запах он почувствовал так явственно, что тут же проснулся. На соседней кровати сидел худой, изможденный человек и мазал йодом израненные осколками руки.

– А-а, проснулись, – удовлетворенно промолвил сосед, – давайте теперь знакомиться при свете, – добавил он, закончив перебинтовывать руки.

– Спасибо, что не дали мне умереть от жажды, – еще раз поблагодарил офицера Степан.

Помещение, в котором помещались четыре кровати, было темным и неприветливым. Отовсюду пахло хлоркой и йодом. По стенам беззастенчиво ползали настоящие «прусаки».

Офицеры, завидев ожившего Степана, сразу же направились к нему, искренне поздравили с «прибытием на этот свет» и тут же засыпали вопросами: кто? откуда? куда? – Представились сами.

От штабс-капитана Коваленко Степан узнал, что их образцовый офицерский лагерь военнопленных располагается недалеко от Вены, что комендант – германский майор фон Трахтенберг, а большую часть охраны составляют немцы. Майор призван из запаса и, наверное, поэтому от него всегда попахивало нафталином.

Увидел на общелагерном построении костлявую рослую фигуру старика-коменданта, стан которого облегал старинного покроя кирасирский мундир, перехваченный широким поясом, к которому был прикреплен длинный, волочащийся по земле палаш. Обут он был в высокие ботфорты с раструбами и с огромными зубчатыми шпорами, а на голове торжественно сияла серебряная каска с конским хвостом, Степан подумал, что он чем-то похож на пушкинского Скупого рыцаря.

Лагерь находился на территории какого-то средневекового полуразрушенного замка, на просторном дворе которого разместились 12 дощатых двухэтажных бараков – деревянных «коробок» с плоскими крышами. Офицеры жили по четыре человека в небольших комнатушках. Кругом лагерь обнесен двумя деревянными заборами из колючей проволоки. У заборов снаружи и внутри – парные часовые. Эти легкие, дачной постройки, бараки, по словам соседа, в жару накалялись от солнца, так что иногда было трудно дышать, а в пасмурные дни совершенно не держали тепла. Наверное, немцы строили эти бараки, тоже рассчитывая на скорое окончание войны…

Однажды, гуляя по нижнему коридору, где помещалась охрана, офицеры, свободно разгуливающие по лагерю, стали невольными слушателями «вдохновенной» речи коменданта к своим германским воинам:

– При малейшем неповиновении этих русских варваров, – он указал на офицеров, – вы, как честные патриоты-немцы, без всякого сожаления должны их расстрелять, ибо они были и есть враги наши!

Что это не было пустой болтовней, Степан вскоре убедился.

Однажды, после поверки, на дворе комендатуры проходило новое распределение пленных по комнатам. Кто-то из молодых офицеров не стал сразу в группу, куда он был назначен, а переходил из одной группы в другую, желая попасть в комнату со своими однополчанами. Заметив это издали, майор стал по-немецки кричать на этого офицера, чтобы он стал в строй. Тот, не понимая по-немецки, продолжал ходить.

Тогда майор громко скомандовал:

– Wache![25]

Во двор вбежал караул. Майор скомандовал:

– Приготовиться к открытию огня!

Караул взял оружие на изготовку и клацнул затворами…

Старший в лагере полковник Русланов приказал офицеру скорее стать на свое место. Только тогда немец отпустил караул.

Майор любил поиздеваться над пленными, иногда довольно зло. Однажды фон Трахтенберг пригласил в лагерь офицеров немецкой пехотной бригады, командир которой, очевидно, был его приятелем. После обеда, т. е. в необычное для поверки время, раздалась команда:

– Строиться на проверку!

По коридорам забегали фельдфебели, громко призывая военнопленных скорее выходить на двор.

Встревоженные внезапной проверкой, офицеры вышли на плац и построились как обычно.

Раздалась команда:

– Achtung![26]

Открылись ворота замка, и во двор, во главе со «скупым рыцарем», вошла толпа немецких офицеров, весело и непринужденно болтающих и курящих сигары, которые делали вид, что не замечали пленных русских офицеров.

– Вот это, господа, мой зверинец! – вдруг услышал Степан полную сарказма фразу коменданта.

Впереди стоящие, услышав эту фразу, начали громко передавать ее всем непонимающим по-немецки. Пленные офицеры возмутились, громко выражая свое возмущение:

– Это бессовестно!

– Вы не джентльмен!

– Вы сами зверь!

– Вы нарушаете международный закон о пленных! – и устремились прямо к коменданту. Майор пытался что-то возражать, но ему не дали говорить.

Пленные, оставив строй, смешались с немецкими офицерами. Видя это, майор не на шутку перепугался. Видно, велик был конфуз перед гостями, что он даже забыл вызвать для порядка караул.

Штаб-офицеры, сейчас же составив жалобу инспектору лагерей военнопленных на незаконные действия коменданта, тут же вручили ему эту бумагу.

Но сколько бы мы жалоб и претензий ни заявляли, ни одна из них не была удовлетворена, хотя в лагерь частенько наведывались делегации Красного Креста, сопровождавшие разных высокопоставленных особ. Позже Степан узнал, что этот ближайший к Вене лагерь военнопленных был образцово-показательным. Сюда возили делегации Красного Креста и других международных организаций, чтобы показать всему миру, что Германия соблюдает все международные законы и обязательства. Понятно, что с такими военнопленными и в таких условиях контроля немцы старались обходиться относительно «аккуратно», однако все же не могли удержаться от репрессивных выходок.

Совсем другой режим был в бараках, где под неусыпным контролем охранников находились так называемые «репрессированные» пленные офицеры, которые ранее пытались совершить побег или нарушали лагерный порядок.

Однажды в 4 часа утра по тревоге был поднят весь лагерь. Немецкие фельдфебели и караульные с криком и ругательствами выгнали пленных на плац чуть ли не прямо с постели, не дав даже одеться. Как раз в это время шел проливной дождь. Некоторые офицеры, не успев одеться, укрылись от дождя одеялами или скатертями. А дождь лил и лил как из ведра! Все промокли до костей. Наконец, через час немцы окончили свою поверку, и комендант лагеря объявил:

– Из лагеря бежали два офицера: штабс-капитан Маслов и поручик Рогачев, которые прибыли накануне с очередной группой пленных. Пока бежавшие офицеры не будут пойманы, все военнопленные лагеря арестованы и должны безотлучно быть в своих комнатах, запрещается даже выглядывать в окна. Предупреждаю! В нарушителей сего приказа часовые будут стрелять.

Угроза стрелять в выглядывающих из окон была буквально исполнена наружным часовым у барака, где находились Степан и еще три офицера. В комнатушке было душно, и когда штабс-капитан Коваленко отворил окно, – грянул выстрел. Пуля просвистела на волосок от его головы, ударившись в потолок.

Только через неделю комендант отменил «строгий режим», и в лагере все стало, как прежде.

– Беглецы как в воду канули, – с неприкрытым восторгом в голосе сказал штабс-капитан.

И тогда в голове Степана зародилась назойливая мысль – бежать! Но уже наступали холода, и необходимо было запастись не только продуктами, но и одеждой. Узнав о его намерении, офицеры, находящиеся с ним в одной комнате, пытались отговорить его, надеясь на обмен пленными, весть о котором после приезда сотрудников Красного Креста в последнее время витала в воздухе. Но Степан был тверд в своем намерении, тем более, что своевременно обработанная рана на бедре затягивалась и позволяла ходить. Видя его решимость, соседи по комнате снабдили его одеждой и продуктами.

Пока шло накопление ресурса для побега, Степан присматривался к охране. Смена караула производилась в одно и то же время, четко по часам. Но во время службы немцы, чтобы скоротать время, занимались подсчетом «галок» и игрой в кости.

Однажды в сумерки, когда до вечерней поверки оставалось еще более трех часов, Степан собрал все свои вещи и продукты в мешок и, воспользовавшись тем, что часовые на воротах увлеклись игрой в кости, проскользнул мимо них, укрывшись за крестьянской повозкой, груженной сеном. Незамеченным он добрался до ближайшего леса. Зная о жестоких нравах австрийских бюргеров, Степан шел только по ночам, отлеживаясь днем в рощах и балках, вдали от селян.

Хлеба и сухарей Степану хватило суток на трое. Потом он питался тем, что находил в лесу – ягодами да грибами…

Прошла неделя, а пути домой, казалось, не было конца. От постоянного недоедания и длительных пеших переходов по лесам и буеракам воспалилась еще не совсем затянувшаяся рана. Ночные переходы становились все короче и короче. Иногда в минуты отчаяния в голову забредала мысль о том, что он не дойдет до своих. Степан всячески отгонял эту навязчивую мысль, помня, что его ждет отец и горячо любимая Аннушка.

И когда стало совсем плохо и он уже не мог пошевелить раненой ногой, Степан вспомнил свою кадетскую зимнюю прогулку, когда, попав в метель, оказался один на один с непогодой и в этой смертельной борьбе стал победителем. Тогда он – еще мальчишка – смог заставить себя идти, а кое-где и ползти по глубокому снегу, а чтобы товарищи побыстрее его нашли, во все горло орал ноктюрн Серебристая даль. По голосу и нашел его перший друг Терентий, который уверенно вывел его к ожидавшим его товарищам.

Вот и теперь, когда, казалось уже не было сил идти, Степан громко запел:

И на душе стало сразу же легче, а ноги, казалось, превозмогая боль, пошли сами. Но движение это было недолгим, до первой речушки, которую ему с трудом удалось преодолеть. Обсыхая на ветру, Степан застудил рану и теперь, чтобы день не застал его на открытой местности, из последних сил полз до ближайшего лесочка несколько сот метров.

Забравшись в саму глушь леса, Степан туго перевязал остатками бинта рану и, свернувшись под разлапистым дубом калачиком, накрылся мешком и устало забылся.

– Pan oficer potrzebuje pomocy?[27] – сквозь дрему услышал поручик польскую речь.

Прежде чем сбросить с себя мешок, он нащупал в кармане остро заточенную металлическую полосу, которую использовал вместо ножа, решив пустить в ход это его единственное оружие, если перед ним вдруг окажется враг.

Но уже одно то, что незнакомец заговорил с ним не на немецком языке, говорило о том, что это не австриец.

Сбросив с себя мешок, Степан увидел перед собой рослого крепыша с измазанным сажей лицом, с пышными русыми усами и клинообразной бородкой. За плечами у него видна была вязанка дров, за пояс был заткнут гуцульский топор. Незнакомец смотрел на него с явным сочувствием. Чтобы не смотреть на него снизу вверх, поручик решил подняться, но лишь только чуть оперся на раненую ногу, как тут же жгучая боль пронзила все его тело и он, кусая губы в кровь, чтобы не застонать, смог только сесть.

– Пан не може ходить, – догадался незнакомец. – У мэнэ хата в лесу, можу помочь.

– Кто вы? – с трудом разомкнул запекшиеся губы поручик.

– Демитрий Сидор, православный русин з Карпат.

– Я русский офицер Степан Пашков, – прохрипел поручик, – бежал из австрийского плена…

Он снова сделал попытку подняться, но от нестерпимой боли потерял сознание.

Очнулся Степан, когда из подслеповатого окошечка в глаза ударил яркий солнечный лучик. К своему великому удивлению, он лежал не на сырой земле под дубом, а на самой настоящей широченной кровати под цветастым лоскутным одеялом в чисто выбеленной комнатушке, большую часть которой занимала русская печка, на меловых боках которой красовались сказочные птицы и цветы необычайной красоты. Завороженный необычным превращением, он не сразу вспомнил про неожиданно появившегося лесовика, а главное, не почувствовал острой боли, от которой впал в небытие.

Засунув под одеяло руку, Степан осторожно ощупал бедро. Раненая нога была кем-то туго перебинтована и при шевелении уже не вызывала невыносимой боли.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил он.

Дверь отворилась, и он увидел на пороге юное создание в цветастом сарафане с необычно повязанным на русой головке цветастым же платком.

– Что пану надобно? – спросило милое создание, с любопытством разглядывая неожиданного гостя.

– Воды, – прохрипел Степан.

– Отче велел вам отвар пить, – сказала девочка, поднося ко рту керамическую кружку.

В нос сразу же ударила довольно резкая, необычная смесь запахов дегтя и лаванды.

