Дорога от узловой станции называлась дорогой только в бумагах. На деле это была гать из горбыля, положенная года полтора назад и с тех пор трижды разъезженная до чёрной каши, а поверх каши стояла вода — не лужами, а сплошняком, ровно, как разлитый чай по столу.

Двуколка шла шагом. Возница берёг лошадь и на колдобинах привставал, а мы с Зотовым и Лыковым сидели, свесив ноги наружу, чтобы не мочить сапоги о натёкшее внутрь.

— Ваше благородие, — сказал Зотов, — я так понимаю, к сроку успеваем.

— Успеваем. К полудню будем.

— Оно, конечно, и жалко.

Соломину он вытащил из тюфяка ещё на этапе и с того дня носил в зубах — прежнюю потерял под Новый год, а без неё ему, по его словам, не думалось.

Навстречу шли повозки.

Они шли не колонной, а как получалось: одна, за ней сразу три, потом порожняя, потом опять сцепка из четырёх, и все — с севера. Санитарные двуколки, парные и одиночные, обозные телеги, приспособленные под лежачих, две линейки с брезентом. Возницы держались правого края, мы жались к левому, и на каждом разъезде колёса уходили в воду по ступицу.

На восьмой или девятой я перестал смотреть на лица и стал смотреть на ноги. У половины лежачих сапоги были разрезаны по голенищу и наверчено тряпьё поверх портянок, и это не осколки. Это вода, которая днём стоит, а ночью подмерзает, и человек в ней лежит перед проволокой столько, сколько его там оставили.

— Много, — сказал Лыков.

Больше он ничего не прибавил.

Он вообще с самого приказа держался так, будто едет по чужому делу, и был в этом по-своему честен: согласия своего он мне тогда не дал и теперь он вёз сюда своё несогласие вместе с вещевым мешком, аккуратно, не роняя.

За четвёртой верстой гать поднялась, вода сошла с настила, и стало видно поле — бурое, в проплешинах ноздреватого снега, с чёрными пятнами там, где стояла артиллерия и где земля выбита копытами и колёсами до глины. По полю тянулись колеи, и колеи эти вели туда же, к северу.

Оттуда доносило.

Доносило ровный низкий гул, будто за горизонтом катали пустые бочки по деревянному настилу, и он не прерывался, а только опадал и подымался, и по этому опаданию слышно было, что работают по площади.

Здесь, у меня оставалась одна привычка из той жизни, от которой я так и не отучился: услышав такое, я всякий раз коротко примерялся — знаю ли я, чем это кончится. Знал я мало. Помнил, что весной шестнадцатого на этих озёрах у нас вышло тяжело и пусто, и всё. Ни числа, ни места, ни того, чья дивизия завтра пойдёт вон по той низине. Такое знание годится ровно на то, чтобы испортить себе утро.

Я и испортил, и на этом кончил.

На разъезде у обгорелой риги нас пропустили вперёд, и я разглядел ближнюю повозку. Лежали трое, двое головами к нам. Тот, что с краю, был не ранен вовсе — по крайней мере, крови на нём не имелось, — а лежал, подобрав к животу колени, и мелко трясся, и его придерживали за плечо, чтобы не сползал.

— Сутки в воде, — сказал возница, поймав мой взгляд. — Ихняя рота третьего дня ходила.

На следующем разъезде передняя двуколка встала.

Правое колесо ушло с горбыля в промоину по ось, лошадь дёрнула раз, другой и стала, разъезжаясь задними ногами, и возница слез в воду, и стало ясно, что вдвоём с лежачими он оттуда не выберется, а сзади подпирали ещё три повозки, и вся колонна на узкой гати остановилась.

Мы слезли с двуколки.

Зотов взялся за спицы, я и Лыков подобрались под задок, возница взял лошадь под уздцы, а раненый, который сидел, перевалился на здоровый бок и всей тяжестью подался к левому борту, чтобы не опрокинуло. Никто ничего не командовал. Мы качнули на счёт «раз» впустую, на «два» колесо пошло, вода хлынула в сапоги, и двуколка выехала.

— Благодарствуйте, ваше благородие, — сказал возница.

— Далеко ли везёшь? — окликнул я его.

— До местечка. Оттуда поездом.

— А часть у тебя какая?

Он назвал полк, которого я не знал, и прибавил, сматывая вожжу:

— Наши туда третий раз ходят. Первый раз ходили пятого, второй — седьмого, нынче опять сбирают. Место одно и то же, ваше благородие. Я уж и воронки в лицо знаю.

