На заднем дворе Дорстроя, возле железнодорожного полотна, мощный оранжевый бульдозер спокойно, без натуги, карабкался на гору щебня, двигая перед собой отвалом шевелящийся, шелестящий вал мелких сухих камешков. На железнодорожном полотне, поднятом на полтора метра над землей, стояли три только что выгруженных вагона с откинутыми вниз на дне люками.

Виктор Кирюшин, двадцатишестилетний парень в темно-синем комбинезоне и в связанной матерью черной шерстяной шапочке сгребал на бульдозере привезенный щебень в большую высокую гору, с другой стороны которой его друг Николай Черкашин на своем фронтальном ковшовом погрузчике черпал ковшом щебень и высыпал в кузов КамАЗа. Бульдозер вполз на вершину горы. Щебенка, поднимая пыль, ссыпалась с отвала, обнажив отполированный до блеска стальной нож. На вершине, на ровной поверхности, бульдозер, качнувшись, выпрямился. Заходящее, но ещё яркое весеннее солнце ударило в глаза Виктора сквозь запыленное лобовое стекло. Он прищурился, быстро включил заднюю скорость, и бульдозер легко пополз вниз, снова накренившись назад. Солнце исчезло. На небе стало видно серое, грязноватого цвета облако, которое подкрадывалось к солнцу, намереваясь его закрыть.

Виктор оглянулся, посмотрел в заднее окно бульдозера на нависший зловещий вал тучи над длинным корпусом под шиферной крышей мастерских Дорстроя. В торце корпуса стоял ряд высоких старых тополей, опушенных легкой лимонной весенней дымкой и усыпанных черными гнездами грачей. Птицы беспокойно, тревожно и неслышно из-за ровного шума мотора взлетали над гнездами и снова садились на ветки тополей.

Тревожно было и на душе Виктора. Но не из-за надвигавшейся темно-синей с белесой дымкой тучи, которая грозила то ли весенним ливнем с ураганом, то ли поздним снегом. Он не обращал на нее внимания. Тягостные мысли его были далеко. Он чувствовал себя смутно и гнетуще, словно был в чем-то виноват. Виноват так, что нет ему прощения. Чувство это у него появилось после того, как ему позвонила Анастасия Петровна, мать Павла Мельникова, спросила, давно ли звонил он Паше. Ей только что сообщили из военкомата, что Павел пропал без вести два месяца назад. Виктор звонил Павлу, звонил и Николай, звонили не раз за эти два месяца, но металлический голос равнодушно отвечал, что телефон отключен или находится вне зоны действия сети.

Павел Мельников, Николай Черкашин и Виктор Кирюшин дружили с детского сада, учились в одном классе. Паша после школы поступил в летное училище, стал военным летчиком, участвовал с первого дня в Специальной военной операции на Украине. Прошлой осенью Виктор с Николаем пытались уйти по контракту на СВО, но начальник Дорстроя уговорил местного военкома отказать им, мол, бульдозеристы на таком же фронте, только мирном. И теперь Виктор терзался мыслями, что Паша, возможно, погиб, и что если бы они с Николаем не отступились легко после отказа военкома заключить с ними контракт, с Пашей ничего не случилось бы. Хотя понимал: как они могли защитить летчика? Но всё же думалось смутно, что только одно сознание, что его друзья сражаются где-то рядом, могло спасти его.

Бульдозер спустился с горы щебня к железнодорожному полотну, на котором замерли, возвышаясь, три вагона. Виктор посмотрел в окно, как погрузчик Николая, поднимая пыль, высыпал сухой щебень в наполненный кузов самосвала и отъехал от него. КамАЗ рыкнул, выпустил из трубы сизый дым и, покачиваясь на неровностях дороги, начал медленно отползать от высокой горы щебня, направляясь к открытым воротам Дорстроя. Погрузчик развернулся, отъехал в сторону на лужок, покрытый зеленой дымкой молодой зелени, и остановился, замер. Николай высунулся из кабины и махнул рукой Виктору, предлагая заканчивать работу.

Виктор задом отогнал бульдозер поближе к погрузчику, опустил широкий отвал на землю, заглушил мотор, взял тряпку, вылез из кабины на гусеницу и начал протирать запыленное за день лобовое окно. До него в наступившей тишине сразу же донеслись сварливые крики грачей на тополях рядом со зданием мастерских. Жутковатая туча увеличилась, гнетуще нависая над тополями. Возле обшарпанной стены здания ещё виднелся грязноватый вал снега, ссыпавшегося с крыши, а совсем рядом уже светились первые робкие цветы мать-и-мачехи.

Николай вылез из кабины погрузчика, запер дверь и крикнул Виктору:

– Кончай тереть! Сейчас ливанёт, вымоет…

– Тише! Никому не рассказывай! – откликнулся Виктор, продолжая вытирать окно.

У него была привычка отвечать так, когда он был не настроен разговаривать, чтоб отстали от него. Николай знал об этом и достал смартфон, нажал кнопку вызова телефона Павла Мельникова со смутной надеждой, что вдруг тот откликнется, но снова ответил металлический голос, что телефон отключен.

Виктор кинул пыльную тряпку на пол кабины, взял из-за сиденья небольшой рюкзачок с термосом, запер дверь и спрыгнул с гусеницы на лужок, вдохнув полной грудью легкий сладковатый запах молодой травки. К бульдозеру, виляя хвостом, подбежала рыжая глазастая дворняга, села у ног Виктора, с надеждой подняла к нему свою хитроватую мордочку и словно улыбнулась ему глазами. Виктор присел, потрепал ее ласково за уши, говоря:

– Не забыл я тебя, Жулька, не забыл! Оставил бутербродик.

Он достал из рюкзачка бумажный сверток, развернул его и протянул собаке бутерброд с колбасой. Жулька выхватила из его руки лакомство и начала торопливо есть. Виктор снова потрепал ее по шее рукой.

– Сторожи наши танки, чтоб к ним никто ни на шаг не приближался.

Николай с нетерпеливой улыбкой смотрел, как Виктор угощает дворнягу.

– Помчались, а то до бытовки добежать не успеем. Ливанет!

С обратной стороны здания, в котором располагались мастерские, склады и бытовки рабочих, на площадке напротив дверей стояло несколько легковых автомобилей рабочих Дорстроя. Заднее крыло машины Виктора было смято. Фонарь разбит.

Проходя торопливо мимо нее, Николай проговорил:

– Заскочим на минутку в ГИБДД к Андрею. Он звонил, просил подписать постановление.

Пока они умывались в бытовке, переодевались, зловещая туча накрыла солнце, на улице стало пасмурно, темно и ещё тревожнее. Когда они вышли из здания, сильный порыв ветра метнул в них первые крупные капли дождя. Они бросились к машине, только успели вскочить в нее, как ливень с шумом, стеной обрушился на землю.

Когда Николай с Виктором подкатили по лужам и ручьям на дороге к зданию ГИБДД, дождь не прекратился, только успокоился немного. Николай остановил машину возле входа, первым выскочил из нее и метнулся к двери. Виктор следом. Оба они, стряхивая с курток капли дождя, прошли по узкому коридору к кабинету хорошо знакомого им по школе старшего лейтенанта Андрея Угарова. Он учился на два класса старше. Николай постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Увидев его, Угаров махнул рукой.

– Входи, входи!

Он сидел за своим столом и смотрел новости по небольшому телевизору, висевшему на стене.

– Вымокли? – с добродушной усмешкой пожал Угаров по очереди руки друзьям и указал рукой на стулья возле стола. – Ужас какой-то! Потоп! Мимо нас по улице поток унес гусыню с гусенятами.

Говоря, он копался в стопке листов на столе, вытянул один и протянул Николаю.

– Прочитай и подпиши!

Николай взял лист, сел и стал читать постановление о ДТП, а Угаров с Виктором обратились к телевизору, на экране которого шли последние новости из СВО. Шли кадры базы азовцев: на стенах нарисованы свастика, эмблема полка «Азов», герб Украины, на столе – книги с портретами Гитлера.

Диктор взволнованным голосом быстро комментировал:

– На базе «Азова» разбросаны одежда, патроны, неонацистская атрибутика и множество книг ультраправого толка. Здесь мы видим и откровенные свастики, и эмблемы танковых дивизий СС. Голова Адама, или «Мертвая голова», представлена здесь в таком виде, в котором она была на кокардах СС. Орел вермахта, но внизу, вместо свастики, трезуб. Видимо, азовцы считают себя преемниками вермахта.

Николай быстро подписал постановление и протянул лист Угарову.

– А тому, кто разбил мою машину, что вы решили?

– Как положено по закону, – спокойно ответил Угаров. – На два года лишили прав. Не будет пить за рулем.

На экране телевизора появились кадры, как бандеровцы расстреливают наших пленных, лежащих на земле лицом вниз.

Угаров умолк, кинув постановление перед собой на стол, и удрученно уставился на экран вместе с Виктором и Николаем.

– Опубликованы новые видеосвидетельства массовой кровавой расправы украинских военнослужащих над безоружными российскими военнопленными, – говорил диктор. – Зверское убийство российских военнопленных – не первое и не единичное военное преступление. Это распространенная практика в ВСУ, активно поддерживаемая киевским режимом и в упор не замечаемая его западными покровителями.

Угаров хмуро проговорил:

– Я уже три раза писал рапорт, чтоб меня направили на СВО. Не пускают! Уволюсь и пойду по контракту!

– Мы пытались… – угрюмо откликнулся Николай. – Не взяли…

– Вы, должно, знаете о вашем третьем мушкетере? – спросил Угаров, засовывая постановление в ящик стола. – Вас же в классе звали мушкетерами.

– Знаем… – тягостно вздохнул Виктор. – Пропал без вести Паша…

– Сбили его самолет… И может, вот так, как этих… – подавленно выговорил Угаров, – расстреляли и закопали…

В это время в доме Виктора Кирюшина, сидя в горнице, смотрели последние новости по телевизору его мать Мария Дмитриевна, пенсионерка, бывшая учительница начальных классов; жена Наташа, начинающая полнеть молодая женщина, на прошлой неделе в семье отмечали ее двадцатипятилетие; четырехлетняя дочка Катюша, беловолосая девочка с белым бантом на голове и сосед Сергей Степанович, крестный отец Виктора, семидесятилетний старик, лысый, с седой щетиной на щеках и большим ноздреватым носом. Мария Дмитриевна, поглядывая на экран и быстро мелькая спицами, вязала носок. Наташа с дочкой, мало обращая внимание на телевизор, листали на столе книжку детских сказок, которую принес им Сергей Степанович, заглянув на минутку, но задержался из-за дождя. Только он один, уныло потирая рукой седую щетину на щеке, внимательно и молча смотрел и слушал, что показывает телевизор. На экране шли кадры расстрела наших пленных со скорбными и возмущенными комментариями диктора.

Мария Дмитриевна отвлеклась от вязанья и тяжело, с упреком взглянула на Сергея Степановича, который не одобрял то, что наши начали военную операцию на Украине.

– Вишь, кум, а ты говоришь, зачем на Украину полезли? – проговорила она сурово.

– Да-а, даже Гитлер до такого не додумывался, – виновато покачал головой Сергей Степанович. – Звери!

– Ешё чуть-чуть они б силенок подкопили, пока мы чухались, да так шарахнули по нам… – заявила Мария Дмитриевна убежденно и вновь замелькала спицами. – Они ведь прямо говорят, что хотят пройти парадом по Красной площади на американских танках.

Сергей Степанович на этот раз не согласился с ней, считая, что до Тамбова далеко, пробормотал неуверенно:

– До нас даже Гитлер не дошел.

– Гитлер и Москву не взял, – твердо ответила Мария Дмитриевна и продолжила убежденно. – А эти и Москву взяли бы, и до нас дошли: немцы, французы, американцы, все с ними. Прямо говорят, не скрывают: русских всех под нож. Видал, что творят.

– Мож, пропаганда? – с сомнением выговорил Сергей Степанович.

Наташа оторвалась от книги и доброжелательно взглянула на него:

– Эти кадры не наши снимали. Они сами сняли расстрел и в соцсетях выложили, похвастались.

Она умолкла на мгновение, глядя на экран телевизора и вздохнула тяжко:

– А ведь среди этих пленных мог быть и Витя. Осенью он всё рвался на фронт…

Мария Дмитриевна снова оторвалась от вязанья, взглянула на сноху и покачала головой.

– Витя не мог быть среди них!

– Почему? – смотрела на нее Наташа.

– Он бы не сдался, – опустила голову к вязанью Мария Дмитриевна.

– Да, Витёк бы не сдался, – на этот раз уверенно подтвердил Сергей Степанович. – Умер бы, зубами бы рвал фашистов, но не сдался.

Виктор с Николаем вышли на улицу из ГИБДД, когда дождь совсем перестал. Туча ушла на юго-запад в сторону Мучкапа, открыв потускневшее перед самым горизонтом солнце. Тихо было на улице, свежо. Сладко пахло первыми робкими листочками черемухи, росшей за заборчиком у самого окна ГИБДД. Вода всё еще бежала вниз по улице к реке Вороне, но это уже был не бешеный поток, как во время ливня, а затухающий ручей.

Николай и Виктор постояли на пороге минутку, вдыхая свежий очищенный ливнем воздух. На душе у обоих было тягостно, оба были под впечатлением расстрела бандеровцами наших пленных, оба думали о Павле Мельникове.

– Ах, Паша, Паша! – вздохнул Николай и посмотрел на Виктора долгим взглядом.

Тот не отвернулся, не отвел взгляда.

– Что будем делать? – спросил Николай.

Виктор понял, что тот имеет в виду, и твердо, уверенно ответил:

– Я готов!

– А жена? Мать? – спросил Николай.

– Наташа, надеюсь, поймет, а мать поддержит, – по-прежнему твердо ответил Виктор.

– Значит, завтра с утра в военкомат?

– Да, с утра в военкомат, – подтвердил Виктор и добавил: – Только мне надо сейчас купить в торговом центре Катюше плюшевого медведя. Она давно мечтает о Мишке. Заедем?

– Поехали, – ответил Николай и направился к своей машине.

Виктор входил в калитку своего двора с большим плюшевым медведем уже после того, как зашло солнце. На западе в том месте, где только что спряталось солнце, багрово светилось небольшое плоское облачко. Тихо было на улице, свежо. Во дворе видны были следы от потока воды. Виктора радостно встретил пес Пушок, небольшой, пушистый, игривый, загремел цепью, размахивая хвостом, и потянулся обнюхать плюшевого Мишку.

– Это не тебе, Пушок! Это Катюше. Она давно хотела Мишку, – приветливо обратился к псу Виктор и радушно потрепал его по голове. – Как тут без меня? Всё в порядке? Не испугался ливня? Не унесло тебя водой?

Пушок ещё энергичней и радостней замахал хвостом. Виктор подошел к собачьей будке, возле которой были следы потока, но стояла она на пригорке, и вода ее не коснулась. Виктор наклонился, заглянул в будку. Сухо! Крышу Виктор сделал прочную. Не промокла! «Хорошо, хоть сообразил, поставил у забора на возвышенности, а то снесло бы водой!» – подумал он и снова приласкал собаку, говоря:

– Ладно, ладно! Понял, всё хорошо… – и вздохнул: – А мне тяжко… Пойду я…

Виктор, переобувшись в коридоре на коврике в тапки, вошел в прихожую. Услышав шум открываемой двери, из горницы ему навстречу радостно выскочила дочь Катюша, приостановилась, глядя с восторженной улыбкой на отца с большим Мишкой в руках, и с радостным визгом кинулась к нему.

– Ми-и-ишка-а-а!

Виктор подхватил её на руки, поцеловал в щеку, опустил на пол и протянул ей Мишку. Она прижала его к себе. Медведь был с нее ростом.

Из горницы на шум выглянула жена Наташа. Виктор чересчур торопливо подскочил к ней и тоже поцеловал в щеку. Наташа, глядя внимательно на него, спросила с некоторым недоумением:

– Чей-та ты Мишку купил? Зарплата вроде не скоро.

– Катюша так хотела Мишку. Видишь, как рада.

Виктор погладил по голове сияющую дочь. Она крепко, с любовью прижимала к себе медведя. К ней подошла рыжая кошка с белой мордочкой Дашка и стала обнюхивать ноги Мишки.

– Невеселый ты какой-то. Улыбаешься, а глаза грустные, – всё так же внимательно смотрела на него жена. – Случилось что?

– Всё-то ты видишь, всё чувствуешь! – Виктор обнял жену, прижал к себе на некоторое время и прошептал на ухо: – Мы завтра идем с Колькой в военкомат, записываться по контракту…

– Я так и знала! – с горечью высвободилась из его объятий Наташа.

Она догадывалась, чувствовала, что Витя рано или поздно не выдержит, отправится на СВО, страшилась этого, старалась не разговаривать на эту тяжелую для нее тему.

– Пашка пропал без вести… – глухо, уже иным тоном, сказал Виктор.

– Ой-ой… Что же это такое? – воскликнула Наташа и крикнула в сторону горницы. – Мама, мама!

Виктор с некоторой глухой ревностью невольно отметил про себя, как эмоционально вспыхнула жена при горьком известии о Паше. Он знал, что Наташа в школе была влюблена в Пашу. Из горницы спешно показалась Мария Дмитриевна с вязаньем в руке. Наташа сразу после свадьбы стала звать свекровь мамой.

– Мама, Пашка Мельников пропал без вести!

Мария Дмитриевна охнула потрясенно:

– Как? Когда?

Наташа снова эмоционально и тревожно вскрикнула:

– Мам, и Витя туда собрался! За друга мстить!

Виктор всё ещё не отпускал от себя дочку, словно она была ему защитой, быстро и решительно заговорил:

– Я не могу себя уважать, когда люди воюют с нацистами. Эти звери открыто твердят, что хотят уничтожить Россию. Уничтожить русских… А я, как баран, буду сидеть дома и ждать, когда меня, тебя, маму, доченьку нашу на бойню поведут… Так, да?

Говоря это, Виктор глядел на мать, обращался к ней.

– Мам, как поступил бы мой отец? Стал бы покорно ждать, когда кто-то решит его участь?

Мария Дмитриевна вздохнула тяжко, горестно:

– Горячий он был…

Отец Виктора умер в прошлом году от рака легких.

Виктор снова уверенно заявил:

– Значит, решено! Завтра я иду в военкомат.

Мария Дмитриевна, прижав левой рукой к животу недовязанный шерстяной носок со спицами, правой перекрестила сына.

– Благословляю!

Ночью Виктору не спалось. Наташа лежала рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Тихонько посапывала. Он с томительной нежностью ощущал ее легкое дыхание на своей руке и думал: «Что с ней будет, если меня убьют? Что будет с Катюшей, с мамой?» Вспомнилось, как переживала, замкнулась в себе после смерти отца его мать. Но у матери был он, взрослый сын, мужчина, хорошо зарабатывающий, ее опора, были любящая сноха, внучка. Да и со смертью отца мать, как и все в семье, смирилась, знала, что рак неизлечим, видела с мучительной горечью, как гас на ее глазах отец, совсем недавно ещё сильный, крепкий мужик, работавший водителем самосвала в том же Дорстрое. А с его, Виктора, смертью в доме останутся одни женщины, нелегко им будет. А если Наташа выйдет замуж, не будет же она маяться одна всю жизнь, переедет к мужу, мать останется совсем одна. Старушка, одинокая старушка!.. Но не всех же на войне убивают.

Вспомнился дед, он хоть и прихрамывал после ранения на той, жестокой войне, но вернулся живой, воевал с первого дня все четыре года. В тылу не сидел, был рядовым пехотинцем. Четыре раза в госпиталях лежал, последнюю пулю получил уже на улицах Берлина. Оттого и прихрамывал. Виктор хорошо его помнил, дед брал его с собой на рыбалку. Чудесно было сидеть на берегу реки рядом с молчаливым дедом, смотреть на поплавок, греться на приветливом утреннем солнце, слушать, как разливается в недалеких кустах соловей, как откликается ему издали другой. Они, словно специально для них, старательно давали концерт…

Да, не всех убивают на войне. Может и он вернется домой, пусть раненым, пусть без ноги, сейчас хорошие протезы делают, и лет через тридцать – сорок он будет также сидеть со своим внуком на берегу реки и слушать соловьев. Кто-то из воевавших на Украине говорил, что каждый второй возвращается домой либо в цинковом гробу, либо калекой. Да, каждый второй, но ведь и каждый второй возвращается домой победителем. Почему не он? Нет, не может со мной случиться самое страшное. Ранения, может, не избежать, но нельзя оставлять одних трех его любимых женщин. Господь не допустит!

Виктор пытается вспомнить молитву. Читал однажды в какой-то книге «Отче наш», но запомнил только первую строку: «Отче наш, иже еси на небеси!» А что дальше, не помнил. Запала в душу только одна строка: «Не введи нас в искушение и избави нас от лукавого». Хорошие слова! Надо полностью выучить… Мать с отцом набожными не были, не учили его молитвам. Хотя, когда отец доживал последние дни, Виктор видел однажды, как ночью мать на коленях молилась перед недавно купленной в церкви иконой Пресвятой Богородицы и что-то шептала. Выходит, она знала какие-то молитвы, но не говорила о них с сыном.

Томительно, беспокойно на душе Виктора. Сна совсем нет. Он устал маяться горестными мыслями, решил выйти во двор, проветриться, может, тогда придет сон. Виктор легонечко отстранился от спящей жены. Она не заметила этого, по-прежнему дышала ровно, расслабленно. Он потихоньку выполз из-под одеяла и, крадучись, неслышно ступая, вышел из горницы в прихожую, приостановился, глянул на открытую дверь в маленькую спальню, где спали мать с Катюшей. Там было тихо. Скорее всего мать не спит, слышит, как он крадется в коридор.

Кошка Дашка вышла из комнаты и направилась к нему. Он на цыпочках подошел к входной двери и тихонечко надавил на нее. Она не скрипела, открывалась тихо. Дашка первой вышла в коридор. Собака, видно, чутко уловила шорох открываемой двери и загремела цепью. Виктор вспомнил, что Пушок не ладит с Дашкой, шум поднимут, взял кошку на руки, впустил ее тихонечко назад в комнату и прикрыл за собой дверь. В коридоре охватила его ночная прохлада. Он обулся, накинул на плечи куртку и вышел на улицу.

Двор дома Виктора освещен был тусклым светом фонаря со столба. Пушок, услышав хозяина, жизнерадостно загремел цепью и подбежал к порогу. Виктор опустился на деревянную ступеньку. Пес тут же присел перед ним, глядя на него умильно и начал энергично подметать хвостом землю. Виктор погладил Пушка по голове. Пес, обрадовавшись ласке, потянулся к нему, намереваясь ответно лизнуть хозяина в лицо, но Виктор задержал его за голову, нежно потрепал за уши, говоря:

– Вот так, Пушок! Скоро расстанемся мы с тобой… Может, навсегда…

Собака оживленно дернулась, потянулась к его руке. Он снова погладил ее по голове. Пушок в ответ замотал головой.

– Говоришь, не переживай… – сказал Виктор. – Но там стреляют, взрывают по-настоящему, это не компьютерные стрелялки… А если убьют? Что тогда? Мне-то всё равно, а как Наташа, Катюша, мама? Что с ними будет? Вот так, Пушок! А ты говоришь… Тяжко!

Пушок поднялся, потянулся к нему. Виктор обнял его. Пес лизнул его в нос.

– Говоришь, не все гибнут, не всех ранят… Думаешь, меня это не коснется? Может быть, может быть… – Виктор отстранил пса, потрепал его ласково. – Ты тут побольше с Катюшей играй, чтоб она не сильно скучала. Ладно?

Пес снова потянулся к нему.

– Да-да, ты прав, Пушок! Я физически крепок, могу вытерпеть многое, непривередлив в еде. Выдержу!.. А вот с Пашкой что-то случилось. Нет вестей от него. А мы с детства втроем росли.

Послышались тихие шаги в коридоре. Вышла Наташа и села на ступеньку рядом с мужем, обняла его за плечи.

– Про Пашку рассказываешь Пушку?

Виктор вздохнул:

– Пашку все любили… Я знаю, и ты его в школе любила…

– Я каждого из вас троих любила, но выбрала тебя.

Виктор ничего не ответил на ее слова. Сидели молча, слушали, как отчего-то беспокойно возился молодой поросенок в своем закутке, как негромко переговаривались гуси, видимо, обеспокоенные непонятной возней поросенка.

Перед мысленным взором Наташи вдруг возник школьный коридор, Пашка Мельников с белокурым чубом и с едва заметными усиками, сидящий на подоконнике в окружении нескольких одноклассников. Среди них она, влюбленная, очарованная Пашкой, с улыбкой и обожанием не сводит с него глаз. Он рассказывает что-то веселое, все слушают его, смеются, и громче всех она. К ней подходит ее подруга Клава и дергает за руку, просит:

– Пошли на улицу.

– Погоди! – Наташа недовольно отдергивает руку.

Потом вспомнилось Наташе, как возвращались они с Клавой домой из школы, шли по улице мимо частных домов, и подруга с досадой выговаривала ей:

– Чего ты так пялишься на Пашку? Все уже смеются…

– А разве заметно? – смутилась, встревожилась Наташа.

Она считала, что эту ее тайну никто не знает, никому никогда она не говорила, что Пашка нравится ей, что она только и думает о нем. Клава пришибла ее своим ответом:

– Весь класс уже знает… Плюнь ты на него. Разве ты не слыхала, он закрутил с Люськой из девятого.

Наташу бросило в жар от этих слов. Она онемела на мгновение, потом собралась, стараясь, чтоб подруга не поняла ее состояния, и переспросила, хотя хорошо знала эту Люську:

– Это такая дылда?

– Ну да.

– Чего хорошего он в ней нашел? – пробормотала Наташа.

– Спроси у него. Он с ней каждый вечер в Парке Победы гуляет.

В этот же вечер, как только начало темнеть, Наташа, не выдержав страданий ревности, волнуясь, смущаясь, ругая себя, поехала на автобусе в Парк Победы. Матери она сказала, что идет к Клаве. Народу в парке в тот теплый весенний вечер было достаточно много. Было безветренно, вода в пруду, словно свинцовая, стояла, не шелохнувшись. В ней ясно и чисто отражались звезды и узкий серпик только что родившейся луны. Изредка потревоженные лягушки шевелились у берега, поднимая легкие еле приметные волны, которые покачивали звезды у берега. Лягушки в пруду давали концерт на разные голоса: квакали, урчали, заливались трелями, словно старались перекричать, заглушить пение соловья, которое доносилось из зарослей ивняка. Почти все скамейки на берегу пруда были заняты людьми. Наташа долго бродила в одиночестве, высматривая Пашку с Люськой с трепетом, опасаясь столкнуться с ними лицом к лицу. Что она им скажет? Почему она в одиночестве бродит здесь? Но их не было в парке, она уже отчаялась встретить.

Народ стал расходиться по домам, скамейки у пруда опустели. Она уже решила возвращаться домой, как вдруг увидела их. Они неторопливо шли по набережной пруда. Видимо, они где-то были, может, в кафе или в кино, и только что пришли в парк. Иначе Наташа давно бы их встретила. Она с усмешкой отметила про себя, что Люська выше Пашки. Наташа, крадучись, зачем-то поплелась вслед за ними, стараясь услышать, о чем они говорят. Говорила Люська, а Пашка что-то резко, недовольно ей отвечал. Это особенно заинтриговало Наташу, но она стыдилась подойти ближе, боялась, что они увидят ее. У пруда стало совсем пустынно.

Пашка с девушкой прошли мимо скамейки под ивушкой, двинулись дальше. Но вдруг метрах в двадцати от скамейки остановились и о чем-то заспорили.

Наташа, вглядываясь в них и вслушиваясь в спор, присела на скамейку. Крик лягушек, их разноголосица мешали слушать. До нее доносились только отдельные гневные слова Пашки: «Так нельзя!»; «Зря ты!»; «Это бред!» Вдруг он громко и гневно выкрикнул:

– Пошла ты, дура! После этого я видеть тебя не хочу!

Выкрикнул, развернулся и быстро направился в сторону лавочки по берегу пруда, где сидела Наташа. Она машинально дернулась, чтобы встать навстречу ему, но сдержалась, только выпрямила сгорбленную скорбно спину.

Пашка заметил ее непроизвольное движение, взглянул на нее, подходя, узнал, приостановился и спросил недоуменно:

– Наташа? Одна? Что ты тут делаешь?

– Я люблю здесь бывать вечерами. – Наташа постаралась выговорить как можно спокойней и равнодушней. – Слышишь, как соловей заливается? И вода тихая-тихая, звезды в ней отражаются…

– Соловей? – усмехнулся Павел. – Я как-то не обращал внимания. Слышно только как лягушки орут… Можно, я к тебе сяду?

– Садись, скамейка большая…

Пашка сел рядом, совсем близко, так что его нога коснулась ее ноги. Она не отодвинулась, замерла, затаилась, пытаясь скрыть волнение и смутно чувствуя, что может быть, это ее час, может быть, Пашка наконец-то обратит на нее внимание. Он некоторое время послушал соловья и проговорил с одобрением:

– Да-а, ишь какие трели пускает… Гнездо у него должно быть где-то в кустах… А я не обращал внимания…

– Соловьи всегда поют соловьихам, чтоб им не скучно было птенцов высиживать, – ответила Наташа.

Пашка добродушно засмеялся.

– Ишь! Чтоб не скучно было… и звезды в пруду…

Он вдруг обнял ее, прижал к себе. Она не сопротивлялась, замерла. Он пальцами повернул ее лицо к себе и впился своими губами в ее губы. Она откинулась на спинку сиденья, а он, поцеловав ее, отпустил, живо поднялся и бросил ей ласково:

– Хорошая ты девчонка, но не героиня моего романа!

Павел быстро удалялся от нее по дорожке вдоль пруда. А Наташа замерла на скамейке и убито смотрела ему вслед.

Голос мужа выдернул Наташу из воспоминаний.

– На Базарной улице поток воды унес в Ворону гусыню с гусенятами, – заговорил Виктор, вспомнив рассказ Андрея Угарова.

– Тут тоже через двор поток был… Мы с мамой заранее гусенят в кошелку собрали, – ответила Наташа, стараясь говорить бесстрастно.

Она для виду зевнула, потрепала Пушка по голове и поднялась:

– Пошли спать.

Виктор на этот раз заснул быстро, спал крепко, проснулся бодрым без малейшего сомнения в голове. Твердо решил: еду! За завтраком не касались темы СВО. Наташа первой уходила на службу. Она работала бухгалтером в городской пожарной части. Обычно Виктор раньше ее уезжал в Дорстрой. Сегодня спешить ему было не к чему.

Проводив жену, Виктор сразу позвонил Николаю, спросил:

– Ну, что?

– Я готов, – ответил тот.

– Выезжай, жду!

Военком подполковник Булыгин Сергей Александрович, седой, с пышными усами, разговорчивый, встретил их радушно:

– Молодцы, молодцы! Договорились со своим начальником? Не прибежит он снова вас отговаривать?

– Нынче – в поле тракторист, завтра – в армии танкист, – весело ответил Николай. – Неужели нашей армии танкисты не нужны? Или вы разучились с начальничками разговаривать?

– Нужны, нужны, – проворчал с некоторой обидой подполковник Булыгин: «Сопляки учить стали… А может и к лучшему? Армии шустряки нужны, а не сопляки!»

Виктор и Николай после школы подавали документы в технический университет имени Баумана в Москве, но обоим не хватило баллов, и их призвали на срочную службу в армию. Они просились служить в танковую часть, и их просьбу удовлетворили, но направили в разные части, где они стали механиками-водителями. Получив в армии профессию, которая ценилась на гражданке, они оба стали бульдозеристами в Дорстрое. Виктор сразу женился, стало не до учебы, а Николай подумывал поступить в вуз, но так и не решил, куда подавать документы. «Отслужу по контракту, – думал он. – Потом можно будет в любой университет поступать без экзаменов».

Военком Булыгин дал им бланки анкет, ручки, усадил за стол.

– Заполняйте, не торопитесь, если что, спрашивайте, а я над отчетом поработаю.

Подполковник Булыгин вернулся за свой стол, уткнулся в компьютер, изредка неторопливо шелестя клавишами, не обращая внимания на притихших, склонившихся над листами анкет будущих воинов. Но работал он недолго, раздался стук в дверь, и на пороге кабинета появился довольно высокий, худощавый, со вздернутым курносым носом мужчина в камуфляжной форме с капитанскими погонами. Это был племянник военкома, сын его родной сестры. Увидев капитана, подполковник Булыгин оживился, быстро поднялся со скрипнувшего стула. Видно было, что он рад его приходу.

– Заходи, заходи, товарищ капитан!

Военком вышел из-за стола навстречу племяннику, и они бодро, энергично пожали друг другу руки.

Капитан Резцов с детства восхищался своим дядей-офицером. Он и в военное училище поступил только потому, что хотел быть похожим на него. В Чечне, уже при Путине, майор Булыгин был ранен, правое легкое насквозь пробила пуля, его списали из действующей армии, направили военкомом в родной городок.

– Говоришь, отгулял отпуск? – живо спросил военком.

– Нагулялся досыта! Соскучился по работе… Сегодня вечером отправляюсь, – ответил капитан Резцов.

– Отгрустил, успокоился?

– Рано, – вздохнул капитан. – Душа болит… Сашку жалко… А куда я его возьму…

– К своим родителям, поднимут единственного внука.

– Сашка к ним не захотел.

Капитан Резцов в отпуск сразу отправился с тревожным сердцем в Воронеж к жене с сыном. Он уже знал, что жена завела другого мужика. Сама объявила по телефону. По дороге думалось: «Приеду – убью!» Убьет, посадят, а сын Сашка? Ему уже четырнадцатый год. Подросток… Пропадет. Приехав, узнал, с кем закрутила жена, плюнул, хотел забрать сына к родителям. С ним сын был готов ехать хоть на передок, а к дедушке-бабушке не захотел. Был у них прошлым летом, и что-то ему у них не понравилось.

Подполковник Булыгин повернулся к заполнявшим анкету парням, кивнул в их сторону:

– Вот, Михал Антоныч, ребята контракт заполняют, познакомься, вдруг встретиться там придется. Земляки всё же, тамбовские волки!

Виктор и Николай, слышавшие разговор военкома с капитаном, догадались, что капитан был на Украине, живо отложили ручки, встали, повернулись к капитану, который с доброжелательной улыбкой разглядывал их.

– Молодцы! Тамбовских волков там не хватает. Это точно!.. Капитан Резцов. Позывной «Резец»! – протянул он по очереди свою руку парням, которые, пожимая ее, представлялись.

– Запомню: Виктор Кирюшин, Николай Черкашин, – повторил капитан Резцов и обернулся к военкому: – Ребятам не миновать учебки в Молино. А я туда инструктором долечиваться направлен. Может и встретимся.

Подполковник Булыгин ответил ему:

– Они в танкисты метят!

– Жаль, я штурму буду готовить! В Молино танкистов нет.