Степан отпил несколько глотков.

Теплое питье было чуть сладковатым, но приятным на вкус. И он большими глотками выпил все, что было в кружке.

Отвар приятным теплом разошелся по всему телу, нагоняя дрему. Прежде чем закрыть глаза, Степан взглянул на девочку, с любопытством рассматривающую его.

– Благодарю, – уже более окрепшим голосом промолвил поручик. – Кто ты, милое создание? – спросил он.

– Дщерь отче мого Димитрия Сидора – София! – улыбнулась она, и на щеках ее появились милые ямочки, а в глазах недетская печаль.

Степан неоднократно слышал от офицеров о том, что австро-венгерские власти с самого начала войны начали открытый террор в форме откровенного геноцида против своих подданных – русин, заподозренных в русофильстве. С этой целью даже была создана сеть концлагерей, где содержались наиболее активные сторонники единства с Россией, в которых отбывали наказание в том числе женщины и дети.

И в голову сразу же пришла тревожная мысль о том, что за укрывательство русского офицера вся семья Димитрия Сидора может заплатить своей свободой и возможно жизнью. И вот эта девочка, которая, наверное, и не догадывается о нависшей над семьей угрозе, может так же, как и ее родители, по его вине оказаться в концлагере. Эта мысль не давала покоя Степану до тех пор, пока он не решил этой же ночью непременно покинуть гостеприимных хозяев, чтобы не подвести их «под монастырь».

Первым делом он захотел встать на ноги. Но сколько ни пытался, у него ничего не получалось. Раненая нога была перебинтована так плотно, что он, как ни пытался, так и не смог ее согнуть в колене.

Любопытная София, занимаясь в соседней комнате по хозяйству, то и дело заглядывала в спальню. Заметив безуспешную попытку русского офицера встать, она вошла к нему и, поставив руки в боки, по-детски непосредственно выговорила ему:

– Отче ни казал пану ставати! Ни сшезць виздровець?

– Я рад бы выздороветь в вашем гостеприимном доме, милая София, да не хочу навредить твоему отцу.

– Мати покучила з отче, но отче подведзал помочь!

– Вот видишь, и мати против моего сидения у вас была, – настаивал на своем поручик.

– Мати мэнэ подведзала помочь, – улыбнулась София, но в глазах ее по-прежнему гнездилась недетская печаль.

Чтобы развеселить девочку, Степан, опершись о спинку кровати, глубоко вздохнул и чуть хрипловатым голосом запел:

– Добра! – промолвила, словно пропела, София, глядя по-детски восхищенными глазами на русского офицера.

– Пану офицеру уже лучше! – удовлетворенно воскликнул Димитрий, заходя в комнату, – дщерь моя София все сделала, как я велел?

– Да, отче, – промолвила девочка и тут же испуганной птахой выпорхнула из спальни.

– Благодарю вас, Димитрий, за доброту и ласку, – обратился к хозяину поручик, – но я не хочу быть для вашей семьи постоянной угрозой, потому что прекрасно знаю – австрийцы не жалуют тех, кто помогает русским!

– Мы с вами одной крови! – глухим от волнения голосом промолвил русин, – ваша радость – наша радость, ваша беда – наша беда! Кто, как не мы должны помогать нашим русским братьям в годину божьих испытаний!

– Еще раз благодарю вас за понимание и милосердие, но моя офицерская честь не позволяет в это трудное для России время пользоваться вашим гостеприимством!

– Но вы должны хотя бы несколько дней отлежаться в тепле, восстановить силы, – возразил радушный хозяин, – в ближайшее время здесь вам ничто не угрожает. Торгаши приедут за углем лишь через месяц, а больше никто в эти края накануне зимы не заезжает.

– Я боюсь не за себя, а за вас, – сказал Степан, мысленно соглашаясь с доводами Димитрия, – но как долго мне предстоит лечиться?

– Лишнего дня я вас держать и не буду, – обещал хозяин, – но как только вы окрепнете и сможете самостоятельно ходить, я по чернотропу отвезу вас к речке, по которой проходит фронт. К слову сказать, моя супруга – травница и не хуже лекаря ведает лекарственной силой настоев. Она быстро поставит вас на ноги! Я по дороге подстрелил несколько зайцев, так что на обед будет зайчатина. А пока отдыхайте.

Он закрыл на оконцах шторки, и в комнатушке сразу же возник сонный полумрак.

«Наверное, травянистый настой начинает действовать», – подумал Степан, у которого глаза закрывались сами и он тут же провалился во всеохватывающее объятие сна.

Интенсивное лечение хозяйки-знахарки, усиленное питание и отдых вскоре дали свои положительные результаты. Через неделю Димитрий снял с бедра последнюю повязку и, став недалеко от кровати, повелительно произнес:

– Вставайте, паныч! Идите ко мне.

Степан поставил на пол здоровую ногу, затем осторожно опустил с кровати раненую, острой боли не чувствовалось, и он резко встал на обе ноги.

Тело пронзила резкая боль, но поручик скрепя зубами выдержал ее и даже попытался сделать первый шаг навстречу хозяину, который покачивая головой сочувственно смотрел на него.

Боль усилилась, но была терпимой, и Степан, сделав второй шаг, покачнулся от напряжения и тут же попал в руки Димитрия.

– Ничего, пан, – промолвил хозяин, – главное, сделать первые шаги.

Боль понемногу утихла, и поручик, сделав несколько шагов до кровати, обессиленно плюхнулся на перину.

К вечеру он смог самостоятельно выйти во двор и впервые за неделю полной грудью вдохнул живительный лесной воздух, пахнущий опавшей листвой и первыми ночными заморозками.

– Паныч, завтра я собираюсь отправить первую партию древесного угля заказчику, – объявил за ужином Димитрий, – если у вас достаточно сил, чтобы выдержать эту поездку, то я могу доставить вас до самой речки, за которой стоят русские войска. А там как бог даст.

– А как далеко до фронта?

– Километров с полсотни будет!

– Я готов! – решительно сказал поручик вставая.

Ранним утром, когда хозяйка и малышка еще смотрели сны, Димитрий вывел из сарая коня и неторопливо, по-хозяйски запряг в телегу, которая была доверху нагружена мешками с древесным углем.

– На всякий случай возьмите, пан, собойку, – передал хозяин Степану холщовый мешочек, – здесь шмат сала и полкаравая хлеба.

– Благодарю, дорогой Димитрий, за все, что вы для меня сделали. Ввек не забуду!

Заметив недоуменный взгляд русского офицера, брошенный на полную телегу, где оставалось место только для возницы, хозяин загадочно промолвил:

– Я устроил такое место, что никто на свете вас даже при самом тщательном досмотре не найдет. Вот здесь под углем!

Он тут же скинул с воза несколько мешков, и Степан увидел застланную соломой нишу, отделенную деревянными дугами от остальных мешков с углем.

– Да это просто царское ложе! – воскликнул он, залезая с помощью хозяина на дно телеги и удобно там устраиваясь.

Димитрий закидал нишу мешками и крепко-накрепко перевязал веревками.

Вскоре телега скрипнула и, постепенно набирая скорость, двинулась в сторону фронта.

Под скрип колес Степан задремал и ему приснился страшный сон, будто бы он несется на своем коне через самые сложные препятствия конкура. Вот он преодолевает «лестницу», еще несколько препятствий, и чувствует, что конь его начинает уставать, но, несмотря на это, перед кустарниковым забором он резко давит шпорами в подбрюшье, обиженный таким отношением к себе, конь взвивается вверх, и Степан, не удержавшись, летит в яму, заполненную водой. Явственно слышит плеск и грохот, и просыпается. Вокруг и в самом деле слышны близкие и дальние разрывы снарядов. Потом слышит свист, и он снова летит вверх тормашками.

Все, что произошло после, он помнит словно во сне.

Смутно видит, что лежит на краю воронки, в которую медленно стекает из близлежащего ручья вода. К нему подходит Димитрий и что-то возбужденно говорит, показывая на развороченную телегу и лошадь со вспоротым брюхом, из которого толчками вытекает кровь, соединяясь с ручейком, она окрашивает его в кроваво-красный цвет – и все это медленно стекает в воронку. Он ничего не слышит, кроме незатихающего резкого звона.

Видит склонившегося над ним русского офицера, который что-то у него спрашивает. Но он по-прежнему ничего не слышит, но смутно видит, как офицер отдает Димитрию свою клячу и пересаживается на рослого кавалерийского коня, которого держит за повод застывшая рука посеченного в кавалерийской рубке немецкого офицера-гусара. Крикнув что-то ободряющее, кавалерист поскакал догонять своих конников, спешащих явно на Запад.

Видит, как Димитрий ремонтирует телегу, запрягает в нее клячу, и тогда в глубине его сознания мелькает мысль: «Неужели человек, спасший меня от гибели, меня бросит?»

Словно отвечая на мысленный вопрос русского офицера, Димитрий берет Степана, как ребенка, на руки и укладывает на еще теплое место в телеге, где он еще совсем недавно видел вещий сон.

Умиротворенно заскрипели колеса, но Степану уже не хотелось спать, он силился хоть что-то вспомнить из прошлой жизни, но кроме Димитрия и офицера-кавалериста, отдавшего ему свою клячу, он никого не помнил. Звон в ушах чуть притих, но вместо этого разболелась голова. Тупая боль выносила напрочь все мысли, и, не выдержав борьбы с этой все расширяющейся болью, мозг отключил сознание.

Львов – Петроград. Ноябрь – декабрь 1914 года

После захвата Львова русскими войсками в городе многое изменилось. Уже в сентябре на многих купеческих лавках и заведениях, взамен австро-немецких, появились русские вывески. Все парикмахерские вывесили над своими «салонами» надписи – «Центральная парикмахерская», а лавочники сподобились разукрасить свои магазины вывесками «Первейший» и даже «Наипервейший». Таким образом, во Львове все парикмахерские стали центральными, а лавки первейшими.

Переводы на русский язык различных объявлений и рекламных плакатов, которые публиковались во Львове, нередко перепечатывались русской прессой как курьезы для потехи своих читателей. Так, прославилось объявление одного из кинотеатров, где название фильма «Wszystko za korone» («Все за корону») было переведено как «Все за крону», то есть «30 копеек» (австрийская денежная единица крона, по-польски – korona, равнялась по курсу 30 копейкам).

Единственное нововведение, которое не прижилось во Львове, – это перевод часов на петроградское время. Львовяне не собирались вставать на час раньше, продолжая, как и прежде, пробуждаться ото сна в привычное для них время, так что в утренние часы улицы города были пустынными.

Только к полудню открывались лавки и присутственные места, движение на улицах оживлялось. На бульварах появлялись по-европейски нарядно одетые красавицы польки с элегантными мужчинами в гражданской одежде, но чаще с русскими офицерами под руку.

Лишь с наступлением сумерек улицы опять пустели, а в темноте было трудно даже различить их очертания, потому что из соображений экономии в 9 часов вечера гасли все фонари, за исключением проспектов.

Еще раз оживлялись улицы около 10 часов вечера. Это возвращались домой посетители кафе и ресторанов, а также публика из театра в Городском казино, а также из театра «Casino de Paris», чтобы успеть к дверям своих домов до наступления комендантского часа. Несмотря на введение по ночам пропусков, многочисленных военных патрулей и близость фронта, в городе почти не чувствовалось военное положение. Все вокруг дышало размеренной мирной жизнью. Только частые военно-санитарные поезда, увозящие в глубокий тыл из городских военных лазаретов израненных в боях солдат и офицеров, да перегруженные солдатами и офицерами трамваи, курсирующие почти круглые сутки, говорили о том, что русская армия в Галиции надолго. Только высшее командование знало о том, что, пытаясь выйти из горных теснин и узких ущелий на оперативный простор Закарпатья, армейские корпуса надолго застряли в горах. И что теперь все во многом будет зависеть от успехов русских войск в Восточной Пруссии.