Он тронул, и колонна пошла, а мы остались стоять по щиколотку в воде, и я слушал, как позади, за поворотом гати, колёса одно за другим бьют по тому же горбылю в том же месте.

Третий раз. Пятого, седьмого, нынче.

Я сел в двуколку и записал это, покуда не стёрлось: три атаки, одно место, шесть суток.

Штаб фронта стоял в местечке, которое я не стану называть.

Двор был мощёный, и это по нынешней распутице означало больше, чем колокольня и каменный дом: во дворе не тонули. Стояли два автомобиля, оба в грязи по стёкла, и третий, разобранный, под брезентом. Вестовые сидели на ступеньках, поставив сапоги в лужу и держа на коленях сумки, чтобы бумага была выше воды.

Часовой посмотрел мою бумагу, потом на Зотова с Лыковым.

— Нижним чинам внутрь нельзя.

— Обожду, — сказал Зотов.

Он отошёл к стене, где посуше, стал под самой водосточной трубой и оттуда обозрел двор с видом человека, которому впервые за трое суток не надо никуда идти.

— Ваше благородие, вы там не спешите. Нас тут за мебель держат, а мебель, между прочим, вносят.

Внутри пахло мокрым сукном и горелой бумагой.

Это был не тот запах, что бывает при отступлении, когда жгут архивы; жгли обыкновенную писарскую негодную бумагу в печке, но запах стоял тот же, и от него у меня в затылке отозвалось прошлое лето. В коридоре по обеим стенам висели шинели, и с них текло, и денщик время от времени проходил и сдвигал под них ведро.

Телефон работал не переставая.

Я насчитал в коридоре четыре аппарата в двух комнатах, и оба раза, проходя мимо открытой двери, слышал одно и то же слово в разных ртах: «продвижения». Продвижения не имеет. Продвижения не имеет. Один раз — «продвинулись до второй линии проволоки», и следом, тем же голосом, спокойно: «людей вернули на исходное».

За третьей дверью стоял стол с картой, и над картой держали лампу, потому что окно выходило на север и света от него в марте немного. Я успел разглядеть немного: обрез озера, две синие черты по гребню и красные стрелки, короткие, как обрубки. Все стрелки были короткие. Так рисуют, когда рисовать нечего, а показывать надо.

В приёмной сидели офицеры.

Их было семеро, и это меня озадачило: по бумаге, которую мне подписали в феврале, к десятому марта при штабе фронта надлежало собраться двадцати офицерам с четырёх дивизий — чтобы на деле проверить приёмы штурма укреплений. Двадцать и два нижних чина по избранию начальника команды.

— Разобрали, — объяснил мне поручик, сидевший ближе всех к двери. — С шестого числа берут обратно, кого куда. У меня в полку два офицера на батальон, я жду четвёртый день и, если правду говорить, жду напрасно.

Он назвался: поручик Туров, Сергей Васильевич. Говорил он суховато и точно, и, начиная говорить, снял с правой руки перчатку и держал её в кулаке, будто она мешала произносить слова.

Второй, подпоручик, представился Белецким. Этот, наоборот, говорил быстро, чуть глотая концы, и, слушая, складывал снятые перчатки одну в другую, ровно, пальцы к пальцам, как складывают, чтобы после не искать.

— Вы Северцев? — спросил он. — Тот, который зимой стрелял по бумаге?

— По бумаге я не стрелял. По бумаге я считал.

— У нас в дивизии читали ваш разбор. Точнее, читали не ваш, а списанный с вашего, и там половина цифр перевёрнута. Я вам после покажу, если позволите, где перевёрнута.

— Показывайте теперь.

Он оживился, вытащил из-за обшлага сложенную вчетверо бумагу и развернул её на колене. Бумага была писарская, третьего или четвёртого списка, буквы к концу строки заваливались.

— Вот. «На четверть часа работы по ста саженям — шесть выстрелов».

— Шестьдесят.

— Я так и полагал, — обрадовался Белецкий. — Только у нас по этой бумаге считали заявку и вышло, что на батальонный участок довольно тридцати снарядов. Мы её подали. Нам её утвердили.

— И что же, дали вам их?

— Дали. Ровно тридцать.

Он сложил бумагу обратно тем же порядком, как складывал перчатки.

— Так что вы там у себя пишите поаккуратнее, господин капитан. Мы ведь читаем.

Туров при этом не улыбнулся, а перевернул перчатку в кулаке, и по нему стало видно, что заявку в его полку писали такую же.

Ещё двое сидели молча, и по ним видно было, что они здесь тоже четвёртый день, и что за эти четыре дня им не сказали ничего, и что каждый из них уже примерился ехать назад.