Военком обратился к парням, которые молча, с интересом и оживлением слушали их разговор. Капитан у них обоих вызвал симпатию: подтянутый, бодрый, добродушный. Видать, и командир он справедливый и умелый.

– Как ребята, может, вас в штурму записать? – спросил с улыбкой военком. – Или для вас что танк, что трактор – одна цена?

– Трактор мы хорошо знаем, а танк – это возбужденный трактор! Ничего нового, скучно! В штурмах, наверно, веселее… Сила штурмы в крепком вине – пьяный штурма опасен вдвойне.

Капитан Резцов засмеялся на шутку Николая:

– То, что скучать в штурмах не придется, это факт!

– Ну что, бойцы, – вопросительно смотрел на ребят подполковник Булыгин, – в штурмы записывать?

Николай взглянул на Виктора, тот молча, соглашаясь, кивнул.

– Пишите… Только направьте в учебку в Молино, хотим к капитану, – уверенно ответил Николай.

Подполковник Булыгин обратился к капитану Резцову.

– Хорошо бы, Михал Антоныч, чтоб ты их немного просветил, к чему им готовиться.

– Это можно, – радушно откликнулся капитан Резцов. – Только не сейчас. Я на минуточку забежал, попрощаться. – Он взглянул на ребят. – Через три часа в кафе «У Потапыча» сможете?

– Непременно, – бодро согласился Николай.

Николай с Виктором приехали в кафе «У Потапыча» позже капитана Резцова. Тот уже сидел за столом в полупустом кафе, обедал. Увидел ребят, махнул им рукой и тут же позвал официантку, молодую, но уже полненькую Сашурку. Ребята ее знали, изредка забегали в кафе дернуть пивка. Она быстро и легко, несмотря на свою полноту, подошла к столу, за которым усаживались ребята. Николай взглянул на нее с улыбкой и заговорил с задором:

– Как я всегда любуюсь тобой, Сашурка! Ты подплываешь к столу грациозно, как белый лебедь, в своем белоснежном фартучке.

Официантка, привыкшая к шуткам Николая, улыбнулась всем сразу и спросила:

– Что пить будете? Пиво, водку?

– Воду! Газированную воду… Борщ, котлетку и кофеек… А ты? – взглянул Николай на Виктора.

– Мне то же самое.

Сашурка качнула головой и пошла на кухню.

– Выпейте, пока вы здесь… там не придется даже пробку нюхать, – сказал капитан Резцов, ножом аккуратно отрезая кусочек от шницеля. – На меня не смотрите, я за рулем… Там свежая голова нужна каждую секунду.

– Так мы и поверили, – всё тем же шутливым тоном, каким он разговаривал с официанткой, произнес Николай. – Даже Сталин перед боем по сто граммов водяры наливал.

– Приедешь – проверишь, если жизнь не дорога, – спокойно жевал шницель капитан Резцов. – Вагнеровцы за пьянку своих просто пристреливают. Так в контракте указано. Вы подписывали контракт, внимательно читали его?

– Через строчку, – усмехнулся Николай.

– А надо было, как стихи учить, наизусть!.. Так что не стесняйтесь, заказывайте водочки, пока можно.

– Я за рулем, дома приму, – серьезным тоном ответил Николай и с доброжелательной улыбкой взглянул на друга. – А вот Витюхе можно, он без руля.

– И без ветрил, – ответил Виктор. – Не, один я не буду, – и посмотрел на капитана, спросил о том, что его мучило: – Чего нам там ждать? К чему готовиться?

– Подготовиться ко всему невозможно, – вздохнул капитан Резцов. – Там будет не так, как вы читали, и не так, как вы думаете. Никто вам не скажет, как будет у вас.

– А всё-таки? – настаивал Виктор.

– Смиритесь, что с вероятностью пятьдесят на пятьдесят вы оттуда не вернётесь. Закончите свои дела дома, перепишите имущество, если оно есть, на родственников, чтобы после вашей смерти у них не возникло недопонимания между собой.

– Не особо оптимистично… – с усмешкой хмыкнул Николай. – Мы думали, вы нам романтику боя, язык батарей будете описывать. Кто не курит и не пьет, тот таскает миномёт.

– Романтика такова, – серьезным тоном ответил капитан Резцов. – Когда едешь на войну – надо мысленно умереть. Мне это помогало выжить… Иногда всё идет не так, как хочется. Тогда остаётся одно: идти вперёд. Штурмуйте. Штурмуйте отважно. Красивая смерть – это того стоит!

Виктор слушал невесело, напряженно, воспринимал слова капитана, как самую глубокую, коренную правду о войне, а Николаю не нравился настрой капитана, который, по его мнению, почему-то пытался их напугать, вместо того чтобы внушить оптимизм и бесстрашие. Ему захотелось перебить шуткой мрачные слова капитана Резцова, и он заявил:

– Я боюсь умереть какой-нибудь таинственной смертью. Боюсь, мои родители пойдут на «Битву экстрасенсов», где им расскажут про меня всю фигню.

Но капитан не захотел переходить на легкий шутливый тон, на душе его было всё ещё неспокойно из-за потери жены, которую он любил и так неожиданно утратил, поэтому продолжил серьезно:

– Шутки шутками, но, чтобы не расстраиваться, считайте, что вас никто туда не звал, это ваше личное решение и обязанность как мужчины. А то вы вернётесь оттуда и будете думать, что вам все обязаны. Мужчина сам несёт за себя ответственность. Будьте мужчинами.

– Как в анекдоте, – ухмыльнулся Николай. – Мужчина захотел – мужчина сделал. Мужчина не захотел – мужчина не сделал. Мужчина не захотел, но сделал – мужчина женат!

Капитан Резцов грустно улыбнулся на его слова и спросил:

– А вы женаты?

– Меня Бог миловал, – ответил Николай. – Но я понимаю: каждый мужчина рано или поздно должен жениться. В конце концов, счастье не главное в жизни.

«Да, счастье мне женитьба не принесла… – усмехнулся про себя капитан Резцов. – Впрочем, первые года три я был точно по-настоящему счастлив!»

Николай жил с родителями, с девчатами встречался, но считал, что жениться ему рано, надо нагуляться вдосталь. Девушки у него в эти дни не было, не с кем было расставаться, не по кому грустить.

Капитан Резцов повернулся к Виктору:

– А ты, выходит, уже утратил счастье и мечтаешь обрести его на передке?

– У меня хорошая жена, дочка, мать… Зарплата приличная. Не бедствуем, – по-прежнему на полном серьезе ответил Виктор. – Но надо… Кто-то должен Родину защищать. Почему не я?

– Я женюсь, как только найду такую жену, как его Наташка, – проговорил Николай.

– Чего искать? Отбей у друга, – пошутил, усмехаясь, капитан Резцов. – Обычно жен у друзей отбивают.

Виктору не понравились слова капитана, он знал, что Наташка в школе очень нравилась Николаю, а ей нравился Пашка. Вся школа знала, что Наташка в десятом классе влюбилась в Пашку. И тот знал, но встречаться стал с девчонкой из девятого класса. Но Виктор почувствовал, что капитан произнес слова: «Обычно жен у друзей отбивают» с какой-то болью. Он не знал, что жену у Резцова увёл именно его давний и, как он считал, надёжный друг.

– Зачем мне жена, которую можно отбить? Я отобью, потом у меня отобьют, я, что ли, последний красавец на земле, – таким же шутливым тоном ответил Николай капитану и добавил серьёзно. – Наташку не отобьешь, мы ее с детства знаем. Трое за ней ухлестывали, а Витёк оказался шустрее нас… – И вздохнул: – У нас друг недавно без вести пропал. Вместе росли… Может, в плену, может, убит… Если бы мы были там, как мне кажется, он бы спасся…

– Он был штурмой?

– Летчик… Летал на штурмовике.

– Ну, с летчиками вам соприкасаться не придется… Ваша судьба от них будет зависеть, а ихняя от вас – нет.

Официантка Сашурка принесла еду Виктору с Николаем и начала расставлять тарелки перед ними.

Настал день отъезда. Виктор в прихожей своего дома собирал вещи в дорогу. Наташа с заплаканными глазами помогала, свертывала аккуратно белье и подавала ему, а он укладывал в рюкзак. Мария Дмитриевна с Катюшей тоже были здесь. Мария Дмитриевна, наблюдая за укладкой вещей, изредка подсказывала, что ещё нужно взять.

– Старые люди говорят, что надо взять из дома какую-нибудь вещь, чтоб вернуться.

– Какую вещь? – уныло ответила Наташа, сдерживая раздражение. – Где он там будет ее держать? Вон по телевизору показывают, по какой грязюке они таскаются.

Мария Дмитриевна, чувствуя настроение снохи и понимая ее состояние души, ответила как можно доброжелательней, примирительней:

– Какая не в тягость. Я знаю что… Сейчас принесу!

Мария Дмитриевна спешно вышла из прихожей в горницу, а Виктор с женой продолжили собирать рюкзак. Наташа всхлипнула и подала сразу несколько пар шерстяных носок, связанных матерью.

– Говорят… там носки быстро снашиваются…

Виктор послушно сунул носки в рюкзак. Он мучительно старался не смотреть на любимое лицо страдающей жены, на милое нежное личико дочки, с любопытством наблюдающей за сборами отца, не понимая, что он расстается с ними надолго, может быть, навсегда, боялся не удержаться, зарыдать вместе с женой.

Мария Дмитриевна поспешно вышла из горницы, боясь опоздать, и протянула сыну старую алюминиевую ложку с отбитым осколком краем.

– Возьми.

Наташа забрала ложку у Виктора, стала крутить в руке, рассматривая.

– Стыдно такую ложку брать. Ей есть нельзя, вон какая щербинка. Лучше возьми новую, стальную.

– Эта ложка бесценная, – благожелательно и ласково заговорила Мария Дмитриевна. – Солдат той войны подарил её моему отцу. Бабушка рассказывала, наши солдаты возвращались после боев в Воронеже и зашли в нашу деревню на ночлег. Несколько солдат остановились у бабушки. Отец тогда ребенком был, пять лет. Один из солдат подружился с ним, играл весь вечер, а утром, уходя, не зная, что оставить мальчику на память, подарил ложку. Это солдатская ложка! Мы ее столько лет берегли, держи при себе, она легкая, не обременит…

Виктор взял ложку у Наташи и приобнял, поцеловал мать в щеку.

– Спасибо, мам! Я ее сберегу, вернусь с ней домой.

В учебном центре в Молино новобранцев переодели в камуфляжную форму и повели к кадровику на главную процедуру: получать жетон с номером, который заменит им на время службы гражданский паспорт, и позывной, то есть новое имя. Виктор с Николаем приготовили несколько позывных, которые им очень нравились. Оба хотели взять позывным – «Волк», ведь они оба тамбовские волки. Но один и тот же позывной брать было нельзя, и они бросили жребий, кто из них станет «Волком». Выпало Виктору. Очередь к кадровику они заняли друг за другом. Первым вошел Николай, а когда он вернулся, с улыбкой рассматривая новый жетон, в кабинет сразу отправился Виктор, не успев выяснить, какой позывной взял его друг.

Кадровик, капитан, худой с желтым лицом со впалыми щеками, видимо, больной, устало выяснил, как зовут Виктора, пощелкал по клавишам компьютера, взял один жетон из ящика стола, напечатал его номер в компьютере и протянул Виктору.

– Теперь это твой второй паспорт. Беречь его надо сильнее первого. Он всегда должен быть при тебе.

Виктор взял жетон, стал разглядывать его.

– Придумал себе позывной? – по-прежнему устало спросил кадровик.

– Я – тамбовский волк. И позывной у меня должен быть «Волк».

– Извини. Звери-птицы все разобраны, остался один – «Петух». Записывать?

– Нет, не надо, – поспешно ответил Виктор, чувствуя обиду, решив, что Николай, несмотря на жребий, перехватил у него такой заманчивый позывной.

– Какой позывной записывать? – с некоторым раздражением спросил кадровик, мол, не задерживай.

– «Увар»! Не занято? Я из Уварово, был такой святой Увар.

Кадровик быстро зашлепал по клавишам, говоря:

– Святой был Уар. Римский воин.

– По-римски – Уар, по-русски – Увар.

– Увар так Увар. Поздравляю с жетоном и позывным. Зови следующего!

Виктор направился к двери, думая с горечью: сейчас он выскажет другу за украденный позывной. Так друзья не поступают, тем более на войне.

Виктор с угрюмым видом вышел в коридор, где толпились новобранцы, буркнул:

– Следующий!

К нему тут же с заинтересованной улыбкой подошел Николай, спросил:

– Какой позывной взял?

– А ты? – хмуро переспросил Виктор, пристально глядя в глаза друга. Он ожидал, что тот ответит – «Волк», но Николай ответил неожиданно спокойно и просто.

– «Мучкап».

– «Мучкап»? – радостно воскликнул Виктор.

– А что тут такого? Ты что, не слышал, что ли, про поселок неподалеку от нашего Уварова? – удивленно ответил на радостный возглас Виктора и, взглянув на жетон в его руке, попросил: – Дай-ка посмотреть!

Виктор с удовольствием протянул ему жетон, и Николай стал сравнивать его со своим.

– В одной цифре только разница… – И усмехнулся, возвращая жетон. – Капитан предлагал тебе позывной «Петух»?

– Предлагал.

– А ты?

– Я теперь Увар! Был такой святой.

Николай спросил с удивлением:

– Святой? Не слышал о нём. Наше Уварово по имени святого названо? Кто он такой?

– Римский воин. Соратник наш.

– А я что ни назову, всё занято. Пришлось взять позывной по названию соседнего поселка.

Они в разговоре не заметили, как в коридор вошел капитан Резцов, окинул взглядом новобранцев и громко спросил:

– Кирюшин, Черкашин здесь?

Виктор с Николаем с удивлением оглянулись в ту сторону, откуда раздался голос.

– Товарищ капитан! – возбужденно воскликнул Николай.

Он первым поспешно направился сквозь расступающуюся перед ним толпу новобранцев к стоявшему у входа капитану Резцову. Виктор следом.

Капитан с улыбкой пожал им руки.

– С прибытием. Я записал вас в свою группу. Завтра на полигон!

В этот же день новобранцы получили полную экипировку: ременно-плечевые системы со множеством кармашков, бронежилеты, шлемы, автоматы с четырьмя рожками набитыми патронами, спальные мешки, аптечки, небольшие китайские рации и другую необходимую в бою мелочь, вроде специальных очков, перчаток и т. д. Всё это важнейшее для бойца добро весило, как прикинул Виктор, не менее двадцати пяти килограммов. Ого, как же в жару такое на себе целыми днями таскать?! Николай посильнее, ему проще, вон, как веселится, разглядывая полученное обмундирование.

Николаю больше всего понравился шлем. На лбу у него было гнездо для видеокамеры.

– Смотри, – показал он шлем Виктору. – Надо видеокамеру добыть. Буду снимать военные ролики.

Утром всех новобранцев в полной выкладке вывезли на полигон. Группа капитана Резцова из двадцати будущих штурмовиков выстроилась по стойке «смирно» в одну шеренгу. Перед ними со строгим видом прохаживался, бегло осматривал каждого бойца, инструктор Резцов.

Полигон был покрыт невысокой весенней травкой. Здесь, на юге, было намного теплее, чем дома. Вдали виднелся зеленый холм, покрытый кое-где невысокими деревцами и кустами с яркозелеными молодыми листьями. На его склоне застыл разбитый бронетранспортер. Метрах в ста от холма, неподалеку друг от друга, составлены стенками разной высоты темнозеленые деревянные ящики, видимо, из-под снарядов, чуть правее возвышалось полуразрушенное трехэтажное кирпичное здание, возле которого стояли две деревянных избы с зияющими черными проемами выбитых окон и пробитыми в нескольких местах шиферными крышами, а левее виден был окоп с невысоким бруствером.

В том месте, где выстроилась группа капитана Резцова, трава была вытоптана до голой сухой земли. Потихонечку веял, обдувая замерший ряд солдат, свежий с утра бодрящий ветерок, а солнце на ясном утреннем небе начинало греть по-летнему. Виктор, у которого чуть ли не подгибались ноги от тяжести обмундирования, изо всех сил крепился, старался не показать, что ему тяжко. Он уже вспотел, хотя после высадки из автобуса прошел всего несколько шагов, чувствовал, как пот собирается под каской и вот-вот струйкой потечет по виску. Капитан Резцов остановился перед ним, окинул его оценивающим строгим взглядом. Виктор даже дышать перестал, тужился, тянулся по стойке «смирно».

Капитан понял его состояние, подумал: «Туго ему будет… Должен выдержать, стержень чувствуется… Как он похож на сына Сашку!» – удивился вдруг Резцов и шагнул дальше, взглянул на Николая, который держался уверенно, бодрячком, словно полная выкладка была ему привычна, и он готов бежать в ней хоть сейчас марш-бросок на любое расстояние. У Николая на животе в кармашках ременно-плечевой системы, как и у всех, было четыре автоматных рожка с набитыми патронами. «Этот нигде не пропадет», – мелькнуло в голове капитана, и он скомандовал:

– Рядовой Мучкап, два шага вперед!

Николай прытко, уверенно, строевым шагом вышел из строя, а капитан Резцов тут же скомандовал ему:

– Ложись! Ползи!

Николай попытался легко и ловко упасть на землю и ползти, но получилось у него несколько неуклюже, мешал автомат, гремел на сухой земле. Николай неловко поправил его и попытался ползти, но рожки на животе мешали ему. Он старательно поднимал зад, дергался, отталкиваясь от земли локтями и коленями.

Капитан Резцов обратился ко всем строгим голосом:

– Смотрите, как у него зад торчит из-за подсумков с магазинами на животе. Прекрасная мишень!

Потом скомандовал Николаю.

– Мучкап, у тебя закончились патроны в магазине, заменить на новые!

Николай отстегнул рожок автомата, приподнял зад, чтоб вытащить новый.

– Мучкап, ты убит. Встать в строй! – скомандовал капитан Резцов.

Николай с расстроенным видом взял с земли рожок, вставил его в автомат и встал в строй. Капитан Резцов снова обратился ко всем.

– Я понимаю, вы видели на фото бойцов, у которых на животе подсумки с магазинами. На фотографиях те, кто не ходит в атаку, не ползает по земле. Рожки должны быть только на боку, чтоб в бою можно легко их вытаскивать и менять, не поднимая зад, не рискуя вернуться домой со второй дыркой в заднице… Это аксиома!

Капитан Резцов неторопливо прохаживался перед строем и громко и строго рассказывал о программе, которую они должны пройти за два месяца:

– Мы с вами пройдем стандартную программу обучения.

Первое – обращение с оружием: меры безопасности, устройство, устранение неисправности, стойки для стрельбы – стоя, с колена, лежа, смена направления при стрельбе, смена рук.

Во-вторых, тактика: условные знаки, передвижение двойками, тройками и малой группой. Передвижение в лесополосе и городе. Штурм-зачистка окопов, штурм зданий. Действия группы в наступлении и обороне.

Вам расскажут, покажут и научат, как останавливать все виды кровотечений на туловище и конечностях. Что делать при сквозном и слепом пулевом ранении. Что делать при контузии. Эвакуация раненого. И все это под огнем противника.

Вас научат пользоваться рацией, правилам радиообмена и шифрования передаваемых сведений. Узнаете об ориентировании на местности, определении местоположения противника и его артиллерии.

Во время учения в вас будут стрелять боевыми патронами. Только от вас зависит, будете вы позорно ранены или убиты ещё в учебке.

И жить вы будете не в казарме в теплой постели, где ночевали сегодня, а вон в тех палатках, – указал капитан Резцов на ряды палаток, видневшихся неподалеку, – в своих спальниках, но большую часть ночей в учебке вам придется спать в окопах, не раздеваясь, в полной боевой выкладке. Считайте, что вам повезло, спать в окопах вам придется летними ночами, а тем, что прошли курс перед вами, пришлось ночевать в холод в мокрых и грязных окопах. Считайте, что вы счастливчики, правильно выбрали время, чтоб подписать контракт.

И началось! Каждый день с утра, а когда и ночью поднимали по тревоге, работа, работа, работа. Виктор забыл, что такое бессонница. Валился спать при первой возможности и отрубался мгновенно. Неважно было где: в спальнике или на голой земле. Отдыхали лишь в те часы, когда их учили оказывать первую помощь раненым и себе, да тогда, когда тренировались правилами радиообмена, определением местоположения противника.

К своему удивлению, Виктор довольно быстро привык к тяжести экипировки, к концу недели стал ловить себя на мысли, что с удовольствием надевает на себя шлем, бронежилет, рассовывает по кармашкам ременно-плечевой системы необходимые в бою вещи. Однажды поймал себя на мысли, что играет в бойца, старается быть одним из лучших, старается не подвести сослуживцев. И это ему удавалось, хотя сам он был недоволен своими некоторыми действиями: слишком медленно он делает ту или иную операцию.

Через две недели интенсивной учебы группу капитана Резцова привезли в казарму на два дня помыться, привести себя в порядок, отдохнуть. Эти дни выпали как раз на майские праздники. Но ещё в автобусе капитан Резцов предупредил бойцов, что расслабляться не даст, в казарме продолжатся тренировки работы с правилами радиосвязи, по оказанию первой помощи раненым и обращению с минами и растяжками.

Виктор в казарме скинул с себя шлем, разгрузку, бронежилет и сразу попросил у капитана Резцова свой телефон. Все бойцы оставляли телефоны у инструктора перед выездом на полигон. Виктор с Николаем по совету капитана перед отправкой в часть приобрели кнопочные телефоны и попросили родных не звонить им никогда, ведь по их звонку враг может сразу определить, где они находятся, и убить. Позвонив, родные невольно станут убийцами своих близких. Бойцы сами позвонят, как только появится такая возможность. Капитан Резцов, чтоб бойцы привыкли к тому, что звонить домой из окопов нельзя, сразу приказал сдать всем телефоны перед выездом на полигон. Хотя звонить во время обучения не запрещалось. Пусть привыкают, меньше соблазна будет в реальном бою. Сколько уже бойцов погибло из-за таких нетерпеливых любителей поболтать с друзьями!

Получив телефон, Виктор пробрался к выходу по узкому проходу казармы мимо разоблачавшихся однополчан, нетерпеливо включая на ходу телефон, нажал кнопку, с волнением прижал телефон к уху и выскочил во двор. Едва за ним захлопнулась дверь, как ему в ухо нежно ударил восхитительный голос жены.

– Наташенька, привет! С праздником! – восторженно заорал Виктор. – Целую, целую, целую!

– Ой, как мы ждали твоего звонка! – воскликнула Наташа. – Две недели из рук телефон не выпускала!

– Как у вас дела? – с нежностью в голосе кричал Виктор. – Не болеете? Как Катюша, мама, как сама?

– У нас-то что… Всё по-прежнему, только скучаем по тебе. Особенно Катюша! Как солнце садится, бежит к окну, говорит: сейчас папка придет. Все мы переживаем за тебя.

– Не переживайте! Я пока в учебке. Я представить себе не мог, сколькому нужно научиться. День и ночь нас гоняют.

Наташа, разговаривая по телефону, в волнении нервно ходила по мягкому паласу горницы. Мария Дмитриевна, вскочив с кресла, когда услышала звонок от Виктора, не сводила глаз со снохи. Она поняла по ее ответам, что сын жив-здоров и начала успокаиваться, ожидая возможности услышать голос Виктора. А Катюша всё время ходила за разговаривающей матерью, тянула руки к ней, чтоб самой поговорить с папой.

– Ты не ленись, не ленись, – успокаиваясь, говорила Наташа в телефон, – потом тебе всё пригодится. От этого жизнь твоя зависит.

– Я понимаю это, Наташенька! Стараюсь всё выработать до автоматизма.

– Помни о нас, не ленись. Без тебя мы пропадем… Мама молится о тебе ночами.

Наташа не удержалась, всхлипнула.

– Не плачь ты, милая, не плачь! Я вернусь! Я непременно вернусь.

– Тут Катюша тянется к телефону, что-то хочет тебе сказать. Целую тебя, целую, люблю!

Наташа протянула телефон дочери. Катюша схватила его и закричала в трубку:

– Папа, папа, я скучаю по тебе! Ты скоро приедешь?

– Скоро, дочка, скоро! Жди! Ты говорила, что рисунок нарисовала, прислать мне хочешь?

– Да, да, папа! Мы с мамой письмом отправили. Ты получил?

– Нет ещё, не дошло. Буду ждать!.. Расскажи, Мишка с Дашкой подружились? Не дерутся, как Пушок с Дашкой?

– Подрались, пап, один раз подрались. Мишка сидел на диване, никого не трогал, а Дашка набросилась на него и давай ему живот когтями драть, а он свалился на нее. Дашка перепугалась и бегом в нашу спальню.

– Молодец Мишка! Постоял за себя, – засмеялся нежно Виктор. – Больше не дрались?

– Нет… Дашка теперь даже спит с ним на диване. Прижмется к его ноге головой, мырлычет, спит.

– Молодец, дочка! Теперь тебе осталось подружить Пушка с Дашкой.

– Они не хотят дружить. Пушок увидит ее и рычит, а Дашка сидит на пороге и грозит ему лапой, дразнит… Папа, я скучаю по тебе! Приезжай!

– Приеду, жди! Целую тебя, дочка, целую!

– Целую, целую, папа!

Катюша вернула телефон матери, а та передала его свекрови. Поговорив с сыном, Мария Дмитриевна отключила телефон и вздохнула.

– Всё учится… Тяжелая наука воевать…

– Папа сильный! – ответила ей Катюша.

– Пуля не выбирает, сильный ты или слабый, – вздохнула Наташа своим тревожным мыслям.

Виктор стоял в окопе, навалившись грудью на невысокий бруствер и стрелял короткими очередями из ручного пулемета Калашникова по мишеням, которые торчали метрах в двухстах от окопа.

Мишени одна за другой медленно опускались на землю после каждой очереди Виктора. Позади него стоял, неотрывно наблюдая за ним, капитан Резцов.

Чуть в стороне в окопе группа солдат дожидалась своей очереди пострелять по мишеням. Среди них был Николай. А чуть дальше другая группа стреляла из пулемета по своим мишеням.

Отстрелявшись, Виктор оторвался от края окопа, взглянул вопросительно и торжествующе на инструктора и отошел от пулемета. Удовлетворенный результатом стрельбы своего земляка, капитан Резцов похвалил его.

– Молодец, Увар! Без промаха!.. – и позвал следующего бойца. – Орешек, к ПКМ!

Высокий, плечистый верзила, сильный на вид боец с готовностью подскочил к пулемету, прилег на бруствер, стал прицеливаться, ожидая, когда поднимутся мишени. Как только они появились, боец вдруг подхватил пулемет, вскочил в полный рост на бруствер и начал поливать очередями из пулемета по мишеням, крича во всю глотку:

– Получайте, гады! Нас не возьмешь!

Все мишени были поражены. Боец с радостным лицом спрыгнул в окоп. Николай засмеялся с восхищением и воскликнул:

– Рэмбо!

А боец поставил пулемет на бруствер на прежнее место и с победительной улыбкой, ожидая одобрения, обратился к инструктору:

– Ну как!

– Плохо! Ты убит! – усмехнулся капитан Резцов.

– Как? – удивился боец, ожидавший похвалы.

– Вот так!

Капитан Резцов обратился ко всей своей небольшой группе.

– Запомните! На передке даже в окопах вы не будете никогда ходить в полный рост. Только согнувшись, только на карачках. Больше ползать придется, а не ходить.

– Товарищ капитан, можно я буду пулеметчиком? – попросил инструктора отстрелявшийся боец. – Крутая игрушка. Она мне по рукам.

– Это можно… – согласился капитан Резцов. – Только, если будешь играть в Рэмбо, второго боя у тебя не будет.

С этого момента дюжего бойца с позывным «Орешек» стали звать «Рэмбо». И он охотно с удовольствием откликался на это имя.

На следующий день группу Резцова снова привезли в казармы на отдых. Поговорив со своими женщинами, успокоив их, Виктор вечером сидел на кровати и подтягивал ремни ременно-плечевой системы. Ему показалось, что они не отрегулированы, слишком давят на плечи. Рядом на своей кровати Николай точил саперную лопатку. Он потихоньку попробовал лезвие пальцем и стал водить лезвием лопаты по своим белесым еле заметным волосам на руке.

– Бреет, – засмеялся Виктор, взглянув на него.

– Не заметно, – пробурчал Николай, посмотрел, как тот регулирует ремни, и заявил: – Без нагрузки сложно отрегулировать, чтоб семьдесят процентов веса было на ремне, а тридцать на плечах.

– Я сначала под свой рост сделаю, а потом уж дорегулирую с грузом, как надо.

Мимо них проходил верзила Рэмбо, крупный, сильный, уверенный в себе. Николай с улыбкой обратился к нему:

– Лихо ты, Рэмбо, вчера нациков косил.

– Я их буду не только косить из пулемета, зубами рвать, ножами резать, – убежденно и победительно произнес, приостанавливаясь возле них, Рэмбо.

Сержант Хрунов, лежавший неподалеку на своей кровати с книгой в руке, оторвался от чтения и с еле заметной усмешкой вмешался в разговор:

– В рукопашной ты схватишься с нациком, как в кино, если потеряешь свой пулемет, гранаты, нож, саперную лопатку, и если найдешь нацика, который потеряет всё то же самое и пожелает с тобой схватиться один на один.

– Бой покажет! – ответил гордо Рэмбо.

– Хочешь анекдот про Рэмбо? – спросил у него Николай.

– Давай.

– Рэмбо звонит по телефону: – Алло, я – Рэмбо, это МЧС? Вы можете мне помочь? – Конечно, помогать гражданам наш долг. – Вы можете приехать, поменять памперс, у меня ребенок обосрался, а жены дома нет.

Сержант Хрунов засмеялся, а Рэмбо, задетый невинной насмешкой Николая, молча пошел дальше. Виктор проводил его взглядом.

– Бесстрашный… – проговорил он с некоторой завистью. – А я боюсь. Не знаю, как я выдержу…

– Если тебя посещают мысли о смерти – это полбеды, – пошутил Николай. – Беда – когда мысли о твоей смерти посещают кого-то еще…

Виктор со вздохом оглядел казарму, где бойцы в свое личное время занимались своими делами.

– Все живут своей жизнью, а только Богу известно, кто из нас даже первый бой не переживет.

– Брось! – твердо сказал Николай. – Выкинь эти хреновые мысли из головы. Для того мы и учимся, чтоб выжить.

Виктор посмотрел на сержанта Хрунова, который продолжил читать книгу.

– Хрунов мне нравится. Всегда спокоен, всё знает, всё умеет, каждое упражнение с первого раза у него отлично получается. А на вид щупленький, не сразу поймешь, что он прекрасный боец.

– Он не щупленький, жилистый, гибкий, как сталь, всю жизнь воюет, – ответил Николай. – Где только не был.

– А почему он в учебке, а не на передке?

– Он после ранения. Хотел сбежать на передок, но начальство решило, пусть ещё пореабилитируется. Помимо ранения, у него контузия сильная была.

– Что он всё время читает?

– Методички и наставления времен Отечественной войны…

Виктор отставил своё занятие, поднялся и подошел к Хрунову.

– Товарищ сержант, скажите, пожалуйста, вы «Отче наш» знаете?

Хрунов опустил на грудь книгу, посмотрел с недоумением на Виктора, не подвох ли это какой. Потом ответил:

– Знаю…

– Продиктуйте мне, пожалуйста, я запишу!

– Бери ручку.

Хрунов диктовал, а Виктор записывал на листок. Молитва оказалась короткой, всего несколько предложений. Николай с удивлением поглядывал на них, продолжая точить свою лопату. Когда Виктор вернулся на свое место, Николай спросил с усмешкой:

– Хрунов тебе анекдот диктовал. Сказал бы мне, я бы тебе сам с десяток записал.

– Это молитва «Отче наш», – серьезным тоном ответил Виктор и показал листок.

– Ух ты… – сразу изменил тон Николай. – Выучишь, дай мне!

Сорокалетний небритый боец с позывным «Лучик», читавший что-то за столом в своем смартфоне, вдруг поднял голову и объявил всем:

– Ребята, оказывается, мы все лишние люди!

– Как это? Не понял? – спросил у него молодой боец с позывным «Филат», сидевший рядом.

– Пишут, что все добровольцы, то есть мы, лишние люди! Не нашли своего места на гражданке и пошли сюда по контракту, – ответил Лучик.

– А ты разную хрень не читай, – отозвался Николай. – Мало ли что дурак напишет!

– Это не дурак пишет, – ответил Лучик. – Полковник, бригадой командовал. Себя он тоже называет лишним человеком. В этом что-то есть… Я никогда не думал, что я лишний человек, не считал себя Печориным или Онегиным, но места мне на гражданке не было. Единственный завод в нашем городке закрылся, и всё, работать негде, кормить семью нечем. Выходит, и вправду лишний.

– А мы с Витьком не были лишними, – сказал Николай. – Работа денежная, бульдозеристы. Сначала с нами даже контракт не захотели подписывать, сказали, вы здесь нужнее.

– А какого же хрена вы здесь оказались? – спросил Филат.

– Ты слышал когда-нибудь, что одним из главных законов в действиях человека является подражание? Всем нам хочется быть сильными, уважаемыми, любимыми, смотрим мы на таких людей и хотим быть такими же. С детства мы росли втроем: Витек, я и Пашка, мушкетерами нас прозвали. Пашка у нас был заводилой: красавец, высокий, ловкий, вылитый Атос…

– А ты, выходит, был Портосом, – вставил Филат.

– Ну да… Не знаю, как Витёк, а я всегда подражал Пашке, хотелось быть таким же любимым всеми.

– Мне тоже хотелось быть таким, как Пашка, – вмешался в разговор Виктор.

– После школы Пашка в летное училище поступил, – продолжил Николай, – стал военным летчиком, с первого дня на СВО. Я ему завидовал. Главным мужским делом занимается, а я в тылу околачиваюсь. Недавно Пашка без вести пропал, и мы с Витьком сюда.

– За дружка мстить? – спросил Лучик.

– Не это главное, – ответил Николай, – но это тоже мотив.

– Если хорошенько покопаться в себе, – заговорил Виктор, – то можно с десяток мотивов выкопать, понять, почему мы здесь. Разве не важный мотив: оставить память о себе? Помните, что обещают над гробом человека? Вечную память! Венец каждой человеческой жизни есть память о ней. Дочке моей четыре годика, вырастет она, народит мне внуков, и вот однажды внучек спросит меня: «Деда, когда ты был молодой, была война с фашистами, что ты делал тогда? Где ты был?»… Что я ему отвечу? Отсиделся на печке. Будет ли он меня уважать, подражать мне, вспоминать меня с гордостью, когда вырастет? Разве есть хоть одна живая душа, которая не томилась бы втайне мечтой о вечной памяти?

– Вечная память будет, если твоим именем улицу назовут или школу, – согласился Лучик.

– Разве мало улиц названо героями СВО?