В конце октября Военно-санитарный поезд № 163, носящий имя великой княгини Ольги Александровны, прибыл во Львов. Для встречи родной сестры императора в парадных залах главного вокзала собрались представители Общедворянской организации и приглашенные на торжество представители Красного Креста, всех военных и гражданских властей во главе с военным генерал-губернатором Галицийской области графом Бобринским, который от имени всех присутствующих поблагодарил великую княгиню за великую милость – посещение города и ее огромный вклад в дело оздоровления страждущих воинов. Затем состоялось торжественное молебствие. После этого Ольга Александровна пригласила делегацию львовян посетить военно-санитарный поезд своего имени, состоящий из десятка окрашенных белой краской вагонов с красными крестами. Кроме вагонов с койками для раненых, в состав поезда входили вагон-перевязочная, вагон-операционная, вагон-кухня, приспособленный для одновременного приготовления пищи для пятисот человек, вагоны для персонала, цейхгауз.

Анна, которая все время, с момента прибытия поезда на вокзал, была рядом с сестрой Ольгой, теперь с упоением рассказывала гостям о современном оборудовании санитарных вагонов.

– Здесь у нас оборудованная по последнему слову медицинской науки операционная, – с гордостью указала она на просторный салон, с огромным фонарем над покрытом белой клеенкой столом, и рядами стеклянных шкафов с самыми необходимыми инструментами.

– А к чему же здесь пилы? – с искренним удивлением спросил один из гостей, указывая на холодно блестевшие операционные орудия самых разных размеров, занимающих целый шкаф.

– А это для того, чтобы лечить раненых от гангрены, – уклончиво ответила сестра Ольга, уловив во взгляде Анны некоторое замешательство.

– Да, это самое радикальное средство от гангрены, – уверенно промолвила Анна, приглашая гостей следовать за ней дальше.

Обходя вагоны, генерал-губернатор беседовал с персоналом поезда, а затем сфотографировался в общей группе. В окружении скромно одетых в серые платья и белые передники сестер Ольги и Анны генерал в своей адъютантской форме с боевыми и служивыми наградами на груди получился на фотографии особенно блестяще.

Несмотря на стремление Ольги Александровны поскорее попасть в Проскурово, где после крупной операции скопилось огромное количество раненых, великой княгине пришлось уступить просьбе генерал-губернатора и посетить ряд достопримечательностей города, а также организованные государыней императрицей подвижные склады и центральный склад во Львове, предназначенные для снабжения госпиталей и лазаретов бельем и другими предметами. Там же сестра императора наблюдала работу питательного пункта при подвижном складе, когда за несколько часов во время остановки поезда пункт накормил эшелон в 800 человек.

Наконец, после званого обеда, устроенного в здании ратуши для персонала военно-санитарного поезда, на котором были провозглашены тосты за победу русского оружия и скорейший захват Берлина и Вены, за здоровье страждущих русских воинов, и быстрого прощания на вокзале, краснокрестный эшелон направился по своему основному назначению, в Проскурово.

Анна прекрасно понимала нетерпение, с которым сестра Ольга ждала прибытия поезда в этот небольшой польский городишко. Она сама не могла дождаться момента, когда окажется там. Ведь в Проскурово, после кровопролитных боев в Карпатах, стояли на отдыхе Ахтырский гусарский полк, где воевал ее суженый, там же проходил службу и тайный жених великой княгини ротмистр Куликовский. Чем ближе подходил поезд к заветной станции, тем учащённей билось сердечко сестры Анны, тем явственней проступал румянец на лице сестры Ольги.

Несмотря на близость фронта, командир Ахтырских гусар полковник Кулжинский, первым узнав о том, что в санитарном поезде прибывает Шеф полка, великая княгиня Ольга Александровна, устроил на вокзале торжественную встречу. Прибывший поезд встретил самым бравурным тушем полковой оркестр. К подножке вагона Её Высочества была постлана ковровая дорожка, которая вынималась из обоза лишь в самых торжественных случаях. При появлении Ольги Александровны, скромно одетой в серенькое платье сестры милосердия, оркестр заиграл «Боже Царя храни…», и все, находящиеся на станции солдаты и офицеры 1-го эскадрона 12-го Её Высочества великой княгини Ольги Александровны полка, самозабвенно подхватили слова российского гимна.

При сошествии Ольги Александровны на перрон прозвучала команда полкового командира:

– Смир-р-но-о! На кра-ул! Шашки вон! – Лермонт четким строевым шагом приблизился к Шефу полка и коротко доложил:

– Ваше Императорское Высочество, Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Вашего Императорского Высочества полк после выполнения боевой задачи находится на отдыхе.

Вместо ответа великая княгиня подала полковнику руку, тот, став на одно колено, ее самозабвенно поцеловал.

– Я рада приветствовать вас, Сергей Николаевич, а в вашем лице всех офицеров и нижних чинов гусарского Ахтырского полка! Я наслышана о ваших боевых успехах и искренне рада, что вы с честью оправдываете мой девиз «Быть, а не казаться»!

– Ур-р-а-а! Матушке нашей, Ольге Александровне, – провозгласил полковой командир, и звонкое, многоголосое «Ура!» волнами прокатилось сначала по перрону, а затем по станционной площади, где были построены 2-й, 3-й и 4-й эскадроны.

– Вы чем-то озабочены, Ваше Высочество? – заметив на лице великой княгини легкую грусть вместо радости от встречи с подшефным полком.

– В этот радостный для меня день я, увидев вас, вспомнила о прекрасном отце-командире ахтырцев, вашем предшественнике полковнике Николае Васильевиче Трингам, погибшем в бою. До сих пор не могу привыкнуть к потерям дорогих мне людей.

– Мы все под Богом ходим, Ваше Высочество, – философски заметил полковой командир и, перейдя на официальный тон, предложил:

– От имени офицерского собрания полка я приглашаю Вас и весь персонал поезда на торжественный ужин, посвященный чествованию Георгиевских кавалеров, награжденных за героизм, проявленный в Карпатах, – объявил полковник, еще раз приложившись к ручке сиятельного и прелестного Шефа полка.

– Я обязательно буду на вашем торжественном ужине, но, как вы сами понимаете, сейчас я должна сделать необходимые распоряжения. У меня уже побывал представитель «Красного Креста», который торопит с отправкой раненых. После организации обязательных медико-санитарных работ я обязательно подниму тост за славных гусар – ахтырцев, – приняла приглашение великая княгиня, – а что, бои в Карпатах и в самом деле были тяжелыми? Большие потери? – неожиданно спросила она.

Видя, что полковник несколько замялся, отвел от нее взгляд, Ольга Александровна требовательно произнесла:

– Хотя бы о положении в своем подшефном полку, Сергей Николаевич, я могу знать?

– Потери небывалые, Ваше Высочество, – с горечью в голосе промолвил Кулжинский, – за время боев в Галиции и в Карпатах наш гусарский полк потерял до сотни человек убитыми и ранеными…

– А как офицеры? – невольно вырвалось у великой княгини.

– Из тех, кого вы знаете лично, погиб командир 4-го эскадрона ротмистр Панаев…

– Как, Борис Аркадьевич погиб? – удивленно воскликнула Ольга Александровна.

– Да, Ваше Высочество!

– Какой ужас, – воскликнула великая княгиня, но тут же взяв себя в руки, уже спокойно промолвила: – Расскажите мне, как это было.

– Австрийская кавалерийская бригада заняла прочную оборону, и для выполнения боевой задачи, поставленной командованием, в атаку были брошены два эскадрона ахтырцев. Впереди одного – Борис Аркадьевич Панаев, впереди второго – брат Гурий Аркадьевич. Гусарам предстояло промчаться две версты, преодолеть длинную плотину, на дальнем конце которой за колючей проволокой и засел враг. Путь выглядел непреодолимым, а атака – обреченной. Начальник дивизии Каледин некоторое время размышлял, стоит ли так рисковать. Тогда Борис Панаев сам вызвался возглавить атаку. В дивизии его мнение ценили и потому прислушались и на этот раз.

Во время атаки первая пуля ударила Бориса в ногу. Но он остался на галопе. Вторая попала в живот. Однако, превозмогая боль, ротмистр продолжал скачку впереди эскадрона. И вот они – австрийцы. Началась рубка. Под руку попался австрийский офицер, и Панаев решил взять его в плен: схватил за горло, но в последний момент австрияк успел сделать выстрел. Револьверная пуля попала Панаеву в висок. Не стало командира, но ахтырцы спустя мгновения уже праздновали победу. Целая австрийская бригада бежала под натиском двух эскадронов. 80 австрийцев осталось лежать на земле, 50 было взято в плен. Гусары потеряли убитыми только одного ротмистра Панаева. Это походило на чудо, так как Борис вел своих людей под ураганным пулеметным и шрапнельным огнем.

– Герой достоин Георгиевского креста, – заявила великая княгиня. – Это страшная действительность войны, но мне и к этому надо привыкать. Я хотела бы встретиться с братьями Панаевыми, чтобы выразить им свое соболезнование, – после небольшой паузы добавила великая княгиня.

– С большим сожалением хочу уведомить вас, Ольга Александровна, что две недели спустя после гибели старшего брата погиб в бою второй по старшинству брат – Гурий Аркадьевич. Это случилось в Галиции. Австрийцы предприняли контрнаступление на позиции 48-й пехотной дивизии генерала Корнилова. Им почти удалось окружить нашу пехоту, и тогда 12-я кавалерийская дивизия поспешила на выручку, получив приказ Брусилова: «Дивизии умереть. Умирать не сразу – до вечера». Начальник дивизии распорядился спешить три полка и принять бой по пехотному. Так можно было продержаться до вечера и, стало быть, выполнить приказ.

Ахтырский гусарский полк остался верхом в резерве. Вскоре пригодились и верховые гусары. Им выпала честь переломить ход рукопашной схватки, которая разгорелась по фронту. Пока кони неслись в гущу боя, четыре эскадрона попали под шквальный огонь. Тогда кроме Николая Васильевича Трингам и Гурия Аркадьевича Панаева погибли два офицера и 44 нижних чина. Но задачу ахтырцы выполнили.

После этих слов возникла продолжительная пауза. Великая княгиня, попав «с корабля на бал» (если можно так сказать), с превеликим трудом уясняла для себя ту кровавую цену, которую платил ее подшефный полк в первый год войны.

– Разрешите представить вам нового командира первого эскадрона ротмистра Куликовского Николая Васильевича, – прервал явно затянувшееся молчание Кулжинский.

Эти слова вывели Ольгу Александровну из молчаливого оцепенения, на щеках ее неожиданно заиграл румянец, а глаза ее устремились на правый фланг застывших в пешем строю гусар.

– Оный офицер будет из петербургских кавалергардов, – начал объяснять свое решение о назначении пришлого офицера командиром эскадрона полковник Кулжинский, заметив в глазах Шефа полка живой интерес, – в боях показал себя смелым рубакой и молодцом, – продолжал он, направляясь к замершему по команде «Смирно» строю, – скажу больше, в прошедших боях умело и результативно командовал эскадроном, за что заслужил искреннюю любовь подчиненных. За недавние бои представлен к ордену Святого Георгия 4-й степени…

– Да! Да! – кивала невпопад головой великая княгиня, убыстряя шаг. Лишь в нескольких метрах от ротмистра, стоящего на правом фланге своего эскадрона, она резко остановилась, поджидая полковника.

– Ваше Высочество, ротмистр первого эскадрона Ахтырского гусарского генерала Дениса Давыдова, Вашего Императорского Высочества полка ротмистр Куликовский, – сделав шаг вперед, представился офицер.

– Я искренне рада знакомству, – с трудом сдерживая волнение, промолвила великая княгиня.

Только Анна, единственный человек из сиятельного окружения великой княгини, понимала, что творится сейчас в душе сестры Ольги. Накануне она поделилась с ней радостной вестью о том, что ее брат Николай намерен в скором времени издать высочайший указ о расторжении её брака с герцогом Ольденбургским и позволит ей обвенчаться с любимым, что ради этого она готова отказаться от чего угодно – титула, жизни в царских чертогах, цивильного листа, прав её потомков на российский престол, – только бы быть всегда рядом с любимым, не скрывать свою любовь к нему, как это вынуждена делать она теперь… Она искренне удивлялась той выдержке, которую проявила Ольга Александровна при встрече со своим тайным суженым. Не меньшей выдержки стоила эта встреча и ротмистру, который после «знакомства» с Шефом полка стоял, закусив до крови губу.

Внимательно наблюдающая за всем происходящим, Анна заметила и это. И когда сестра Ольга с полковым командиром направились на привокзальную площадь, для того чтобы приветствовать построенных там гусаров, она, немного приотстав, незаметно сунула в руку ротмистра Куликовского шелковый платочек, за что была награждена благодарным взглядом влюбленного в великую княгиню офицера.