Я сел на свободный стул, положил на колени полевую сумку и стал ждать.

В сумке лежало немного: приказ с моей фамилией, копия ведомости, письма и лист, списанный мною в феврале с таблички старшего унтер-офицера Дёгтева. Сама табличка осталась у него. На листе в два столбца стояли шаги: от нашего бруствера до горловины и от горловины до проволоки.

Полтора месяца этот лист лежал у меня в сумке без всякого применения.

За дверью зазвонили, и штабс-капитан, ведавший приёмом, вышел и назвал мою фамилию, и я поднялся.

Генерал-майор Руднев, Алексей Николаевич, состоял для поручений при главнокомандующем армиями фронта и вёл опытные работы. Я знал о нём ровно то, что стояло в феврале под моим приказом — подпись была не его, — и то, что зимой на разбор в штаб меня вызывали по его записке.

Он был невысок, сед на висках, в кителе без ремня, и сапоги его стояли у печки, а сам он ходил в мягких. Сапоги были в свежей глине по колено, и глина ещё не обсохла.

На столе лежала карта, и он, слушая, время от времени подравнивал её край по краю стола, тремя пальцами, коротким движением, как поправляют скатерть.

— Капитан Северцев, — сказал он. — Явились к сроку. Это уже кое-что; из двадцати к сроку явилось семеро, и трое из них — потому что их полк отсюда в шести верстах.

— Ваше превосходительство, я прибыл в распоряжение штаба фронта для опытной разработки…

— Разработки не будет.

Он опять подравнял карту.

— Не будет учебной команды, не будет городка в тылу, не будет вашего опытного участка, отведённого в стороне от дела, где вы к июлю показали бы мне, как оно должно быть. У меня шестые сутки идёт наступление. Вы слышали по дороге.

— Слышал, ваше превосходительство.

— И видели, надо полагать.

— Сорок две повозки за час, ваше превосходительство. Встречных.

Он на это ничего не ответил, но карту трогать перестал.

— Я читал ваш февральский лист, — сказал он. — Там сказано, при чём ваш порядок работает и при чём не работает. Второе мне нужнее первого; за первое ко мне ходят по десять человек в неделю, а второго не пишет никто.

— Тогда позвольте доложить второе сразу. При многочасовой подготовке он не работает вовсе.

— Отчего не работает?

— Оттого что немец под подготовкой уводит людей в убежища и возвращает их по сигналу. Мы час бьём по пустому окопу, потом идём — и встречаем целые машины на непорванной проволоке. И так третий раз подряд на одном и том же месте.

— Это вам известно откуда?

— Из ноября. Не отсюда — у нас на участке. Но делает он это везде одинаково, потому что это разумно.

Руднев отошёл к окну и оттуда посмотрел на меня через плечо.

— Хорошо. Тогда слушайте, что я вам даю, и слушайте внимательно, потому что второго раза не будет и переспросить будет некогда.

Он вернулся к столу.

— Я даю вам вашу же полосу. Ту, где стои́т ваш батальон и где вы всё промерили ногами. Я не даю вам северный участок, туда вас никто не пустит, и я туда не пущу — там сейчас три дивизии, и они делают то, что им приказано. Я даю вам право сделать на вашей полосе одно дело так, как вы написали, и никто вам в этом не помешает. Я даю вам гренадерские команды четырёх дивизий — с людьми и с их снаряжением. И я даю вам срок.

— Какой мне даётся срок?

— Шесть дней. Считая нынешний.

— Отчего же именно шесть?

— Оттого что на седьмой пойдёт вода, — сказал он. — Вы её сами видели на гати. Ночью держит, днём не держит. Через шесть дней здесь не пройдёт ни человек с грузом, ни двуколка, ни, простите, ваш порядок. И тогда всё, что вы напишете, ляжет до осени, а осенью его будет читать другой генерал и другой капитан.

Я не стал говорить, что за шесть дней нельзя сколотить людей из четырёх дивизий. Он это знал не хуже меня.

За стеной зазвонил телефон, потом ещё раз, и штабс-капитан внёс аппарат на длинном шнуре и поставил на угол стола. Руднев взял трубку.

— Слушаю… Когда начали?.. По чьему приказанию?

Он слушал долго, и в трубке было слышно не слова, а голос — ровный, далёкий, с потрескиванием, будто там жарили что-то на сухой сковороде.

— Потери донесут к вечеру?.. Хорошо. Не к вечеру, а как сочтут ротные. Мне не нужно круглого числа.

Он положил трубку и подвинул аппарат от себя.