– Во, здорово, если нашу улицу Зеленую назовут моим именем, – засмеялся Николай. – Улица Черкашина, а? Неплохо звучит! Через сто лет будут спрашивать, кто такой Черкашин…

– А ему ответят, – перебил Филат, – был такой балабол, баламут, ни секунды помолчать не мог.

– Ну, не завидуй, не завидуй, – засмеялся Николай.

Филат был такой же балагур и анекдотчик, как и Николай. Он был родом из Тамбова, земляк, разговорчивый, добродушный, поэтому Николай с ним быстро сошелся.

И снова полигон, снова учеба, снова стрельбы. Жарко. Солнце. Горячий воздух на горизонте струился, как жидкое стекло. На небе ни облачка. Капитан Резцов перед своей группой из окопа целился ручным противотанковым гранатометом в разбитый танк, стоявший метрах в двухстах от него. Выстрел. Граната взорвалась точно на танке. Резцов обернулся к солдатам.

– Кто хочет попробовать?

Виктор первым обратился к нему.

– Можно мне?

– Давай гранату.

Виктор взял гранату из стоявшей в окопе сумки и подал капитану. Тот показал всем, как нужно заряжать гранатомет.

– При зарядке гранатомета надо проверить: не взведен ли курок, поставить гранатомет на предохранитель и подать его несколько назад; взять гранату в левую руку за реактивный двигатель, вставить двигатель в дульную часть ствола и дослать выстрел так, чтобы фиксатор гранаты вошел в специальный вырез на дульной части ствола до упора.

Рассказывая, он зарядил гранатомет и передал Виктору. Тот пристроил его на своем плече, прицелился в танк и выстрелил. Граната взорвалась позади танка, взметнув вверх столб пыли.

– Промазал, – выдохнул с огорчением Виктор.

– Где самое безопасное место при стрельбе, рядовой Увар? – шутливым тоном спросил Николай. И сам же ответил другим тоном: – За моей мишенью, товарищ сержант.

Но инструктор успокоил Виктора:

– Ты хотел с первого выстрела цель поразить? Будем учиться. Я покажу, как работать с РПГ. – И обратился к группе. – Кто ещё хочет попробовать?

Сержант Хрунов молча подошел к нему. Капитан Резцов передал ему гранатомет и достал из сумки гранату. Хрунов быстро и ловко зарядил и вскинул гранатомет на плечо и, почти не целясь, выстрелил. Граната взорвалась на танке. Хрунов также молча вернул гранатомет капитану Резцову.

– Вот так, – удовлетворенно сказал капитан Резцов, – до автоматизма будем тренироваться заряжать и стрелять точно в цель… А сейчас десятиминутный перекур.

Бойцы в полной выкладке, в брониках, в разгрузках с подсумками, набитыми тяжелыми магазинами, только шлемы сняли, стали располагаться кто на теплой траве, положив рядом автомат, кто в тенечке на дне окопа с автоматом на коленях, потянулись в карманы за платками, начали вытирать потные головы, лица.

Майское солнце застыло на самой высоте, уже не греет, а печет. Тихо. Ни ветерка. Дым от сигарет не рассеивался, застывал на месте.

Виктор, не снимая шлема и лежа на животе, растянулся на траве и начал тренироваться. Он мигом отцеплял магазин от автомата, откладывал его в сторону и старался как можно быстрее вытащить другой рожок с патронами из подсумка и вставить в автомат. Делал он это несколько раз. Капитан Резцов курил, сидя на краю окопа, свесив ноги вниз, и посматривал на тренировку Виктора с отеческой улыбкой, как на своего сына. «Сашка сейчас в школе, – подумал он. – Вспоминает ли он меня? Что он обо мне думает?» – вздохнул капитан.

– Отдохни, умаялся! – обратился Николай к Виктору.

Он не курил, сидел на траве рядом и посматривал на друга. Виктор с сожалением в голосе откликнулся на его слова.

– Не получается быстро! В бою будет каждая секунда дорога. Надо тренироваться и тренироваться.

– Солдат тренировался, тренировался и малость перебрал, – сказал Николай. – А ведь его предупреждали: не пей последнюю рюмку.

– Тише! Никому не рассказывай! – повторил Виктор свою поговорку и продолжил тренировку.

А Николай отвалился на спину на траву, раскинул руки и выдохнул:

– Эх, сегодня воскресенье! Сейчас девки на Вороне загорают на песке, бултыхаются в чистой быстрой реке, визжат небось от восторга. Послушать бы одним ушком их возбужденный визг!

– Над озером скрипят уключины и раздается женский визг. А в небе ко всему приученный бессмысленно кривится диск, – проговорил Филат, борода его подросла, закурчавилась. Он щелчком перекинул окурок через окоп.

– Кончай перекур! – поднялся капитан Резцов. – Размечтались о речках-озерах! Отрабатываем штурм опорника в лесополосе!

Два месяца проползли в учебном центре в ежедневной работе. Виктору казалось, что он здесь целую жизнь. Всё, что было до учебки, осталось в давней другой жизни, и он сам теперь не тот, кем был раньше. Жаль, что его не видят сейчас Наташа с матерью. Он бы им таким понравился. Иногда думалось, что Катюша, встреть он ее на улице, не узнает отца. Чем быстрее приближался день отправки на передок, тем прочнее гнездились в душе Виктора тревога и смутное томление, тем молчаливей, задумчивей становился он, и всё чаще повторял он Николаю: Тише! Никому не рассказывай! И вот завтра на ЛБС! Так кратко называли линию боевого соприкосновения.

Сплошного фронта не было. Шла война от лесопосадки до лесопосадки, изрытыми опорниками, разветвленными окопами с блиндажами, бойницами, площадками и вынесенными ячейками для пулеметов и гранатометов, со своим отдельным отхожим местом. А поля между лесопосадками были густо усыпаны противотанковыми и противопехотными минами, простреливались снайперами и контролировались дронами. Нет, страха особого не было, Виктор за эти два месяца сплошных тренировок многому научился, был уверен в себе, но волнение, беспокойство, не подведет ли он своих новых друзей, были, тревожили его.

Вечером Николай с Виктором и со своим земляком Филатом сидели в столовой пили чай с крекерами. Филат был такой же легкий человек, как и Николай, похахатывали частенько вместе, подшучивали добродушно над Виктором. Но сейчас Филат был грустен и молчалив.

– Что-то ты, Филат, загрустил сегодня. Устал? – обратился к нему с улыбкой Николай.

– А тебе совсем не беспокойно перед завтрашним днем? – переспросил Виктор у Николая.

– Не рассуждай, не хлопочи! – уверенно ответил тот. – Безумство ищет, глупость судит. Дневные раны сном лечи, а завтра быть чему, то будет! Гениальные строчки! Чего расстраиваться зря? Завтра быть чему, то будет.

– Не это меня волнует сейчас, – заговорил Филат. – Жену у меня в роддом увезли. Дочку ждем. Переживаю, как она там? Жалко, меня рядом нет.

– Вот оно что! – воскликнул Николай. – Не поздравляю. Рано! Имя выбрали?

– Машей назовем… Машенькой, Марусей. Мою маму так зовут. Будут две Филатовы Маши, большая и маленькая.

– Мою маму тоже Машей зовут, – отозвался Виктор. – Мария Дмитриевна!

– Вернусь домой, родим Ивана, – с нежной мечтательной улыбкой проговорил Филат. – Будут у нас Иван да Марья! – и засмеялся светло.

На другой день пасмурным хмурым утром вся группа капитана Резцова разместилась в бронированном Урале и отправилась к линии боевого соприкосновения. Ехали молча. Виктору казалось, что на настроение бойцов, привыкшим к жарким солнечным дням, повлияло хмурое прохладное утро.

– Чего притихли? – обратился ко всем после часа молчаливой езды капитан Резцов.

– Русский человек издревле подвержен настроениям погоды, – отозвался Виктор. – На улице пасмурно и на душе хмарно. Солнышко взойдет, развеселимся.

Ответ Виктора не удовлетворил капитана, и он обратился к Николаю:

– Мучкап, у тебя язык отсох или ты ещё не проснулся? Я тебя таким впервые вижу. Где анекдоты?

– Вам хочется анекдота? Он есть у меня, – бодро отозвался Николай.

– Бухти, – буркнул кто-то из солдат.

– Анекдотик в тему, – начал Николай. – Окончили военное училище три друга – Иванов, Петров и Сидоров, направили их на прохождение воинской службы в часть. Явились они к командиру батальона, ждут в предбаннике приема. Комбат выходит из своего кабинета, смотрит на них:

– Кто такие?

Молодые офицеры объяснились. Комбат посмотрел на часы и говорит:

– Хорошо! Я на три часа отлучусь по важному делу, а вы за это время подготовьте каждый мне ответы на три вопроса: ваше отношение к водке, к девкам и к воинской службе.

И уехал. Возвращается через три часа, молодые офицеры ждут его.

– Ну, как, – спрашивает, – ответы готовы?

– Готовы!

– Иванов, заходи!

Входят в кабинет.

– Итак, Иванов, твое отношение к водке?

– Не пил, не пью и не собираюсь пить, – бодро отвечает Иванов.

– А к девкам?

– Я женат, товарищ подполковник. Жену люблю и изменять ей не собираюсь.

– Хорошо, а к воинской службе?

– Я с детства мечтал стать офицером. У меня и отец, и дед – офицеры!

– Отлично! Назначаю тебя командиром первой роты. Иди, принимай дела! Позови Петрова.

Входит в кабинет лениво, в развалку лейтенант Петров.

– Так, Петров, твое отношение к водке?

– Пил, пью и бросать не собираюсь…

– А к девкам?

– Гулял, гуляю и буду гулять!

– К воинской службе?

– Плевал я на нее. У меня отец генерал, засунул в училище против моей воли. Приходится терпеть!

– Понятно… Назначаю тебя завскладом. Зови Сидорова.

Входит бодренький Сидоров.

– Ну, Сидоров, твое отношение к водке?

– Ящик водки в багажнике.

– А к девкам?

– Девки в машине.

Комбат тянется к телефону, берет трубку, набирает номер и говорит:

– Машенька, ты сегодня меня к ужину не жди. Поздно вернусь. Ко мне заместителя прислали, буду знакомить его с хозяйством!

Николай умолк, а солдаты оживились. Смешки раздались.

– Так-то лучше, – произнес со смехом капитан Резцов. – А ты, Увар, говоришь, погода влияет на русского человека. Мы в любую погоду посмеяться можем. Филат, твоя очередь! Ждем!

– Я сегодня не в форме, – откликнулся Филат. – Мучкап, продолжай, у тебя историй на сутки хватит.

– Ну, раз так, расскажу я вам реальную историю, – с готовностью откликнулся Николай. – Поехала как-то молодая замужняя женщина отдохнуть от мужа на юга. Ну то-се, познакомилась с лицом кавказской национальности. Короче, любовь – ужас. Но время пролетело, пора уезжать – что делать?

Любовник говорит ей, мол, не грусти, вызову тебя. Приехала она домой, через неделю телеграмма: «Умерла тетя срочно приезжай».

Муж ни в какую:

– Одну не отпущу – поедешь с моей матерью.

Что делать? Послала любовнику телеграмму: «Выезжаю со свекровью». Короче, приезжают, встречают их два «мерседеса», даму нашу – в один, свекровь – в другой. Неделю наша дама побалдела, пора домой. Привозят ее к поезду, встречаются со свекровью, садятся в купе. Смущенная дама спрашивает:

– Мам, что дома говорить будем?

Свекровь ей:

– Не знаю, что ты, дочка, скажешь, а я и на девять дней, и на сорок дней поминать поеду.

Теперь смешки раздались оживленней, чем прежде. Так, незаметно за разговорами и анекдотами, пролетели четыре часа. Урал въехал в городок и, притормозив, повернул к железным воротам в высоком бетонном заборе, поверху которого шла колючая проволока. Остановился, посигналил. Ворота потихоньку открылись, и Урал въехал во двор, остановился на свободном месте на заасфальтированной площадке под кленами рядом с тремя уазиками и несколькими легковыми автомобилями.

– Выгружайсь! – скомандовал капитан Резцов.

Солдаты один за другим посыпались из кузова Урала. Виктор спрыгнул вслед за Николаем, огляделся, прислушался. Звуков боя не слышно, спокойно чирикали воробьи на высоких кустах кленов, откуда-то из-за двухэтажного здания из белого кирпича доносилось недовольное карканье галки.

– Куда мы приехали? – спросил Виктор.

– Хрен его знает. Явно не на передок, – ответил Николай.

Входная дверь здания распахнулась, появился невысокий молодой капитан. Увидев Резцова, он улыбнулся ему, как старому знакомому и быстро пошел навстречу. Они с Резцовым сначала обнялись, а потом крепко пожали друг другу руки.

– Батяня ждет, – сказал Резцову капитан.

– Я мигом, – ответил Резцов и обратился к своей группе. – Садитесь по отделениям в эти «буханки», – указал он на три уазика, – и ждите. Перекусить можно только из своего сухого пайка. Столовой здесь нет. Туалет на первом этаже у входа, – указал он на двухэтажное здание… – Комоды за мной!

И торопливо отправился вслед за капитаном в здание. За ними – три сержанта, командиры отделений. Один из них Хрунов. Дружно и быстро, без суеты поднялись на второй этаж, вошли в штаб, где их ждали командир батальона подполковник Доровских, плечистый, полнеющий и седеющий офицер, чубатый, пока ещё с черными с проседью пышными усами и густыми бровями и начальник штаба майор Пушков, худощавый, жилистый с острыми глазами и с гладко выбритым лицом. Они сидели за столом, на котором была расстелена большая карта. Когда открылась дверь в кабинет, подполковник Доровских вскинул свою большую голову, легко вскочил, улыбаясь радушно, вышел из-за стола и обнял капитана Резцова.

– Рад, рад тебя видеть в здравии, – загудел он, хлопая Резцова по спине широкими ладонями. – Завтра примешь роту, а сегодня надо поработать.

Взглянув на сержанта Хрунова, он снова улыбнулся благодушно, воскликнул.

– О-о, какие лица! И без охраны, – протянул он руку Хрунову.

– Почему без охраны? – улыбнулся ему в ответ Хрунов, пожимая руку. – А это кто? – шутя кивнул он в сторону вошедших с ним.

Комбат засмеялся и стал жать по очереди руки сержантам, которые называли себя.

– Познакомились, теперь к делу. Время не ждет, – сказал комбат, возвращаясь к своему стулу, и указал на карту. – Подходите…

Вошедшие, стоя, окружили стол. Подполковник Доровских начал тыльной стороной карандаша водить по карте.

– Два отделения во главе с тобой, товарищ капитан, направляются сюда, к деревне Чеботаевка. Там всего несколько домов. Деревня на бугре, оттуда хороший обзор открывается для продвижения наших войск. А третье отделение во главе с сержантом Хруновым пойдет сюда, – указал он на карту, где перекрещивались кудрявые линии, лесопосадки, – здесь крепкий опорник. Он мешает продвижению к Артемовску. Возьмем его и перекроем линию снабжения Артемовска. Над ним мы уже вторую неделю работаем. Пока безуспешно.

– А что же наша арта? – спросил Хрунов.

– Арта утюжила опорник не раз, но азовцы постоянно шлют подкрепление. В накат пойдет взвод лейтенанта Кружкова. А твои необстрелянные, – взглянул он на Хрунова, – помогут ему вытаскивать трехсотых. Если Кружков не возьмет опорник, пойдете вы. С вами будет группа омоновцев. Надо взять опорник. Надо!

Пока капитан Резцов с сержантами совещались в штабе батальона, бойцы перекусили сухим пайком и теперь отдыхали в тени под кленами возле своих уазиков, прислушиваясь к отдаленному приглушенному грохоту, словно где-то громыхал гром. Но небо было чистое, облака рассосались, уползли за горизонт. Легкий приятный ветерок шевелил молодые листья клена, пока ещё липкие.

Виктор сидел на пороге распахнутой двери салона и с нежностью представлял себе, что делают сейчас его женщины. Наташа, конечно, пока на работе, сидит за компьютером, заполняет бланки счетов и платежек, а может, готовит ведомость на зарплату, а мать с Катюшей, наверное, на лугу, пасут гусей с гусенятами, которые за эти два месяца уже подросли, заматерели, должно быть, стали у них появляться первые перья на крыльях, теперь уж они не такие милые, доверчивые желтые щебетушки, какими были, когда он уезжал в учебку, стали неуклюжими подростками.

Хлопнула входная дверь. Виктор оторвался от своих мыслей, взглянул в сторону здания, из которого спешно выходили капитан Резцов с сержантами. Бойцы зашевелились, полезли в уазики. Виктор первым забрался в салон своего, за рулем которого сидел пожилой водитель. Он никуда не отлучался, терпеливо ждал, когда придет его время везти солдат на передок.

Сержант Хрунов сел рядом с водителем, оглянулся на рассаживающихся солдат.

– Все на месте? Никто не дезертировал? – пошутил он.

– Все тут… Нас раз-два и обчелся, – ответил Николай.

– Мощная боевая единица! – сказал Хрунов и взглянул на водителя. – Дорогу знаете?

– Хорошо знакома, – вздохнул водитель.

– Тогда с Богом!

Уазик первым выкатился из ворот на улицу и неспешно направился по неровной дороге, объезжая рытвины в асфальте.

– Птички летают? – спросил Хрунов у водителя.

– С каждым днем все больше становится. Раньше меньше было… На прошлой неделе друга моего задвухсотили. Всю «буханку» разворотили. Из отделения только двое живы остались. Да и те трехсотые… Мне бы пикап заграничный, его ни одна птичка не догонит. А из этого больше восьмидесяти не выжмешь, не уйдет от птички… Только на Бога и надеешься.

Бойцы, слушая рассказ водителя, примолкли, стали с опаской поглядывать в окна. Но пока ехали по городку мимо частных усадеб. Кое-где на улице среди ухоженных чистых домов, как гнилые зубы, торчали обгоревшие или полуразрушенные дома. Видимо, и сюда долетали либо снаряды, либо бандеровские птички.

Сержант Хрунов взял одну из кассет, лежавших между сиденьями, прочитал вслух надпись на ней синим фломастером:

– Чичерина. «Прощание славянки», – и снова взглянул на водителя: – Музычка работает?

– Работает…

– А что же мы тогда грустим?

– Вставляй… Я в открытое окно птичек слушаю… Но сюда они редко долетают. В поле выключим.

Хрунов вставил кассету, и тотчас же зазвучала духоподъемная всем знакомая музыка, только слова были другие.

Чичерина пела:

Слова песни резко подействовали на Виктора, он прикрыл ладонью глаза, чтоб никто не увидел выступивших слез. А Николай запомнил повторяющийся припев и подхватил его, когда Чичерина запела его в третий раз:

– Багров горизонт. Уходим на фронт. Ведет нас труба, любовь и вера, и судьба… И мы вернемся, навстречу солнцу, воспрянем от чужого сна.

Выехали за город. И сразу же у дороги показался разбитый, сгоревший уазик, чуть дальше на обочине виднелся с раскуроченным боком БМП. Разрывы снарядов стали слышнее, резче.

– Всё, выключай, – взглянул водитель на Хрунова и выставил ухо в открытое окно водительской двери.

Уазик пошел вдоль лесопосадки. Его стало резко подбрасывать на ухабах, но он не сбавлял скорости, петляя мимо сгоревших машин, бронетранспортеров, даже два покрытых ржавчиной танка промелькнули мимо окна. Разрывы снарядов всё ближе, ближе.

Вдруг метрах в пятидесяти впереди земля взлетела вверх, разрыв снаряда. Уазик резко свернул в лесопосадку и остановился.

– Приехали! – выдохнул водитель.

– Выгрузка! Быстро! – выкрикнул Хрунов и первым выскочил из кабины.

Виктор, так как садился первым и был в глубине салона, выбрался последним. Сержант Хрунов уже успел скомандовать:

– Растянуться! За мной!

И первым направился по тропе среди лесопосадки. За ним метрах в семи друг от друга быстрым шагом пошли бойцы. Виктор оказался позади всех. Он шел вслед за Николаем, с волнением прислушиваясь к бою в той стороне, куда они шли. Оттуда доносились торопливые выстрелы, резкие разрывы мин и снарядов. Сердце Виктора бешено билось в груди, после каждого взрыва хотелось пригнуться. К тому же он весь превратился в слух, не слышно ли с неба мерзкого жужжания птички.

Лесопосадка в этом месте была густой. Сквозь листья сверху нельзя было заметить быстро идущих солдат. Солнце, показывавшееся время от времени в просветах лесополосы, уже низко склонилось к горизонту за горбатым полем, заросшим мелким кустарником, стало тускнеть. В тени лесополосы было не так жарко, но от быстрой хотьбы, тяжести бронежилета с шестью магазинами, набитыми патронами, гранатами в кармашках разгрузки, автомата, рюкзачка из-под шлема по вискам, щекам, по лбу лился пот, капал с бровей. Виктор не обращал на это внимания, весь превратился в слух. Сколько идти, было неизвестно. Солнце сядет, в темноте можно потеряться. Он, стараясь не приближаться близко к Николаю, но и не отстать, спросил у него громким шепотом:

– Куда мы идем? Что говорят?

Николай оглянулся, ответил:

– А хрен его знает? Как в анекдоте:

– Пап, а почему луна больше звезд?

– А хрен ее знает…

– А почему солнце такое яркое?

– А хрен его знает…

– Пап, может, ты устал?

– Нет-нет, ты спрашивай, сынок! Кто ж тебе еще, кроме отца-то, все объяснит?

Навстречу им по тропе четверо солдат из группы эвакуации несли раненого на спальном мешке.

Николай и Виктор остановились, пропуская их, сошли с тропы в кусты. Виктора вдруг осенило: как же он не посмотрел, куда шагнул, а вдруг там мина или растяжка. Он мигом взглянул себе под ноги. В прошлогодних листьях и реденькой траве ничего не было. Он успокоился, взглянул на раненого, который лежал с совершенно белым лицом. Его быстро пронесли мимо них. Николай и Виктор молча двинулись дальше. Ещё беспокойнее стало после встречи с раненым.

– Ты видал, какое у него белое лицо? – встревоженно спросил Виктор.

– Много крови потерял.

– Не донесут… Чем это его?

– Снаряд должно… Или мина… Надеюсь, дотянет…

Разрывы снарядов всё ближе, ближе. Впереди под кустами показалось несколько раненых, лежавших прямо на траве, или сидевших, прислонившись к стволам деревьев. Их суетливо перевязывали санитары. Виктор испуганными глазами смотрел на них, проходя мимо. Стали видны воронки от разрывов. Впереди под густыми деревьями столпилось отделение Хрунова. Николай, а за ним и Виктор подошли к ним. Хрунов подождал их и приказал негромко, указывая на лесопосадку:

– Окапываться здесь! Противник впереди. Ночью не спать, дальше только нацики. Сидеть тихо, не передвигаться. Если кто-то выйдет на нас ночью, спрашивать пароль. Ответ: Тополь! Нет ответа, стрелять!

Виктор и Николай, скинув рюкзачки, начали суетливо рыть себе окопы саперными лопатками неподалеку друг от друга. Земля была забита корнями деревьев, приходилось их с силой рубить лопатами.

– Вот где острая лопатка пригодилась, – проговорил Николай, быстро выбрасывая землю впереди окопа, делая маленький бруствер. – Только так корни рубит.

Виктор ничего не ответил, работал молча. Ему корни давались нелегко. Приходилось несколько раз бить по ним острием. Подумалось, зря не наточил заранее, а Николай – молодец!

– Ты почему без перчаток? Руки изуродуешь! – удивленно окликнул его Николай. – Надень!

Виктор послушно отложил лопату, достал перчатки и стал одну за другой натягивать на руки. Отдаленные взрывы, глухая трескотня, перестукивание автоматных очередей уже не будоражили его.

Николай, видимо, в возбуждении молчать не мог, спросил:

– Ты боишься?.. Только не говори: тише! Никому не расскажу!

Виктор помолчал, поднял лопату, потом ответил.

– Наверно, да. Как-то неуверенно себя чувствую.

Николай после ответа Виктора приободрился, вспомнил анекдот и не удержался, рассказал, не переставая копать.

– Идет медицинская комиссия в военкомате. Врач:

– Что вас беспокоит?

– Я близорукий.

– Ничего. Будете в первом окопе, чтобы лучше видеть!

Виктор никак не отреагировал на анекдот, только буркнул, энергично работая лопатой.

– Зароемся, а толку-то. Тут сейчас за десять метров в кустах ничего не видно. А ночью хоть глаз коли… Подойдет, кинет гранату в окоп и крандец!

– А ты не спи, слушай!

Виктор вздохнул тяжело, прекратил копать, приподнял шлем на затылок, вытер пот, сел на дно окопа, достал сухпаек, вскрыл его, распечатал одну пачку галет, открыл стаканчик с печеночным паштетом, намазал пластмассовой ложечкой паштет на галеты и начал есть.

Солнце, не видимое отсюда из-за кустов, должно быть, село. Стало смеркаться. К нему в окоп заглянул Николай.

– А чо ты ступеньки не сделал? Как будешь вылезать?

– Пожру и сделаю… Жор напал…

– Хорошо, что не медвежья болезнь.

– Ну что там?

– Ждем.

– Чего ждëм?

– Лучшей жизни… Ожидание заставляет нас мучиться и сходить с ума, но желание дождаться заставляет жить. Пойду тоже пожру.

К их окопам подошел сержант Хрунов, взглянул на жующего галету Виктора, спросил сурово:

– Увар, ты что себе такой мелкий выкопал?

– Мы же здесь временно. Тут кусты.

– В принципе дело твоё, конечно, Увар, – сказал Хрунов, – но поверь мне на слово. Чем глубже копаешь, тем больше шансов, что выживешь.

– Сейчас перекушу и продолжу копать, – и вздохнул: – Окоп рою, а может быть, могилу.

Ночь. Непроглядная темь. С вечера небо было звездное, было светлее, а под утро появились облака, закрыли звезды, узенький серп нарождающейся луны. Виктор стоял в окопе, навалившись грудью на бруствер, выставив автомат в сторону кустов, всматривался в темноту, прислушивался. Нестерпимо тянуло спать. Глаза сами закрывались, голова в шлеме клонилась к автомату. Виктор клевал носом, вскидывал голову и испуганно прислушивался – не прозевал ли он противника. Было тихо. Подумалось, почему здесь птицы не поют? Небо светлеет, значит, скоро утро. В это время лес у реки Вороны звенит от разноголосья птиц.

Неподалеку послышался осторожный шелест по прошлогодним листьям. Должно быть, кралась лягушка или мышь. Выходит, не всё здесь вымерло. Есть живая жизнь. Вспомнилось, как он однажды с Наташей ночевал в палатке на берегу Вороны. Это было перед свадьбой. Ночью к ним в палатку забралась мышь. Ой, как визжала Наташа! А он со смеху укатывался! Чего она так боится мышей? Они безобидные, пушистенькие, мягкие. Он поймал ту мышь, выпустил из палатки. А Наташа заставила его бежать к реке, мыть руки с мылом. Да, здорово было! – вздохнул он. Сейчас Наташа, должно быть, сладко спит в обнимку с Катюшей. Она рассказала во время недавнего звонка, что дочка перебралась в ее постель. И теперь они спят вместе.

Темь начала разжижаться. В голове Виктора снова стало туманиться, замелькали разные мгновенные образы: быстрый бег воды Вороны на повороте с маленькими завихрениями, осока на берегу. Он с удочкой сидит на песке. Утренний лес с толстыми морщинистыми стволами дубов.

Донесся приглушенный хруст, шелест. Виктор вскинул клонившуюся к брустверу голову, прислушался. Нет, это не во сне ему почудился шелест. Действительно кто-то крадется и не один. Виктор замер, тихонько поправил автомат и осторожно снял с предохранителя. Крадется кто-то, крадется. Точно! Сердце заколотилось так, что показалось стук его могут услышать те, что крадутся. Виктор напряженно всматривался в полумрак. Неподалеку от него показалась крадущаяся фигура, приостановилась на миг, видимо, заметила Виктора, раздался шепот:

– Это вы, парни?

Виктор вздрогнул, рука его задрожала на спусковом крючке автомата. Он сглотнул слюну и прошептал:

– Пароль?

– Какой? – шепот в ответ.

Палец Виктора сам от испуга нажал на курок. Длинная очередь из автомата разорвала тишину, бешено ударила в уши, приклад больно ударил в плечо, видимо, рука не твердо держала автомат. В ответ сразу же застучали несколько автоматов, пули защелкали позади в стволы деревьев, затрещали ветки. И вся лесопосадка остервенела стрельбой. Перед бруствером окопа Виктора взлетела вверх земля, сухо взорвалась граната.

Виктор машинально присел в окопе, скрылся, но тут же вскочил, выставил автомат в сторону кустов и сжал спусковой крючок и давил на него, пока не кончились патроны. Снова присел в окоп, выкинул дрожащей рукой пустой рожок, вставил новый. И только поднял голову, как над ним коротко взвизгнула мина и взорвалась яркой вспышкой метрах в десяти от него. За ней тут же прилетела другая, третья. Виктор упал на дно, на спину, выставив вверх перед собой автомат. Земля комьями летела на него сверху.

Казалось, что лежал он вечность. Взрывы начали удаляться в ту сторону лесопосадки, где был враг. Потом вдруг сразу наступила тишина, только издалека доносились выстрелы, гулкие взрывы. Виктор, чутко и нервно прислушиваясь, лежал, не шевелясь, выставив автомат вверх, готовый стрелять, если кто-то покажется над его окопом. До него донесся негромкий голос Николая.

– Витя, Витя, ты живой?

Виктор потихоньку поднялся, пригнувшись, начал стряхивать с себя землю и откликнулся:

– Живой…

Николай стоял в своем окопе, зажимая ухо окровавленным бинтом. По щеке его текла кровь.

– Это ты начал?

– Я…

Николай заговорил возбужденно:

– А я присел на секунду, задремал, вдруг как всё затрещит, прямо над ухом. Я вскочил, высунулся, а тут взрыв. Меня по башке шарахнуло. В глазах зелено… Кровь заливает… Я так ни разу и не выстрелил…

Виктор выглянул из окопа, увидел окровавленное лицо друга и тут же выскочил из окопа и бросился к нему. Николай отнял бинт от уха.

– Посмотри, ухо цело? Не оторвало совсем? Как же меня, безухого, девки любить будут?

Висок Николая был распорот, ухо вверху было надрезано, из раны сочилась кровь.

– Цело! – выдохнул Виктор. – Надорвало малость… Дай перебинтую!

Виктор, положив автомат на край окопа, дрожащими руками вытащил бинт из своей аптечки, сорвал упаковку. Осторожно снял шлем с головы Николая и начал забинтовывать ему голову, говоря успокаивающе:

– Это осколок гранаты. Тебе повезло. Ещё б полсантиметра и полголовы срезало.

До них донесся голос командира отделения сержанта Хрунова.

– Все живы? Есть трехсотые?

Он обходил окопы своих бойцов. Подошел к Николаю, когда Виктор заканчивал его перевязывать.

– Сильно зацепило?

– Ерунда… Заживет, – ответил Николай. – Я останусь. Отделался я легким ранением в руку и контрольным выстрелом в голову.

– У него полуха осколком срезало, – сказал Виктор. – И кожу на виске зашить надо.

Хрунов строго приказал Николаю:

– Иди в медпункт, шутник. Перевяжут, зашьют, если ничего страшного, вернешься.

Виктор помог Николаю выбраться из окопа. Хрунов в это время разглядывал двух убитых нациков возле окопа Виктора.

– Это ты их? – обратился Хрунов к Виктору, который только сейчас обратил внимание на трупы в трех шагах от его окопа.

– Не знаю… – пожал плечами он. – Темно было… Я стрелял…

Сержант Хрунов подошел к трупам, осмотрел и удовлетворенно произнес:

– Твои… Входные отверстия от пуль с твоей стороны. Это азовцы. Элита! Могли бы на рассвете всех нас положить. Хорошо, что ты не растерялся.

– Я испугался… Они на меня вышли… – оправдывался Виктор.

Хрунов усмехнулся:

– Значит, от испуга положил двоих?

– Ну да!

Хрунов повернулся к Николаю:

– А ты что стоишь? Дорогу забыл иль провожатый нужен? Дуй прямо по лесопосадке, на медпункт выйдешь.

– Товарищ сержант, можно мне другу вопрос задать? – обратился тот к Хрунову.

– Говори и утопывай!

Николай серьезным тоном сказал Виктору:

– Помнишь, Витек, мы говорили с тобой, как тяжело убить человека. Считали, потом долго в себя не придешь. Что ты сейчас чувствуешь? Вот лежат двое убитые тобой.

Хрунов усмехнулся и с любопытством посмотрел на Виктора, ожидая, что ответит тот. Виктор ответил не сразу, вздохнул:

– Ничего не чувствую… Ни радости, ни огорчения… Одна мысль сейчас, когда гляжу на труп: хорошо, что ты, пидарас, сдох, а не я.

Хрунов одобрил:

– Молодец! Хорошо работу сделал… Сейчас к нам подойдет подкрепление, ОМОН, и пойдем нациков выбивать… А ты, – обратился к Николаю, – топай в медпункт и возвращайся…

Николай заторопился назад по тропинке, а Хрунов пошел к другим своим бойцам, бросив Виктору:

– Спрячься в окопе и сиди тихо. Могут птички прилететь.

Виктор спустился в свой окоп, замер, облокотившись о бруствер, стал слушать небо, всматриваться в кусты. Совсем рассвело, где-то за лесопосадкой выглянуло красное солнце из-за горизонта. Прошелестел по веткам порыв ветра. Позади послышались шаги нескольких человек. Виктор оглянулся. К нему по тропинке один за другим приближались несколько бойцов. Проходили мимо, углублялись в лесопосадку. Одного из них Виктор узнал, это был земляк, Филат. Виктор вспомнил, как тот в столовой говорил, что его беременная жена в роддоме. Он тоже узнал Виктора и заговорил шутливо:

– Увар, пошли с нами, чего сачкуешь!

– Команды не было.

Филат взглянул на трупы возле окопа.

– Чего ты друзей не уберешь?

– Они смирные, без них скучно… – и спросил: – Как жена? Родила?

– О-о! – радостно воскликнул Филат. – Родила Машеньку! Говорит, здоровенькая! Только, говорит, не кричит, а мяукает, как котеночек… Смешно! Вот бы послушать!

– Пусть жена запишет на телефон, послушаешь, – подсказал Виктор.

– Это идея! – восторженно воскликнул Филат. – Как же я сам не догадался!

– Филат, нечего болтать, вперед! – раздался командирский голос.

Это подошел командир прибывшей группы лейтенант Кружков, приземистый, плечистый и строгий на вид.

– Бывай! – кинул Филат Виктору. – Встретимся после боя.

И скрылся за кустами.

Лейтенант Кружков подошел к сержанту Хрунову, снял перчатку, поздоровался за руку, спросил:

– Сколько у тебя бойцов?