Торопливо шагая по перрону, Анна внимательно, с замиранием в сердце всматривалась в лица стоящих в строю гусар, словно надеясь найти среди них своего любимого, но его в строю подшефного эскадрона не было.

При приближении великой княгини вся привокзальная площадь огласилась мощными криками «Ур-р-а-а!».

Заметив на побледневшем челе сестры Анны покров нескрываемого уныния, а в глазах застывший вопрос, сестра Ольга благожелательно промолвила:

– Вы, наверное, хотите что-то узнать о своем суженом? Так не стесняйтесь, спрашивайте.

– О своем женихе хотела слово замолвить, да боялась вас, сестра Ольга, от важного дела отрывать.

– Что ж, это дело житейское, – ласково взглянув на Анну, сказала великая княгиня и, повелительно топнув ножкой, неожиданно спросила у полковника:

– Сергей Николаевич, пока вы парады здесь разводите, моя дорогая сестричка места себе не находит. Не терпится ей суженого своего увидеть.

– Жениха? – удивленно воскликнул полковник, подготовивший для встречи с великой княгиней небольшую речь и явно раздосадованный тем, что этот светский пункт его плана срывается по вине какой-то перепуганной девицы, изредка выглядывавшей из-за спины своей начальницы. – Мои все в строю, – озабоченно промолвил он, – конечно, за исключением раненых и…

– Её суженый в драгунском Приморском полку служит, – прервала полкового командира Ольга Александровна, видя, как при его последних словах личико сестры Анны внезапно вспыхнуло.

– Полк недавно вышел из боя и находится здесь на отдыхе, – сообщил полковник Кулжинский, – так мы сейчас же все и узнаем, ибо мой хороший товарищ командир Приморских драгун полковник Слатин Михаил Николаевич, узнав о вашем прибытии в Проскурово, хотел лично засвидетельствовать вам свое почтение, – обрадованно воскликнул полковник.

– Я достаточно наслышана о славных действиях Приморских драгун, – промолвила великая княгиня, – и буду счастлива лично поблагодарить за это полкового командира приморцев.

Кулжинский тут же отправил своего адъютанта на вокзал, и вскоре оттуда торопливо вышел рослый, казацкого вида полковник в высокой, лихо заломленной папахе черного цвета с золотым знаком отличия полка и кокардой, в мундире цвета морской волны, перетянутом серебряным ремнем и золотой портупеей…

– Ваше Высочество, разрешите представиться: командир Приморского драгунского полка полковник Слатин. Полк после выполнения боевой задачи командования находится на отдыхе.

– Я рада приветствовать вас, господин полковник, и в вашем лице всех приморцев с достойным выполнением боевой задачи, – при этих словах Ольга Александровна протянула руку для пожатия, но Слатин, как истинный воспитанник Николаевского кавалерийского, преклонил колено и с большой осторожностью взял узенькую ручку великой княгини, пропахшую духами и лекарствами, и самозабвенно ее поцеловал.

– Михаил Николаевич, – обратилась Ольга Александровна к Слатину, – я хочу просить вас выполнить мою довольно необычную, интимную просьбу, которая касается двух влюбленных. Моя дорогая помощница сестра Анна места себе не находит от нетерпения поскорее жениха своего лицезреть.

– Может быть, вы поможете ей с суженым встретиться?

– Как звать-то доброго молодца? – быстро переборов внезапно проскользнувшую в душе неприязнь к девушке, в тон великой княгине спросил полковник и уже с отцовской любовью взглянул на зардевшуюся, как маков цвет, сестру милосердия.

– Степан Пашков, – тихо промолвила Анна.

– Поразительно! Поручик клялся мне, что у него никакой невесты нет и в ближайшее время не предвидится, – удивленно промолвил полковой командир. Заметив, как при этих словах недоверчиво и гневно сверкнули глаза девушки, он, чтобы ее упокоить, добавил: – Наверное, он сказал неправду, потому что уж очень хотел возглавить команду охотников.

– Конечно же. Степан всегда мечтал о ратной славе и непременно хотел пойти по стопам отца, – радостно закивала головой Анна, – а если он чего-то сильно захочет, то обязательно своего добьется, – с гордостью добавила она. – Господин полковник, я могу с ним встретиться? – спросила успокоившаяся было девушка.

– К сожалению, поручика Пашкова в Проскурове нет, – глухо промолвил полковой командир.

– А где же он? – впилась в глаза полковника девушка. Заметив в них нескрываемую горечь, чуть не плача, спросила: – Степан погиб?

– Что вы говорите? Господь с вами. Поручика Пашкова нет в списке погибших!

– Ранен?

– Нет!

– Так где же он? – с нескрываемым отчаянием в голосе спросила Анна.

– Пропал без вести…

– Но как это могло случиться?

– Поручик Пашков со своим отрядом охотников до прибытия основных сил сдерживал многократно превосходящие силы австрийцев. Когда войска вышли к мосту, который оборонял его отряд, в живых осталось семь человек. А его ни среди убитых, ни среди раненых мы так и не обнаружили…

– Что это значит? – спросила Анна, взглянув на расстроенную неприятным сообщением сестру Ольгу.

– А это значит, дорогая моя, что ваш суженый, возможно, находится в плену у австрийцев, – сказала она и, подойдя к девушке, нежно обняла ее, стараясь успокоить, – вполне вероятно, что он жив и здоров. Это сейчас самое главное.

Видя, что слова утешения не успокоили девушку, сестра Ольга деловито добавила:

– У нас с вами, голубушка, сегодня столько важных дел, что горе горевать просто времени нет.

Прощаясь с полковником Кулжинским, она еще раз пообещала:

– Я постараюсь управиться ко времени и непременно побываю у вас. И прошу вас непременно представить мне Льва Аркадьевича Панаева. А пока мы с сестрой Анной срочно займемся ранеными.

– Будет исполнено, Ваше Высочество! – взял под козырек полковник.

Распустив гусар по временным квартирам, полковой командир предложил шефу полка свой трофейный «мерседес», на котором великая княгиня и проехала по военным лазаретам, расквартированным в городке.

В первом же лазарете большинство раненых нижних чинов оказались под открытым небом. Как объяснил старший врач, все они вот уже несколько дней находились почти без пищи и медицинской помощи. Даже офицерам была сделана лишь первичная перевязка. Здесь не чувствовалось никакой заботы о раненых. Грязные, мокрые от дождя, буквально падающие от усталости сестры милосердия, казалось, делали свое дело из последних сил…

При виде этого превосходящего всякую меру безобразия любой человек мог потерять хладнокровие. Поэтому неудивительно, что великая княгиня взорвалась, увидев все это.

– Пригласите ко мне коменданта города и медицинского начальника, – еле сдерживая гнев, приказала она сопровождавшего ее комендатурского офицера.

Не прошло и четверти часа, как пред очи разгневанной Ольги Александровны предстали два полковника. Узнав о том, что их требует к себе сама сестра императора, они, бросив все дела, прибыли незамедлительно.

– Как вам не стыдно, господа офицеры, что отдавшие кровь за Отечество воины существуют в таких скотских условиях, – словно орлица, защищающая своих птенцов, накинулась на них великая княгиня, – я сейчас же дам телеграмму Его Величеству о вашей преступной халатности.

– Ваше Высочество, я сделал все, что было в моих силах. Но составы с интендантским имуществом застряли на подступах к Львову – и вот уже какие сутки там стоят, – заискивающе глядя в лицо разгневанной женщины, оправдывался комендант, – как только необходимое имущество прибудет, я сразу же лично проконтролирую обеспеченность военных лазаретов необходимым имуществом и продовольствием.

– А что вы на это скажете? – уже более спокойно обратилась великая княгиня к медицинскому полковнику, молча стоящему за комендантом. – Почему раненые до сих пор не получили необходимую медицинскую помощь?

– Беда та же, Ваше Высочество. Медицинское имущество тоже застряло где-то в дороге. Даже перевязочного материала нет. А то, что есть, приходится использовать многократно.

– Прошу за мной, – пригласила она полковников в одну из офицерских палаток.

Вид и состояние раненых, лежащих на соломе, чуть прикрытой брезентом, были ужасны. Отвратительный смрад от гниющих ран, казалось, заполнил всю палатку. У многих офицеров в ранах копошились черви. До смерти уставшие от бесконечного дежурства сестры милосердия щетками соскребали шевелящихся тварей прямо из ран, принося раненым неимоверные страдания. Только присутствие дам заставляло офицеров переносить страшную боль молча.

– А это что? – указала великая княгиня на червей, – неужели много ума нужно для того, чтобы как следует обработать и дезинфицировать раны?

– Медицинского персонала не хватает, – пытался объяснить военный доктор.

– А что вам мешает заняться своим прямым делом? Кстати, вы кто по специальности?

– Хирург, Ваше Высочество.

– Вот и идите в операционную, смените вашего коллегу, который, насколько я знаю, уже которые сутки без отдыха оперирует.

Медицинский полковник было кинулся к выходу, но его остановил неожиданный вопрос сиятельной сестры милосердия:

– Как специалист, объясните мне, почему все раненые в этой палатке с ампутированными конечностями?

– Ваше Высочество, из-за нехватки лекарств хирургам приходится делать ампутации, вызываемые не характером ранений, а исключительно появлением гангрены, – объяснил полковник и засучив рукава направился выполнять приказ сестры императора.

– Всех раненых из этого лазарета направляйте в военно-санитарный поезд № 163, – приказала она представителю Красного Креста.

– Но, Ваше Высочество, для передислокации в ваш поезд предназначен другой лазарет, с легкоранеными офицерами и генералами, и я настоятельно… – заискивающе глядя на великую княгиню, промолвил комендант.

– Господин полковник, – оборвала его великая княгиня, – позвольте мне определять контингент раненых для военно-санитарного поезда. Сейчас же организуйте транспортировку раненых из этого лазарета.

– Но, Ваше Высочество, здесь находится около трехсот раненых, а ваш состав, насколько я знаю, рассчитан всего на двести, – пытался настоять на своем полковник.

– Я найду место для всех, – сказала, словно отрезала, Ольга Александровна и, повернувшись спиной к коменданту, обратилась к Анне:

– Вот видишь, голубушка, некогда нам с вами ни горевать, ни веселиться, когда такие бездушные люди занимаются ранеными. Поручаю вам организовать отправку раненых из этого лазарета. А я просто обязана сдержать свое слово и поздравить своих подшефных Георгиевских кавалеров с великим событием. Я не прощаюсь с вами. Часа через два буду в поезде.

После того как великая княгиня уехала в свой подшефный полк, сестра Анна, явно стесняясь бравого вояки, китель которого украшали боевые ордена, неуверенно обратилась к коменданту:

– Господин полковник, сколько повозок вы можете выделить для отправки раненых на вокзал?

Комендант посмотрел на сестру милосердия сверху вниз и небрежно бросил:

– На погрузке, кроме вашего, стоят еще два военно-санитарных поезда. И в настоящий момент у меня лишнего транспорта нет.

– Но вы же видите, что эти люди крайне истощены и требуют немедленной медицинской помощи, – отстаивая свою правоту, уже более уверенно произнесла Анна, – я попрошу Ольгу Александровну, чтобы она не посылала телеграмму императору, – пошла она на женскую хитрость.

Услышав про телеграмму, полковник криво усмехнулся:

– Мамзель, на этом посту мне уже столько раз угрожали самыми страшными карами, что я к этому привык. Но с теми, кто со мной разговаривает по-человечески, я постараюсь помочь. И так, мадмуазель, только ради вас я выделю из своего резерва десять повозок и авто. Я думаю, что к полуночи вы управитесь.

– Благодарю вас, – искренне и удовлетворенно воскликнула сестра милосердия, – я знала, что вы настоящий полковник!

– Честь имею, сударыня, – щелкнул каблуками комендант и направился к своему авто, давая по дороге указание своему помощнику об организации погрузки раненых на поезд великой княгини.

Пока на улице выстраивались в колонну прибывшие повозки – обычные крестьянские телеги, в которых лежали набитые соломой тюфяки, Анна обговорила со старшим врачом лазарета очередность и порядок транспортировки раненых к месту погрузки на военно-санитарный поезд.