– Осталось семь, – ответил Хрунов и добавил. – Со мной!

– Есть двухсотые?

– Слава Богу, один трехсотый… А вот и он.

Хрунов взглянул на улыбающегося Николая, который направлялся к ним.

Виктор тоже увидел друга, на душе сразу потеплело, заулыбался.

– Подлатали? – спросил Хрунов у Николая.

– Ухо пришили, кожу заштопали, сказали, до свадьбы заживет.

Хрунов кивнул на окоп Николая:

– Занимай свой… И сиди тихо, – и обернулся к Кружкову. – Они у меня не обстрелянные. Только из учебки.

– Мне пояснили. Помогут наших трехсотых вытаскивать.

– Я уже получил команду.

– Ну, а я со своими в накат, – вздохнул он.

– С Богом!

Они пожали друг другу руки, и командир скрылся в кустах, а Хрунов пошел к другим бойцам.

Виктор проводил его взглядом и возбужденный радостью за друга выкарабкался из своего окопа, спрыгнул в окоп Николая, обнял его.

– Ну как? Будем жить?

– Будем жить! – откликнулся, засмеявшись, Николай. – Как рваный носок заштопали.

До них донесся громкий голос Хрунова.

– Всем сидеть в окопах. Начнется бой, будем вытаскивать трехсотых.

– Ну давай, – толкнул Виктор кулаком в плечо друга. – Не высовывайся напрасно, а то башку снесет.

Он вылез из окопа Николая и спустился в свой, снова замер, грудью навалившись на край окопа и выставив автомат в сторону кустов. Ждали недолго. Неожиданно быстро и громко застучал пулемет, и сразу лесопосадка наполнилась множеством автоматных очередей, взрывом гранат.

Виктор поглубже опустился, спрятался в окоп, потом потихоньку стал выглядывать из него. Сердце снова забилось сильнее и тревожнее. Бой шел за кустами, за которыми ничего не видно. Позади одна за другой начали рваться мины.

Вдруг из кустов вынырнули четверо бойцов из группы эвакуации. Они несли на спальном мешке раненого. У него перебита нога, перетянута жгутом и забинтована. Увидев Виктора, Николая, окопы, бойцы опустили раненого на землю. Один из них крикнул Виктору:

– Помогите раненому. Обезболивающее вкололи… Мы за следующим.

Группа эвакуации бегом скрылась в кустах. А Виктор, поначалу онемевший, мигом выбрался из окопа и кинулся к раненому, который громко, непрерывно стонал:

– Братан, а-а-а-а! Не бросай меня… А-а-а-а!

Спальный мешок его, несмотря на перевязанную ногу, был в луже крови. Виктор повернул раненого на бок. У того из-под брони сочилась кровь. Виктор начал торопливо стаскивать с него броник. К ним подбежали Николай и двое молодых бойцов из их группы и замерли, глядя, как он пытается расстегнуть бронежилет и разгрузку. Дрожащие руки Виктора скользили по окровавленным застежкам. Виктор от горечи и бессилия взорвался, заорал на бойцов, уставившихся на него:

– Какого пялитесь?! В нем дыры. Помогай мне! Вытечет!

Оба бойца сразу же кинулись к раненому, втроем они быстро сняли бронежилет, РПС и куртку. На боку бойца было несколько следов осколочных ранений, из которых сочилась кровь. Его начали торопливо, неловко перебинтовывать.

А бой впереди продолжался. Начали рваться снаряды, но они уже никакого впечатления не производили на Виктора, который поспешно, взволнованно заканчивал забинтовывать раненого. Бинты тут же намокали кровью в местах, пробитых осколками. Руки его были в липкой крови, стоял приторно-тяжелый запах, напоминающий запах мокрого ржавого железа, вдруг вспомнилось, что почти так же пахла тушка курицы, которой он только что отрубил голову и окунул в кипящую воду, чтобы было легче ощипывать. Он почувствовал подступающий к горлу приступ тошноты. Мелькнуло в голове: как бы не вырвало, опозоришься перед ребятами! Виктор пересилил себя, сглотнул комок в горле и завязал бинт узлом на груди раненого.

Из кустов снова возникли четверо из группы эвакуации с раненым на спальном мешке. Они положили его рядом с тем, которого только что перевязал Виктор, и снова убежали туда, где трещали автоматы, стучали пулеметы и рвались мины.

Подошел сержант Хрунов, хмуро кивнул на перевязанного раненого, коротко бросил:

– Несите в медпункт.

Виктор, Николай и те два бойца, которые помогали раздевать и перевязывать раненого, ухватились за углы спального мешка, на котором лежал продолжавший стонать раненый, и торопливо понесли его по лесопосадке в медпункт. Нести было тяжело, неудобно, рука немела. Виктор опасался, что не удержит, выпустит, и раненый вывалится на землю, не хотелось показаться слабаком перед ребятами.

Виктор, Николай и два бойца, пригибаясь, тяжело дыша, принесли раненого к палатке полевого медпункта, который был в густых кустах под маскировочной сетью. Раненый немного успокоился, тихо постанывал. От него всё так же несло запахом курицы, которую окунают в кипяток. Виктор снова почувствовал приступ тошноты, тяжело дыша, отошел под дерево, прислонился к нему. Его скрючило и вырвало. Вышедший из палатки к раненому санитар со вздохом произнес.

– Нервы, нервы…

Раненого санитары унесли в палатку, а бойцы двинулись назад.

Стрельба и взрывы вдали постепенно затихали. Когда бойцы вернулись к своим окопам, бой совсем утих. Но вдали, то с одной стороны, то с другой, неумолчно глухо грохотало, словно там шла гроза. Небо было безоблачным, солнце поднялось уже довольно высоко, начинался жар. Только небольшой ветерок немного освежал, но всё равно пот лил с бойцов безостановочно. Хотелось пить. Во рту и в носу Виктора стоял мерзкий запах блевотины, несмотря на то, что он умылся в медпункте, вымыл испачканные кровью руки, напился воды.

Виктор спустился в окоп, достал из рюкзачка маленькую бутылку с водой. Она на дне окопа с ночи пока не нагрелась, оставалась прохладной. Виктор с наслаждением сделал несколько глотков, налил немного в ладонь воды и умылся, освежился от пота. Сразу стало легче.

Послышался зычный голос Хрунова:

– Все в сборе? Команда – вперед!

Виктор подхватил рюкзачок, закинул его за спину и выбрался из окопа. Хрунов первым направился по тропинке в кусты, откуда выносили раненых. Виктор снова шел за Николаем. Показались следы недавнего боя. Воронки от снарядов и мин, трупы. Сержант Хрунов упорно шел мимо, словно не замечая ничего, а Виктор с опаской и горечью оглядывался на убитых бойцов. Николай впереди приостановился и указал на одного из них, лежавшего в крови, в нелепой позе, со странно и безобразно вывернутыми ногами и прошептал только одно ужасное слово.

– Филат… – и пошел дальше.

С ужасной болью промелькнул в голове Виктора недавний разговор с Филатом, мигом вспомнилось, как он радостно рассказывал, как мяукает его новорожденная дочь и что они договорились встретиться после боя. Вот и встретились! Жутко! Не увидит никогда Машенька своего отца.

Виктор стряхнул с мокрого лица пот и побрел дальше. Николай оглянулся на него, спросил:

– Устал?

– У меня кто-то в голове скулит: вернись! Вернись!

Николай вздохнул и направился дальше. Вскоре они вышли на позицию, где Хрунов разговаривал с лейтенантом Кружковым, остановились, отдыхая и слушая, как лейтенант спокойно и убежденно говорил сержанту:

– Даю тебе ещё восьмерых моих. Идите, в опорнике не больше троих осталось, остальные убежали или убиты. Подойдите ближе, закидайте гранатами. Ничего сложного…

Хрунов усмехнулся, оглядел подошедших своих бойцов и обратился к Николаю.

– Мучкап, как голова?

– Щиплет немного… От пота…

– Останешься здесь!

– Я с вами!

– Останешься здесь. Это приказ!

– Ваша группа идет впереди, – сказал лейтенант Кружков, – за вами вторая, ОМОН.

Сержант Хрунов оглядел своих бойцов и качнул головой, приглашая идти следом за ним, направился по тропинке, потом оглянулся, приказал строго:

– Следите за моими знаками! Не отвлекаться! Увар, иди за мной!

Хрунов, пригнувшись, крался впереди потихоньку по тропинке по густой лесопосадке. За ним растянулась вся группа. Следом за Хруновым тихо и осторожно шагал Виктор, стараясь повторять все движения сержанта. Вокруг видны следы боя: разбитые позиции, разбросанное снаряжение, БК, даже автоматы от той группы, что ушла раньше. Неглубокие окопы, размотанные ИПП, бинты. Куча разного снаряжения от тех, кому не повезло.

Хрунов подождал Виктора и произнес ему шепотом:

– Идём тихо, смотри на меня и делай, как я. Передавай задним все мои знаки…. Страшно?

– Да-а-а! – выдохнул Виктор. У него не выходила из головы нелепая поза Филата с вывороченными ногами.

– Мне тоже, – ответил Хрунов. – Но… надо!

Он, снова согнувшись, ушел вперед. Следы боя закончились. Откуда-то издали доносился противный зудящий звук квадрокоптера. Но он не приближался к ним, и это успокаивало. Хрунов стал красться совсем медленно, время от времени останавливался, приседал, подавал Виктору знаки не торопиться, не шуметь. Виктор дублировал их для идущих сзади.

Впереди показался прогал. Дорога пересекала лесопосадку. За дорогой сплошная стена кустов и деревьев, бурелом. Ничего не видно.

Хрунов почти вплотную подкрался к дороге и присел на корточки, стал всматриваться в бурелом на другой стороне дороги и вслушиваться. Ветерок был небольшой, временами тихонько шелестел листьями. Это хорошо и плохо. Хорошо, что можно услышать любой звук со стороны противника, разговор, какой-нибудь стук, рацию. Плохо, что и тебя враг может легко услышать.

Виктор попытался подкрасться поближе к Хрунову, но тот подал знак, чтобы он оставался на месте. Виктор обернулся назад, передал знак. На него вопрошающе взглянул следовавший за ним Лучик, неторопливый, основательный. Он нравился Виктору. Лучик спросил знаком, что там? Виктор пожал плечами.

Хрунов чуточку привстал, внимательно во что-то всматриваясь, потом снова присел, встал на колени, замер, прислушался. Зудящий звук беспилотника удалился, затих. Впереди ничего не было слышно, кроме легкого шелеста листьев от ветерка. Хрунов обернулся, Виктор спросил у него знаком: «Что там?» Сержант указал рукой в перчатке на своё ухо, мол, «слушаю». Виктор обернулся назад и показал Лучику на своё ухо, потом спросил знаком Хрунова: надо ли ему подойти ближе? Тот ответил знаком, чтоб тот лёг, потом быстро приказал: «Внимание» и «Не шуметь». Виктор передал эти знаки дальше и бесшумно прилег на землю.

Тишина. Хрунов инстинктивно чувствовал, что тишина беспокойная, тревожная, опасная. Не могли нацики оставить такой важный опроник на троих, не могли не подогнать сюда свежих бойцов! Затаились! Но не может человек долгое время сидеть тихо, как-нибудь да выдаст себя.

Позади раздался хруст веток, шаги и недовольный мужской голос. Виктор с недоумением и тревогой оглянулся.

Группа омоновцев, которая следовала за ними, догнала их, и командир омоновцев, почти не таясь, говорил в рацию:

– Первая группа застряла… Слушает?.. Чего слушать! Тут тишина! Забздели они, а не слушают. Нацики все разбежались… Там трое остались. Забросаем гранатами… Не буду я ждать!.. Чего ждать? Я атакую!

Виктор испуганно взглянул на Хрунова. Тот, будто ничего не слыша, в той же позе на коленях, вслушивался, вглядывался в зелёную стену лесопосадки за дорогой.

Раздался зычный приказ командира омоновцев.

– Первое отделение-е-е, за-а мно-ой!

Омоновцы во весь рост устремились мимо лежащих бойцов. Виктор дернулся, намереваясь вскочить и бежать следом, но увидев, что Хрунов упал на землю и резким, нервным знаком приказал ему «замереть», он, выставив автомат, остался лежать. Омоновцы пронеслись мимо лежавшего Виктора, промелькнули по пыльной дороге и нырнули в лесопосадку, которая тотчас же взорвалась пулеметными и автоматными очередями, грохотом гранат.

Последний отставший омоновец как-то резко и неуклюже остановился на дороге, полуприсел, со стороны показалось, что он поскользнулся. У него стали разъезжаться ноги, и он упал на дорогу возле стены лесопосадки, за которой всё грохотало, поднимая над деревьями пыль.

Виктор вжался в землю. Над его головой пули сбивали листья, ветки. Отовсюду слышен был легкий и быстрый свист и щелчки пуль о деревья.

Хрунов, лежа, приказал знаком: «лежать!», «не стрелять!».

Он достал рацию и заговорил в нее негромко:

– Я – Сарыч. Ориентир три, влево пятьдесят, выше пять. Опорный пункт в лесополосе. Уничтожить!

Через минуту в лесополосе взвилась вверх земля от первого разрыва. За ним в лесополосе начался ад. Били минометы, пушки, гаубицы. Деревья и кусты закрывали клубы пыли от непрерывного разрыва снарядов.

Хрунов подождал немного и снова включил рацию:

– Я – Сарыч! Отлично! Хватит. Мы идем!

Он поднялся в полный рост, махнул рукой вперед и, пригнувшись, побежал через дорогу. Виктор с трепещущим сердцем – следом. В лесополосе пыль, как плотный туман, дышать нечем. Всё перерыто взрывами. И там, и тут окровавленные трупы азовцев и омоновцев. Выкинув устремленные вперед руки, лежал рядом со своим автоматом командир омоновцев. Хрунов первым подбежал к полузакрытому пылью, перепаханному снарядами опорному пункту. Метрах в десяти от него по окопу убегал азовец. Хрунов выстрелил в него короткой очередью. Тот упал. Хрунов спрыгнул в окоп и побежал по нему. Виктор и другие бойцы за ним – мимо убитого азовца. Повсюду видны полузасыпанные землей трупы нациков. Хрунов подбежал ко входу в блиндаж, поднял руку, останавливая бойцов, и крикнул в сторону входа:

– Есть живые? Выходи без оружия с поднятыми руками. Будете жить!.. Бросаю гранату!

Через мгновение из блиндажа показался нацик с поднятыми руками. За ним – второй. Хрунов поторапливал их ободряюще:

– Выходи, выходи! Бить не будем!.. Есть ещё там?

Азовец испуганно покачал головой.

– Увар, проверь! – приказал Хрунов. – Только осторожней… – и глянул на пленного. – Если там ещё кто-то, пристрелю.

Пленный замотал головой:

– Нет, нету! Мы вдвоем…

Виктор заглянул в блиндаж, спустился в него. Там все чисто. На полках продукты, консервы, пакеты. Две пары двухярусных нар с матрасами. В углу две Мухи – одноразовых гранатомета, РПГ 7 и портплед с выстрелами к нему. Хрунов вошел следом, усмехнулся.

– Хорошо устроились!

Он достал из подсумка на плече рацию и произнес в нее.

– Я – Сарыч. Опорник наш. Есть двухсотые и трехсотые, пленные. Ждем эвакуацию и БК. Здесь пока спокойно. Занимаем оборону.

Лучик с нескрываемым интересом рассматривал полки с едой.

– Ого-о! Смотрите, какой разносол: копченые колбасы, сыры, кексы, шоколадные батончики, тушенка, даже холодец и мед. Попируем, братцы!

В блиндаже расположилось отделение Хрунова. Здесь Виктор, Николай, Лучик, сам Хрунов. С улицы доносились взрывы. Они все ближе и ближе, после каждого взрыва сверху в щели между бревнами сыпалась земля.

Виктор сидел внизу на нарах и ел маленькой пластмассовой ложкой тушенку из банки. После каждого взрыва он прикрывал банку ладонью, чтоб земля не насыпалась в тушенку.

Лучик тревожно прислушивался к приближающимся взрывам.

– Самоходка утюжит, – сказал он обеспокоенно. – НОНа должно… – и взглянул на Виктора. – Как ты можешь есть в это время?

– А что? Почему нельзя? – удивился Виктор.

– Шарахнет по блиндажу, думаешь, выдержит прямое попадание?

– Шарахнет, так шарахнет… Чего нервничать? Надо просто смириться и всё…

Виктор продолжал спокойно есть тушенку. Николай взглянул на него:

– У тебя же нормальная ложка есть, чего ты этой чикаешь.

– Та ложка не для еды, – ответил Виктор, – мой оберег, солдатская ложка ещё с той войны. Моему деду солдат с фронта подарил.

– Покажи, – попросил Лучик, отвлекаясь от разрывов снарядов.

Виктор достал ложку из подсумка и протянул Лучику. Тот покрутил ее в руках.

– Самоделка… А это выщербинка, должно, от осколка.

Ночь. Солдаты спали в блиндаже, кто, где и как пристроился. Виктор – на втором ярусе нар. Под утро его потихоньку разбудил Хрунов.

– Увар, на фишку! Смена караула.

Виктор потихоньку слез с нар, начал, стараясь не шуметь, чтоб не разбудить уставших бойцов, надевать бронежилет, разгрузку. Оделся и вышел на улицу, где было свежо, тихо, несмотря на то, что где-то вдали погромыхивало постоянно.

Виктор сменил бойца в окопе опорника на точке около дороги, ведущей мимо лесополосы, в том месте, где была небольшая возвышенность. Блиндаж совсем рядом. Метрах в двадцати. Стал вслушиваться, всматриваться в ночь. Тьма начинала разжижаться. Небо на востоке светлело.

До Виктора донесся отдаленный гул нескольких моторов. Он забеспокоился, напрягся, вслушиваясь. Звук моторов приближался. Вдруг рация на его плече в подсумке ожила. Раздался мужской голос.

– Братан, на вас движутся пять БМП с пехотой.

Виктор быстро выхватил рацию из подсумка, включил, выкрикнул:

– Спасибо, брат!

Мигом переключился и торопливо заговорил в рацию.

– Сарыч! Я – Увар! Тревога! Тревога!

Гул моторов приближался, а рация Хрунова не откликалась.

– Сарыч, Сарыч! Ты меня слышишь? Тревога! – звал Виктор.

Хрунов не отвечал. Тогда Виктор бросился ко входу в блиндаж, влетел в него, заорал:

– Тревога! Пять БМП идут с пехотой.

Бойцы сразу же вскочили, начали в суете надевать-застегивать разгрузки и броню. Хрунов крикнул Виктору:

– Вкручивай заряды в морковки.

Виктор пробрался меж суетящихся, одевающихся бойцов в угол к портпледу, выхватил из него гранату и заряд и начал вкручивать заряд в гранату. Одевшиеся бойцы с автоматами выскакивали на улицу в окопы и разбегались по огневым точкам. На улице в утренней тишине уже явно был слышен лязг гусениц БМП, но их ещё не было видно.

Виктор выскочил из блиндажа с автоматом на груди: в одной руке РПГ-7, в другой портплед с заряженными гранатами. Он побежал к той огневой точке, в которой был на карауле.

Хрунов громко крикнул:

– Приказ: ни шагу назад! Не сдавать опорник!

Рев моторов всё ближе. Показались БМП, идущие друг за другом. На всех БМП была пехота.

Хрунов крикнул Виктору.

– Увар, врежь! Потом мы начнем.

Виктор выскочил из окопа на край бруствера, торопливо вскинул на плечо РПГ, нажал на спуск и тут же спрыгнул в окоп. Возле впереди идущего американского БМП «Бредли» взметнулась земля. И тут же со всех сторон затрещали автоматы наших бойцов. Виктор, втыкая следующую гранату в трубу, выглянул из окопа.

Возле первого «Бредли» рассеивалась пыль от взрыва. Пехота слетала с брони, бросалась на землю.

К Виктору подскочил Николай.

– Дай мне!

– Я сам! Прикрой!

Николай мигом вскинул автомат, навалился грудью на бруствер и начал стрелять короткими очередями.

Виктор, стоя в окопе, прицелился из гранатомета тщательней. Выстрелил. Граната пробила бок «Бредли», взорвалась. БМП замер, задымил, и тут же показался огонь.

Виктор в экстазе заорал.

– Есть! Получай, твою мать!

Из «Бредли» через люк пытался вылезти водитель. Виктор крикнул Николаю:

– Смотри, негр!

Николай короткой очередью срезал водителя и громко ответил, не оглядываясь:

– Уже сами американцы воюют против нас.

Виктор мигом выхватил из портпледа новую гранату, вставил в трубу и снова, стоя, прицелился в следующий БМП. Выстрел. Мимо.

А вокруг стояла трескотня автоматов, свистели пули. Из рации доносилась разноголосица.

Возле окопов начали взрываться снаряды. БМП стреляли по окопам из пушек и спаренных пулеметов. Пехота, соскочив с брони БМП, залегла у дороги и поливала из автоматов.

Виктор воткнул в трубу последнюю гранату. Тщательно прицелился, выстрелил, и тут же почти рядом с ним взметнулась земля, закрыла его. Он выронил трубу и полетел на спину на дно окопа. Лежал, не двигаясь. Николай бросился к нему. Виктор зашевелился, лежа, затряс головой. Николай помог ему подняться, усадил к стене окопа.

– Ранен?

– Голова…

В каске его был рваный след от осколка. Но сквозной дыры не было.

– Срикошетил, – успокоенно произнес Николай. – Контузия. Будем жить!

К ним, пригибаясь по окопу, подбежал Хрунов.

– Оттрехсотило?

– Малость контузило. В голове звенит…

Хрунов схватил гранатомет.

– Где морковки?

– Кончились… Я опять промазал?

– Две подбил.

Бой продолжался с ещё более яростной силой. Взлетала земля от взрывов. Трещали автоматы и пулеметы. Свистели пули. Виктор поднялся потихоньку, приладил автомат на бруствере, щелкнул предохранителем на короткие очереди и начал стрелять в сторону БМП. Две из них жарко полыхали, но три злобно отстреливались, палили из пушек. Хрунов неподалеку от Виктора с Николаем, присев в окопе, кричал в рацию.

– Я – Сарыч! Нас задавят. Не выстоим. Надо отходить!

– Отходите к нам. Мы в ста метрах, – отозвался лейтенант Кружков.

Хрунов отключил рацию, крикнул Виктору с Николаем.

– Увар, Мучкап, отходите назад!

– Я прикрою, – выкрикнул Виктор.

– Уходите! Это приказ! – крикнул Хрунов и побежал, согнувшись, по окопу к другим бойцам.

А Виктор и Николай, пригибаясь, побежали по окопу вглубь лесополосы, выбрались за деревьями из окопа и, согнувшись в три погибели, рванули назад по тропе по лесопосадке. Примчались к окопу, который шел поперек лесополосы. Там их встретили несколько бойцов и лейтенант Кружков. Он тут же с тревогой спросил:

– Где Сарыч?

– Живой… Ребят собирает… – ответил, отдуваясь, Николай.

– Как там?

– Пипец! Ад! Охренеть можно.

– Двухсотые есть?

– Не знаем. Мы крайние были…

Подбежали бойцы отделения Хрунова вместе с командиром. У одного бойца рука висела плетью. По ладони текла кровь и капала на землю. Ему тут же стали перевязывать рану. Другого двое несли на руках. Его тоже стали раздевать, перевязывать посеченный осколками бок.

– Слава Богу, двухсотых нет, – сказал Хрунов Кружкову, потом обратился к бойцам и Николаю. – Мучкап и вы трое, берите трехсотого и в медпункт.

И взглянул на раненого в руку.

– Сам дойдешь?

– Дойду…

Хрунов повернулся к Виктору.

– Увар, бери трубу и на правый фланг. Наблюдай, что там у них, и докладывай.

Виктор взял трубу разведчика у лейтенанта Кружкова, выбрался из окопа и направился в кусты на край лесопосадки. Расположился под кустом, раздвинул трубу разведчика на всю длину, высунул верхний конец из куста и приник к окуляру.

Один из трех оставшихся БМП нациков стоял возле блиндажа. Два вэсэушника бросили в блиндаж одну за другой две гранаты. Отбежали. Из блиндажа вырвались клубы пыли. К нацикам, бросившим гранаты, подошли ещё несколько солдат.

Виктор включил рацию:

– Я – Увар. Сарыч, нацики взорвали блиндаж. Кучкуются возле него. Позови арту, уж больно кучно они стоят.

Из рации донесся голос Хрунова.

– Сейчас сделаю… Молодец, Увар!

– Сарыч, можно мне по ним шмальнуть. До них метров сто. Не промажу.

– Жди арту! Я передал…

– Сарыч, прекрасная мишень! Руки чешутся!

– Давай!

Виктор встал на колено, прицелился и выпустил из-за куста длинную очередь из автомата и тут же упал под куст, скатился в окоп.

В ответ тишина.

Тогда Виктор снова осторожно вылез из окопа и подполз к кусту, возле которого оставил трубу разведчика, поднял ее, снова высунул из куста и посмотрел в окуляр.

Нацики возле блиндажа торопливо суетились возле БМП, втаскивали в него раненых и убитых.

Виктор снова встал на колено и опять выпустил по нацикам длинную очередь, пока не израсходовал весь магазин. Потом подхватил трубу и слетел в окоп.

В это время раздался первый разрыв снаряда возле блиндажа. Начала работать наша артиллерия. Разрывы снарядов следовали один за другим.

Виктор возвратил трубу разведчика лейтенанту.

– Получилось? – спросил у него Хрунов.

– Еще как… Не менее пяти уложил… – ответил довольный собой Виктор.

Он обратил внимание, что у него совсем не было страха ни тогда, когда он работал гранатометом по БМП, ни сейчас, когда, как на стрельбище, из куста расстреливал нациков. Страх бывает только перед боем, решил он, а потом исчезает.

– Сейчас арта отработает, – произнес лейтенант Кружков, – и пойдем снова в накат. Если они подорвали блиндаж, значит, решили сдать опорник.

Лейтенант обернулся к бойцу, в котором Виктор узнал Рэмбо. Тот понуро, съежившись, сидел на дне окопа рядом с ручным пулеметом, и никак не походил на того уверенного в себе верзилу, каким его знал Виктор.

– Что мне с тобой делать? – со вздохом горько проговорил Кружков.

Виктор с удивлением смотрел на понурого Рэмбо, сжавшегося, ссутулившегося и поникшего.

– Привет, Рэмбо! – сказал он.

Рэмбо промычал нечленораздельно:

– М-м-м… Здоров…

И отвернулся.

– Не годишься ты в штурма, – грустно сказал ему лейтенант. – Скис…

Рэмбо молчал, опустив голову с побелевшим лицом. Виктор никогда не видел его таким.

– Иди в эвакуацию… – заключил лейтенант. – Таскай трехсотых, ты здоровый. У тебя получится.

Удивленный, расстроенный Виктор обратился к Рэмбо:

– Соберись, что с тобой? Помнишь, ты меня успокаивал? Я же держусь.

Рэмбо молчал, опустив голову.

– Ступай! – сказал ему лейтенант Кружков и вздохнул. – Пулемет оставь! Скажи Резцу, ротному, я перевел тебя в эвакуацию.

– Не понял! – воскликнул Виктор. – Резец теперь наш ротный?

– Ну да, – ответил лейтенант. – Со вчерашнего дня!

– Классно! Он наш земляк!

– Земляк земляком, а классно то, что он отличный воин и справедливый человек. Людей своих бережет. А есть такие дураки, попадешь к ним, пропадешь..

Они, разговаривая, смотрели вслед Рэмбо, который понуро удалялся от них. Пулемёт его одиноко и сиротливо стоял на дне окопа.

Виктор с горечью покачал головой:

– Не ожидал от него. В учебке я вроде ссыкуном был, а он… орел…

– Бывает такое с некоторыми, – отозвался Кружков тоже с горечью. – Они долго не живут…

Кружков взял трубу разведчика и направился к кусту, где только что был Виктор.

Бронированный «Урал» остановился во дворе перед казармой, и из кузова один за другим начали выпрыгивать солдаты. Среди них Хрунов, Виктор, Николай. Солнце скрылось за поселком, смеркалось.

– Слава Богу, отдохнуть можно. Фу-у! – выдохнул весело Николай, направляясь к двери казармы рядом с Виктором.

– Первым делом в баньку, – удовлетворенно отозвался Виктор. – За три недели пропахли, как бомжи. Дома каждый день душ принимал.

В казарме, скинув с себя рюкзак, разгрузку, бронежилет, Виктор сразу направился получать телефон, чтоб позвонить домой. Капитан Резцов, увидев его, сказал:

– Увар, загляни ко мне, разговор есть!

– Минуточку! Домой позвоню, – ответил Виктор и выскочил на улицу, включая на бегу телефон. Жена тут же откликнулась.

– Алло, Наташенька! – заорал радушно и весело Виктор. – Здравствуй, милая! Как вы там без меня?

– Витя, Витенька! Наконец-то! Как мы заждались твоего звонка!

– Наташенька, я же тебе говорил, с работы звонить нельзя. Сейчас отдыхать приехали, сразу и звоню. Как ты, как Катюша, как мама?

– Мы соскучились, ждем в отпуск.

– В отпуск рано, ещё трех месяцев не прошло. Работали только три недели после учебки. Надо хотя бы полгода поработать.

– А мы тут всей семьей в волонтеры записались. Мама купила на рынке верблюжьей шерсти, и теперь день и ночь носки вяжет. Говорят, из верблюжьей шерсти самые лучшие носки для солдат. Тебе уже связала. На днях пришлем, а мы с Катюшей по выходным ходим в волонтерский центр, упаковываем вещи для фронта.

– Молодцы! Какие же вы молодцы!

– Вчера за тебя деньги пришли почему-то больше, чем обычно.

– Это я хорошо поработал. Купи от меня подарок Катюше, чего она захочет. Целую, целую! Поцелуй маму и Катюшу. Я завтра ещё перезвоню, побольше поговорим. А я бегу в баню, работа грязная была.

Виктор отключил телефон и направился к ротному. Капитан Резцов, улыбаясь, протянул ему руку:

– Поздравляю, Увар!

Виктор руку ротного пожал, но спросил недоуменно:

– С чем?

– Я подписал рапорт о награждении тебя медалью «За отвагу».

– Меня? За отвагу? – искренне удивился Виктор. – Не рано ли?

– Комод Хрунов написал, что за тобой числятся две БМП и побольше десятка нациков. Разве этого мало? Я бы и на орден «Мужества» подписал бы, да там не поддержат, скажут рано.

– А Николай? Ему медаль не положена? Он тоже отважно воевал. Ранен был…

– Награда и Мучкапа не обойдет. Всему своё время, не всё сразу. А ты молодец!

– Спасибо…

– Это Хрунову спасибо. Меня рядом с тобой не было… Кстати, он покидает ваше отделение. Я рекомендовал его назначить комвзвода. Предлагаю дать ему звание лейтенанта. Не уверен, поддержат ли? Ведь у него нет военного образования. Буду настаивать. А комвзводом утвердят, опыт у него огромный.

– И кто же у нас будет комодом?

– Ты!

– Я? – воскликнул Виктор, не поверив, решил, что ротный шутит.

– Ты… – подтвердил с улыбкой капитан Резцов.

– Почему я? Я ведь рядовой!

– Завтра станешь сержантом. С Батяней я уже согласовал.

– Но у меня же совсем опыта нет, как я буду руководить отделением. Не смогу!

– Три недели в боях, в которых ты был, равны трем годам. Не ссы, сможешь, я в тебя верю… На следующее задание пойдешь командиром группы, – ротный снова протянул ему руку. – Поздравляю!

Виктор выходил из комнаты озадаченный. Ничего подобного он не ожидал. С одной стороны, было радостно: медаль, сержант, а с другой – страшно! Командир отделения – это же ответственность за всех, кто будет в его группе. Это совсем не то, что отвечать за самого себя! Сможет ли он сберечь бойцов, ставших ему друзьями, ближе, чем родной брат? И как отнесется к его назначению Николай? Ведь они всегда были равными, а теперь он начальник, а тот подчиненный. Не заревнует ли?

Но Николай принял эту новость восторженно, и Виктор чувствовал, что радуется друг искренне. А про медаль Виктор промолчал. Когда утвердят награду, придет время получать, Николай первым узнает.

Когда волнение от двух приятных известий немного улеглось в душе Виктора, он снова позвонил домой.

Наташа удивилось, спросила встревоженно:

– Случилось что-то?

– Случилось, случилось! – восторженно подтвердил Виктор. – Радостью хочу поделиться. Поздравь! Меня комодом назначили.

– Кем-кем? – не поняла Наташа.

– Комодом… ах да… командиром отделения. Звание сержанта дают!

– Ой, молодец, поздравляю!

– И это ещё не всё! Меня представили к медали «За отвагу»!

– Я всегда знала, что ты у меня герой…

До Виктора донесся издали тонкий голосок Катюши. Он тут же возник в телефоне:

– Папка – герой!

– Ах ты, крошка моя! Как я рад тебя слышать! Как я скучаю по тебе! – Виктор почувствовал, как на его глазах выступили слезы.

После разговора с дочерью Виктор поделился с матерью неожиданными и замечательными изменениями в его жизни. Мария Дмитриевна решила, что теперь сыну будет полегче, и сказала с удовлетворением:

– Слава Богу, слава Богу! Услышал Он мои молитвы!

Бойцы после бани сидели в казарме перед отбоем, отдыхали. Несколько человек, среди них был Виктор, расположились за столом, разбирали почту. Письма в беспорядке лежали перед ними. Виктор надеялся получить письмо из дому. А Николай, не ожидавший письма, по телефону он разговаривал с родителями при каждом удобном случае, подшивал лямку на своей ременно-плечевой системе. На виске у него краснел заживающий шрам.

Виктор вскрыл очередное письмо, начал читать его про себя, потом обратился к тем, что сидели с ним за столом.

– Смотрите, девочка аж с Сахалина письмо прислала. – Он начал читать вслух… – «Меня зовут Люба, я живу в городе Углегорске, на далеком острове Сахалин. Учусь в девятом классе. Я знаю, что нет ничего страшнее войны, и я хочу поблагодарить вас за вашу смелость, мужество…»

Лучик откликнулся неожиданно задрожавшим голосом и вытер пальцем слезу на щеке. В другой руке он держал листок:

– И у меня тоже от школьницы. Дочки ровесница, четырнадцать лет… Вот что она пишет… «Вам сейчас нелегко, вы находитесь далеко от дома. Мы верим в вас, верим в победу нашей армии. Ты служи, солдат, и знай: дома ждут тебя родные, они тебя любят, ведь ты нужен им. Без тебя им трудно!»

Лучик представлял, что это письмо написала ему дочь, с которой он недавно разговаривал по телефону, и она говорила ему точно такие слова.

Лучик вздохнул, снова пальцем смахнул слезу и взял другое письмо, посмотрел на адрес и вдруг улыбнулся и оживленно позвал Николая.

– Мучкап, смотри! Письмо из Мучкапа, должно тебе!

Николай оторвался от шитья, отложил разгрузку и подошел к столу.

– Ну-ка, дай-ка гляну!

Он с какой-то смутной надеждой взял письмо, нетерпеливо вскрыл конверт, развернул листок.

– От школьницы? – спросил Лучик.

– Нет… От учительницы начальных классов. Мучкап от нас в двадцати километрах.

Он вернулся на свою табуретку, сел и стал читать про себя.

«Здравствуй, солдат! Меня зовут Анна Васильевна. Я учитель начальной школы. Я незнакома с тобой лично и совсем не знаю тебя, но уже горжусь тобой. Твоя служба далеко не легка, ты достоин уважения, ведь то, что ты защищаешь нашу Родину, – дорогого стоит. Помни, что в разных уголках нашей страны взрослые и дети верят в тебя, в победу! Сегодня мы всем классом передаем тебе слова поддержки. Я уверена, что тебе хватит мужества, храбрости и силы постоять за свой народ. Помни и знай, что скоро все закончится, и ты вернешься домой. Верь в свое счастливое будущее, а мы будем верить в тебя».

Николай засунул листок обратно в конверт, сложил его и сунул в карман.

– Что пишет? – спросил у него Лучик.

– Поддерживают нас всем классом.

Лучик взял следующее письмо, прочитал адрес и протянул толстенький конверт Виктору.

– Увар, а это тебе.

Виктор выхватил из его рук конверт, с нетерпением вскрыл его, вытащил письмо и рисунок дочери. Развернул рисунок, взглянул на него и с гордостью показал всем.

– Дочка прислала!

– Сколько ей лет? – спросил Лучик.

– Четыре годика.

– Талантливая, художником будет, – похвалил Лучик, разглядывая обычный детский рисунок.

К нему вдруг обратился Хрунов, который читал что-то в смартфоне:

– Облажался ты, Лучик! Сильно облажался!

– Как это? Не понял, – с недоумением взглянул на него Лучик.

– Ты до нас ПТУРщиком работал?

– Ну, не ПТУРщиком, а, скажем так, его подручным. А что?

– Вот послушай, ПТУРщик с позывным Секач без году неделя на передке, а сумел угробить семь танков и два БТР. Его на Героя выдвинули…

– И что? – недоверчиво спросил Лучик.

– Как же, остался бы ты у ПТУРщиков, был бы подручным у Секача. Ему Героя – тебе орден Мужества. А у нас ты медальку не скоро заработаешь… Облажался ты, Лучик, облажался… Не жалеешь, что в штурма пошел?

– Не жалел и жалеть не собираюсь! А о Секаче я слышал, но он на другом направлении работал, встречаться не приходилось, – ответил Лучик.

А Николай на своей тумбочке начал писать письмо, отвечать учительнице из Мучкапа: «Здравствуйте, Анна Васильевна! Спасибо Вам за Ваше письмо поддержки. Оно меня сильно тронуло. Меня зовут Николай, позывной у меня Мучкап. Живу я в Уварово и не один раз бывал в вашем прекрасном поселке. Может, мы встречались на улице, но проходили мимо…»

Написал и подумал: «А что если этой Анне Васильевне лет пятьдесят или шестьдесят, а он к ней, как к юной девушке… Это у нас была в начальных классах молодая учительница. Она сейчас далеко не молода, а все первоклассников учит. И мать Виктора, Мария Дмитриевна, до самой пенсии первоклашек учила». Но переписывать не стал, можно, мол, и со старушкой разминуться в Мучкапе. Она по-доброму к неизвестному солдату, и он в ответ по-доброму к неизвестной учительнице. Закончил письмо серьезным тоном и написал свой адрес.

Несколько дней отдыхали бойцы от боев, потом их снова забросили на всё том же бронированном Урале на передок. Вечером ротный капитан Резцов вызвал в блиндаж Виктора, показал ему на карте схему деревни и указал на крайний дом:

– Здесь координаты точки, которую надо взять твоей группе.

– Всего один дом? – спросил Виктор, вглядываясь в карту, в схему деревни, в пути подхода к ней.

– Да, крайний! Овладейте и ждите подкрепления.

К деревне был подход по неглубокому оврагу.

– Сверху оврага нас не накроют?

– Наверху наши. В деревне противник, надо выбить. Осторожней в овраге, он заминирован. Не тяните, выходите до рассвета, не ждите «птичек». Возьмете точку, дальше смотрите по обстановке. Держи связь постоянно.

Виктор снова напомнил ему сына Сашку, и напутствовал он его под конец отеческим тоном. Увар обратил на это внимание и подумал, что именно за такое добросердечие все бойцы любят ротного. Как такого командира можно подвести?

Ранним утром, когда горизонт начал светлеть, ранняя летняя заря только намечалась, Виктор вышел со своей группой к оврагу, который вел к деревушке. Осторожно, глядя под ноги, нет ли мин, и прислушиваясь к небу, группа Виктора спустилась в овраг. Виктор шел впереди, не торопился, пусть немного посветлеет, а то наступишь на мину и сорвешь операцию.

За ним следовал Николай. Он был под впечатлением вчерашнего разговора с учительницей Анной Васильевной, которая откликнулась на его письмо, прислала свой телефон. Она действительно оказалась юной девушкой. Николай тут же, как прочитал письмо, позвонил ей. Голос у нее был теплый, нежный и какой-то родной, будто бы он слышал его уже много лет. Николай в десятый раз вспоминал разговор с девушкой, обычный, впрочем, разговор только что познакомившихся людей. Но каждое слово ее теперь ему казалось особенно значимым, и он пожалел, что оставил свой смартфон дома, решил, что на первом же отдыхе купит смартфон, чтоб можно было говорить с Анной Васильевной по видеосвязи. Нетерпелось узнать, как она выглядит.

По дну оврага тянулась еле приметная тропинка. В мирное время, видимо, по ней ходили коровы, а в этом году мало пользовались, поэтому она зарастала пока ещё мелкой травой. Овраг неглубокий, дно широкое. Посреди прорыта талой водой и ручьями после летних ливней неглубокая траншейка. В полутьме видно, что дно её густо усыпано зелеными минами-лепестками. Видно, когда их отстреливали кассетами, они по склону, под бугор, скатывались в траншейку. Значит, некоторые задерживались и на тропе. Берега оврага были пологими, кое-где с осыпавшейся глиной, но в основном поросшие мелкой травкой. Виктор стал тщательней всматриваться в тропу. Светлело. Ага, вот он, лепесточек, прямо на тропе, зазеваешься – и ступни нет. Виктор осторожно поднял мину за тонкое крыло, переложил на край траншейки и подсунул под крыло клочок салфетки, чтоб она была заметнее. Несколько салфеток он перед выходом сунул в подсумок.

Впереди снова мина, только не на тропе, а в полуметре от нее. Виктор не стал ее трогать, пометил салфеткой. Впереди тропа шла по пологому месту, по самому краю траншейки, и приходилось всё чаще наклоняться, чтоб убирать мины с тропы. Наконец впереди показался конец оврага, верхушки деревьев, шиферная крыша сарая неподалеку от оврага. Склон оврага со стороны деревни засыпан мусором.

Виктор приостановился, прислушался. Тишина в деревне. Ни звука. Виктор осторожно подкрался к мусорной свалке, осмотрел ее, не видно ли в ней мин, присел, достал рацию, включил и негромко проговорил в нее.

– Резец, я Увар, мы у цели. Здесь тихо.

– Увар, не медли. Скоро «птички» полетят, – отозвался ротный.

Виктор потихоньку, стараясь не поднимать шум, на четвереньках, тщательно разглядывая мусор впереди себя, чтоб не напороться на засыпанную мусором мину, прокрался наверх. Выглянул из оврага. Перед ним были кусты, за ними кирпичный сарай. За сараем виднелся дом, покрытый жестью. Точка, которую нужно взять. Возможно, в доме затаились нацисты. Только и ждут их появления. Волнение охватило Виктора, сердце гулко билось. Дверь в сарай была с противоположной стороны. Тишина. Виктор передал знаком Николаю— следовать за ним. Мигом выскочил из оврага, в два прыжка оказался возле кустов и упал под ними. Тишина! Николай знаком показал следующему за ним Лучику делать, как он. Кинулся к Виктору и упал рядом.

Раньше, когда Виктор был рядовым, он сам бы рискнул отправиться осматривать дом, есть ли там кто, а теперь надо приказывать другу, чтоб он рисковал.

– Мучкап, осмотри сарай.

Николай на четвереньках быстро перебежал из-под куста к стене сарая, встал и начал красться вдоль стены. Выглянул из-за угла, показал рукой Виктору, что всё спокойно, и скрылся за ним.

Бойцы один за другим поднимались к сараю, перебегали к Виктору, лежащему под кустом. Когда Николай скрылся за углом сарая, Виктор приказал шепотом:

– Лучик, с другой стороны сарая, а мы за Мучкапом.

Виктор перебежал к сараю, заглянул за угол, увидел, как Николай осторожно мигом скользнул к углу дома, присев, подкрался к окну, заглянул внутрь. Тихо. Виктор уже спокойнее вышел из-за угла сарая. Входная дверь в него была взломана. Он заглянул внутрь. Пусто! Только мусор и крышка в погреб. Николай от дома рукой позвал его к себе. Виктор кинулся к нему, осторожно заглянул в дом через разбитое окно.

В доме видны следы разгрома, по полу разбросаны какие-то тряпки, книги.

Николай, почти не таясь, направился ко входу в дом. Виктор выставил автомат в окно на всякий случай, вдруг кто выскочит из другой комнаты. Все бойцы пробрались к дому, заняли позиции у разбитых окон. Николай, выставив вперед автомат, вошел внутрь дома. Тишина. Только осторожные шаги Николая слышались, хрустели по мусору на полу. Мучкап заглянул в спальню, дверь с которой была сорвана и лежала на полу рядом со входом.

– Чисто. Входите, – сказал, успокаиваясь, Николай.

В дом один за другим быстро вбежали бойцы во главе с Виктором, который тут же достал рацию и заговорил в нее.

– Я – Увар. Точка наша.

– Что в деревне? – спросил ротный.

– Тихо. Никакого движения.

– Попробуйте зачистить. Вдруг она брошена.

Виктор обратился к Николаю.

– Мучкап, осмотри сарай. Там должен быть погреб… Осторожней, в нем могут быть гости.

Николай мигом выскочил из дома, а Виктор обратился к другому бойцу.

– Жарик, быстро на чердак. Там есть окно, следи за деревней. При малейшем движении докладывай. А мы попробуем ее зачистить.

Жарик, худощавый, пожилой боец с седеющей длинной бородой, выбежал в коридор и вскарабкался по лестнице на чердак, а Виктор вместе с остальными вышли из дома. Им навстречу из сарая выскочил радостный Николай.

– В погребе вкусняшки!

– Не до вкусняшек. Мучкап, Лучик вместе со мной – по этой стороне дороги, остальные – на другую сторону. – И спросил в рацию: – Жарик, что в деревне?

– Тишина, – донеслось из рации.

Виктор кивнул бойцу, маленького роста с позывным Малец, и тот потрусил, пригнувшись, к калитке, ведущей на улицу. Замер возле нее, вгляделся в дом на противоположной стороне и быстро перескочил улицу, влетел в палисадник дома, метнулся к нему и присел в углу между верандой и домом. Потом подкрался к окну, стал смотреть внутрь. Все бойцы вместе с Виктором, присев, с напряжением следили за ним, приготовившись стрелять в любую секунду. Малец знаком показал, что в доме чисто. Три бойца, которым Виктор приказал зачищать дома с противоположной стороны улицы, бросились к Мальцу через дорогу, а Виктор, Николай и Лучик один за другим помчались к соседнему дому.

Виктор, крадучись, вошел в коридор дома, прислушался, приоткрыл скрипнувшую дверь, заглянул внутрь. В прихожей было тоже намусорено, но не так, как в первом доме. Не все стекла в окнах выбиты. Издали донесся зудящий звук беспилотника. Его только не хватало. Но звук не приближался. Из-за деревни застучали торопливые выстрелы автоматического гранатомета «Пламя». Гранаты полетели над головами бойцов по нашим позициям. Виктор догадался, что птичка корректирует стрельбу гранатомета. Он осторожно выглянул в заднее окно, посмотрел в ту сторону, откуда доносились выстрелы.

В лесополосе, метрах в ста пятидесяти от деревни, виден был дымок от выхлопов выстрелов.

Виктор включил рацию.

– Я – Увар! «Пламя» в лесополосе. Дирекционный угол 24–37, дальше 1550, подавить!

– Наблюдай! Первый! – послышался ответ из рации.

В лесополосе метрах в сорока от того места, где виднелись выхлопы, взметнулась земля от разрыва мины.

Виктор – в рацию.

– Я – Увар. Разрыв от цели запад сорок.

– Принял. Наблюдай!

Земля взметнулась в том месте, откуда поднимался дымок от выстрелов гранатомета. «Пламя» затухло.

– Есть попадание! – воскликнул, ликующе, Виктор.

Николай, пока Виктор переговаривался по рации, перебежал к следующему дому. Лучик следом. Виктор выглянул из дома и, пригнувшись, заторопился к ним. До него из-за угла дома донесся вскрик Николая.

– Стоять! Руки!

Виктор выскочил во двор. Там, на пороге заднего входа в дом стоял раздетый до пояса мужик с поднятыми руками. Волосатая грудь у него была в татуировках. Среди них трезубец. Дверь в сарай была открыта, видна поднятая крышка погреба. Виктор крикнул Лучику, который целился в мужика, указывая на дверь сарая.

– Заблокируй погреб!

– Есть ещё кто? – грозно спросил Николай пленного.

Тот, молча, растерянно кивнул и глянул в сторону двери сарая. Виктор почти интуитивно уловил какое-то движение в погребе, машинально выхватил гранату из подсумка и швырнул в погреб. Раздался глухой взрыв, звон битого стекла. Из погреба выбросило столб пыли. Из рации раздался голос капитана Резцова.

– Увар, что у вас?

– Нацика в плен взяли.

И в это время из-за дома раздался свербящий душу противный звук дрона. Он тотчас же появился над домом на небольшой высоте.

– Птичка! – вскрикнул Виктор, вскинул автомат и очередью выстрелил в дрон.

Не попал. Николай и Лучик бросились в сарай.

Виктор толкнул пленного в дом, крикнул ему.

– Прячься!

Сам он не успел вбежать в дом. Позади раздался взрыв. Виктор упал у самого порога. Он ухватился рукой за доску, попытался подняться, подползти к порогу, но не смог. Нога у него была перебита, посечена осколками. Во дворе начали одна за другой рваться мины.

Пленный, лежа на полу в сенях, напуганно смотрел, как корчится Виктор. Потом вдруг вскочил, схватил за лямку разгрузки на горбу Виктора и втащил его в сени, оставляя на досках порога кровавый след. Виктор весь превратился в сплошную боль, морщился, стонал беспрерывно. Пленный, суетясь, выхватил жгут из аптечки Виктора и начал перетягивать ему ногу. Потом достал шприц, сделал обезболивающий укол, вытащил ножницы, разрезал штанину и начал забинтовывать окровавленную ногу. Делал он всё это быстро и умело и приговаривал, успокаивая:

– Знаю, больно. Потерпи, сейчас укол подействует.

Боль постепенно отступала. Виктор по-прежнему тяжело дышал, но стонал тише. А на улице продолжался непрерывный минометный обстрел. Били из нескольких стволов. И все кучно, по двору, пристрелялись. Видно, дрон хорошо скорректировал. В сени летели комья земли, пыль, влетали и осколки. Пленный оттащил Виктора к стене, подальше от входа.

И вдруг треск раздался у них над головой. Всё мигом заволокло пылью. Обломки крыши полетели на них, вывалились бревна одной стены сеней. Но Виктор уже ничего не чувствовал. Сразу после взрыва он потерял сознание. Очнулся, закашлялся, начал спихивать с себя трухлявые обломки стены. Ногу он не чувствовал, а руки вроде целы. Голова гудела, должно быть по ней попал обломок бревна. И всё время слышался какой-то жалобный писк.

Виктор, кашляя от пыли, потихоньку выполз из обломков. Пленный неподвижно лежал рядом под завалами из глины и бревен. Из головы его текла кровь. Виктор, лежа, отодвинул с него в сторону обломки, нащупал пальцами на шее пульс. Живой! Достал из аптечки последнюю упаковку бинта и забинтовал ему голову, морщась от боли в ноге. Ему казалось, будто кто-то ритмично дергает его за ногу. А жалобный писк в голове не прекращался. Пленный зашевелился, застонал, попытался сесть.

– Лежи, лежи! Как тебя зовут? – простонал Виктор.

– Виктор… – ответил пленный.

Виктор скривился в больной улыбке.

– Тезки, значит… Два победителя.

В прихожей взорвалась мина. В открытую дверь в сени шибануло пылью, осколками, мелкими обломками досок. Виктор, укрываясь от обломков, откинулся назад. По левой руке ниже локтя что-то больно ударило, он закашлялся. Поднял руку и почувствовал, как по руке потекла кровь. Осколок пробил руку насквозь. Виктор зажал рану здоровой рукой. Кость цела, слава Богу. Взрывы мин отдалялись. Во дворе стало тихо. Пыль потихоньку оседала. Виктор поднял к лицу раненую руку. Рукав намок кровью, но чувствовалось, то кровь сочилась понемногу, рука шевелилась.

Виктор взглянул на неподвижно и молча лежавшего рядом пленного. Мелькнула мысль: двухсотый! На всякий случай он легонько толкнул его. Тот зашевелился.

– Живой? – спросил Виктор.

– Не знаю… – еле выговорил пленный. – А жить хочется… – прошептал он. – Откуда такой противный писк?

– Это у меня в голове, – прошептал Виктор, зажимая рану здоровой рукой, чтоб остановить кровь, и почувствовал рядом с собой какое-то шевеление.

Он повернул голову на звук и увидел, как из-под обломков, беспрерывно попискивая тонко и жалобно, выкарабкивается весь в пыли маленький котенок. Глаза у него, видно, только совсем недавно открылись. Он выкарабкался и сел на бревно, дрожа всем маленьким тельцем. Сквозь пыль угадывался его цвет. Был он рыжеватый с белой мордочкой. «Как у Дашки! – подумал Виктор. – Бедненький, откуда ты взялся?» Он протянул здоровую руку к котенку и взял его в испачканную кровью из раны ладонь. Котенок жалобно пискнул в его руке, но, видимо, почувствовав теплоту ладони, перестал дрожать.

Виктор показал его пленному.

– Смотри – котенок!

– Кошка тут за ларью… – прошептал пленный, – окотилась… Должно, других поубивало…

– Есть живые? – раздался с улицы знакомый голос.

Виктор оживленно вскинул голову, откликнулся слабым голосом.

– Есть… Сюда, сюда!

У полуразрушенного входа в сени показалась крупная фигура солдата. Он стал пробираться к ним по обломкам. Виктор узнал его.

– Рэмбо, ты! – с радостным удивлением прошептал Виктор.

– Я, я! А это ты, Увар? Крепись, сейчас я тебя подлатаю и вынесу… Кость задело? – взглянул он на окровавленный рукав.

– Вроде нет.

– Тогда я раздевать не буду, забинтую поверху… Что это у тебя пищит, – услышал он писк.

Виктор показал ему котенка в раскрытой окровавленной ладони.

– Ух ты! Дай-ка его сюда.

Рэмбо взял котенка и сунул его в свободный от магазина подсумок на своей груди и начал быстро перевязывать руку Виктора. Потом достал шприц.

– Он мне сделал, сделай ему… – указал Виктор на пленного, который неподвижно лежал рядом.

– Я думал – двухсотый.

Рэмбо нащупал пульс на шее пленного и сделал ему обезболивающий укол.

– Я тебя возьму. А его наши ребята вынесут, следом идут.

– Там рядом… в сарае ребята… – кивнул Виктор на вход.

Рэмбо выглянул во двор.

– Нет там сарая… Одни кирпичи…

– Посмотри, там были наши ребята… Мучкап… Лучик…

Рэмбо второпях выбрался из сеней и тут же вернулся.

– Нет там никого… Давай, держись за шею здоровой рукой.

– Возьми пленного… Я потерплю. А его надо срочно, умрет.

– Ну, смотри… За мной идут ребята. Стихнет – придут.

Из деревни всё доносились разрывы мин.

– Погоди и ты, пока стихнет.

– Ничего, пронесет.

Он подхватил под мышки пленного, вытащил во двор, потом взвалил его себе на плечи и, согнувшись, выбежал на улицу, где продолжались частые сухие разрывы мин.

Виктор, опираясь на здоровую руку, попытался ползти, выбраться потихоньку из разрушенных сеней, остановился, отдыхая, посмотрел на улицу в большую щель в выбитой миной стене.

Рэмбо трусцой нес на себе по улице раненого пленного. Рядом с ними вдруг взметнулась земля, отбросила Рэмбо с пленным в сторону, на обочину. Оба они замерли, лежали не шевелясь.

Виктор вскрикнул с горечью:

– Рэмбо! Рэмбо…

И с яростью стукнул кулаком по лежавшему рядом бревну и заплакал, размазывая слезы по грязному, пыльному лицу. Плача, он с усилием уперся в бревно, переполз через него, волоча перебитую онемевшую ногу. Ещё рывок, пусть небольшой, но вперед. Там, в сарае, его друг Николай, там Лучик. Надо помочь! Добрался до разрушенного входа, поднял голову, посмотрел во двор. Сарая не было, только груда кирпичей. До него донеслись быстрые шаги во дворе, появились четверо бойцов.

– Я здесь, – поднял руку Виктор.

Бойцы подбежали к нему, вытащили во двор, положили на брезентовые носилки.

– Братцы, погодите… – остановил их Виктор и указал на груду кирпичей. – Там, под кирпичами, погреб. Посмотрите, может там ребята… Двое было.

Бойцы начали быстро разбирать завал кирпичей, показалась крышка погреба. Один из бойцов постучал в нее, крикнул.

– Есть живые?

– Живые, живые, – откликнулся из погреба Николай и попытался поднять крышку.

Крышка дергалась, но лежавшие на ней кирпичи не давали открыть. Бойцы мигом очистили крышку, подняли ее. Из погреба показалась голова Николая.

Виктор, опираясь на костыли, пытался встать на ноги в своей палате. Нога у него в гипсе, рука забинтована. Встал, утвердился на одной ноге, поддерживаясь здоровой рукой за спинку кровати. В палату вошел врач в белом халате, посмотрел на Виктора с укоризной.

– Ты уже встал? Не рано ли?

– Тренируюсь. Сегодня концерт будет, хочу доковылять.

– В коляске привезут… Завтра мы переводим тебя в госпиталь в Подольске. Там будешь долечиваться.

Вечером медсестра прикатила Виктора в коляске в конференц-зал госпиталя. Концерт там уже шел. Все места были заняты. Медсестра установила коляску в проходе и тоже стала слушать, как под гитару поет Чичерина:

Виктор слушал, а перед его глазами стоял Рэмбо, вытаскивающий из развалин раненого пленного, видел, как Рэмбо, торопясь, нес на себе раненого, как взметнулась земля у него под ногами, видел лежавшее на обочине улицы обездвиженное тело солдата, и слезы сами собой навернулись на его глаза.

Мария Дмитриевна сидела в своем любимом кресле перед телевизором, который показывал очередной сериал. Она не смотрела на экран, думала о сыне. Вчера вечером она снова разговаривала с ним по телефону. Веселый был, намекал, что, возможно, скоро они увидятся, обещают отпуск дать. Мария Дмитриевна представляла сына возмужавшим, совсем не таким, каким она провожала его полгода назад. Да, всего полгода они не виделись, а кажется, целую вечность. «По-моему, и полгода не прошло?» – подумала она и посчитала вслух: – Апрель, май, июнь, июль, август… Пять месяцев. Она услышала шаги в коридоре. Видно, Наташа с Катюшей пришли с Вороны к обеду. Они за всё лето раза два только выбирались на речку. Сегодня на улице жара, тихо. С утра Мария Дмитриевна с Наташей хотели выбирать лук, но заговорили о речке, и Катюша стала канючить: «Пошли купаться!» Наташа хотела сначала убрать сорняк с огорода, где рос лук, но Мария Дмитриевна отпустила их на речку. Пусть искупнутся, позагорают часик. Мария Дмитриевна одна подергала немного сорняк, но что-то голова закружилась, нагнешься, темнеет в глазах, и она ушла в дом, где было прохладно, включила телевизор и села в кресло вязать очередной носок. Она услышала, как открылась дверь, хотела спросить: накупались? Но из прихожей раздался мужской голос:

– Есть кто дома?

Мария Дмитриевна выглянула из горницы, увидела Павла Мельникова, ахнула, кинула на кресло вязанье и заторопилась к нему, приговаривая.

– Паша… Паша! Вернулся…

Павел обнял ее. Она прижалась к нему, как к собственному сыну.

– Вчера вечером приехал. Зашел узнать, как Витёк? – сказал Паша, отпуская ее.

– Воюет… Вчера разговаривали.

– Ему можно звонить?

– Сейчас можно… Бывает – нельзя!

– Я сейчас ему позвоню.

– Где ты пропадал? Мать твоя извелась…

– В плену был. Сбили меня… Обменяли недавно. Теперь в отпуске, а потом опять в часть.

Наташа сидела на одеяле на берегу реки Вороны, загорала, раскинув руки, следила за дочерью, которая в нескольких шагах от нее на берегу возилась в песке, пытаясь что-то построить.

Позади дочери шумно плескались в воде ребятишки, а по всему берегу на расстеленных одеялах или просто на траве лежали-загорали люди, в основном молодые. Кое-где, усевшись в кружок, играли в карты. Отовсюду слышался говор, смех, радостные взвизги ребят из реки.

Павел Мельников сбежал вниз по тропе средь серого бурьяна, начавшего сохнуть, и окинул взглядом берег Вороны, отыскивая Наташу. Увидел и с улыбкой направился к ней. Она сидела к нему спиной, лицом к берегу. Он подошел к ней сзади и, принимая шутливый, игривый тон, воскликнул:

– Наташка, ты ли это?

Она повернулась к нему, вскинула с удивлением голову, узнала, быстро оперлась ладонью в одеяло и вскочила, вскрикнув ошеломленно:

– Пашка? Ты откуда?

Павел засмеялся и показал пальцем в небо.

– Оттуда!

– Ты где был? Нам сообщили, ты пропал без вести!

Павел продолжил балагурить весело и шутливо:

– Вот он я! К тебе летел! Сердце вело и пело: на Ворону, на пляж, там Наташа. Где твои конопушки? Помню, летом они твое милое личико всегда осыпали.

Наташе не понравился его игривый тон, не к месту он был.

– Всё проходит, прошли и веснушки, – бесстрастно ответила она.

– Тебя не узнать! Расцвела, округлилась. Замужняя жизнь на пользу пошла… Витек в Хохляндии воюет?

– И это ты знаешь? Он тебе каждый день звонил, когда ты пропал.

– Я всё о тебе знаю! Каждый твой шаг в моем сердце стучит, – не менял свой легкомысленный шутливый тон Павел.

– Ну да, ну да, гремит так, что я решила, что гроза начинается! – усмехнулась недовольно Наташа. – Думаю, как это так, небо чистое, откуда гром?

Павел засмеялся и заговорил серьезней.

– Если Москва считается большой деревней, то наше Уварово так, небольшой хуторок. Все всё друг о друге знают, ты тоже, думаю, всё обо мне знаешь.

– Наслышана, что от тебя жена сбежала, – поддела Наташа.

– Сбежала? Я бы так не сказал… К сожалению, не у всех женщин такой золотой характер, как у тебя. И не все так хороши!

Наташа заметила, что дочь, отвлеклась от игры с песком и потихоньку побрела к воде, к озорным ребятам, по-прежнему шумно резвившимся в воде, вошла в воду по колено.

– Катюша, туда нельзя! – вскрикнула Наташа и побежала к дочери.

Она выхватила дочь из реки.

– Купаться охота? – спросила она. – Давай искупаю!

Наташа вошла в реку с девочкой на руках, потом опустила ее в воду и несколько раз окунула в реку с головой.

Катюша радостно завизжала.

– Вот и искупались, – засмеялась Наташа и понесла дочь к Пашке, который смотрел на них с улыбкой, стоя на прежнем месте возле одеяла.

– Плавать научишься, тогда будешь с ребятами играть, – говорила Наташа дочери.

Она поставила мокрую Катюшу на одеяло. Пашка присел перед ней на корточки.

– Ой, какая красивая девочка! Вся в маму! Давай знакомиться… – протянул он ей свою руку. – Дядя Паша! А тебя как зовут?

Девочка, не смущаясь, хлопнула ладошкой по руке Пашки и ответила:

– Катюша.

Пашка осторожно взял ее маленькую руку в свою, встряхнул легонько, говоря ласково:

– Вот мы и познакомились. Сколько тебе лет?

Катюша молча, с улыбкой подняла руку с растопыренными пальцами, прижимая большой палец к ладони.

– Понятно, четыре годика. Прекрасный возраст для женщины.

– Нам пора… – сказала Наташа. – Бабушка теперь ждет нас обедать.

Наташа взяла полотенце и вытерла дочь. Потом начала собирать вещи, вытряхивать от мусора и складывать одеяло, слушая Павла, который говорил:

– Я вчера прогуливался в Парке Победы, видел нашу скамейку у пруда под ивой. Помнишь, как я тебя там поцеловал?

Наташе не по нраву было его это напоминание, но она ничего не ответила, молча собирала вещи в пакет, не глядя на него, складывала одеяло.

– Там за девять лет почти ничего не изменилось. Только ивушка разрослась…

Наташа попыталась засунуть одеяло в пакет.

– Давай подержу… – ухватился за пакет Павел.

Он помог ей втиснуть одеяло в большой пакет, говоря:

– Не видел я тебя девять лет, в июле уехал поступать в училище и всё! Давай вечером встретимся на той лавочке – посидим, повспоминаем школьные годы, – предложил он вдруг.

Наташа удивилась, пожала плечами.

– Что там вспоминать? Как уроки учили?

– Тогда поговорим о будущем… Придешь?

– О будущем? – засмеялась Наташа.

Она усмехнулась и взяла за руку девочку, намереваясь уйти.

– Приходи, – попросил он умоляюще.

Она посмотрела ему в глаза и снова усмехнулась. Он не отвел взгляда.

– Не приду! – проговорила она твердо и как-то вызывающе и повела девочку к тропинке, ведущей на высокий берег.

Павел с улыбкой смотрел им вслед, потом догнал их.

– Наташа! – окликнул он.

Она оглянулась, приостановилась, держа Катюшу за руку. Павел подбежал к ней и поцеловал в щеку.

– Спасибо тебе, – выдохнул он.

– За что?

– За Витька! Я сегодня звонил ему. Прости меня, я шутил! – сказал он с полной серьезностью.

– На верность меня проверял, – усмехнулась она.

– Это точно! – засмеялся он.

После обеда Наташа пошла на огород полоть лук, а Мария Дмитриевна осталась помыть посуду. Было время новостей, и она включила телевизор. Они с Наташей старались не пропускать новости, хотелось знать, что происходит на Украине. Нет, у них и мыслей не было о том, что вдруг увидят на экране Витю. Воюют там тысячи людей, а показывают всегда двух-трех. Мария Дмитриевна мыла тарелки, а сама прислушивалась, о чем говорит диктор.

Катюша в горнице, не обращая внимания на работающий телевизор, усаживала на диване рядышком медвежонка и кошку Дашку. Мишка сидел тихо, а Дашка всё старалась вырваться и спрыгнуть на пол. Катюша грозила ей пальцем.

– Сиди тихо… А то папе расскажу, что не хочешь дружить с Мишкой.

Мария Дмитриевна, вытирая тарелку полотенцем, услышала, как дикторша проговорила:

– Сегодня в госпитале были вручены ордена и медали раненым бойцам.

Заинтересовавшись, Мария Дмитриевна подошла к открытой двери в горницу с тарелкой и полотенцем в руке и стала смотреть на экран. Там показали, как в палату уверенным шагом вошел генерал-полковник. За ним несколько человек офицеров в военной форме. В палате лежали два бойца в больничных пижамах.

– Здравствуйте, товарищи! – бодро произнес генерал-полковник.

Один из раненых, лежавший ближе к двери, бойко вскочил с постели и воскликнул, представляясь:

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник. Лейтенант Серафимов.

Генерал-полковник пожал ему руку.

Второй схватил здоровой рукой костыль, суетливо неуклюже поднимался, опустив голову и опираясь на костыль одной рукой, другая у него была забинтована. Генерал-полковник показал ему рукой, чтоб он не вставал, но солдат упрямо выпрямился и тоже поприветствовал генерал-полковника.

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! Сержант Кирюшин.

Только по голосу узнала Мария Дмитриевна сына, выронила тарелку на пол, осколки ее брызнули во все стороны.

– Витя, Витенька! Сынок!

Мария Дмитриевна бросилась в горницу к телевизору, упала перед ним на колени и, рыдая, начала гладить экран, на котором генерал-полковник пожимал руку ее сыну. К ней подбежала испуганная Катюша. Мария Дмитриевна прижала внучку к себе, плача, указала на экран телевизора.

– Смотри!.. Это папа твой! Витенька, сынок!

На экране один из военных, держа в руке большую красную папку, начал читать Указ Президента России.

– Указом Президента Российской Федерации за мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при исполнении воинского долга, награждены… медалью «За отвагу» сержант Кирюшин Виктор Сергеевич…

Генерал-полковник взял у третьего офицера с подноса медаль и прикрепил ее к больничной пижаме Виктора, потом пожал ему руку.

– Поздравляю!

– Служу России! – произнес Виктор, стараясь встать по стойке смирно, но костыли мешали ему.

Мария Дмитриевна впилась глазами в экран, стараясь разглядеть каждую милую черточку на лице сына, но на экране снова возник генерал-полковник, который повернулся к другому раненому, слушая, как военный читает Указ:

– …орденом Мужества лейтенант Серафимов Сергей Иванович.

Генерал-полковник прикрепил орден к пижаме лейтенанта и пожал ему руку.

– Поздравляю!

– Служу России!

– Молодцы! Выздоравливайте. Ждем вас! – сказал генерал-полковник.

– Непременно вернемся! – ответил Виктор, и камера снова на миг показала его.

– Это мне нравится… Врачи хорошие? – спросил генерал-полковник.

– Отличные врачи! – бодро ответил лейтенант.

– Значит, они сделают всё, чтобы вы встали на ноги и служили, как положено. Спасибо вам!

– И вам спасибо! – ответил Виктор. Он всё стоял, опираясь на костыли.

– Спасибо за службу, за вашу боевую работу! Вы не подвели… не подвели ни своих родителей, ни армию, ни Россию.

Наташа на своем огороде полола руками лук, выдергивала подросший сорняк: колючий осот, лебеду, пырей, повитель и бросала пучки травы в кучу на меже. В кармане ее раздался звонок смартфона. Наташа вынула телефон из кармана, посмотрела на экран, улыбнулась радушно: муж звонит, соскучился, несмотря на то, что только вчера вечером разговаривали.