– В первую очередь необходимо отправить тяжелораненых и ампутированных, – предложил врач, – и офицеров, обязательно в первую очередь.

– Нет! – категорически ответила сестра милосердия, – будем отправлять тяжелораненых и ампутированных, в зависимости от тяжести увечья, а не от званий.

Вскоре первые телеги с ранеными потянулись в сторону вокзала.

Когда Анна с первой партией раненых и увечных прибыла на станцию, там уже стояли в готовности санитары и сестры милосердия во главе с начальником поезда капитаном медицинской службы Юрием Мефодьевичем Лозовским. Раздались его громкие и четкие команды, по которым людей, в зависимости от тяжести ранения, распределяли по вагонам. Нескольких нижних чинов из прибывших доктор сразу же отправил в операционную.

– Вы, сестра Анна, будете помогать мне в операционной, – безапелляционным тоном заявил он и легкой, бодрой походкой направился к вагону-операционной.

Анна поблагодарила офицера комендатуры за помощь и попросила его взять на себя весь процесс передислокации раненых из военного лазарета в военно-санитарный поезд, на что получила его искреннее заверение.

Железнодорожная станция наполнилась отрывистыми командами и стонами раненых, которых санитары аккуратно снимали с телег и укладывали на носилки. Но после долгой тряски в дороге даже легкие прикосновения вызывали у увечных боль. То и дело слышались успокаивающие голоса сестер милосердия:

– Потерпите, сердешные. Еще немного, и вы получите медицинскую помощь, еду и кровать с белоснежными простынями. Только потерпите немного…

Прибыл эшелон с пополнением, и к работе санитаров добровольно присоединились новобранцы, которые с любопытством расспрашивали раненых, что да как на фронте. Но вместо этого слышали лишь проклятия и стоны.

Проклятия и стоны раздавались и на операционном столе, когда доктор начал с помощью Анны снимать грязные бинты с раненного в живот унтер-офицера. Осколок снаряда словно ножом вспорол брюшнину, и теперь, чтобы внутренности не вывалились, Анне пришлось поддерживать их руками до тех пор, пока хирург не обработал все тело и внутренности раненого и не начал сшивать вспоротую осколками кожу. Чтобы воющий от боли унтер не шевелился, его за руки и ноги держали два дюжих санитара. Но и это не помогало до тех пор, пока раненый не потерял сознание.

Анне, уже достаточно насмотревшейся на страдания больных в общине сестер милосердия, было дико видеть такие нечеловеческие мучения, страшила брызжущая во все стороны кровь. К концу операции весь ее новенький, накрахмаленный халат был в кровавых пятнах. Но несмотря ни на что она с честью выдержала очередное испытание, ни на секунду не забывая, что от ее слаженной работы с хирургом во многом зависит жизнь людей. И сознание этого, своего высокого долга, сразу же отметало все ее страхи и колебания.

Погрузка шла полным ходом, когда на перроне появилась великая княгиня в сопровождении коменданта и командира гусарского полка Кулжинского.

– Что вы скажете, доктор? – увидев на площадке вагона вышедшего из операционной передохнуть между операциями военного врача, спросила Ольга Александровна.

– Отвратно, весьма отвратно, – возмущенно ответил он, – так не запускают больных даже в самых захудалых больницах…

– Благодарите за это местное начальство, – съязвила великая княгиня, возмущенно взглянув на коменданта, – но я думаю, что господин полковник непременно изменит свое отношение к раненым. А я постараюсь в следующий свой приезд тщательно проинспектировать военные лазареты.

– Нареканий больше не будет! – заверил комендант Ольгу Александровну и, пожелав ей счастливого пути, тут же откланялся.

– А где находятся ваши раненые? – спросила она у Кулжинского, проводив взглядом удаляющегося коменданта, – неужели и они находятся в таких же условиях.

– Как можно, Ваше Высочество, – явно оскорбился полковник, – все наши раненые вывезены первым же военно-санитарным поездом. Благо, что наш полк был одним из первых выведен из боев и отправлен на переформирование. Все тяжелораненые и увечные доставлены в Львовский военный лазарет. Со дня на день ждем уже первую партию нижних чинов и офицеров, прошедших полный курс излечения. Ротмистр Демченко недавно наведывался во Львов и уверял меня, что лечат там отменно.

– Спасибо, Сергей Николаевич, за вашу постоянную заботу о подчиненных, – искренне промолвила великая княгиня.

– Это же священный долг – заботиться о боевых товарищах, тем паче о раненых, – пожал плечами полковой командир, – это Вам огромное спасибо за то, что хоть немного расшевелили это интендантско-медицинское болото, которое допреж царствовало здесь.

Прощаясь, Ольга Александровна протянула для рукопожатия руку, но полковник Кулжинский снова, как истинный гусар, нежно облапил тонкую, пахнущую лекарствами ладонь и, опустившись на одно колено, самозабвенно прикоснулся к ней губами.

Когда поезд тронулся, раненые перестали стонать, но ненадолго. Вскоре состав разогнался и пошёл ровно, и тогда отовсюду снова стали слышны стоны.

– Что делать? Как облегчить страдание раненых? – запричитала молоденькая сестра милосердия, увидев Анну. Старшая сестра растерянно развела руками и вопрошающе взглянула на сестру Ольгу.

– Будем облегчать страдания воинов всеми доступными средствами, – уверенно промолвила великая княгиня, – пригласите ко мне сестру Пелагею.

Сестра милосердия, заполошно, по-бабьи всплеснув руками, кинулась в другой конец вагона, и вскоре в проходе появилась пожилая, похожая на монашку, женщина, с блестящим металлическим ящичком в руках.

– Сестра Пелагея, вы уже – не первый день на войне и прекрасно знаете, что необходимо делать, чтобы облегчить страдания раненых, – промолвила великая княгиня, с надеждой взглянув в суровое, покрытое оспой лицо сестры милосердия.

– А как же, матушка, – глухо ответила Пелагея, – с Божьего и вашего благословения, я постараюсь помочь сердешным. Но мне нужна опытная помощница.

Великая княгиня вопрошающе взглянула на Анну.

– Сестра Марфа достаточно опытна, – неуверенно промолвила она, с надеждой взглянув на девушку.

– Я сдюжу. Я все смогу, – уверенно ответила девушка, благодарно взглянув в глаза Анны.

– Сестра Анна, голубушка, я прошу вас пройти по вагонам и составить список особо нуждающихся в операции, – распорядилась великая княгиня.

– Но, сестра Ольга, кто же будет ассистировать в операционной?

– Не беспокойтесь. Мне это не впервой, – ответила великая княгиня.

В первом же вагоне с ранеными офицерами (которые при виде сестер милосердия старались вести себя более или менее галантно, однако не всем это удавалось), заметив молоденького корнета, который молча страдал, искусав в кровь губы, Анна подошла к нему и, положив на горячий, усыпанный бисеринками пота лоб свою прохладную ладонь, тихо произнесла:

– Потерпите еще немного, я отправлю вас в операционную, как только закончится очередная операция.

– Премного вас благодарю, мадмуазель, – попытался улыбнуться раненый, но в следующее мгновение его рот свела болезненная судорога, и он потерял сознание.

– Сестра Пелагея, скорее сюда, – воскликнула Анна.

Сестра милосердия быстро сдернула с раненого одеяло и, оголив бедро, вколола морфий.

– Не беспокойтесь, голубушка, – уверенно промолвила Пелагея, – молодой организм выдюжит. Вот только жаль, что ногу потеряет, – указала она на опухшую, посиневшую конечность, – его надо немедленно в операционную.

Анна указала шедшим за ней двум санитарам на раненого офицера и срывающимся от жалости к нему голосом распорядилась:

– Немедленно в операционную! Гангрена.

Санитары понятливо закивали головами и, аккуратно уложив раненого на носилки, неторопливо, стараясь не задевать за полки, направились в вагон-операционную.

В следующем вагоне, где размещались нижние чины, стоял невообразимый стон, который усилился лишь только сестры милосердия вошли в вагон. Здесь размещались тяжелораненые, а потому сестра Пелагаея колола морфием почти каждого второго. Вскоре стоны стали все глуше и глуше и, наконец, почти совсем стихли.

В следующем вагоне сестра Марфа неожиданно потянула Анну к одной из крайних полок, на которой вдоль стенки под окном лежал на спине закрытый под самое горло мужчина без ног, это было видно по одеялу. Он был без сознания или спал. Одного взгляда было достаточно, чтобы догадаться, что это был офицер. Об этом говорили и гладкая выбритость, и чистая, даже нежная, хотя и с загаром кожа на лице. Ампутированный спокойно, ровно дышал, и даже улыбался в забытьи, казалось, что он и не догадывался о своём тяжёлом увечье.

Анна глубоко вздохнула, подумав про себя, «как это странно, что у него в душе ещё шевелятся какие-то радостные чувства. Каково будет ему, когда он пробудится от своего глубокого сна?»

– Сестра Пелагея вколола раненому большую дозу морфия сразу же, как только его принесли из операционной, – объяснила сестра Марфа. – Я вас привела к нему, потому что в забытьи он частенько повторял ваше имя. Может быть, это кто-то из ваших прежних знакомых?

– Нет! – уверенно воскликнула Анна, еще раз внимательно вглядевшись в заостренное, бледное лицо офицера.

«Вот если бы на его месте был Степушка! – вдруг мелькнула у нее в голове шальная мысль, но она тут же начала гнать ее от себя. – Но это же лучше, чем безвестность. А он, мой милый, был бы здесь, рядом, под моим постоянным присмотром. И ему легче бы было перенести ампутацию, – продолжала будоражить ее все та же мысль. – Уж лучше неприглядная реальность, чем неизвестность, – заключила девушка и, стараясь заглушить подступившую к самому горлу боль, прикусила губу.

– Постарайтесь почаще навещать этого раненого, – сказала она сестре Марфе.

– А как же. Знамо дело, что постоянный уход страдальцу нужен.

К утру, согласовав с доктором очередность операций тяжелораненых, Анна собрала сестер милосердия и еще раз напомнила им о священном долге перед увечными воинами, и призвала сделать все, чтобы облегчить их страдания.

После этого она, сообщив великой княгине о состоянии раненых, вновь направилась по вагонам. Несмотря на бессонную ночь сестры милосердия трудились не покладая рук. Они перевязывали то одного раненого, то другого, сматывали в рулоны окровавленные бинты, смазывали раны, поили и кормили увечных чуть ли не с ложечки и как могли утешали их. Вскоре все вагоны, еще недавно будоражившие обоняние персонала поезда свежей краской, пропахли лекарствами.

Во время очередного обхода в одном из вагонов для тяжелораненых Анна заметила в гамаке нижнего яруса раненого с забинтованными головой и правой ногой. Он лежал, запрокинув голову и безжизненно свесив правую руку. Ни шинели, ни офицерской портупеи на нём не было, ворот гвардейского походного гусарского мундира был расстёгнут. На груди белел эмалью на золоте Георгиевский крест.

При виде гусарского мундира у девушки екнуло сердце. Лишь наклонившись почти вплотную, при свете дежурного фонаря она увидела незнакомое миловидное юношеское лицо, искривленное судорогой. Следующий за ней доктор в накрахмаленном и ещё не совсем обмявшемся новеньком халате, участвующий в ночном обходе тяжелораненых, остановился возле этого офицера, заботливо поднял и удобно положил его правую руку, укрепив её на кровати вдоль тела особым ремешком.

– Сестрица, – обратился он к Анне, – облегчите страдание этого мальчика… Необходимо постоянно смачивать поручику пересохшие губы губкой и чуть-чуть выжимать в рот… Я чувствую у него сильный жар, от которого он может сгореть… Да подложите ему под голову пару подушек, чтобы он не поперхнулся. Для него это может быть смертельно опасно.

Анна послала сестру Марфу за кипяченой водой и губкой, а сама собрала с пустующих гамаков подушки и, осторожно приподняв перевязанную голову раненого, подперла ее ими.

– Что с этим мальчиком, доктор? – обеспокоенно спросила она. – Он будет жить?..