– Витенька, здравствуй! Как ты? Всё у тебя в порядке?

– Наташа, милая, – голос у Виктора был возбужденный, азартный, – ты знаешь, меня медалью наградили, «За отвагу»! Генерал-полковник сейчас вручил!

– Ой, как я рада, как рада! Я же говорила, что ты у меня герой! Герой!

– И ещё одна радость: Пашка нашелся. Сегодня звонил мне.

– Знаю. Он к нам заходил, расспрашивал о тебе.

Сияющая Наташа влетела в прихожую, громко и ликующе крикнула Марии Дмитриевне, которая вместе с Катюшей в горнице продолжали смотреть телевизор. Осколки тарелки Мария Дмитриевна уже собрала.

– Мама, мама, Вите медаль вручили!

Первой из горницы выскочила Катюша, подлетела к матери, схватила за руку и потянула в горницу, показывая другой рукой на телевизор и восклицая.

– Мама! Папа!

В дверях горницы появилась Мария Дмитриевна и ответила спокойно.

– Я знаю!

– Откуда? – удивилась Наташа. – Телефон со мной был.

– Сейчас по телевизору показали. Генерал в госпиталь приехал и сам прикрепил на грудь Вити медаль.

– Витя в госпитале? Не может быть, я только сейчас с ним разговаривала. Что с ним? Руки-ноги целы?

– Вроде целы… Рука левая забинтована. Нога в гипсе. Но встал с кровати… на костылях.

Наташа, дрожа от нетерпения и волнения, выхватила из кармана телефон, нажала кнопку, услышала голос Виктора и воскликнула:

– Ты почему не сказал, что ранен?

– Откуда ты узнала? Паша сказал?

– Мама сказала, она видела тебя по телевизору.

– Успокойся, успокойся, не хотел я волновать вас. Посчитал, выздоровею, приеду, всё расскажу. Не ругайся! Будем жить!

– Куда ранило?

– Руку задело, и нога сломана. Чепуха! Я эту ногу ещё в детстве ломал, упал с велосипеда. Заживет, бегом прибегу из Москвы.

– Ой, дурак! Ты где, в Москве?

– В Подольске, в военном госпитале.

– Послезавтра жди нас с Катюшей. Прилетим. Ночь всего ехать. Сказал бы раньше, завтра были бы у тебя, а сегодня уже на поезд не успеем.

Наташа отключила телефон и посмотрела на Марию Дмитриевну с радостью и покачала головой.

– Ой, дурак!.. В Подольске он. Это рядом с Москвой.

Наташа подхватила Катюшу на руки, подкинула ее над головой и закружила, смеясь.

– Послезавтра мы папку увидим!

Мария Дмитриевна, счастливо улыбаясь, смотрела на них. А Катюша, завизжав от удовольствия и восторга, когда мать подкинула ее вверх и закружила, кричала:

– Я видела папку, видела в телевизоре!

После завтрака лежали на своих кроватях в палате Виктор и лейтенант Серафимов. Виктор читал книгу, а лейтенант что-то рассматривал в смартфоне. Он улыбнулся, оторвался от смартфона и обратился к Виктору.

– Анекдоты прислали в тему. Послушай!

Виктор поднял голову, посмотрел на лейтенанта, с которым уже сдружился. Они были ровесниками. Лейтенант Серафимов был артиллеристом, самоходку его взорвал дрон, водитель погиб, а лейтенант был ранен в грудь, осколок насквозь пробил легкое. Он уже выздоравливал и ждал выписки.

– На приеме у врача, – начал читать лейтенант. – На что жалуетесь, пациент?

– Доктор, у меня сквозное ранение легкого.

– То-то, я смотрю почему-то сквозить в кабинете стало!

Виктор засмеялся:

– Вот, оказывается, почему у нас в палате сквозит!

Лейтенант продолжил читать:

– Доктор, как вы будете меня лечить? – Будем закапывать. – Капли? – Ну, вы оптимист!

Они засмеялись, в это время открылась дверь, появилась медсестра, а за ней Наташа с Катюшей.

Виктор, увидев их, вскочил, сел на кровати, восклицая радостно:

– Наташенька! Катюша!

Катюша, опередив мать, первой бросилась к отцу. Он подхватил ее правой рукой, отставляя левую в сторону, прижал к себе. Потом обнял подошедшую со слезами на глазах Наташу. Лейтенант деликатно поднялся с кровати и вышел из палаты вместе с медсестрой.

– Больно тебе? – коснулась Наташа его забинтованной руки.

– Ничего. Заживает… Помнишь, как я дома молотком себе по пальцу трахнул и в обморок упал, а тут даже сознание ни разу не терял.

– Давно ранило?

– Три недели назад… Ещё немного и в отпуск приеду. Рука вон, смотри, совсем почти зажила…

Он начал поднимать руку вверх-вниз и сгибать в локте. Видимо, из-за того, что слишком резко согнул руку, его пронзила боль, он поморщился.

– Не больно, а морщишься.

– С ноги снимут гипс и домой! – Он поцеловал Катюшу в голову. – Спасибо тебе за подарок, я его всегда с собой ношу.

Виктор вынул из книги, лежавшей на подоконнике, сложенный вдвое лист и развернул, показал рисунок, на котором Катюша нарисовала дом, троих людей рядом. Мужчина и женщина держат за руки стоявшую между ними девочку. Под ногами – собака и кошка.

– Ты прислала мне, чтоб я не забывал наш дом, да?

Катюша кивнула. Виктор указывал пальцем на рисунке на людей и спрашивал:

– Это я, это – мама, а это – ты? Да? А рядом Пушок, Дашка, да?

Девочка кивала.

Весь день провели с Виктором Наташа с Катюшей, а вечером уехали домой с тамбовским поездом.

– Хорошие у тебя жена и дочка, – сказал Виктору после ужина лейтенант Серафимов, когда они вернулись из столовой в палату. – Береги их, а я вот… свою не уберег.

– Умерла? – со скорбью спросил Виктор.

– Разошлись… – вздохнул лейтенант, ложась на постель. – Себя во всем виню. Любовь у нас была страстная, взаимная. Жена хорошая, скромная, домашняя. Любила меня… Может, любила бы поменьше, поразгульней была и не разошлись бы.

– И что же вам помешало? – спросил Виктор. – Загулял? Ревность?

– Не-ет, – протянул лейтенант. – Кроме нее, мне никого не надо было. На других я не заглядывался…

– Зато на тебя, должно быть, заглядывались: высок, строен, на молодого Штирлица похож, офицер. Мечта любой девчонки.

– Может и заглядывались. Не замечал я этого. Не нужно мне было.

– Что же тогда? Не пойму я… Она любила, ты любил…

– Дурость, молодость, – снова вздохнул лейтенант. – Сейчас бы я так не поступил…

Виктор не стал больше расспрашивать, неудобно, может, какая-то семейная тайна. Если надо, сам расскажет.

И лейтенант, помолчав, видимо вспоминая то, что было у них с женой и начал рассказывать, заметив, что Виктор сидит на своей кровати, вытянув на середину палаты ногу в гипсе, не тянется к книге, ждет.

– Я говорю, домашняя она была у меня… чересчур. Хотела, чтоб я всегда рядом был, кинул друзей. Я не готов был к этому: жена женой, друзья друзьями. А с друзьями как? Какое общение без пива, а когда и без водочки? Напиваться я никогда не напивался, но она терпеть не могла даже малейшего запаха алкоголя. Из-за этого ссорились… Иногда стали ругаться по-черному. Она однажды в сердцах выкрикнула: тебе друзья дороже! Мне нет бы промолчать, а я возьми и ляпни в ответ со зла, заведен был: «Да, для меня друзья дороже!» Она выкрикнула: «Тогда что ты тут делаешь! Живи с друзьями!» В дальнейшем она мне при каждой ссоре мои слова припоминала… Я вообще-то несдержанный, горячий, бабами воспитанный. Отец ушел из семьи, когда я ещё маленький был. Вот бабушка с матерью и воспитали меня по-женски… Больно мне было после каждой ссоры с женой, очень больно! Любовь к жене не уходила, несмотря на ссоры. Правда, она у меня была отходчивая. Поругаемся, а наутро уже чюлюкаем. Не было такого, чтоб хоть полдня не разговаривали. Обида на нее после ссоры у меня не сразу проходила, но при взгляде на нее нежность к ней вытесняла обиду. Потом, заметил я, обида моя становилась всё жгучей, злее, стала приходить мысль развестись. Что мне всю жизнь, что ли, так мучится! Я стал замечать, что вспышки ее на меня были периодическими, раз в три месяца. Поругаемся, пообзываем в горячке друг друга разными словами, а потом она милая, ласковая, нежная, даже ни запашок перегара, ни мои задержки с друзьями ее не смущают, а через три месяца, замечаю, она становится все раздражительней и раздражительней, то это ей не так, то то, и вдруг из-за какой-нибудь мелочи, из-за пустяка она такой скандал устроит, чуть ли не двери с петель слетают. Один мой друг говорил, что он никогда не скандалит с женой. Как только она заведется, он пальто под мышку и на улицу. Погуляет вокруг дома часик-другой, возвращается, жена уже откипела, смирная. А я молчать не мог, говорю, бабами воспитанный. Жена мне слово, а я ей два. И так слово за слово и поехало… Во время таких ссор я стал чувствовать к ней отвращение до ненависти, хотелось так ей врезать, еле сдерживался. И она, вижу, чувствует ко мне то же самое отвращение. Точнее, вижу, сначала у нее ненависть ко мне появляется, а потом уж у меня к ней. Сколько ни вспоминаю, ни разу я первый не начинал ссору. Всегда у меня к ней бывала неизменная нежность, а через час-два, если она начнет скандал, эта нежность куда-то исчезает, меняется на ненависть, отвращение. И повторяется это, говорю, каждые три месяца.

– Это сон любви называется или, по-другому, усталость от любви, – произнес Виктор.

– Сон любви, говоришь, – повторил лейтенант Серафимов. – Ловко!

– Ну да, я читал, что отвращение, которое мы испытываем к тому, от кого были без ума, означает не потерю любви, а всего лишь усталость от нее. Любовь находится под двойным контролем – ума и сердца. И они попеременно берут верх над нами, заставляя мучиться. Пока мы без ума, мы во власти чувства, когда мы не испытываем никаких других чувств, кроме ненависти, мы в плену ума.

– Выходит, ум способен только на ненависть, не верю я в это… – задумчиво произнес лейтенант. – Обидно за ум!

– Речь идет только о любви, об отношении ума с любовью. Радость в любви – когда мы на полюсе чувства, страдание – когда маятник ритма настроения качнется в сторону ума. Ненавидеть в любви естественно. Ум ничего другого и не умеет, как ненавидеть. Он только и способен, что презирать мир и жизнь. Это ум толкает нас с холодной расчетливой трезвостью на войны и самопогибель. Ему ли не справиться с каким-то там чувством!

– Выходит все войны от ума? А сколько войн из-за баб было, возьми ту же Троянскую войну…

– Из-за баб были войны, а из-за любви – никогда. Из-за чего Троянская война началась? Парис увидел красавицу Елену, жену Менелая, воспылал к ней не любовью, а похотью: хочу эту бабу! Ум подсказал ему, что надо ее просто выкрасть. Он и выкрал для потехи, а не любви. Любви там никакой не было. После того как греки сожгли Трою, Елена спокойно вернулась к любимому мужу и прожила с ним долгую жизнь.

– Разве Елена вернулась к Менелаю? – удивился лейтенант. – Что-то у Гомера я об этом не читал.

– Гомер описывает всего пятьдесят дней войны, а она длилась десять лет… Мы отвлеклись от любви и ненависти. Жизнь – это маятник. Если любишь, то помни, что рано или поздно наступит усталость от любви, придет сон любви, маятник качнется к ненависти. Все трагедии в любви от того, что люди, у которых они случились, поспешили, не дождались, разуверились в возможности возврата к своим прежним чувствам. Любовь начинается в нетерпении, а повториться может лишь в терпеливости.

– Вот-вот, тут, наверно, ты прав… – поддержал лейтенант. – Мысль развестись после каждой ссоры всё крепла, и однажды, ослепленный ненавистью, я не вытерпел, подхватил чемодан и ушел в общежитие. Выбросил симку, купил другую с новым номером телефона, чтоб она не могла мне звонить. Считал, что отрезал навсегда. А буквально через неделю нашу часть перебросили из Иркутска в Ростов, а потом война. Боюсь, что Надюша моя и не знает, что я участвую в ней. А я как вспомню о ней, так… Да что говорить, горько, тяжко, глупо. Некого винить, сам виноват… Нетерпелив был…

– Так ты напиши ей, позвони!

– Что я ей скажу? Она у меня гордая. Может, уже и замуж вышла, а тут я возникну со своей любовью. Зачем напрасно будоражить человека?

– Давай я позвоню, – предложил Виктор, – как бы узнать твой номер телефона. И выясним, замужем она или нет. Выкинула тебя из головы или помнит?

– Неудобно как-то…

– Чего неудобного? Палкой нас никто не ударит, и она не узнает, что я от тебя звоню.

Лейтенант Серафимов поколебался, потом решился, махнул рукой:

– Звони!

И написал на листке номер телефона жены и ее имя и отчество – Надежда Николаевна!

Виктор поставил телефон на громкую связь и набрал номер.

– Надежда Николаевна, здравствуйте! – заговорил он. – Меня зовут Виктор. Дайте мне, пожалуйста, телефон вашего мужа Сергея.

– Зачем он вам? – не очень приветливо спросила Надежда Николаевна.

– Понимаете, мы с Сергеем дружили, воевали на Украине…

– Сергей на Украине? – перебив, воскликнула Надежда Николаевна. – Я так и знала!

– Ну да… Он же офицер… Понимаете, меня ранило, а все вещи мои вместе с телефоном затерялись, и я не помню его номер телефона. Дайте мне его, пожалуйста…

– Вот почему его телефон заблокирован… – протянула с виноватой горечью Надежда Николаевна. – Он воюет… На фронт звонить нельзя! Я уже год не могу до него дозвониться. Тысячу раз звонила… Только вчера звонила. Нет ответа…

Лейтенант виновато слушал голос своей жены.

– Надежда Николаевна, он столько раз вспоминал вас, – продолжал разговор Виктор. – Говорил, что любит вас безмерно…

– Что же он, адрес, что ли, свой забыл? Не мог написать хоть записочку! Да я бы к нему хоть на край света полетела. Медсестрой устроилась, чтоб рядом быть.

Лейтенант не выдержал, вскочил с влажными глазами, вырвал телефон из руки Виктора и воскликнул:

– Надюша, любимая, я здесь! Меня разрывает от нежности от твоего голоса…

Виктор поспешно, с улыбкой, вышел из палаты. Он не слышал, как и о чем дальше разговаривал лейтенант с женой. Вернулся в палату через полчаса. Удовлетворенный лейтенант лежал на кровати, прижимая к груди телефон Виктора, как некое сокровище. Увидел Виктора, протянул ему телефон и сказал только:

– Завтра прилетит!

И Надежда Николаевна действительно прилетела, а через два дня лейтенанта выписали.

Виктор приехал в отпуск домой в сентябре, выкопали, высушили и сгрузили в погреб картошку. Сентябрь был теплый. Листья на деревьях местами пожелтели, но ещё крепко держались на ветках. Сад посветлел. Яблоки остались только на одной яблоне, зимней. С красной кожурой, сочные, откусишь – полупрозрачная мякоть брызнет соком. А с пахучей антоновки собрали семь ведер. Пять оставили на мочку. Мочили всегда в дубовой бочке. До весны хватало. Одно ведро отнесли к куму Сергею Степановичу. У него антоновки не было, а яблоки из другого ведра парили в печке. Вкуснота! Особенно Катюше нравились печеные яблоки.

Сегодня Виктор с утра копал лопатой землю, где росла картошка. Земля после уборки была вся изрыта ямками из-под убранных кустов картофеля. Земля праховая, легкая. Копать одно удовольствие. Виктор торопился, как бы дожди не пошли, тогда копать будет труднее. Копая усердно, он не сразу заметил, как к нему по меже, улыбаясь, подошел Николай. На груди у него была медаль «За отвагу». Виктор услышал шаги, когда тот уже был рядом с ним, поднял голову и радостно воскликнул.

– О-о-о! Кого я вижу!

Он воткнул в землю лопату и, раскинув руки, обнял друга.

– Ты уже, смотрю, даже не хромаешь, копаешь себе вовсю! – оживленно сказал Николай.

– Отхромал! Тренирую ногу. Земля мягкая, картошку только выкопали… Когда приехал?

– Сегодня ночью.

– Ты вовремя появился, Наташа как раз обед готовит…

– Пашка уже уехал?

Они направились по меже к дому.

– Два дня назад.

– Ах, жаль, не успел повидаться с ним.

Когда проходили мимо катуха, где был выросший за лето поросенок, тот, услышав их голоса, негромко захрюкал, и Виктор сказал:

– Завтра буду резать поросенка, поможешь?

– Сам? Без Сергея Степановича? – спросил Николай.

Сергей Степанович каждый год резал у них поросенка.

– Он тоже будет, но я хочу попробовать сам. Думаю, рука теперь не дрогнет.

Пришли в дом, когда Наташа собиралась уже посылать за Виктором Катюшу, обед готов. И мать, и Наташа обрадовались Николаю, усадили за стол, стали угощать, расспрашивать о службе, о госпитале.

– Куда тебя ранило? – спросила Наташа.

– В бок, осколком. Это уже в Авдеевке было. Мне повезло… Осколок попал прямо в рожок автомата в подсумке на боку. Пробил его насквозь, и в бок, на излете… Рядом мина взорвалась… Броник весь осколками посекло.

– А убивать тебе приходилось?

Николай усмехнулся:

– А за что же нас с Виктором наградили?

– Я у Вити спрашиваю, что он чувствовал, когда убивал фашистов? Он говорит – ничего! А ты что-нибудь чувствовал?

– Конечно, чувствовал… Отдачу прикладом в плечо при выстреле.

– И всё?

– Удовлетворение, что попал в цель… И всё вроде…

– Отпуск у тебя тоже тридцать дней?

– Ну да!

– А у Вити кончается… Ещё три дня… Так расставаться не хочется.

– Что поделаешь… Такова наша солдатская доля – Родину защищать.

Они поели борщ, Наташа встала и начала собирать со стола пустые тарелки, а мать достала из шкафа кофейные чашки и расставляла на столе.

Николай со смущенной улыбкой сказал Виктору:

– Ты знаешь, Витёк, я жениться вздумал.

– Да ну! В госпитале медсестру охмурил?

Николай засмеялся:

– Не-ет! Помнишь письмо из Мучкапа пришло, учительница прислала. Я ей ответил. Она мне.

– Так ты же ее ни разу не видел!

– Видел. Мы в смартфоне по видеосвязи постоянно разговаривали.

– Так вот ты с кем при каждой свободной минутке часами болтал. А я думал, зачем ты смартфон купил. Кнопочного тебе мало было.

– Завтра воскресенье, она не работает, поеду к ней!

– А как же поросенок?

– Я думаю, ты с Сергеем Степановичем и без меня справишься. А вот и он… Легок на помине.

Мимо окна к входной двери промелькнул Сергей Степанович. Стукнула дверь, и тот вошел в комнату.

– Здорово, бойцы! Я в окно гляжу, Витёк с Колюшкой идут. У Колюшки тоже медаль на груди. Дай-ка, думаю, зайду, поговорю, узнаю из первых рук, чо там на фронте деется.

Мария Дмитриевна принесла из шкафа ещё одну чашку и сказала Сергею Степановичу.

– Садись, кум! Садись с нами!

– Дак я уже пообедал.

– Дома пообедал, у нас кофе попьешь… Садись, садись.

Она поставила чашку на стол перед садившимся на стул соседом, а Виктор налил ему кофе.

– Как там дела на фронте? – спросил Сергей Степанович.

– Воюем! – ответил Николай.

– Это я вижу. По телевизору рассказывают… А что так медленно? Авдеевку вон второй год взять не можете. Донецк бомбят и бомбят. Мирных людей убивают.

– В городе каждый дом – крепость, – сказал Николай. – Все подходы к нему простреливаются, всё заминировано. В небе беспилотников туча. Каждое движение видят, чуть шевельнешься, тут же по тебе огонь.

– А наши РЭбы? Они не справляются с ними?

– Они не могут всё время действовать. За ними охота большая. Поработают и скрываются.

– Коль так, вы бы не лезли в дома. Нельзя ли, что ли, обойти город, окружить, как в Сталинграде было. Посидят недельку с голоду, сами сдадутся.

– В Сталинграде вокруг голые степи, можно было навалиться, прорвать фронт и окружить город.

– А вам что мешает навалиться, прорвать фронт и окружить? Умения у генералов не хватает двигать дивизиями?

– Если было бы всё так просто, дядя Сергей, давно навалились бы.

– А чего же тогда?

– Времена изменились… Чтобы навалиться, надо собрать в одном месте много танков, войск. Танк – не граната, в карман не спрячешь. А с неба всё видно, не только с беспилотников, но и из космоса. Хоть танковую дивизию пускай в одном месте, всех мигом перещелкают.

– Это чем же?

– За тридцать километров танк могут достать не только высокоточные «Топоры» и всякие «Цезари» с «Паладинами», но и советские установки «Град», а с расстояния в десять километров могут накрыть и «Рапиры».

– Да-а, нелегко вам…

– К тому же, дядя Сергей, Донбасс не Сталинград, тут степей нет. За городом сразу дачные поселки, за ними тут же деревни, другие города. Начнешь охватывать деревню, а по тебе лупят с трех сторон.

– Долго нам воевать придется.

– Посмотрим! Это я со своей кочки рассуждаю… Генералы у нас не дураки. Придумают что-то.

Николай в камуфляжной форме с медалью на груди сидел в автобусе с букетом цветов на коленях. На него обращали внимания. Он был один в автобусе в военной форме. Он чувствовал себя несколько неудобно, мол, боец с цветами, ждал с нетерпеньем, когда автобус въедет в Мучкап. Беспокоила мысль: а вдруг Анна Васильевна не явится на встречу по какой-либо причине или опоздает, и он будет торчать на остановке с букетом. Когда автобус стал приближаться к станции, ему захотелось встать с сиденья, впериться в окно, высматривая, тут ли девушка, но он постеснялся, что на него обратят внимание, сидел, с напряжением глядя в окно. На сердце отлегло. Он заулыбался, увидев, как Анна Васильевна, про себя он звал ее Анютик, стоит на остановке и с волнением вглядывается в окна подходившего автобуса. Он поднял с колен, показал ей в окно букет, и она сразу расцвела, заулыбалась, а Николай задохнулся от нежности к ней.

Николай одним из первых спрыгнул с подножки автобуса на землю и направился к девушке, смущенно улыбаясь. Ему хотелось рвануться к ней, подхватить ее на руки, но он сдерживал себя, не зная, как она отнесется к этому. Перед ним была не Анна Васильевна, а Анютик, юная девушка небольшого росточка. Разглядывая ее по видеосвязи, Николай представлял ее выше ростом, плотнее. Была она очень похожа на Наташу, это он отметил сразу, как только впервые увидел ее лицо в смартфоне, такая же круглолицая, глазастая, скуластенькая. Только глаза у Наташи были серые, а у Анютика карие с темной зеленцой. Подошел к ней Николай с замиранием сердца, протянул букет, не зная, что говорить, все слова, которые он намеревался сказать ей, вдруг пропали, произнес ненужные слова.

– Я тебя сразу узнал… Здравствуй!

– Я тебя ещё в автобусе увидела, – ответила она смущенно.

– Пойдем в какое-нибудь кафе, посидим, поговорим, посмотрим друг на друга, – предложил он.

Шли мимо недавно построенных из желтого кирпича многоэтажек, разговаривали, а Николай инстинктивно высматривал подъезды, подворотни, куда можно было бы мигом спрятаться при неожиданном обстреле. Поймав себя на этом, он засмеялся, признался:

– Никак не могу привыкнуть к тишине. Идем, а я посматриваю, ищу, куда бы нам прятаться от обстрела.

В кафе Николай помог ей снять куртку, повесил на вешалку, у стола отодвинул стул для нее. Девушка смущалась, никто никогда за ней так не ухаживал. Усадив Анютика, сам сел и спросил:

– Что тебе заказать?

Они ещё, разговаривая по видеосвязи, давно перешли на ты.

– Я позавтракала… просто кофе…

Николай видел, что девушка смущена, робка, боится поднять на него глаза, посмотреть пристально. Взглянет на него, улыбнется краешками губ, и застенчиво потупится. Он почувствовал, что понравился девушке, и осмелел, стал вести себя уверенней.

– А если вина чуть-чуть? – предложил он.

– Нет-нет, что ты! Только кофе, а потом, может быть, мороженое…

– Хорошо, – согласился он. – У нас там совсем пить нельзя. Полгода к вину не прикасался… И не тянет теперь.

Об этом он уже говорил ей по телефону, но решил напомнить.

– А я до восемнадцати лет вообще не знала вкуса вина. Только в прошлом году шампанское попробовала. Кислое, колючее, не понравилось… И голова кружится, а я не люблю, когда голова кружится.

– Тебе только девятнадцать лет, и ты уже учительница? – удивился Николай.

– Нет, мне двадцать. Я педагогический колледж окончила. В следующем году хочу в Тамбовский университет поступать, на географический.

– На географический факультет? – переспросил Николай. – Почему?

– Мне география нравится. Буду детей учить географии.

– Мне тоже в школе география нравилась. У нас учительница хитрая была. Подойдет к большой карте, у нас карта на всю стену была, спросит: покажи, где остров Сахалин, а сама смотрит вверх, туда, где Кольский полуостров. Все начинают искать остров Сахалин в Баренцевом море. Витёк, мой друг, он сообразительный, сразу ее раскусил, сказал мне, не обращай внимания, куда она смотрит, ищи в другом месте. Карту я сам хорошо знал. Тут меня не проведешь…

– Ты любишь путешествовать?

– В детстве мечтал попутешествовать. В Африке побывать, в Греции, но как-то не пришлось. В Питере бывал, купался в Балтийском море… Холодное! Ветер был, волны, не поплаваешь. Не понравилось. Одному путешествовать неинтересно. А друг у меня семейный, домашний, жена у него, маленький ребенок.

– Я тоже мечтала об Африке, хотелось на пирамиды посмотреть, на Сфинкса.

– Вот здорово! Может, вместе слетаем, а? – загорелся Николай. – Деньги у меня есть. В Египет визы не нужны.

– Может быть… Потом… – засмущалась девушка.

– Я тебя про себя зову Анютик. Можно тебя так называть?

– Меня так мама в детстве звала.

– Вот и ладно… Анютик, Анюточка…

Николай легонько коснулся ее руки, лежавшей на столе, почувствовал ее смуглую бархатистую кожу, чуть заметное дрожание, и нежность заполнила его. Он откровенно любовался Анютиком, а она не смотрела на него, трепетно опустив глаза вниз, но руку свою не убрала из-под его руки.

Им принесли кофе. Они стали пить, отхлебывая по маленькому глоточку. Заговорили о Египте, там теперь хорошо, не слишком жарко, вода теплая. Самое время туда лететь. Николай говорил, что теперь у него появилась мечта, побывать там вместе с ней, побывать в пирамиде, съездить в Луксор, покупаться в море в Хургаде. И ещё ему хочется побывать в Марокко, тянет его почему-то туда.

Разговаривали так до обеда. И Николай предложил ей хорошенько пообедать. Анютик согласилась. Она оттаивала, всё чаще поглядывала на него, всё чаще улыбалась, а потом стала смеяться над его шутками, расцвела ещё ярче. Николай откровенно любовался ею и говорил, говорил. Его прорвало, он говорил, а она смеялась. Он вдруг непроизвольно высказал, как хорошо им будет вместе. Она засмеялась, не сразу поняла подлинный смысл его слов, потом до нее дошло, и она смутилась. А он снова взял ее руку в свою, и уже не сдерживая своих чувств, заговорил:

– Анютик, я давно тебя люблю! Только тобой я жил последние два месяца, это ты спасала меня в боях на передке. Выходи за меня замуж. Я буду любить тебя всю жизнь!

Она молчала, не смотрела на него, но руку не убрала. Он почувствовал, как рука ее трепещет в его руке.

– Может быть… потом… – прошептала она.

– Зачем потом, когда можно сейчас? Что нам мешает? Я люблю тебя, – повторил он. – Нам будет здорово вместе, вот увидишь. Весь мир посмотрим.

Анютик вздохнула, подняла на него глаза, улыбнулась и вдруг сжала его руку своей и заговорила:

– Я тоже о тебе много думала… Я не ошиблась… Ты хороший… – и снова вздохнула: – Только мама с папой не одобрят. Скажут – выучись сначала.

– Учиться и замужем можно, – убежденно сказал Николай. – Может быть, мы вместе в универ поступим.

– Вместе? – радостно взглянула на него девушка.

– Вместе учиться легче, помогать друг другу будем.

К вечеру Анютик повела Николая домой знакомить с родителями, которые жили в частном доме, неподалеку от центра. Отец, Василий Михайлович, работал машинистом на железной дороге, водил поезда. Но не дальнего следования, работал здесь, в Мучкапе, на местном тепловозе, сортировал вагоны, а мать, Татьяна Андреевна, была, как и дочь, учительницей. Родители знали, что дочь почти каждый день чуть ли не часами разговаривает по видеосвязи с бойцом СВО, который родом из Уварова, видели его в смартфоне, знали, что она сегодня ушла на свидание с ним, но то, что она приведет его домой, они не ожидали.

Дома была одна Татьяна Андреевна, такая же, как дочь, маленькая, стройная, но уже начинающая седеть женщина с тонкими морщинками по углам глаз.

– А папа где? – спросила Анютик, когда познакомила мать с Николаем.

– К соседу пошел, сейчас вернется!

Николай матери понравился: высокий, крепкий, улыбчивый, должно быть веселый и добрый, смотрит доброжелательно и уверенно.

– Мам, я замуж выхожу! – ошарашила Анютик мать.

– Вот так… сразу! – воскликнула Татьяна Андреевна – Пришел, увидел, победил, – взглянула она на будущего зятя и обратилась к дочери. – А учиться? Или по поговорке, не хочу учиться, а хочу жениться.

– Мы вместе учиться будем. Поступим в следующем году. Коля тоже на географический хочет. Он, как и я, географию любит.

– Вот как, а война?

– У меня контракт весной заканчивается, – пояснил Николай. – Меня без экзаменов примут, а Анютик подготовится… Даже если не пройдет по конкурсу, поступит за наш счет. Деньги я заработал…

– Анютик, значит, на всё готова, – усмехнулась мать, смиряясь с тем, что дочь так неожиданно выходит замуж. – Всё уже продумали, и когда успели? Женихи мягко стелют, но жестко спать!

Василий Михайлович, когда вернулся и узнал, что дочь скоропалительно выходит замуж, категорически заявил: нет! Рано!

Татьяна Андреевна попросила его выйти в спальню, поговорить. Он пошел с неохотой, пробурчав:

– Не уговоришь!

Николай с Анютиком сидели рядышком на диване, рука в руке. Ждали решения родителей. Анютик волновалась до дрожи во всем теле. Он сжимал ее руку, шептал:

– Не волнуйся, всё будет хорошо.

– Ты не знаешь его, он упертый… Не хочется ссориться, – вздохнула она.

Отец вышел из спальни первым, вышел хмурым, взглянул на Николая с Анютиком и вдруг усмехнулся:

– Голубки!

Николай в ответ засмеялся. Василий Михайлович улыбнулся:

– Черт с вами! – и обратился к жене. – Накрывай, мать, на стол. Дочь пропивать будем!

Татьяна Андреевна сразу засуетилась, направилась на кухню. Анютик поднялась с дивана, пошла к матери помогать, на ходу заявив отцу.

– Коля совсем не пьет!

– Правда, что ли? – с удивлением взглянул Василий Михайлович на Николая.

– Там пить совсем нельзя.

– А тут-то можно.

– Простите, я от счастья хмельной.

– Слышь, мать, – крикнул Василий Михайлович жене. – Зять непьющий. Придется нам с тобой вдвоем дочь пропивать. Коньяк не ставь, вином обойдемся.

Родителям хотелось, чтоб свадьба состоялась после того, как Николай вернется с войны, но жених с невестой не хотели ждать, настаивали, чтоб свадьба была немедленно, через неделю, мол, есть закон, что контрактников загс регистрирует в день обращения. А родителям не хотелось проводить свадьбу единственной дочери наспех. За неделю невозможно подготовиться. Договорились сыграть свадьбу через две недели в том самом кафе, где они просидели полдня за бесконечными разговорами.

Пока обсуждали будущую свадьбу, последний автобус в Уварово ушел, и Николая оставили ночевать у невесты. Василий Михайлович, захмелевший немного за столом, извинился перед Николаем, когда они на минутку остались вдвоем:

– Извини, хоть и договорились мы со свадьбой, а с невестой я оставить тебя на ночь не смогу. Она ещё мужика не знает, потерпите две недельки. Ляжешь спать один в ее комнате, а она с нами на диване поспит.

Через день Анютик с матерью отправились в Москву за нарядом для невесты. Николай увидел свою будущую жену в свадебном платье, только когда приехал на такси везти ее в загс. Увидел и ахнул:

– Хороша!

Он любовался ею, думал: «Нет! Она намного лучше Наташи, очаровательней, изящней, милее!»

Знакомил невесту на свадьбе с Наташей, которая тоже приехала в Мучкап, невольно сравнивал их и видел, что Анютик как-то воздушней, изысканней Наташи, и сердце его наполнялось гордостью за свою будущую жену.

Когда объявили танец жениха и невесты, он с достоинством, горделиво вывел Анютика на середину танцплощадки. Они заранее обсудили, что будут танцевать вальс. Чего-чего, а танцевать Николай умел. Ловко, с легким изяществом вел, кружил он невесту под звуки вальса.

– Ух, как артисты! – донесся до них восхищенный возглас мужчины.

Гости, среди которых была Наташа, с улыбками стояли полукругом и любовались ими. Танец закончился. Жених с невестой пошли за стол под аплодисменты гостей. До них доносились восхищенные голоса.

– Как невеста хороша!

– Платье у нее шикарное, наверно, из Москвы привезла.

Жених с невестой сели на свои места во главе длинного стола. Возбужденный и жизнерадостный Николай сказал невесте.

– Действительно, платье у тебя прелесть! Никогда лучше не видел, даже в кино.

– Я читала, что из свадебного платья получаются чудесные маскировочные сети, – ответила Анна Васильевна.

– Я тоже слышал.

– Ты уедешь, и я сдам платье на маскировочную сеть. Пусть режут на лоскуты.

– Не жалко?

– Жизнь дороже… Может быть, такая сеть спасет и твою жизнь! Непременно сдам!

Первым, кого увидел Виктор, входя в казарму после отпуска, был Хрунов. Виктор бросился к нему, как к родному отцу после долгой разлуки. Они обнялись.

– Рад тебя видеть, товарищ сержант!

– Лейтенант, теперь я лейтенант, – улыбался Хрунов. – Выздоровел? Поедем вместе Авдеевку брать.

– Поздравляю, товарищ лейтенант! – Виктор сжал руку Хрунова. – Капитан Резцов сомневался, что тебе дадут звание офицера без образования.

– Отстоял… Теперь он уже не капитан, а майор, назначен начальником штаба батальона.

– Во как! Здорово! Кто же у нас теперь ротный?

– Нового прислали, познакомишься… Принимай своё отделение…

Из-под кровати вышла рыжая молодая кошка с белой мордочкой, очень похожая на Дашку. Взглянув на нее, Виктор с удивлением воскликнул:

– И тут Дашка! Кс-кс-с, – позвал он кошку.

Она спокойно подошла к нему, обнюхала его протянутую руку. Виктор взял ее на руки, стал гладить, приговаривая:

– Дашка, Дашулька!

– Это мужик, – поправил его Хрунов. – Рэмбо!

– Рэмбо? Почему Рэмбо?

– Его Рэмбо слепым котенком принес и выкормил.

– Какой Рэмбо?

– Ты что, забыл? – удивился Хрунов. – Наш Рэмбо…

– Так его же у меня на глазах миной разорвало! Он пленного выносил, который меня спас.

– Не погиб он тогда. Просто оглушило да ноги осколками посекло. Он даже от госпиталя отказался. Все осколки принял на себя пленный. Он был голый по пояс. Погиб сразу.

– Где Рэмбо? Я хочу его обнять!

– Вернется, обнимешь! Кстати, он в твоем взводе, на месте Мучкапа, уже месяц снова в штурмах. Лихой боец!

– Где он сейчас?

– В госпитале. Оттрехсотился в ногу, кость не задета. Сегодня звонил, говорит: ждите, на днях буду!

Через неделю взвод лейтенанта Хрунова отправили в Авдеевку на «Урале». Шел он, петляя между завалами, по улице с полуразрушенными домами. От некоторых остались одни стены. Машина остановилась возле подъезда пятиэтажного дома со всеми выбитыми стеклами. Хрунов выскочил из кабины и крикнул в кузов:

– Выгружаться! Мигом, мигом! В подвал!

Бойцы выпрыгивали из машины, бегом скрывались в подъезде и спускались в подвал, который оборудован под казарму. Стояли двухъярусные кровати. На полках упаковки сухпайков, банки тушенки.

– Здесь переночуете, а завтра в бой, – произнес Хрунов. – Располагайтесь, обедайте, а я в штаб.

Майор Резцов, взяв с собой трубу разведчика, сам повел его на передовую, в такой же пятиэтажный дом с выбитыми стеклами, занятый только что нашими бойцами. Они, хрустя по осколкам стекла на лестнице, бегом поднялись на четвертый этаж. Дом простреливался снайперами. От пятого этажа почти ничего не осталось. Они вдоль стены прокрались к окну с выбитой рамой, легли на пол прямо на осколки стекла. Майор Резцов раздвинул трубу разведчика, высунул конец в проем окна и стал рассматривать пятиэтажный дом, который необходимо было взять взводу Хрунова. Выбитые окна дома были завешаны мешковиной, обрывками ткани и целлофана, завалены баррикадами из мебели.

Резцов передал трубу Хрунову, тот начал осматривать дом.

– Выявить огневую точку невозможно даже при наблюдении в тепляк или ночник, – тихо произнес майор Резцов. – Огневые позиции могут быть и наверху, и в середине здания, и в подвальных цокольных помещениях.

– Да-а, – протянул с горечью Хрунов. – Дом – крепость. Подойти к нему без потерь невозможно.

– Перед ним бетонный столб лежит. Можно до него добежать, залечь. А чуть дальше обломки от дома. К ним перебежать можно.

– Снарядная тень там есть, – подтвердил Хрунов, – но сверху гранатами забросают.

– Тогда только одно: подгонять БМП задом к подъезду и выгружаться сразу в подъезд.

– БМП уничтожат.

– Придется чем-то жертвовать, – сказал Резцов. – Два эти дома – кость в горле.

– И внутри теперь всё подготовлено для встречи с нами: проходов наделано из подъезда в подъезд, из квартиры в квартиру и всё замаскировано шкафами, заминировано. В любой момент могут окружить, ударить в спину.

– Что делать? Надо будет проверять каждую квартиру, каждый шкаф.

– Ох, – вздохнул Хрунов, – потери будут большие! Горько!

Вечером в комнате подвала, оборудованного под штаб батальона, у стола склонились над картой три офицера: командир батальона подполковник Доровских, начальник штаба майор Резцов и новый ротный капитан Гуськов, низенький, коренастый, белокурый.

– Чтобы взять эти два дома, можно высадить в подъезд с БМП группу, – говорил подполковник Доровских, указывая на дома на карте. – Мы это уже не раз делали.

– Здесь сложнее, – сказал майор Резцов. – Перед подъездами всё простреливается из других домов. Можем, потерять и БМП, и людей ещё до высадки. Да и внутри оба дома настоящие крепости.

– Это так. Но брать надо. Эти два дома не дадут нам двигаться дальше.

– А если попробовать так, – предложил Резцов, – забросить на броне штурма в лесополосу. Видите, она идет за домами. Это создаст угрозу окружения домов и всего участка и затруднит нацикам ротацию и переброс БК и подкреплений.

– Перед лесополосой открытое пространство, видите, – указал ротный Гуськов на карте. – А в лесополосе – опорник. Нас посекут с трех сторон. Да и деревья в лесополосе уже оголились, всё просматривается с беспилотников.

– А мы сделаем так, – сказал подполковник Доровских. – Из-за нашего дома, вот сюда, выкатывается танк на прямую наводку и отстреливает БК по крайней пятиэтажке, заставит нациков прятаться, разбегаться с огневых позиций или хотя бы на время прекратить обстрел. В это время три БМП с десантом внутри и на броне закидывают штурма в лесополосу и отскакивают назад под прикрытием огня танка.

– Авантюра! Опорник ждать нас молча не будет, – вздохнул капитан Гуськов.

– Без авантюры победить нельзя, – твердо сказал Доровских. – Мы наблюдали. В опорнике не больше отделения. Попросим арту и минометчиков поддержать нас. Будем руководить боем с беспилотников.

– Решено, – поддержал комбата Резцов. – Других вариантов не вижу. Либо брать в лоб, терять людей, либо попробовать обойти.

Командир батальона обратился к командиру роты капитану Гуськову.

– Действуйте, товарищ капитан. Удачи!

Рано утром на заре началась атака. По улице вдоль разбитых домов быстро пошли друг за другом три БМП. На броне – бойцы с автоматами в полной выкладке. На первой машине были Виктор со своим отделением. Лица бойцов напряжены.

Виктору вспомнилось, как на них шли пять БМП противника с бойцами на броне и как он расстреливал их из гранатомета, подумалось, что сейчас из опорника да и из домов, которые предстоит взять им, точно так кто-то целится из гранатомета, ожидая, когда БМП выскочат на открытое пространство. Ему захотелось умалиться, вжаться в броню БМП. «Отче наш, иже еси на небеси, – начал он читать про себя, но не закончил молитву, в голове завертелись слова. – Господи, пронеси! Господи, пронеси! Господи, пронеси!»

Пятиэтажку, которую нужно было брать, начали обстреливать наша артиллерия и минометы. Снаряды пробивали стены. Взрывы, пыль!

Над домом и лесополосой кружились два беспилотника.

Из-за угла дома выкатился танк, резко тормознул, качнулся и тут же выстрелил по дому.

В штабе в подвале за столиками вдоль стены перед двумя ноутбуками расположились операторы. За их спинами с рацией в руке стоял командир батальона Доровских, рядом с ним начальник штаба майор Резцов.

На одном экране ноутбука видно было, как танк стреляет по дому. Вдруг бок танка взорвался, в него попала противотанковая граната. Из танка сразу повалил дым. Доровских с горечью воскликнул:

– Подбили, сволочи!

На экране было видно, как из танка начали выбираться, выскакивать танкисты и скрываться за углом дома.

– Слава Богу, танкисты живы!

Майор Резцов возбужденно показал на экран второго ноутбука, где в лесополосе был виден опорный пункт с многочисленными огневыми точками и с солдатами с гранатометами.

– Смотрите! Не пройдут наши! Всех посекут. Вот тебе и отделение.

– Ночью подмога пришла, – с горечью вымолвил Доровских. – Учуяли слабое место.

Три БМП с бойцами выскочили на дорогу к лесополосе в открытое пространство, и тут же по ним начали бить гранатометами из домов и из лесополосы. Взрывы взметывались вокруг БМП.

– Сарыч! – крикнул в рацию комбат. – Разворачивайся! Уходи!

Виктор вместе с бойцами слетел с остановившегося на миг БМП на обочину, нырнул в сухую траву. Выставил автомат. БМП резко развернулась и помчалась назад. Два других БМП – следом.

На экране видно, как БМП, не доходя до лесополосы, разворачиваются и быстро идут назад, а комбат начал диктовать в рацию азимуты опорного пункта в лесополосе.

– Опорный пункт, волк – пятьсот семьдесят три, уничтожить всеми средствами.

Три БМП на экране быстро удалялись от лесопосадки.

Вдоль дороги лежали наши бойцы и отстреливались из автоматов. Виден первый разрыв снаряда в опорном пункте вэсэушников. Экран ноутбука задрожал и померк.

– Суки! Ослепили! Сбили «птичку», – воскликнул оператор.

– Подними ещё одну, – приказал комбат. – Надо посмотреть, что там арта делает.

Оператор мигом выскочил из комнаты.

На экране второго ноутбука застыл наш подбитый танк, возле которого и на его броне видны были разрывы гранат и снарядов. Противник добивал дымившийся танк.

Виктор лежал на обочине и короткими очередями стрелял в сторону опорника, вдыхая терпкий запах сухой травы. Вдруг в опорнике взлетела вверх земля, взрыв снаряда. За ним другой, третий. Над головой одна за другой резко и зловеще зашелестели мины, поднимая в опорнике столбы земли. Лесополосу затягивало пылью от взрывов. Оттуда перестали стрелять. Виктор вскочил и, пригнувшись, побежал к ближайшему дому, занятому нашими.

Вечером в штабе пили чай озабоченные неудачей командир батальона Доровских и начальник штаба Резцов. Вошел хмурый ротный капитан Гуськов. Угрюмый подполковник указал ему на стул, взял чайник, налил в стакан кипятку, бросил в него пакетик, пододвинул по столу к свободному стулу и буркнул:

– Садись, докладывай! Большие потери?

Резцов сел, взял в руку стакан с чаем.

– Слава Богу, двухсотых нет. Четверых затрехсотило. Двое остались в строю, двое в медчасти. Когда арта заработала, наши вышли без потерь.

– Танк потеряли, жалко! Больше в нашем батальоне танков нет.

– Завтра в подъезд высаживаемся? – спросил Гуськов.

– Отрезать, вынудить противника отступить все-таки более реалистично, чем высаживаться с брони прямо в подъезды, – ответил Резцов.

– Мы посовещались и решили попробовать ещё разок, – сказал Доровских. – Опорник с землей смешали…

– Ночью новых пришлют, – вздохнул Гуськов.

– Это так! Но мы с утра перед накатом снова обработаем артой опорник. Вместо танка на рубеж открытия огня выведем три БМП-двойки без десанта. Они открывают огонь по пятиэтажкам из пушек. Пока противник мешкается, три другие БМП-копейки забросят десант по первоначальному плану.

– Понято, – согласился Гуськов. – Только арта пусть работает, пока мы лесополосы не достигнем, чтоб опомниться не успели.

– Захватите с собой РПГ и побольше осколочных, – сказал комбат. – Огневые точки в домах из опорника заметнее, координируйте оттуда огонь арты.

Утром на заре снова три БМП с бойцами на броне стояли за домом. Ждали в напряжении сигнала к атаке. До них доносились частые разрывы снарядов.

Командир батальона из штаба скомандовал по рации:

– Сарыч, вперед!

На мониторе ноутбука видно было, как мотор первого БМП взревел, выпустил дым, и машина сорвалась с места. За ним вторая, третья. БМП выскочили на дорогу к лесопосадке и помчались к ней. Опорник был весь в пыли и дыму от разрывов снарядов, которые продолжали рваться. Первая БМП влетела в лесополосу. Доровских радостно воскликнул:

– Есть!

Возле третьей машины взметнулась земля, но БМП, не сбавляя хода, влетела в лесополосу.

Вдруг оператор второго ноутбука, где на мониторе было видно, как три БМП рядом с подбитым танком обстреливали дом, воскликнул:

– Двойку подбили!

На экране было видно, как одна из БМП начала дымить, показался огонь. Открылся люк водителя, появился шлем.

Доровских кричит в рацию:

– Уходите! Ребята у цели!

Водитель выбрался из БМП, спрыгнул на землю и бросился за дом, исчез с экрана.

БМП, на броне которого устроилось отделение Виктора, первой влетела в лесополосу и, с хрустом подминая кусты, остановилась. Виктор и бойцы тут же слетели с брони и бросились в кусты. Из второго БМП выскочил Хрунов, за ним – бойцы. Совсем неподалеку от них продолжали взрываться снаряды. От дома доносились частые выстрелы пушек БМП. Неожиданно умолкли взрывы снарядов в опорнике. Хрунов вскочил, негромко скомандовал:

– Вперед! Гранаты!

И бросился к опорнику, где сплошной стеной стояла пыль, постепенно рассеиваясь и смещаясь под ветерком в сторону лесополосы, откуда выскочил сержант Хрунов и сразу бросил гранату в опорник. В рассеивающейся пыли Виктор, бежавший за Хруновым, увидел двух убегающих по окопу нациков, выпустил им вслед очередь из автомата. Один упал, а бегущий впереди, скрылся за поворотом окопа.

Окопы, ходы, огневые точки – всё разворочено взрывами, всюду трупы. Разбросано оружие, боеприпасы.

Хрунов скомандовал:

– Занять огневые точки! Расчистить, укрепить!

Виктор остановился возле полузасыпанного взрывами входа в блиндаж, крикнул бежавшему следом Лучику.

– Осторожно, блиндаж! Там могут быть нацики.

Он остановился наверху над входом и крикнул в блиндаж.

– Вылазь! Жить хочешь, вылазь!

– Кинь туда гранату, – сказал Лучик.

Виктор снова крикнул:

– Бросаю гранату! Выходи!

Из щели заваленного входа в блиндаж появилась рука вэсэушника. Он начал выбираться из дыры. Виктор схватил его за шиворот и вытащил наверх, говоря:

– Не дрейфь! Жить будешь!

Следом из дыры появилась голова в каске с синей лентой. Лучик взял его на мушку и крикнул.

– Руки! Руки в гору!

Нацик поднял руки и, опираясь локтями в землю, выбрался наверх. За ним – третий.

– Есть там ещё? – спросил Виктор.

Третий пленный испуганно покачал головой.

Сдав пленных подбежавшим к ним бойцам, Виктор и Лучик начали лопатками расчищать вход в блиндаж.

– Смотри-ка, блиндаж бетонный. Простым снарядом не возьмешь, – заглянул внутрь Виктор.

– На годы обустраивались, сволочи, – сплюнул Лучик.

Бойцы расчищали лопатами опорник, поправляли разрушенные окопы, восстанавливали огневые точки.

Лейтенант Хрунов приказал двум бойцам, указывая на дорогу в ста метрах от опорника, которая пересекала лесополосу и вела к домам-крепостям:

– По этой дороге подвозят боеприпасы, пополнение, забирают трехсотых. Возьмите трубу с морковками, пулемет. Ни одна машина не должна пройти мимо вас!

Хрунов резво направился к другой огневой точке, которую спешно оборудовали Лучик с Виктором. Копали, пригнувшись, чтоб не попасть под пули снайперу. Отсюда из-за куста хорошо был виден дом. Лейтенант прилег на бруствер и начал рассматривать дом в бинокль, потом приказал Лучику.

– Принеси трубу и побольше кукурузы из блиндажа.

Лучик заторопился, пригибаясь, по окопу к блиндажу, а Хрунов передал бинокль Виктору.

– По-моему, на третьем этаже во втором окне справа пулемет, посмотри.

Виктор взял бинокль и прилег рядом с Хруновым.

Лучик бегом принес РПГ 7 и сумку с осколочными гранатами к нему, которые бойцы называли кукурузой. Хрунов кивнул ему.

– Заряжай!

Лучик быстро достал гранату и начал суетливо прикручивать к ней заряд, вогнал гранату в трубу, отставил к стене окопа готовый выстрел и стал снаряжать следующую гранату.

Виктор вернул бинокль Хрунову, взял заряженную трубу и обратился к лейтенанту.

– Сейчас дуну! Наблюдай!

Виктор тщательно прицелился и выстрелил. Хрунов, не отрываясь от бинокля, воскликнул.

– Снайпер!

Из дома сразу же началась стрельба по опорнику, засвистели пули, стали впиваться в бруствер и позади окопа.

Лучик, пригнувшись, подал выстрел Виктору, а сам присел и на корточках спешно собрал следующий.

– Отлично! – одобрительно проговорил Хрунов. – Разворошили улей… Пятый этаж третье окно слева, работает «крупняк». Разбери!

Виктор снова вскинул РПГ на плечо, прицелился, выстрелил.

– Есть! Успокоили, – сказал Хрунов, не отрываясь от бинокля. – Второй этаж пятое окно справа – «калашмат».

Неподалеку раздался выстрел из РПГ и сразу же донесся сильный взрыв. Резцов оглянулся. Лучик выглянул из окопа, тут же спрятался и проговорил Хрунову.

– Ребята «каплю» разобрали. Видать, БК в дом везла. Рвануло хорошо… Ишь, как рвутся.

– Молодцы! Работайте, работайте! Где снайпер, почему молчит? – спросил Хрунов, по-прежнему глядя в бинокль… – Вижу, вижу, работает. «Калашмат» уработался… Третий этаж, шестое окно слева.

Бойцы отдыхали в блиндаже, освещенном тусклым светом фонарика. Некоторые лежали на своих спальниках прямо на полу. Виктор сидел на ящике и ел ложкой из открытой банки тушенку. Он был в бронике, снял только шлем.

Хрунов, раздетый по пояс, протирал свое тело влажной салфеткой. Один из бойцов, Лучик, растянулся на спине на расстеленном на ящиках спальнике и наблюдал за Хруновым.

– Этой бумажкой можно только грязь по телу размазывать!

– Освежает немного и то хорошо! Спи, завтра пойдем дом брать!

Лучик перевел взгляд на Виктора и обратился к нему насмешливо:

– Ну и жрать ты здоров!

– Бери, ешь, вон все полки забиты тушенкой.

– Я наелся…

– Тогда спи. Я сейчас доем и тоже усну. Завтра неизвестно, где ночь проведем. Не всегда коту масленица.

С улицы донесся выстрел гранатомета и тут же разрыв гранаты. Виктор и Хрунов замерли, прислушались. Совсем неподалеку, но не в опорнике, послышались разрывы снарядов и мин. Хрунов выбросил салфетку и начал быстро одеваться.

А Виктор продолжил спокойно есть. Из рации Хрунова раздался требовательный голос.

– Сарыч, подъем! Тревога!

– Никогда поесть не дадут! – пробурчал Виктор.

Он отставил банку на ящик, надел шлем и выбежал из блиндажа, мимо засуетившихся бойцов. На улице возле дома и на дороге, ведущей к нему, взрывались мины, снаряды.

Виктор, пригнувшись, помчался по окопу к огневой точке, которая была ближе к дороге, пересекающей лесополосу. Там бойцы, стоявшие на фишке, стреляли из автоматов в ту сторону, где взрывались мины и снаряды. Свиста пуль в ответ не было слышно. Стрельба шла только с нашей стороны.

Виктор выглянул из окопа: впереди рвались снаряды, пыль, гарь. Ничего не видно. Виктор выстрелил в темноту несколько раз. К нему подбежал Лучик, облокотился о бруствер, выставил автомат, спросил:

– Что происходит? Куда стрелять?

– Стреляют и я стрелял, – ответил Виктор.

К ним, пригнувшись, впопыхах примчался Хрунов, сообщил.

– Передали, нацики испугались окружения, стали отходить из дома. Их засекли и дали жару… Смотрите в оба! Они могут пойти напролом на нас.

Бойцы разбрелись по огневым точкам и затихли, всматриваясь в ночь. Взрывы потихоньку смолкли. Наступила тишина.

На улице холодно, морозец. Снег, который шел большими хлопьями, прекратился, небо посветлело. Издали доносились звуки боя, грохотали разрывы, спешно стучали автоматные и пулеметные очереди. Но во дворе было тихо, светло от снега. Во двор въехала БМП с солдатами на броне, которые с опаской прислушивались к возникшему внезапно зудящему звуку дрона-разведчика, понимали, сейчас прилетит снаряд или мина. Когда шел снег, можно было не опасаться птичек. Метрах в пятидесяти от БМП раздался первый разрыв мины. Бойцы мигом слетели с брони. Второй взрыв раздался уже ближе. Виктор понял, что не успеет добежать до подъезда, бросился за кучу битых кирпичей, упал. И тут же неподалеку ахнул мощнейший взрыв ракеты Хаймарс. Потом, резко взвизгнув, грохнул взрыв мины на той стороне, где прятался Виктор.

Он вскочил и бросился к огромной воронке, оставшейся от ракеты, соскользнул в нее. Мины рвались одна за другой. Виктор прижался к земле на дне воронки. Наконец разрывы мин прекратились. Виктор поднял голову, прислушиваясь, не летит ли мина. Прямо перед ним на дне была разорвана взрывом огромная железная труба. Дыра большая. В нее насыпалась земля. Виктор подошел к дыре в трубе и заглянул в нее. Потом стал спускаться в трубу по насыпавшейся в нее земле.

Труба высотой почти в человеческий рост была наполовину заполнена водой. Сверху до Виктора донесся голос Лучика.

– Ты что там делаешь?

Виктор потихоньку вылез из трубы и пояснил Лучику.

– Канализационная труба. Вишь, ведет в сторону врага.

– И далеко она ведет? – спросил Лучик.

– Откуда я знаю… В ней вода… Не пройдешь… Но любопытно, любопытно… Я доложу командиру.

Они направились к подъезду, к которому от угла дома с рюкзаком на спине шагал Николай, остановился, посмотрел на Виктора с Лучиком с улыбкой. Виктор с радостью бросился к нему, обнял.

– Вернулся! Как медовый месяц? Как молодая жена? Нагулялся?

– Какой там месяц? Медовая неделя!

– Неделя – хорошо! Надоесть друг другу не успели.

– А у вас тут шумно. Пока ехал – три раза обстреляли. Подъезжаю, а тут вообще какофония.

– Будем жить, поживешь – привыкнешь!

В штабе батальона капитан Гуськов доложил подполковнику Доровских и начальнику штаба майору Резцову об обнаруженной Виктором канализационной трубе.

– Мои ребята обнаружили большую канализационную трубу, которая ведет в сторону противника. По ней идти можно. Я осматривал. Узнать бы, далеко ли она ведет? Вдруг по ней можно выйти в тыл и сзади шарахнуть?

– Мне доложили, что в ней воды по пояс… – сказал Доровских.

– Воду откачать можно… Я понимаю, это не в вашей компетенции. Доложите выше. Я мог бы по ней со своими ребятами в тыл выйти.

Комбат взглянул на начальника штаба Резцова.

– Идея здравая! – ответил тот. – Давайте посмотрим на карте.

Они подошли к карте, расстеленной на столе, склонились над ней.

– Вход в трубу здесь! – ткнул в карту Резцов и повел по ней пальцем. – Если она идет по прямой километра два-три, то по ней можно выйти сюда, к самой окраине, перерезать линию снабжения, и Авдеевка, можно сказать, в окружении. Долго не продержится. В лоб мощнейшие укрепления нам брать ещё долго.

– Я доложу командующему группировкой, – сказал Доровских.

Через день во дворе появился мощный насос, замаскированный ночью в воронке, и начал качать воду из трубы. Засыпанные разным мусором и присыпанные снежком толстые шланги вели в подвал разрушенного дома. Туда сливали воду, чтобы ее не было заметно с беспилотников.

Когда Виктор в очередной раз при первой возможности позвонил Наташе и рассказал, что Николай появился в части, Наташа спросила у него.

– Тебе он не говорил, что его молодая жена сдала своё свадебное платье на маскировочную сеть?

– Нет, не говорил.

– Сдала. На лоскуты порезали, а платье было просто замечательное. Из свадебных платьев выходят прекрасные маскировочные сети для зимы.

– Ты на что намекаешь? – спросил Николай.

– Ты не будешь против, если и я сдам?

– Решай сама. Я против не буду, на благое дело пойдет.

Вечером Наташа надела свадебное платье и начала с озабоченным видом рассматривать себя в зеркало со всех сторон. На душе у неё было печально, не хотелось расставаться с платьем, в котором она была первый раз в жизни в центре внимания, в первый раз видела, что все восхищаются ею. Это было ново для нее, необычно. Платье напомнило ей о том, что она была счастлива в нем. В горнице, как всегда, негромко работал телевизор, но никто его не смотрел. И Мария Дмитриевна, и Катюша любовались Наташей.

– Хороша, хороша! – с улыбкой одобрила Мария Дмитриевна. – За эти годы ты ещё краше стала.

– Пополнела немного, – с грустью вздохнула Наташа. – Маловато становится. Ещё год и не влезу. Даром лежать будет…

Наташа сняла платье и с шуткой протянула его дочери.

– Хочешь примерить?

– Хочу, – радостно воскликнула Катюша.

– Надевай, а то завтра мы с тобой платье на лоскуты порежем.

Наташа помогла дочери надеть платье.

Виктор, Лучик и ещё три бойца с фонариками, согнувшись, исследовали трубу. На дне жижа. Спертый воздух. Вонь.

– Тут задохнуться можно. Хоть противогаз надевай… – сказал Виктор.

– А ведь сколько оружия на себе тащить надо, – поддержал Лучик, вспомнил, как он работал в расчете ПТУР, таскал складную переносную пусковую установку, и добавил: – Говорят, к нашему отряду приписан со своим расчетом ПТУР легендарный Секач, Герой России.

– Это хорошо! Познакомимся… – ответил Виктор.

Они прошли вглубь трубы километра два и вернулись. Дышать было нечем. Больше двух километров им исследовать не советовали. Если труба не сворачивала, а шла прямо, то в двух с половиной километрах от входа находился большой опорник, который контролировал основной въезд в Авдеевку, по которому шло снабжение войск ВСУ, подвозили подкрепление. Если его взять, то оборона Авдеевки долго не продержится.

Виктор доложил начальнику штаба капитану Резцову о походе по трубе, рассказал, что дышать там нечем, кислорода на троих еле хватило, еле-еле назад дошли. А если пойдет сотня человек, то через двести метров задохнутся. Комбат решил, что без вентиляционных шурфов не обойтись. В эту же ночь отправил в трубу сварщиков, приказав захватить с собой на всякий случай противогазы. Сварщики вырезали в трубе дыры, через которые можно сделать вентиляционные шурфы. Для того чтобы не было слышно, что ведутся работы, подполковник приказал арте обстреливать те районы, где должны были выйти наружу отверстия. Через неделю по трубе стало легче передвигаться. Потом вырезали большую дыру в том месте, где десант должен был выбраться наружу позади опорника.

Когда комбату доложили, что задание выполнено, подполковник Доровских, выяснив у метеорологов, какая погода ожидается в ближайшие дни, собрал в штабе совещание с теми, кто будет участвовать в операции. Майор Резцов сразу же попросил поручить командование ему. Комбат, подумав, разрешил, хотя начальник штаба должен был быть здесь, на своем посту, но слишком уж важен был успех операции, а майор Резцов был опытен, ни разу не подводил.

Участвовали в совещании все три командира роты. Некоторые из них, кроме капитана Гуськова, не знали о существовании трубы и готовящейся операции.

– Всё готово, – спокойно говорил комбат. – Метеорологи сообщают, что послезавтра под утро ляжет туман. «Птички» летать не будут. Выход из трубы в ста метрах от опорника, который контролирует линию основного снабжения войск ВСУ. Возьмем его – и дорога под нашим контролем.

– Мне нужна рота, – проговорил Резцов.

– Возьмешь роту капитана Гуськова. Его бойцы обнаружили трубу, бывали в ней… Надо втихую взять опорник. Возьмете, ещё людей подбросим. Под шумок попробуйте захватить парочку домов вдоль улицы. Так мы разорвем Авдеевку на две части, лишим снабжения и ротации войск.

– Надо будет перед нашей атакой арте поработать над теми домами, что рядом, – сказал Резцов. – Будет шум. Не поймут, что делается в опорнике.

– Всё согласовано. После захвата опорника в работе примет участие авиация, – сказал комбат. – Имейте в виду, в опорнике три бетонированных блиндажа. Три караульных поста. С вами пойдут три снайпера. Каждый обрабатывает свой пост. Три твоих группы должны брать каждая свой блиндаж. Забрасывайте их гранатами и зачищайте, пока не опомнились.

– У всех бойцов должны быть тепловизоры.

– Будут тепловизоры. Вслед за вами пойдет группа мобиков (мобилизованных бойцов). Она заменит вас в опорнике. Работайте гранатами, стрельба в опорнике ни к чему. Переговоры по рации только шифрованные.

– Это понятно.

В том месте, где сварщики вырезали большую дыру в трубе, Рэмбо и Лучик торопливо рыли землю, готовили бойцам выход наверх, били саперными лопатками слежавшуюся землю, фактически под носом у нациков. Она большими комьями сыпалась вниз, под ноги. Виктор фонариком светил им. Вскоре лопата Рэмбо легко выскочила наверх. Земля осыпалась, и сразу повеяло свежим воздухом.

– Есть! – выдохнул Рэмбо, глядя в образовавшуюся дыру.

На улице темно, туман. Рэмбо шикнул на Виктора, который осветил дыру фонарем.

– Убери свет! Заметят.

Виктор стал светит вниз и приказал:

– Расширяйте выход, – потом проговорил в рацию. – Резец, я – Увар. Готово, ждем!

Рэмбо лопатой осторожно расширил дыру, выглянул на улицу. Там тишина, темно, туман. Только вдали погромыхивают разрывы.

– Делайте выход пошире, сейчас отряд подойдет, – сказал Виктор и начал своей лопатой отбрасывать землю дальше вглубь трубы, чтоб не мешала бойцам быстро вылезать на улицу.

Вдали в трубе показался свет нескольких фонариков, приближалась рота. Майор Резцов, следовавший впереди группы, подошел, осмотрел выход, высунулся наружу, огляделся вокруг и скомандовал тихим голосом:

– Снайперы, на выход! Близко не подползать. У них тоже есть тепловизоры. Докладывайте о поражении цели.

Потом, глядя, как снайперы с винтовками с глушителями и тепловизорами один за другим бесшумно вылезают из трубы, проговорил в рацию:

– Я – Резец. Мы готовы. Дайте арту!

Потом повернулся к бойцам:

– Сарыч, с группой, на выход! Приготовиться группе Увара.

Бойцы один за другим, стараясь не шуметь, выскальзывали в дыру, осыпая вниз ногами землю. На улице совсем близко раздался разрыв снаряда. Виктор тревожно взглянул на майора Резцова. «Нас обнаружили, – мелькнуло в голове! – Сейчас накроют!» Но Резцов быстро успокоил всех.

– Это наши! Прикрывают!

Снайперы в темноте и тумане, пригнувшись, бесшумно проскользнули поближе к опорнику и залегли в траве. В тепловизор совсем близко была видна по пояс размытая красная фигура на караульном посту. Фигура неторопливо двигалась туда-сюда, должно быть для того, чтоб не заснуть.

Снайпер тщательно прицелился. Негромкий щелчок. Фигурка замерла на мгновение и исчезла. Рядом раздались приглушенные два щелчка выстрелов.

Снайпер осмотрел в тепловизор опорник и тихо проговорил в рацию.

– Цели поражены.

– Я – Резец, – скомандовал в рацию майор Резцов. – Атакуем!.. Сарыч, Увар, Сибиряк, путь свободен! Вперед!

Резцов вылез из норы. Неподалеку, там, где из-за тумана не видно домов, рвались снаряды. Резцов молча бросился в тумане вслед за бойцами к опорнику. Ему было видно в тепловизор, как по всему опорнику в окопы врываются наши бойцы, занимают огневые точки. В разных концах один за другим вспыхивали приглушенные туманом взрывы гранат, видны алые вспышки в тех местах, где были блиндажи. Вспышки шли одна за другой, беспрерывно. Гранат не жалели. А со стороны домов продолжали доноситься приглушенные туманом разрывы снарядов и мин.

Майор Резцов спрыгнул в окоп. Из рации раздался голос лейтенанта Хрунова.

– Я – Сарыч. Цель наша. Потерь нет…

И почти сразу же – доклад Виктора и командира третьего отделения.

– Я – Увар. Цель зачищена. Потерь нет.

– Я – Сибиряк. Цель взята. Потерь нет.

– Молодцы! – уже не скрываясь, вскрикнул Резцов. – Не расслабляться! Закрепляемся на огневых точках и ждем мобиков. Она сменит вас… Урал, – обратился он к командирам второй и третьей роты, – пошли в первый дом. Лис – во второй. Вперед!.. – и стал докладывать комбату. – Я – Резец. Цель зачищена без потерь. Идем по домам, остановите арту.

Виктор, Николай, Рэмбо и Лучик осторожно спустились в блиндаж, который они предварительно обработали несколькими гранатами, осветили фонариками посеченные осколками бетонные стены. С полок из пробитых осколками банок сочилась коричневая жижа и капала вниз. На стенах нарисованы символы «Азова», свастика. Призывы: Убей москаля! И повсюду трупы нациков: на двухярусных кроватях; на полу тех, что успели вскочить после взрыва первой гранаты.

Николай осветил трупы нациков в углу и увидел, как один из раненых потихоньку тянет чеку из гранаты. Николай мигом выстрелил в него и закричал:

– Ложись! Граната.

Бойцы тут же попадали на пол, выключая фонарики. В темноте полыхнул взрыв. Загремели банки, падая с полок. Виктор включил фонарик, не поднимаясь осветил своих.

– Никого не зацепило?

Бойцы поднимались, отряхивались от пыли.

– Гад, не успел бросить, – выругался Николай. – Во-время заметил…

Виктор осветил нацика, который намеревался бросить гранату.

– Все осколки он принял на себя, – удовлетворенно проговорил он.

Виктор, освещая фонариком, осмотрел довольно большой блиндаж, углы его, перекрытые пленкой и брезентом.

– Смотрите, – удивился Рэмбо, – у них даже туалет, помещение для сухого душа. Тут должно быть полно упаковок с сухим душем… Пригодятся.