Достав из нагрудного кармана халата маленький блокнот, доктор перевернул несколько страничек и, найдя нужную, глухо произнес:

– Поручик гусарского Александрийского Её Величества полка, Георгиевский кавалер, Виктор Петрович Наровчатов. Начальник полуэскадрона, получил ранение руки и контузию во время боя. Раны от осколков и ссадины, полученные при падении с лошади во время разрыва снаряда, первично обработаны в полевом лазарете. Прогноз полкового хирурга – неопределённый: если в рану попала земля и начнётся гангрена, то…

– Спасибо, доктор! – твёрдо произнесла сестра Анна. – Я уже знаю, что такое гангрена… Господи! Спаси и сохрани жизнь этого мальчика! – перекрестилась она на висевшую в торце вагона икону Николая Угодника с ярко горящей лампадой.

Когда Марфа принесла графин с водой и губку, Анна поставила лёгкий парусиновый стул к изголовью постели поручика и, смочив губку, провела по губам. И так повторяла до тех пор, пока юный гусар не открыл глаза. Окинув бессмысленным взором сестру милосердия, он болезненно сморщил лицо и шепотом произнес:

– Мама, мамочка, где же ты… – и тут же снова смежил глаза.

Девушка готова была разреветься от жалости к этому юноше, еще, наверное, не познавшему девичьей любви. Но вместо этого она взмолилась:

– Пресвятая Богородица! Мати Казанская, Владимирская, Фёдоровская! Спаси и помилуй раба Божьего Виктора… – запричитала шёпотом, словно простая русская баба, творя крестное знамение и вознося горячую молитву о здравии. Несмотря на большую практику в городском лазарете, она все ещё не привыкла к крови, увечьям и страданиям, составлявшим тяжелейшую часть её новой профессии…

«Где-то теперь мой Степаша?! – нежно подумала вдруг она о своём любимом. – Где он теперь? Какая судьбинушка ждет его?

Матерь Божья, Пресвятая Богородица! Мати Казанская, Владимирская, Фёдоровская! Спаси и помилуй раба Божьего Степана…»

Передав графин с водой сестре Марфе, Анна на минутку присела на соседнюю, пустующую полку вагона, чтобы передохнуть. Под монотонное бормотание старенькой санитарки, которая ласковым, грудным голосом сказывала молоденькому офицеру, который никак не мог заснуть, сказку, она задремала.

До Львова поезд шёл почти без остановок, останавливался ненадолго, чтобы залить воду в баки и загрузить уголь для паровозной топки. Очередная железнодорожная станция разбудила её гомоном, свистками и стуками за окном. Через полчаса поезд тронулся, и Анна снова задремала, но очень скоро очнулась, потому что рядом, в полной темноте услышала разговор раненых.

– …А я, Сереженька, всем видам отдыха предпочитаю псовую охоту! – послышался бас.

– Небось ваши края лесами богаты? – вопрошающе прозвучал высокий, юношеский голос с нижней полки.

– Да как вам сказать. Курская губерния, а особенно Белгородский уезд, нельзя назвать лесистыми. В основном поля да балки. Но эти многочисленные балки заросли густым лесом, и там водится множество самой разнообразной дичи.

– Что, и медведи есть?

– Нет! Откровенно скажу, Сереженька, – медведи в наши края не забредали, а вот волки любят устраивать в глубоких балках и оврагах свои лежбища. Кроме того, там лис и зайцев – видимо-невидимо. Так что славная охота бывает, особенно по чернотропу. У моего деда в Белгородском уезде поместьице, две деревни – Осколище и Пятницкое. Перед смертью он построил в Пятницком хорошую церковь, большую, с колокольней. Высокая, кругом далеко видать, саженей более двадцати в высоту, если из-под самого колокола посмотреть в даль, то в сотне саженей от села как на ладони предстает заросшая густым лесом пойма реки Оскол. Так вот в этих прибрежных лесах, тянущихся на многие версты, самое разлюбезное дело – псовая охота. В имении деда была довольно богатая псарня. Однажды, незадолго до войны, он пригласил меня на охоту. Для него это была непросто забава, а настоящий ритуал, с парадным построением всех борзятников и доезжачих со сворами борзых и гончих. Словно генерал, дед чинно принимал у главного псаря доклад, а затем неторопливо осматривал свое войско. Только после этого командовал на выдвижение к лесу. Помню, стояли мы в засаде, когда я заметил несущегося по ложбине матерого волка с ощетинившейся желтой шерстью на загривке. Чтобы не упустить серого, я с места пустил своего орловца в галоп, ему наперерез. Заметив меня, зверь, не останавливаясь, проскочил под ногами коня и кинулся в заросли. Напуганная лошадь испуганно шарахнулась в сторону, чуть было меня не сбросив. Я с трудом удержался в седле, и пока успокаивал и разворачивал своего коня, борзые, преследующие волка, были уже далеко.

– Ату! Ату его, – крикнул дед, увидев серого, и поскакал вслед за оглашающей окрестности громким лаем стаей.

Заметив собак, волк отвернул влево, и им пришлось доставать его в хорошую меру уже по рыхлому чернозему недавно вспаханного поля. Дружно подлетели к нему борзые и там, где догнали, там и остановили. Окруженный со всех сторон, серый, огрызаясь, вертелся волчком на одном месте, пока на помощь собакам не подоспел дед вместе с ловчим. Когда я прискакал, он, соскочив с лошади, несколькими ударами арапника повалил матерого зверя на землю, а затем с помощью псаря сострунил его, сдавив челюсти кожаной петлей. Почти неделю продолжалась псовая охота, во время которой я лично загнал трех волков, пяток лис и с десяток зайцев. Вот это охота, так охота!

С нижней полки неожиданно раздалось бессвязное отрывистое бормотание:

– Она была такой лучезарной и сказочно прекрасной… Словно ангел небесный сошел ко мне… Все были в нее влюблены… Она сияла не только для меня, а для всех, кто был в лазарете… Вы только не подумайте ничего дурного, моя любовь к ней была чисто платонической… Потом была операция, и я навсегда потерял ее… А недавно она мне присни… – Сереженька замолчал на полуслове.

Анна, неожиданно услышавшая этот необычный диалог, сидела не шелохнувшись, ничем не выдавая своего присутствия.

Вдруг с нижней полки послышался хрип и стон, после чего наступила зловещая тишина.

– Сереженька, – позвал любитель охоты, – Сереженька, почто вы замолчали? Вам плохо?

Анна встревоженно вскочила, разбудив дремавших на соседней полке сестер. Те мигом освободились от сна, встали, одна пошла к Сереженьке, другая зажгла дежурное освещение вагона. Через несколько минут по вагону уже шли санитары с носилками. Сестра посмотрела на Анну и с сожалением развела руками.

– Упокоил Господь душу Сереженьки нашего, – удрученно промолвила она, смахивая невольно набежавшую слезу.

При этих словах офицер, который только что с таким упоением рассказывал о псовой охоте, с горечью промолвил:

– Страшно, когда гибнут еще не познавшие жизнь мальчишки. Сереженька для меня за время лежания в лазарете совсем родненьким стал, – и, не стесняясь выступивших на глазах слез, глухо добавил: – Господь всегда почему-то забирает лучших из нас!

Санитары сняли обмякшее худенькое тельце молодого офицера с полки и, уложив на носилки, понесли в конец состава, где в последнем вагоне размещался морг.

Анна, уткнувшись в плечо сестры Марфы, беспомощно разрыдалась.

– Ну, что вы, матушка, не плачьте, – начала успокаивать ее Марфа срывающимся голосом, – если вы станете рыдать по каждому умершему от ран, то слез не хватит.

– Как вы можете такое говорить! – гневно воскликнула Анна, отрываясь от плеча сестры.

– Могу, матушка, – с вызовом взглянула на нее сестра Марфа, – вас сестра Ольга поставила над нами не для того, чтобы вы горе горевали, а для того, чтобы дело делали. А так, глядя на вас, скоро все сестры слезами зальются, а кто будет помогать раненым и увечным?

Глядя на Марфу, Анна неожиданно поняла, что эта неказистая на вид девушка, которая до сих пор так и не смогла выучить медицинскую латынь, намного сильнее ее не только физически, но и духовно. Взявшись за самую грязную работу, лишь бы попасть на фронт, она не только верила в свою значимость как милосердной сестры, но и своим личным примером всячески старалась помочь другим сестрам преодолеть психологический барьер, возникающий у нормальных людей в тяжелых условиях фронтовой действительности, отстраняясь от всего, что мешало оказывать профессиональную помощь выжившим в этой страшной войне солдатам и офицерам.

– Вы больше не увидите моих слез, – твердо промолвила Анна, – что столпились в проходе? Всем немедленно заняться своими делами, – строго взглянув она обступившим ее сестер милосердия, добавила она.

Во Львове с военно-санитарного поезда № 163 сняли умерших и развезли по военным лазаретам легко раненных.

Посоветовавшись с генерал-губернатором, графом Бобринским, который встречал поезд великой княгини, Ольга Александровна решила разместить на освободившихся местах тяжелораненых и ампутированных из львовских госпиталей.

– В Петрограде у раненых и увечных будет больше шансов выжить, – заявила она на замечание военного коменданта о том, что военно-санитарный поезд ее имени будет вновь перегружен.

Я прошу вас, Георгий Александрович, – обратилась великая княгиня к графу, – посодействовать скорейшей погрузке раненых и обеспечению нашего поезда всем необходимым. Кстати. По заверению военного коменданта станции Проскурова, где-то подо Львовом застряли составы с медицинским оборудованием…

– Я тотчас же разберусь, Ваше Высочество, – угодливо пробасил генерал-губернатор.

Через полчаса стараниями военного коменданта на станцию начали прибывать санитарные повозки с ранеными. Одновременно шла погрузка продуктов и медикаментов.

Ольга Александровна лично распоряжалась, кого в какой вагон направлять. Сестра Анна только успевала списывать имена новых пациентов с холщовых браслетов, закрепленных на запястьях. Большинство из тяжелораненых были в бессознательном состоянии или под действием морфия.

С последней партией раненых к военно-санитарному поезду прибыл старенький доктор чеховского вида с неизменной бородкой клинышком. Единственный из всех сопровождавших на поезд великой княгини раненых, он передал Ольге Александровне кипу историй болезней своих пациентов.

– Только вот незадача, Ваше Высочество, – с явным сожалением промолвил врач, – лишь на одного из пациентов у меня нет никаких документов.

– Как же так, – удивленно спросила Ольга Александровна, – неужели ничего нет?

– Молодого человека, по всей видимости, офицера, в лазарет привезли на телеге местные жители, русины, в бессознательном состоянии. Как объяснили его спасители, они нашли его в прибрежных зарослях, в прифронтовой полосе. Было видно, что этот человек ослаб от голода и долгого пути. Кроме того, на теле его я насчитал несколько серьезных недолеченных ран. После того как были сделаны все необходимые процедуры и перевязки, он несколько раз кратковременно приходил в себя, но явно не осознавал, что с ним. А в бессознательном состоянии все время звал: Аня, Аннушка. Вот и все, что мне известно, – раздосадованно развел руками доктор, – если вы его не возьмете, то мне придется сообщить о нем в жандармское управление. А не хотелось бы, по всему видно, что человеку пришлось многое перенести. Жалко.

– Неужели вы думали, что из-за каких-то формальностей я откажу в помощи раненому, – гневно промолвила великая княгиня, – вижу, не очень-то вы хорошего мнения обо мне…

– Что вы, что вы, Ваше Высочество, – явно сконфузился лекарь, – мир слухами полнится о том, что ваш военно-санитарный поезд, не в пример купеческим и общедворянским, берет самых безнадежных. За это честь вам и хвала.

Старичок поклонился великой княгине в пояс.

От таких слов и от поклона доктора у Ольги Александровны выступили на глазах слезы.

– Вам спасибо, милый доктор, – неожиданно расчувствовалась она, – а вашего больного, видит Бог, мы поставим на ноги. И я непременно расскажу ему о вас…

– Что вы, что вы, Ваше Высочество, – запротестовал старичок, – я лишь выполнял свой врачебный долг.

Подозвав санитаров, великая княгиня распорядилась перенести безымянного раненого из санитарной повозки в офицерский вагон, наказав сестре Анне приставить к нему постоянную сиделку.

Не прошло и часа, как паровозный машинист военно-санитарного поезда № 163 дал протяжный гудок, и состав резво тронулся в долгий путь. В жарко натопленных – чтобы раненые воины не переохлаждались, сбрасывая в беспамятстве одеяла, – вагонах на подвесных, словно гамаки, кроватях, укреплённых в два яруса, уютно устроились раненые с особо тяжёлыми ранениями и контузиями, у которых ещё несколько часов тому назад было значительно меньше шансов остаться в живых, чем теперь, в оборудованном по последнему слову медицинской науки поезде, с квалифицированными врачами и сёстрами милосердия, который нёс их в главный эвакопункт Царского Села.

За окнами вагонов проплывали аккуратные польские домики и чистенькие немноголюдные улочки. За городом показались небольшие поместья в окружении садов и парков.

– Европа, – многозначительно кивнула в сторону проносящихся мимо ухоженных польских усадеб и местечек Ольга Александровна, – словно и войны здесь не было.

– А я так не разу в Европе и не побывала, – призналась Анна, – хотя отец не раз предлагал мне съездить в Париж и Лондон.

– Да-а-а, Париж, – мечтательно промолвила великая княгиня, – по вечерам я любила гулять в парке Дю-Шам-Де-Мар, на левом берегу Сены…

– Наверное, и на Эйфелевой башне были?

– Была, и не раз… – Глаза великой княгини затуманились давними воспоминаниями.

– Матушка, – неожиданно прервала ее воспоминания сестра Марфа, – безымянный раненый в горячке все какую-то Анну кличет. Аж трясется сердешный. Доктор говорит, что морфий ему сейчас нельзя, слишком опасно. Слаб он больно. Я уж его успокаивала, успокаивала, да только ничего не помогает. Требует Анну, и все тут.

У сестры Анны отчего-то ёкнуло сердечко.

– Сестра Анна, посмотрите, чем еще можно страждущему помочь, – попросила Ольга Александровна.

– Хорошо, матушка, – послушно промолвила девушка и тут же направилась вслед за Марфой.

В пропахшем карболкой офицерском вагоне стоял полумрак. Слышались лишь сонные всхлипывания и стоны, заглушаемые перестуком колес. Только из дальнего угла вагона доносилась бессвязная речь, больше похожая на громкие стоны:

– …Я хотел подарить тебе рубиновый браслет… Купил для тебя, любимая. Он тебе очень понравится… Где же ты, любовь моя?… Я умру без тебя…

Слова слышались все тише и тише, и вскоре смолкли.

– Вот, снова в беспамятство впал, – огорченно промолвила Марфа, поправляя сбившееся одеяло.

Что-то до боли знакомое показалось Анне в голосе раненого. Предчувствие чего-то тревожного сдавило ее сердечко, и оно учащенно забилось. Лицо безымянного человека, лежащего на нижней полке, в полумраке, невозможно было разглядеть, и потому, чтобы не тревожить остальных, она послала сестру Марфу за фонарем.

При достаточно ярком свете увидела серое, исхудавшее, угловатое лицо человека, чем-то отдаленно напоминающее лик Степана. Сдернув одеяло, она обнаружила под ним истощенное, довольно исхудавшее тело, в котором, казалось, едва теплилась жизнь. Только его частое прерывистое дыхание говорило о том, что человек жив, что его молодой организм борется за существование. И только тогда, в глубине своего сознания она поняла, что перед ней не кто иной, как Степан. Тот, любимый и родной, окрыленный ореолом военной славы человек, за которым и подалась она на фронт. Недаром защемило ее сердечко при звуке его голоса.

– Степа! Милый мой, – Анна, не осознавая, что делает, бросилась на грудь лежащего без сознания офицера, – очнись же, это я, Аня, невеста твоя!

Она начала тормошить необычно легкое тело. Голова раненого безвольно моталась из стороны в сторону, стукаясь то об стенку вагона, то о заградительный барьер. И это подействовало. Раненый неожиданно дернулся, открыл глаза и, увидев над собой встревоженное лицо Анны, удивленно прохрипел:

– О-о, и вы здесь, Аннушка. Во сне все это или наяву?

– Наяву, мой милый. Теперь я никуда тебя от себя не отпущу, – заявила она, – теперь ты мой и только мой.

– Значит, это уже не сон, – радостно промолвил Степан и тут же забормотал что-то нечленораздельное и умолк…

«Милый мой снова бредит, – убежденно подумала она, поправляя одеяло и подушку.

От прикосновений нежных и любящих рук Степан очнулся.

– Как я голоден, – неожиданно промолвил он, взглянув на Анну.

– Вот и славно, дорогой мой, – обрадовалась девушка, – тебе теперь надо хорошо кушать и сестер милосердия слушать.

– Я пойду распоряжусь насчет обеда, мой милый, – нежно промолвила Анна, – оставляю тебя на попечение сестры Марфы.

Проводив любимую радостным взглядом, Степан взглянул на улыбающуюся Марфу.

– Откуда сюда таких красавиц набрали? – бодро воскликнул он, пытаясь по привычке лихо подкрутить свой ус. Но ослабевшая рука лишь коснулась лица и беспомощно опустилась на кровать.

– С Петрограда мы, – отозвалась девушка, зардевшись от необычного комплимента, – подождите немного, я сейчас кашки вам принесу…

– А мяса нельзя? – спросил Степан. – Я сейчас, наверное, целого быка бы съел.

– От мяса у вас заворот кишок будет, – со знанием дела заявила сестра Марфа, – доктор сказал, когда вы придете в себя, потчевать вас кашкой и куриным бульоном. А больше ничего не приказывал.

Анна, распорядившись на кухне, направилась в купе великой княгини. Постучавшись, вошла туда и с порога сквозь слезы заявила:

– Матушка Ольга Александровна! Я наконец-то встретила своего суженого!

– Так вы радоваться должны, а не плакать, – воскликнула сестра Ольга, – наверное, это и есть тот самый безымянный пассажир, которого мы взяли во Львове?

– Да, матушка, – вытирая платочком слезы, промолвила Анна, – это поручик Степан Пашков.

– Нашелся, пропащий, – удовлетворенно промолвила великая княгиня, – это судьба. Теперь он в полном вашем распоряжении. Наверное, о большем счастии и я бы не мечтала, – неожиданно добавила она, думая о чем-то своем.

– Но, матушка Ольга Александровна, он моему внезапному появлению не очень-то обрадовался…

– Все это вам просто кажется, милая, мало ли о чем может говорить в бреду человек, который только-только начал приходить в себя. Будьте с ним постоянно рядом, и он забудет других. Возможно, и было у него легкое увлечение с какой-нибудь галицийской простушкой. Но это быстро проходит, если рядом постоянно находится любящий человек, – уверенно промолвила Ольга Александровна, гладя девушку по головке, – вы еще посмеетесь над этими своими беспочвенными подозрениями.

– Дай-то Бог! Дай-то Бог, – уже умиротворенно промолвила Анна, окинув сестру Ольгу благодарным взглядом.

– Непременно сообщите о поручике его командиру и родителям, – предупредила Ольга Александровна ошалевшую от счастья девушку, – они небось уже оплакивают его.

– Я обязательно пошлю телеграммы на первой же станции, – радостно пообещала.

В это время в дверь купе постучались.

– Входите! – разрешила великая княгиня, приняв свой обычный, строгий и несколько величественный вид.

Вошла сестра Марфа и с порога выпалила:

– Матушка, радость-то какая. Безымянный раненый кушать попросил. Кажит, что быка бы съел. Сейчас побегу на кухню и принесу ему кашку. Доктор велел…

– Спасибо за хорошую весть, сестра Марфа, – прервала словоохотливую девушку начальница, – я знаю, что доктор велел. Попросите повара, чтобы не только кашу приготовил, но и куриный бульон. А вы, сестра Анна, лично покормите вашего суженого с ложечки. Так вернее будет.

Сестра Марфа обиженно фыркнула, но противиться приказанию начальницы не стала.

– Как все будет готово, я передам вам, – понятливо взглянув на Анну, произнесла Марфа и, тихонько прикрыв за собой дверь купе, направилась в вагон-трапезную.

– Иди, голубушка, – подтолкнула Ольга Александровна Анну к двери, – и постарайся всегда быть с ним рядом.

Перед тем как заходить в вагон с ранеными, Анна долго прихорашивалась перед зеркалом в своем купе, стараясь, чтобы локоны волос чуть-чуть выглядывали из-под белого платка сестры милосердия. Степану нравились ее волосы. Он однажды, в подражание своему любимому поэту Лермонтову, непослушным локонам, выбивающимся из-под шляпки, посвятил четверостишье.

Ей вдруг вспомнился их совместный дуэт на Рождество 1912 года, в родительском доме его юнкерского друга Терентия. Вспомнила, как при первом знакомстве у нее часто-часто забилось сердечко, как она покраснела, увидев его на пороге комнаты, где в ожидании своей подруги Сашеньки музицировала. Сладостная истома разлилась по ее телу, когда она услышала его смущенные слова: «Bonsoir, mademoiselle!» и почувствовала нежный поцелуй на своей пахнущей лавандой ручке. «Bonsoir, monsieur cornet», – пролепетала она тогда в ответ.

«Как прелестно звучал романс в вашем исполнении, – сделал он ей неожиданный комплимент, – подходя к двери, я случайно услышал ваш ангельский голос».

«Вам и в самом деле понравилось?» – с надеждой в голосе спросила тогда она.

«Ваш чудный голосок до сих пор звучит в моем сердце, – искренне ответил юнкер и, поправив ноты на рояле, добавил: – А что, если мы споем этот романс дуэтом?»

«Вы думаете, у нас получится?»

«Я уверен! Мы с Терентием не раз исполняли эту вещь для гостей на «бис»!» – неожиданно по-детски похвастался Степан.

Тогда она, томно склонив милую головку над нотами, медленно провела по клавишам тонкими, нежными пальчиками и, сделав проигрыш, запела: «Я помню вальса звук прелестный…»

Степан тут же подхватил знакомые слова, и вскоре в комнате серебристым ручейком зазвучали высокий юнкера, и бархатистый смолянки, голоса:

Повторяя две последние строчки романса, Степан подхватил ее под руку, и она, полностью отдаваясь ему и чувству, навеянному романсом, закружила в танце. В тот же вечер, в присутствии родных друга, он сделал ей предложение руки и сердца.

«Как давно это было, – с сожалением подумала Анна, и лицо ее погрустнело. От незабываемых воспоминаний появилось ощущение счастья и твердая уверенность в себе, в своих выстраданных правах на любовь дорогого ей человека. И даже её шаловливые локоны придавали лицу вид уверенного в себе человека, готового сразить своими чарами любого. Анна легким взмахом руки еще раз откинула выбившиеся из-под платка волосы и уверенно, с чарующей улыбкой на устах, направилась в вагон, где был прикован к постели самый дорогой для нее человек.

Царское Село. Март 1915 года

Поручик Степан Пашков впервые в своей жизни шагал по гулким коридорам царскосельского дворца и с искренним любопытством рассматривал его роскошные интерьеры. Помпезные залы с парадными портретами величественных предков императора и его великокняжеских родственников чередовались просторными гостиными, уставленными мебелями под цвет отделанных разноцветными шелками стен. Гардеробная и передние залы уже были заполнены праздношатающимися царедворцами с величественно-каменными лицами, которые снисходительно посматривали на прибывающих гостей.

Степан с интересом всматривался в живописные полотна, стараясь угадать, какой период истории изображен на той или иной картине. Но это ему не всегда удавалось, потому что он старался не отставать от соседа по госпитальной палате полковника Щербачева Сергея Николаевича, который бывал в царских чертогах уже не раз и с восторгом рассказывал о наиболее запомнившихся ему великосветских приемах. Проходя гостиную, угол которой был устлан тигровой шкурой, генерал, что-то вспомнив, поманил Степана к себе.

– Здесь случился конфуз с одним убеленным сединами генералом, – сказал, улыбнувшись, полковник. – Столкнувшись однажды лицом к лицу с Государем императором, он несколько растерялся и, желая приветствовать его должным образом – подобострастно шаркнуть ножкой, – поскользнулся на отполированном паркете и мешком свалился под ноги царя. Свита бросилась помогать генералу подняться, но царь отстранил всех и сам подал старику руку, а затем приказал графу Фредериксу: «Впредь, чтоб было мягче падать, надо здесь «сена» постелить!» И, довольный своим экспромтом, проследовал в зал приемов. С тех пор и лежит здесь эта шкура.