В блиндаж вошли два бойца. У одного в руках была складная переносная пусковая установка ПТУР, у другого – ракета в пусковом контейнере. Они поставили оборудование на ящики.

– Здорово, братцы! – произнес один из них знакомым голосом.

Николай осветил его и воскликнул:

– Андрюха, ты! Витёк, это же наш земляк, гаишник Угаров.

Николай бросился обнимать Андрея. Потом его обнял Виктор.

– Это ты Секач? – спросил Николай.

– Он самый, – подтвердил Угаров.

– А мы не догадывались, что Секач это ты! Отпустили гаишники?

– Я сразу ушел.

– Мы слышали о тебе! – сказал Виктор. – Но не знали, что это ты!

Майор Резцов расположился на ночь в блиндаже, который занял лейтенант Хрунов, подробнее доложил комбату о том, как они взяли опорник. Противник не ожидал нашего появления. Оба дома тоже захвачены. Бойцы проводят зачистку. Там, к сожалению, уже есть и двухсотые, и трехсотые.

– Поздравляю, поздравляю, товарищ майор! – отвечал ему возбужденно подполковник Доровских. – Я рекомендую тебя на Героя России. Подготовь списки отличившихся на ордена и медали. Ждите мобиков. У них ПТУРЫ, трубы. Они будут минут через десять.

– Ждем, давайте поскорее, пока туман не рассеялся, ветерок начинается, скоро «птички» полетят, – попросил Резцов.

– Мы отправили с ними дронобойки… Следите за дорогой, чтоб ни одна машина не прошла.

– Три бензовоза уже горят. Не ожидали.

– Туман сойдет. Мы тоже «птичек» пустим, будем докладывать о каждом продвижении противника. А сейчас надо реализовывать нашу внезапность. Справа от вас цементный завод. В подвалах цеха расположились нацики, через дорогу на пригорке пятиэтажный дом. Минут через двадцать летчики обработают цех планирующей бомбой. Пыль от взрыва накроет дом, надеюсь, и туман к тому времени ещё не рассеется. После взрыва бомбы сразу же атакуйте дом.

Капитан Мельников получил очередное полетное задание: сбросить планирующую бомбу КАБ-1500 на цех цементного завода в Авдеевке. Он ещё ни разу не поднимался в воздух с КАБ-1500. Не менее двадцати раз сбрасывал он на Авдеевку бомбы КАБ-500, а здесь такая махина. Как ему пояснили, задание было особой важности. Надо попасть точно в цель, это поможет нашей пехоте продвинуться вперед. Капитан Мельников знал, что его друзья воюют в Авдеевке, и думал, что, возможно, от его мастерства точно поражать цель будут зависеть их жизни.

СУ-35 привычно разбежался по взлетной полосе и поднялся в воздух, словно завис над аэродромом. Всем телом своим Мельников чувствовал тяжесть бомбы КАБ-1500, словно не его самолет, а он сам поднимал необычный груз. Привычно замелькали внизу заснеженные поля с проталинами, темные полосы лесопосадок и деревни с полуразрушенными домами. «Надо сосредоточиться, – подумал Павел Мельников. – Груз необычный! Цель близка!»

В первые дни войны было сложнее, надо было лететь на задания над позицией врага, лететь на небольшой высоте под обстрелами ракет. А теперь с планирующей бомбой можно не долететь до передка.

– Пора! – приказал себе Мельников и сбросил бомбу.

Когда подошла рота мобилизованных бойцов и заняла позиции в опорнике, майор Резцов приказал роте Гуськова сосредоточиться в ближайшем к цементному заводу окопе, и как только взорвут цех, находящийся через дорогу от пятиэтажного дома, атаковать этот дом и занять его.

Виктор со своим отделением замерли в окопе, вглядываясь сквозь рассеивающийся туман в дом с выбитыми стеклами и с полуразрушенной крышей. Виктор уже привычно с волнением начал читать про себя молитву «Отче наш». Он не успел дочитать, как мощнейший взрыв, хоть и ожидал его Виктор с нетерпением, заставил его невольно вздрогнуть. Уши заложило. Раньше ему не приходилось слышать взрыв такой мощности. Столб пыли и дыма от него поднимался вверх, как гриб. «Не атомная ли бомба взорвалась?» – мелькнуло в голове Виктора. И тотчас же донесся вскрик Резцова:

– Вперед!

Виктор выскочил из окопа и рванулся впереди своего отделения к дому, который закрывала волна дыма и пыли от взрыва бомбы. Виктор со своей группой пронеслись по пыли к дому, влетели в подъезд. Добежали все, с удовлетворением окинул взглядом Виктор свое отделение. Стрельбы из дома не было, но вдруг он взорвался взрывами гранат и автоматными очередями. Виктор показал Рэмбо и еще трем бойцам на квартиры с выбитыми дверями на первом этаже, Лучику, Николаю и ещё одному бойцу вверх, и сам первым побежал по ступеням на второй этаж. Дом грохотал разрывами гранат, частым стуком пулеметов и автоматными очередями. С первого этажа его подъезда тоже послышались автоматные очереди, взрыв гранаты. Рэмбо начал работать.

На втором этаже дверь квартиры выбита. Виктор бросил в квартиру гранату и спрятался за стену. Взрыв. Из двери мигом вылетели осколки, отскакивая от бетонной стены и оставляя на ней выщербины. Вслед за осколками вылетел клуб пыли. Виктор нырнул в коридор квартиры. У стены лежал труп. Виктор молча указал Лучику на дверь комнаты, а сам перебежал к двери следующей комнаты.

Из комнаты, в которую заглянул Лучик, раздалась, автоматная очередь. Лучик как-то неловко откинул голову назад и осел на пол у стены коридора рядом с трупом нацика. Николай, бежавший следом, бросил в комнату гранату. Взрыв. Виктор выстрелил в свою комнату из автомата. Влетел в нее, увидел, как нацик, пригнувшись, нырнул в дыру в стене в соседний подъезд. Виктор выстрелил ему вслед, но тот успел выскочить и бросить в дыру в сторону Виктора гранату.

Виктор метнулся назад из комнаты, но не успел скрыться за стеной. Взрыв отбросил его к стене коридора.

Николай кинулся к нему. Виктор был оглушен, лежал, не шевелясь. По лицу его текла кровь. Николай повернул его голову к себе, осмотрел рану. Она не глубока, кожа была разорвана на лбу.

Николай перевернул его, осмотрел сзади. Крови не видно. Броник сзади и сбоку посечен осколками. Подсумок на боку пробит, торчит рукоятка ложки. Николай вынул ее. В ложке застрял торчавший осколок.

Виктор застонал, попытался повернуться. Николай помог ему лечь на спину, спросил:

– Как ты?

– Звон в голове… – поморщился Виктор.

– Будем жить!

Николай достал из аптечки бинт. Виктор посмотрел в сторону неподвижно лежащего Лучика.

– Что с Лучиком?

– Двухсотый… Пуля – в глаз.

Николай начал перевязывать голову Виктора.

Бой продолжался, гремели взрывы, автоматные очереди.

– Эх, Лучик! Не увидит он, как вырастет его дочка… Это же он познакомил тебя с твоей женой. Помнишь, письмо тебе передал?

– Помню, помню!.. Что делать… Ему уже не помочь… Смотри! – Николай показал Виктору ложку с торчащим из нее осколком. – Ложка тебя спасла, а то бы и ты сейчас лежал с разорванными кишками.

– Будем жить!

Виктор не пошел в медчасть, остался со своими бойцами. Дом тот они взяли, а потом пошли брать у нациков дома русского города ближе к центру. Комбат поручил им после того, как их рота возьмет административное здание Авдеевки, водрузить на нем российский флаг.

Долго потом вспоминал Виктор, как они с Николаем дрожащими от волнения руками, закрепляли флаг на крыше здания, и как он с гордостью докладывал по рации:

– Я – Увар! Флаг над администрацией поднят.

Они не знали, что об их флаге тут же было доложено командующему группировкой войск «Центр», и тот сразу позвонил министру обороны и, сдерживая свои чувства, спокойно сообщил:

– Товарищ министр обороны, Авдеевка взята под полный контроль группировкой войск «Центр». Проводим зачистку города и коксохимического завода.

В приемной Национального центра управления обороной в Москве собирались бойцы, которых должен был наградить министр обороны. Все были в парадных мундирах. Здесь же с волнением прижимались к стене лейтенант Хрунов в своем новеньком офицерском мундире, который он надел в первый раз, сержант Виктор Кирюшин и рядовой Николай Черкашин. Они молча ждали, поглядывали на закрытую дверь кабинета, куда их должны были пригласить.

Дверь в приемную постоянно открывалась, входили новые бойцы. Виктор с интересом рассматривал их. Впервые он был в такой обстановке. У большинства офицеров на груди поблескивало по несколько орденов и медалей. Дверь в очередной раз открылась, и Виктор не поверил своим глазам, замер, увидев Павла Мельникова в мундире летчика с погонами капитана.

Ошеломленный Виктор толкнул Николая и прошептал.

– Пашка!

Оба они спешно, на радостях двинулись сквозь толпу бойцов к Мельникову, который смущенно оглядывался возле двери, не замечая их.

– Паша! – позвал негромко Николай.

Павел удивленно взглянул на них, тут же радостно заулыбался и шагнул навстречу. Они сразу втроем обнялись.

Офицеры с добродушными улыбками смотрели на них.

Николай стукнул в плечо Павла и с восхищением проговорил:

– Будем жить!

В это время дверь зала открылась, появился полковник и объявил.

– Награждение начинается. Просим всех пройти в зал.

После награждения, все трое получили по ордену Мужества – друзья сразу отправились на Павелецкий вокзал, предварительно позвонив своим родным. Утром Виктор с Павлом вышли из поезда в Уварово, а Николай отправился дальше, в Мучкап. Молодая жена его Анна Васильевна оставалась жить у своих родителей до его демобилизации. Николай хотел забрать ее и привезти к родителям.

Был конец апреля, тепло, самый разгар работ на огороде. Земля подсохла. Виктор радовался, что успеет помочь своим женщинам привести в порядок после зимы сад, посадить лук, картошку, которую сажать труднее всего. Нужна мужская сила.

Возвращался он в часть удовлетворенный, что хорошо поработал в огороде, подсобил своим любимым женщинам, помог посадить самое основное, трудоемкое, а уж по мелочи: с огурцами, помидорами, арбузами, дынями, тыквой, капустой и прочими овощами сами потихоньку справятся.

Батальон, где служили Виктор с Николаем, всё лето продолжал свой ратный труд под Авдеевкой, отодвигал нацистские части всё дальше от города.

Неожиданно шестого августа пришла тревожная весть: нацисты вторглись в Курскую область. Поначалу казалось, их немедленно вышвырнут обратно, как это было не раз. Правда, тогда нападали на Белгородскую область. Через неделю появилось уже ошеломительное известие: нацисты захватили районный городок Суджу и активно прут в сторону Курской атомной электростанции. Продвинулись от границы на двенадцать километров, а ещё через неделю, к 20 августа, больше чем на тридцать.

Виктор посчитал до Курчатова, где была атомная электростанция, осталось чуть больше двадцати километров, а до самого Курска было ещё всего тридцать семь. Если так дальше пойдет, то нацисты могут дойти до самого Курска. В сентябре батальону полковника Доровских было приказано срочно передислоцироваться в Курскую область.

Кружным путем через Ростовскую область, мимо Новошахтинска, через Воронежскую область, мимо города Богучар, через Белгородскую область, мимо городов Новый Оскол и Белгород почти сутки, не вылезая из машин, батальон добирался до Коренева, районного поселка в Курской области. Въехали в поселок, когда стемнело. Было холодно. Моросил мелкий дождь. Улицы были темны, пустынны. Некоторые частные дома разрушены. Знакомая картина!

Отделение Виктора ночевало в пустом холодном брошенном частном доме. Хозяев, видимо, совсем недавно эвакуировали. Дом ещё не был разграблен. На окнах занавески, на кровати в спальне подушки, одеяло, перина, в шкафу одежда. В прихожей печь-голландка. Виктор осветил фонариком умывальник в кухне, проверил, есть ли вода, открыл кран, вода полилась. Хорошо! И пить можно, и умыться утром.

Увидев печь, Николай воскликнул:

– Через час жарко будет!

– Может, не стоит? – засомневался Виктор. – «Баба-Яга» сюда долетает, а у нее тепловизор… Потерпим. Нам до рассвета выезжать.

– Я видел, из некоторых труб дым идет. И горелым углем пахнет. Выдь на улицу, понюхай… Как же без горяченького чая?

– Ну, давай!

– Рэмбо, за мной! – весело скомандовал Николай, скидывая с себя броник.

Они довольно скоро вернулись с охапками дров, быстренько разожгли печь. Она бодро загудела, стало уютней. Николай протянул руки над плитой.

– Сейчас пойдет теплецо, покойней спать будет.

Бойцы сняли броники, разгрузки, куртки, стали распаковывать сухпайки, некоторые потянулись к печи.

– Гости на печь глядят, видно, каши хотят, – балагурил Николай. – Надо пошарить, может, у хозяев где крупа завалялась. Можно каши сварганить. Кастрюли есть, вода тоже. Пойду, пошарю в сенях, – взял он фонарик и направился в сени. В дверях остановился, проговорил уверенно:

– Тут и погреб должен быть. Какой дом без погреба, а там соленья-варенья.

– А может и фляга с самогончиком там завалялась, – оживленно подхватил Рэмбо.

– Отставить! – сердито вскрикнул Виктор. – Хозяева вернутся, а мы как мародеры! Никаких погребов!

– И каши не надо? – стоял в двери Николай.

– Крупу поищи!

Николай захлопнул дверь и почти сразу вернулся с двумя пачками гречки.

– В шкафу была… Там и пшенка есть, но я решил, гречка лучше. Гречнева каша – матушка наша!

Печь задорно гудела. Сквозь щели под кругами пробивался свет, играл на стене. В доме стало светлее, уютнее. Тепло от быстро накалившейся плиты стало заполнять комнату.

Рэмбо налил воду в большую эмалированную кастрюлю и поставил на плиту.

– Сними кружки, быстрее нагреется, – посоветовал ему Виктор.

Рэмбо чуркой сдвинул в сторону раскалившиеся кружки. Огонь полыхнул вверх в отверстие, осветил комнату, лица бойцов, запахло смолой. Рэмбо поставил на место кружков кастрюлю с водой, закрыл огонь.

Через час бойцы, наевшись каши, спали там, где кто облюбовал себе место. Пятеро спали на полу в теплой комнате на расстеленном одеяле у печи, укрывшись своими куртками. Виктор с Николаем на диване, остальные в спальне на перине на полу, расположившись на ней, лежа поперек.

Рано утром, ещё до зари, Виктора разбудила рация:

– Увар, подъем! – раздался приказ Хрунова.

Виктор вскочил отдохнувший, бодро откликнулся взводному и крикнул:

– Подъем!

Первым подошел к умывальнику, ополоснул лицо и стал быстро и уверенно одеваться.

Через десять минут отделение Виктора на броне в середине колонны катило по асфальту в сторону села Снагость, до которого было чуть больше десяти километров. Минут пятнадцать езды. Дождь к утру перестал, но было сыро, слякотно. Из-под колес быстро идущего бронетранспортера впереди летели мелкие брызги, водяная пыль. Виктор, сидевший в первом ряду на броне, отворачивался, укрывал лицо воротником куртки. Мчались по мокрой дороге и лужам недолго. С ходу влетели в село, которое оказалось большим. Улиц десять, не меньше. Враг занял его совсем недавно, окопаться не успел, готовился утром идти на Коренево, считая, что защищать районный центр некому. Российские войска разбиты, нет ни одной боеспособной части.

Бой был короткий. Колонна бронетранспортеров мигом проскочила к центру села, бойцы слетели с брони и началась пальба, взрывы гранат. Отделению Виктора выпала по приказу зачистка улицы с диковинным названием Калоша. Она была самой дальней, тянулась вдоль реки Снагость.

Нацисты не ожидали появления батальона, выскакивали из домов и падали под пулями. Ещё не рассвело, а бой был уже закончен. Потерь не было. Только несколько легко раненных из всей роты. В отделении Виктора никто не пострадал. Когда стало нехотя рассветать, небо было покрыто низкими серыми тучами, в селе затихло, а из деревни Апанасовки, расположенной дальше к границе километрах в двух от Снагости, доносились автоматные очереди, взрывы гранат. Туда на трех бэтээрах проскочила вторая рота.

– Я – Увар! – доложил Хрунову по рации Виктор. – Калоша наша! Двухсотых-трехсотых нет.

– Молодец, Увар! Как рассветет, начинайте зачистку. И осторожней. Нацики могли попрятаться в погребах.

– Калоша вдоль реки идет, – ответил спокойно Виктор. – На берегу кусты. Легко удрать в темноте. Кое-кого мы положили, но уверен, большинство ушло.

– Будьте осторожней! – повторил Хрунов.

Дом за домом неспешно осматривали бойцы отделения Виктора, подстраховывая друг друга. Ни нациков, ни хозяев не было. В третий от края дом первым вошел Николай, держа автомат наготове. Виктор его подстраховывал.

– Увар, сюда! – донесся крик Николая.

Виктор бросился к нему, приготовившись стрелять. Но в доме было тихо. Николай неподвижно и тупо стоял в двери в спальню и глядел внутрь, опустив автомат. Виктор торопливо подошел к нему и с беспокойством заглянул в комнату. Там на широкой кровати в луже крови, раскинув ноги лежала совершенно обнаженная юная девушка с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Кровь на простыне не успела высохнуть. Видимо, насилие было совершено этой ночью. «Не успели мы, не успели!» – горько мелькнуло в голове Виктора.

В этом же доме в подвале, ход в него вел из кухни, крышка была откинута, они обнаружили семь трупов: четыре седых старухи и три старика. Почти все они были посечены осколками гранаты, а двое – старуха и ещё крепкий старик – зарезаны ножом. Видимо, нацисты согнали оставшихся на улице стариков, не пожелавших эвакуироваться, в подвал и бросили туда гранату. Потом спустились, чтоб проверить все ли мертвы, обнаружили в живых старика со старухой и прирезали их ножами. У старика была порезана рука и выколоты глаза. Видимо, он защищался, пытался закрыться рукой. Девушка, должно быть, тоже была с ними. Ее увели с собой и издевались полночи, а потом зарезали.

– Эх, – яростно скрипнул зубами Николай. – Попался бы хоть один сейчас в плен, я бы его руками разорвал!

Виктор, онемев, молчал. Он чувствовал то же самое. Звери, звери! Они не достойны жизни!

Апанасовка тоже была освобождена.

Ночевать остались в Снагости. Виктора и Николая весь день и вечером не покидало тягостное состояние, не выходили из памяти невинные девушка и старики, казненные нацистами. Они рассказали своим бойцам о жуткой находке и вечером разговорились о зверствах на войне, о маньяках, которые отрезали уши у убитых ими и собирали их, нанизывая на нитку, как бусы, о насильниках. В просторном доме вместе с их отделением ночевал взводный лейтенант Хрунов.

– Мы тоже можем быть жестокими, – заговорил он, – но наша жестокость только на поле боя. Побежденный враг перестает восприниматься нами как враг. Поэтому мы его никогда не добиваем. Да, бывает, мы за это расплачиваемся. Но ничего не можем с собой поделать – таковы уж мы. Отыгрываться на поверженном враге – это не наше. Это – не по-русски. У нас не принято измываться над пленными. Если для большинства других европейских народов и для всех азиатских это норма, то для нас – признак днища.

– Знаете, в чем уникальная черта русских на войне? – спросил печально Николай.

– Храбрость! – подхватил Рэмбо.

– Нет, не храбрость! – ответил Николай. – Да, мы храбры. Даже невероятно храбры! Но есть народы на поле боя не менее храбрые, чем мы. Взять тех же японцев, их, кстати, называют «азиатскими русскими». Наша уникальность в другом. Мы сентиментальны. Да, именно так! Причем, если у сентиментальных в жизни испанцев это качество во время войны уходит, то у нас, наоборот, во время войны это качество даже усиливается.

– Ну да, ну да, – поддержал Хрунов. – А еще у нас не принято растаптывать побежденные народы. Император Александр I запретил сжигать Париж, как ему предлагали англичане – он даже не допустил взорвать мост, названный в честь одной из побед Наполеона над нами. И это после того, как французы в Москве устроили конюшню в храме, где лежит прах наших царей.

– Командование советской армии приказывало расстреливать наших солдат за насилие и грабеж в гитлеровской Германии, – напомнил Николай. – И солдаты относились к этому с пониманием. Хотя они видели, что творили на нашей земле гитлеровцы, видели концлагеря, знали, что стало с их близкими, которых захватили немцы. Даже после этого русский солдат остался русским.

– Но поверженный враг, которого мы не добили, – усмехнулся Рэмбо, – оклемавшись, снова прыгает на нас!

– Да, да, он это делает периодически, – вступил в разговор Виктор. – Но мы никогда не станем другими. Война – это убийство. И каждый наш враг знает: лучше всех на планете мы умеем воевать. Но мы убийствами не упиваемся. Для нас это не радость, а тяжкая ноша. Да, мы умеем ненавидеть своих врагов и умеем их наказывать. Но мы никогда не позволим себе опуститься до их уровня. Просто потому, что мы – русские.

– И с нами Бог! – заключил Хрунов.

Батальон полковника Доровских занял ещё несколько деревень в Кореневском районе и был остановлен подошедшим резервом ВСУ. Начались позиционные бои. Нацисты атаковали беспрерывно, но безуспешно, протиснуться вперед, несмотря на потери, не смогли. Отбить назад освобожденные села им не удалось, но и нашим войскам продвигаться дальше не получалось. Особенно донимали беспилотники. К сожалению, нудный мелкий дождь перестал, небо очистилось от серых мрачных облаков, показались высокие белые перистые облачка. И вместо облаков появились тучи беспилотников. Небо ни на минуту не оставалось чистым, ни секунды не было без отвратительного жужжания моторчиков. Нос из укрытия высунуть нельзя, шевельнешься, как за тобой тут же начинается охота.

В начале января 2025 года батальон, сильно поредевший за три месяца боев, был выведен с линии боевого столкновения на переформирование, а через месяц, обновившись наполовину, был направлен в Суджанский район.

За время боев в Кореневском районе Курской области Виктор был два раза легко ранен: один раз было задето плечо, а потом осколком мины сорвана кожа на ноге. В медпункт он не обращался, оставался в строю. А Николаю везло, ни одной царапины за три месяца.

В селе Вознесенское, освобожденном подразделением, которое сменил батальон Доровских, отделение Виктора остановилось на ночлег в доме старика Ивана Игнатьевича, худого, сгорбленного, морщинистого. Он рассказывал, как издевались нацисты над сельчанами во время оккупации. Чуть возразишь, тут же стреляли. Без слов убили соседку Ларису Марковну, безобидную старуху. Между прочим, Иван Игнатьевич рассказал, что мимо их деревни идет газопровод, по нему газ качали в Европу через Украину. Нацисты его не трогали, берегли. Один раз большая воронка от снаряда обнажила трубу, так они трактор пригнали и зарыли воронку. А с нового года газ перестали качать, Зеленский запретил.

– Труба большая по размеру? – спросил Виктор, вспомнив водовод в Авдеевке, по которому они вышли в тыл нацистам.

– Большая! – ответил Иван Игнатьевич. – Я молодым был, когда газопровод вели. Трубы в поле валялись. В полный рост в ней я встать не мог, но нагнувшись свободно проходил. И стенки у нее толстые, пуля не пробьет. Хороший снаряд нужен.

На другой день Виктор рассказал Хрунову, что мимо их села идет труба в Суджу. Вот бы по ней пробраться в Суджу.

– Ты что, – возразил Хрунов. – В ней газ, задохнемся. Плохая идея!

– Газ выкачать можно…

– А как ты в трубу влезешь? Беспилотники тут же засекут, как только копать, резать трубу начнем. В Авдеевке дома кругом были, легко замаскировать, да и дронов в разы меньше было. Забудь!

Но Виктор не забыл эту идею, и при встрече с начальником штаба майором Резцовым высказал ему. Тот тоже сначала отнесся к ней скептически, но потом потеребил усы и ответил:

– Поговорю с батей!

Недели через две Виктор случайно встретил майора Резцова и поинтересовался:

– Что сказал батя?

– О чем? – не понял Резцов.

– О трубе.

– А-а, я уж забыл… В тот же день сказал ему, а он тут же переговорил с командованием.

– И что?

– Тишина… Должно быть, решили, это невозможно технически. Им виднее.

Бои продолжались. Наши продвигались к Судже медленно, нацисты сопротивлялись яростно, несмотря на большие потери. Резервы к ним в Суджу подходили и подходили. В конце февраля комвзвода лейтенант Хрунов приказал Виктору срочно выяснить, кто в его отделении страдает клаустрофобией и у кого слабые или больные легкие.

– Зачем? – удивился Виктор.

– Не сказали. Приказ срочно выяснить. Выполняй!

В отделении Виктора два бойца оказались с хроническим бронхитом.

Третьего марта взвод Хрунова, оставив в части бойцов, больных клаустрофобией и со слабыми легкими, на бронетранспортерах отвезли в лесополосу километра за три от фронта, высадили в глубокие окопы, которыми были изрыты лесополоса и часть поля. Сюда разрывы снарядов долетали глухо, да и беспилотники не особенно досаждали. Если появлялись, то их быстро уничтожали. К тому же небо было закрыто низкими тучами, нелетная погода для дронов, изредка сыпался небольшой снежок. Он тонким слоем покрыл землю. В этом году зима оказалась теплой, снега почти не было. Выпадет, продержится с неделю и быстренько растает.

– В блиндажи по отделениям быстро, быстро! – сердито командовал Хрунов. – Сидеть тихо, не высовываться до темноты.

«Чего он так раздражается? Тут спокойно! – подумал Виктор. – Отдохнем малость!»

Когда стало темнеть, в блиндаж, где расположилось отделение Виктора, успевшее отдохнуть, перекусить и покемарить два часа, торопливо вошел озабоченный Хрунов и приказал:

– Отделение, за мной! И быстро, быстро, не мешкать!

Бойцы побежали за ним по окопу, пригибаясь. Снежок плотнее покрыл землю, было светло. Но дно окопа было хорошо протоптано, видимо, по нему прошло немало солдат, хотя по виду он был выкопан совсем недавно. Снега совсем не было на дне. В лесопосадке окоп заканчивался входом, как показалось Виктору, в блиндаж. Хрунов скользнул в него. Виктор следом. Там оказался подземный проход. В нем Хрунов пошел впереди неспешно, освещая себе путь фонариком. Прошли мимо большого подземного помещения, которое было доверху заставлено знакомыми ящиками для патронов и гранат, потом появилось второе такое же большое помещение только оно было заставлено ящиками для сухпайков и с пластмассовыми бутылками с водой. Хрунов протопал мимо, Виктор за ним, слыша позади себя шаги и дыхание Николая. Почувствовался слабый запах газа. Брели долго, подземный туннель казался бесконечным. В свете фонарика Хрунова показалась труба, в ней была вырезана большая дыра. «Значит, все-таки подготовили трубу, – подумал Виктор. – Но до города ещё несколько километров. Как же так? Неужели столько идти надо?» Подтянулись бойцы отделения, послышались удивленные голоса:

– Что это?

– Труба?

– Куда это мы?

– Мы уже в Авдеевке шли по трубе, – успокоил их Виктор. – Пройдем и по этой… Зато ни дроны, ни минометы не страшны.

Хрунов оглядел бойцов, приказал:

– По трубе идти, не торопясь… Воздуха мало. Держите дистанцию два метра друг от друга. Мы не первые. Там уже бойцов полно…

Он первым, пригнувшись, полез в трубу, Виктор за ним. Труба в Авдеевке была выше. В ней можно было идти почти в полный рост, а здесь нужно тащиться, согнувшись. «Каково ль теперь Рэмбо? Он здоровенный!» – Виктор оглянулся. За ним брел Николай, опустив голову вниз. Рюкзак его чиркал по верху трубы. Стены ее были покрыты копотью, капли воды блестели при свете фонаря на черной саже. Потянулись дальше…

Сколько шли, ни времени, ни расстояния определить невозможно. Мышцы на ногах Виктора стали ныть от постоянного напряжения в полусогнутом состоянии да под тяжестью экипировки с боекомплектом. Дышать тяжело, в голове мутнело. Казалось, что сейчас он упадет. Но он брел, брел, пригибаясь! В трубе было холодно, но пот заливал лицо. Вдруг показалось, воздух посвежел, дышать стало легче. Виктор вдохнул полной грудью.

Хрунов приостановился, посветил на него, потом вверх. В трубе была вырезана дыра.

– Привал, – выдохнул Хрунов. – Отдышимся!.

В дыру в трубе было видно темное небо. Дыра шла по земле наверх. Метра полтора было до поверхности, не меньше. Бойцы сгрудились под дырой, сели на пол, привалившись спинами к трубе. Впереди вдали виден был удаляющийся свет.

– Скоро выход, смотрите! – возбужденно воскликнул Рэмбо. – Свет в конце туннеля!

– Это бойцы из второй роты, – остудил его Хрунов. – Они идут впереди нас… А за нами идут из нашего взвода.

– Долго ещё? – спросил Рэмбо.

– Как упремся в наших, тогда и встанем… – ответил Хрунов. – Отдохнули? Потащились дальше до следующей вентиляции. А то видите свет фонарика, нас догоняют. Растянитесь на два метра.

Снова побрели, согнувшись. Виктор, чтоб забыться, стал считать шаги, досчитал до триста и стал думать о Наташе, представлять, чем она сейчас занимается. Не видел он ее с весны, скоро год. Вспомнилось ему, как они сажали картошку. Пахло цветущей черемухой. В конце огорода был овраг, перегороженный небольшой плотиной. А на берегу его, сразу за огородом, росли кусты черемухи. Теплый ветерок дул со стороны пруда, доносил чудный запах цветущей черемухи.

Весной перед плотиной и после сильных дождей образовывался пруд. Вода в нем летом всегда покрывалась зеленой ряской, но она не мешала плавать уткам и гусям. Вспомнилось, как зимой они, мальчишки, катались там на лыжах с берега оврага вниз, на замерзший пруд. Сейчас там, должно быть, ещё лежит снег, уже посеревший, подтаявший. И огород, видно, ещё весь в снегу. Через полтора месяца подсохнет, снова сажать надо будет. На этот раз вряд ли он сможет помочь своим женщинам.

А Николай, чтоб забыться, читал про себя стихи, которые учили в школе, потом стал думать о молодой жене. Весной, когда закончился его контракт, он хотел вернуться домой, поступать вместе с ней в университет, но Виктор решил продлить контракт ещё на год, и он тоже, почесав затылок, решил остаться на СВО. Неудобно, только орден получил – и линять из армии. Анютик решила подождать его, отложила поступление в вуз до его прихода. В апреле вернется, вместе подготовятся и поступят. Осталось всего ничего, месяца два – и сладкая встреча.

Сколько они плелись, отдыхая под вентиляционными отверстиями, понять невозможно. Время остановилось. Казалось, что бредут больше суток. Наконец, свет впереди перестал удаляться, остановился, показались сидящие в трубе люди, которые молча смотрели, как они почти ползком, почти без сознания, приближаются к ним. Лица у всех были черными, как у шахтеров. Хрунов подошел к сидевшим, тяжко опустился рядом, выдохнул в сторону тянувшегося за ним Виктора:

– Пришли!

Лицо у Хрунова было в саже. Виктор в изнеможении упал рядом с ним, снял перчатки, поднял на затылок шлем, смахнул со лба пот и взглянул на подходившего Николая, спросил тихо:

– Устал?

– Думал, сдохну!

Лицо у Николая было черным, в тонком слое сажи. Виктор спросил:

– У меня тоже лицо, как у шахтера в забое?

Николай кивнул с улыбкой, оглянулся назад и вдруг засмеялся:

– Посмотри!

К ним на четвереньках, опираясь руками в перчатках в дно трубы, подкрадывался Рэмбо.

Виктор думал, что отдохнут немного и пойдут в атаку, но приказа не было. Долго лежали они в трубе. Пот высох. Становилось холодно. Виктор натянул поплотнее шлем на голову, надел перчатки, запахнулся плотнее и прижался рюкзаком к трубе. Неподалеку послышалось ровное посапывание. Он оглянулся. Это Рэмбо заснул. «Правильно сделал, – подумалось. – Надо и мне…»

Сидели они в трубе бесконечно долго. Засыпали, просыпались, закусывали сухим пайком. Вода у всех закончилась, хотелось пить. Тело затекло, поворачивались с боку на бок на холодном металле трубы.

Только позже они узнают, что провели в трубе четверо суток.

Наконец впереди в трубе началось какое-то шевеление, что-то там двигалось. Дошло оттуда по цепочке: началось. Бойцы поднимались, разминали затекшие ноги, потом один за другим торопливо тянулись туда, где был выход. Виктор выбрался наружу, ослеп на миг от яркого солнца. Снега на земле не было. Казалось, пока они сидели в трубе, началась весна. Вокруг трещали автоматные очереди, рвались гранаты. Хрунов, выбравшись первым, крикнул Виктору:

– Нам на мост! – и побежал через лесопосадку.

Отделение Виктора бросилось за ним. Мост они взяли без сопротивления. Нацики, увидев их, появившихся неожиданно, опешили, и потеряв голову, побежали от моста. Виктор стрелял им вслед, не целясь, наугад. Возле моста заняли оборону.

На берегу реки под мостом снег ещё не растаял, но был покрыт грязноватым налетом. Быстрая вода в небольшой речке была мутная, как всегда в половодье. Виктор сгреб ладонью грязноватый снег сверху, зачерпнул изнутри почище, умылся, а потом стал жадно сосать снег.

Из Суджи доносились взрывы гранат, основательно стучали пулеметы, торопливо трещали автоматы. Позже Виктор прочитает, что семь тысяч нацистов, увидев внезапно ниоткуда появившихся русских солдат, с черными лицами, разбежались со своих позиций, которые теперь занимали наши бойцы почти без сопротивления.

К вечеру подоспели наши войска, а через пять дней Суджа была полностью очищена от нацистов. Взвод Хрунова направили в сторону села Гончаровка. Впереди было ещё много боёв за освобождение курской земли.

За участие в операции «Поток» Виктор и лейтенант Хрунов были представлены к награде вторыми орденами Мужества, а Николай и Рэмбо – к медалям «За заслуги перед Отечеством».

Награды свои Виктор с Николаем получили только в военкомате Уварово, куда они вернулись в конце апреля, после окончания контракта, когда для них началась мирная жизнь. Но ещё долго оба они на улице, особенно при ясном небе, невольно прислушивались, не слышно ли омерзительно нудного жужжания беспилотника, а глаза машинально выискивали место, где можно мигом спрятаться от дрона-камикадзе. И в кабинах бульдозеров помимо воли, забывшись, выглядывали в окно на небо, чутко вслушивались, но ничего, кроме ровного родного звука мотора, не отвлекало их от работы.