Так за разговором и созерцанием невиданной роскоши Степан вместе с другими выздоравливающими подошли к самому большому Александровскому залу, который постепенно заполняли приглашенные на прием раньше неведомые здесь гости. Ибо первая Пасха Первой мировой войны отмечалась ранней весной довольно скромно, без привычной пышности, и, чтобы продемонстрировать свою христианскую любовь к народу, большая часть которого воевала на фронтах Великой войны, Государь император решил пригласить выздоравливающих офицеров и гвардейских нижних чинов в свой дворец.

И в самом деле, в Царском Селе, изобилующем военными лазаретами и санитарными поездами, особенно ясно чувствовалась великая надежда на лучшее, надежда на то, что вскоре наконец-то придет победа, смолкнут орудия и перестанет литься кровь, а в мире восторжествует мир и любовь. В храмах празднично звенели колокола, шли торжественные службы, и казалось, что на Россию, как и в прежние времена, снизошло Вселенское блаженство. Раненые, разговевшись невиданными ранее яствами, присланными с царского двора, с восхищением рассказывали друг другу о богатой сервировке праздничного стола и обилии всяких вкусностей. Но не это больше всего волновало военный люд, наводнивший Царское Село, а будоражащая сознание каждого весть о том, что в Светлый понедельник они предстанут пред ясные очи самого Государя императора.

Церемониймейстер высочайшего двора Танеев предельно учтиво, стараясь никого не обидеть, расставлял офицеров и нижних чинов гвардии в шеренгу.

Во время построения полковник Щербачев, подойдя к царедворцу, самозабвенно занятому важным делом, сказал:

– Сергей Александрович, я искренне рад приветствовать вас!

– Здравия желаю, Сергей Николаевич, – протокольно-вымученно улыбнулся Танеев, отрываясь от своего нелегкого труда, – я вижу, что вы хотите меня о чем-то попросить?

– Я прошу вас, Сергей Александрович, разместить меня рядом с поручиком Пашковым там, где вам будет угодно. Мы сдружились в палате, и теперь не хотелось бы расставаться. Кстати, хочу уведомить вас, что поручик этот за героизм, проявленный в Карпатах, награжден орденом Святого Георгия IV степени.

Танеев оглядел поручика с ног до головы и, удовлетворенно покачав головой, заметил:

– Да уж, товарищ ваш по чину не подходит еще для штаб-офицерской шеренги, хотя по бравому виду и по своим боевым заслугам должен непременно там стоять.

Стараниями царедворца полковник Щербачев вместе с поручиком оказался на самом левом фланге штаб-офицерской шеренги.

– Сергей Николаевич, неужели сам царь христосоваться с нами будет? – недоверчиво спросил Степан у полковника.

– Насколько я знаю, по довоенной традиции в Пасхальную неделю во дворце обычно собиралась свита, офицеры Управления военного округа и гвардия, расквартированная в казармах Царского Села, – ответил Щербачев. – Но, поскольку гвардия на фронте, Государь император, видимо, решил похристосоваться с находящимися здесь выздоравливающими офицерами и нижними чинами, а также с солдатами и офицерами запасных гвардейских батальонов. Так что считайте, что нам необычайно повезло. Такое может случиться только раз в жизни, да и то не с каждым…

– Я, к слову сказать, уже имел честь не только лицезреть Государя императора, но и разговаривать с ним…

– Неужели, – воскликнул удивленно полковник, – да вы просто счастливчик. И когда же вы успели предстать перед государем? – недоверчиво глядя на Степана, спросил он.

– В Красном Селе, по случаю производства в первый офицерский чин.

– Счастливчик вы, Степан Петрович, – промолвил Щербачев, с завистью взглянув на поручика, который, как и все присутствующие в зале, вперил свой нетерпеливый взгляд на парадные двери, которые вот-вот должны были распахнуться, являя всем и вся Помазанника Божьего.

Еще раз выверив по списку приглашенных и внеся туда необходимые коррективы, Танеев бесшумно проскользнул по паркету к дверям, ведущим во внутренние покои дворца. Под громогласный хор трубачей массивные, украшенные золотой резьбой двустворчатые двери распахнулись. В сопровождении министра двора и генерал и флигель-адъютантов в зал стремительной походкой вошел невысокого роста курносый полковник в красном чекмене гвардейских казаков, на узкой груди которого красовался маленький крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов. Это был Николай II, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и великий князь Смоленский и прочая, и прочая, и прочая…

Перед тем как начать обход строя, государь несколько минут совещался с Танеевым.

Степан, видевший императора в Красном Селе да на парадных портретах, был поражен существенными изменениями, произошедшими с ним за время войны.

Темные круги под глазами и устало опущенные плечи открыто говорили о том, что он слишком близко принимал к сердцу поражения и потери на фронтах.

«Управлять таким огромным государством как Россия и одновременно заниматься стратегией полковнику Николаю Романову было явно не по силам, – с сожалением, но без обычного трепета подумал он, – а потому в стране и на фронте все не так гладко, как хотелось бы».

Увидев вблизи царя, который, несмотря на свой парадный казачий наряд, показался ему таким на удивление невзрачным и потерянным среди своего блестящего адъютантского окружения, что он непроизвольно пожалел его, но в то же время ему в голову неожиданно пришла крамольная мысль: «А ведь еще недавно я смотрел на Его Величество как на Бога и искренне восхищался им. Что же такое произошло, чтобы так изменить мое восторженное к нему отношение?»

У Степана словно пелена упал с глаз, и он увидел перед собой не небожителя, осененного монаршим ореолом, а обычного человека с полковничьими погонами на плечах, которому, как и любому другому русскому человеку, присущи свои слабости и страсти.

Поручик хотел сказать об своем неожиданном открытии Щербачеву, но в это время начался монарший обход, и все замерли в едином строю, поедая глазами Его Величество, голубые глаза которого излучали не пасхальную радость, а глубокую печаль. Но как только он приготовился произнести святые для всех православных слова пасхального приветствия, его глаза заискрились, засветились добрым, всепрощающим светом.

– Христос Воскресе! – громким, радостным голосом возвестил он.

– Воистину Воскресе! – прогремел под высокими сводами зала по-военному четкий и восторженный хор голосов.

– Наверное, Государь, как обычно, со свиты своей христосоваться начнет, – восторженно глядя на царя, прошептал полковник, – до нас не скоро очередь дойдет…

Но император, вопреки предположению Щербачева, почему-то сразу же направился к левому флангу разношерстного строя военных, где стояли выздоравливающие нижние чины гвардии.

– Государь потому начал с левого фланга, что жалеет раненых. Думает, что нам нелегко выдержать всю церемонию в строю, – шепотом высказал свое предположение полковник.

Николай Александрович, нервно теребя в руке белую лайковую перчатку, бодро обходил строй, торжественно и великодушно христосываясь с офицерами и вручая им пасхальные яйца. Он изредка задерживался для того, чтобы расспросить кого-то из них о положении дел в частях и на фронте. Поступающие просьбы и пожелания флигель-адъютант аккуратно записывал в специальный журнал.

Степан с большим удовлетворением воспринимал это торжественное, неспешное действо и внутренне поторапливал царя, ибо стоять в строю ему так же, как и многим другим выздоравливающим, было тяжко, хотя никто и вида не показывал.

Христосование проходило быстро и споро, и вскоре четким строевым шагом к императору подошел Щербачев.

– Христос Воскресе! – сказал царь, пытливо глядя в глаза офицеру.

– Воистину Воскресе! – выдохнул взволнованно полковник.

Император обнял его, и они трижды поцеловались. Лейб-казак отработанным жестом выдвинул вперед корзину, из которой царь взял пасхальное яйцо и протянул его Щербачеву. Полковник, словно святыню, бережно взял в обе руки царский подарок и хриплым от волнения голосом промолвил:

– Душевно благодарю, Ваше Величество.

Четко развернувшись, он направился к выходу, уступив место напротив царя поручику.

Степан хотел так же, как и подполковник, четким строевым шагом подойти к императору, но, сделав несколько шагов, вдруг почувствовал, как нестерпимая резь обожгла ногу, и он, с трудом преодолевая внезапную боль, отпечатал оставшиеся шаги.

Государь, видимо, заметил судорогу, скользнувшую по лицу поручика, и сочувственно взглянул на него.

После пасхального приветствия они похристосовались, а перед тем как вручить Степану пасхальное яйцо, царь совсем по-отечески спросил:

– Что, болят еще раны?

– Да так, самую малость, Ваше Величество.

– Ну ничего, до свадьбы заживет! Мне рассказывала о вас, штабс-ротмистр, моя сестра, великая Княгиня Ольга Александровна. Кажется, вы были ранены в Карпатах будучи в разведке?

– Да, Ваше Величество, – не вдаваясь в подробности своего ранения, промолвил Степан и удивленно добавил: – Вы ошиблись, Ваше Величество, я всего лишь поручик!

– Я никогда не ошибаюсь! – назидательно промолвил государь. – По ходатайству полкового командира вам присвоено досрочное звание штаб-ротмистр, с чем я вас и поздравляю.

– Благодарю, Ваше Величество, я оправдаю ваше высокое доверие в бою!

– Верю, верю, мой славный драгун. А как там ваш батюшка, Петр Ильич, по-прежнему стережет владивостокские заливы от японцев? Давно с ним виделись?

– Стережет, Ваше Величество! А виделись мы последний раз полгода назад.

– Передавайте ему от меня наилучшие пожелания и вот это пасхальное яйцо.

Император вынул из корзины два больших фарфоровых пасхальных яйца с золотыми императорскими вензелями и торжественно вручил их вновь испеченному штабс-ротмистру.

– Сердечно благодарю, Ваше Величество, – звонко отчеканил Степан и, развернувшись, не чуя под собой ног, поспешил по зеркальному паркету к выходу.

В этот праздничный день сотни счастливцев – выздоравливающих в лазаретах Царского Села солдат и офицеров, лихих гвардейцев, царедворцев из свиты Государя императора – с гордо поднятой головой вышагивали по роскошным коридорам Александровского дворца. И у каждого императорского гостя была своя причина считать себя избранным счастливцем. Израненные солдаты и офицеры радовались тому, что несмотря ни на что выжили в этой кровавой войне. Гвардейцы в ожидании отправки на фронт испытывали небывалый подъем и в то же время в глубине души чувство удовлетворения от того, что находятся далеко от войны и еще неизвестно, когда будут брошены в бой. А царедворцы испытывали искренний восторг от того, что Российская империя все еще богата людьми, которые в патриотическом порыве все еще готовы умирать за Бога, Царя и их Отечество.

Но самое большое чувство все они испытывали от того, что лицезрели самого Помазанника Божьего – самого Государя императора. И не только лицезрели, но и слышали его бодрый голос, призывающий к подвигу во имя Родины, чувствовали на себе его дыхание и, наконец, в награду за свою беззаветную службу получили из его рук пасхальные яйца. Ради всего этого они готовы были идти на немецкие и австрийские штыки до победного конца!

Но все они не знали и не могли даже в страшном сне предвидеть, что не пройдет и двух лет, как большинство из этих царедворцев совместно с генерал-адъютантами, командовавшими армиями и фронтами, заставят Государя императора отречься от престола – и ему не сможет помочь ни его Великая гвардия, уничтоженная на реке Стоход, ни монархически настроенное офицерство, потому что, как и гвардия, будет в основном уничтожено в ходе Великой войны. И тогда Россию захлестнет продолжительное безвластие, которое в свою очередь поставит черный крест на возродившейся после Великого отступления Императорской российской армии, сумевшей осуществить в 1916 году знаменитый Луцкий прорыв, повергнувший генералов Срединной империи в ужас.

Все они не знали и не могли знать, что царедворцы, генерал-адъютанты, либеральные политики, толстосумы и иже с ними, предавшими не только Государя императора, но и свои идеалы, вскоре предадут и свой народ, развязав Гражданскую войну на деньги бывших союзников, бессовестно распродавая при этом Россию направо и налево.

Не могли они и предвидеть предстоящих трагических событий, разделивших в дальнейшем мир на две противоборствующие системы. Но почти каждый из них, не ведая об этом, так или иначе приложил руку к тому, чтобы все это именно так и случилось.