— На севере пошли в третий раз, — сказал он. — По тому же месту, по которому ходили пятого и седьмого. Артиллерия работала два часа. Продвижения не имеют.

Он произнёс это без выражения, как читают сводку, и подравнял карту.

— Приказ не глуп, капитан. Французов у Вердена жмут; наше дело — не дать германцу снять отсюда дивизии. С той стороны доносят: там стало тише. Может, своё мы уже сделали. Только гать от этого суше не стала.

— Ваше превосходительство, я прошу три вещи.

— Просите, капитан.

— Первое: людей отбирать я буду сам. Не по спискам, а глядя, что человек умеет руками. Второе: телефон и провод. Не пару аппаратов на батарею, а провод с катушками, столько, чтобы тянуть его вперёд и чинить под огнём, и людей при нём — троих, четверых. Третье: батарею, которая будет стрелять по вызову наблюдателя, а не по расписанию, составленному накануне.

Руднев выслушал, не перебивая.

— Первое даю, — сказал он. — Второе даю, сколько найду; провода у меня меньше, чем вам захочется, и часть его вы у меня украдёте, и я это увижу и не замечу. Третье дать не могу.

— Тогда всё остальное не имеет смысла.

— Не могу дать так, как вы просите, — поправил он. — Батарею вам не подчинят: в моей власти этого нет, и в чьей есть — тоже не знаю, скажу вам честно. Могу другое: обяжу батарею вашего участка держать при вашем деле своего наблюдателя со связью, и наблюдателю будет приказано стрелять по вызову с передового, покуда провод цел. Дальше — как договоритесь с командиром батареи.

— Штабс-капитан Свиридов.

— Вот и договаривайтесь.

Он отодвинул карту и положил на её место лист, исписанный писарским почерком, и я увидел свою фамилию сверху.

— Подпишу нынче. Наряд на людей уйдёт с вечерним поездом, чтобы у вас в дивизиях не заспорили о старшинстве. Теперь то, чего вы не спросили, а следовало.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— В бумаге будет сказано: гренадерские команды выделить в распоряжение капитана Северцева по мере возможности и без ущерба для службы в частях.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Понимаете, да не всё. — Он опять подравнял карту. — Из четырёх дивизий вам пришлют не тех, кого вы хотели бы, а тех, кого начальник дивизии согласится отпустить на шестые сутки наступления. Это будет второй сорт, а местами третий. И спрашивать я с вас буду не за сорт. Я вам дал срок и право. Остального у войны нет.

— А если не выйдет?

— Тогда вы вернётесь в свой батальон, а я объяснюсь наверху. Объясняться мне не впервой, — он поднял глаза, — Идите, капитан. Срок пошёл сегодня.

Я вышел.

В приёмной сидели те же семеро, и Туров, увидев моё лицо, снял правую перчатку.

Во дворе шёл мокрый снег. Он ложился на мощёное и тут же расходился водой, и вестовые на ступеньках подобрали ноги.

Зотов стоял под трубой на том же месте.

— Ну как, ваше благородие? Учить будем?

— Будем воевать. Шесть дней нам дали.

Зотов переложил соломину.

— Это лучше, — рассудил он. — Учить-то мы с Прохором за зиму намучились. Двадцать господ офицеров, и всякий второй норовит объяснить, отчего у него в полку иначе.

— Господ офицеров осталось семеро.

— Так и учить меньше.

Я прикинул: дивизии пришлют сотню с небольшим, отобрать удастся восемьдесят, а до дела дойдут пятьдесят.

Пять суток. Из них две ночи уйдут на промер и на проход, значит, на выучку — трое суток.

Я записал: 130 — 80 — 50. Потом приписал сбоку: провод, катушки, ножницы, маты, топоры.

— Прохор Иваныч, — сказал я. — Ножницы нам дадут по числу людей?

— Не дадут, — отозвался Лыков.

— Отчего же?

— Оттого что ножницы вещь казённая и записанная, а человек нет. Человека отпустят, ножницы оставят.

— Тогда ножницы добудем.

— Добудем, — согласился он. — Только чтоб опосля не спрашивали, где взяли.

За воротами прошла ещё одна санитарная колонна — четыре двуколки и линейка, — и часовой у ворот отвернулся, пропуская, и я успел заметить, что у второй двуколки на задке привязан котелок и котелок этот бьётся о доску, и звук получается такой, будто кто-то не спеша стучит ложкой по столу.

В воротах меня догнал Туров.

Он шёл без фуражки, держа её под мышкой, и перчаток в руке у него уже не осталось.

— Господин капитан. Меня к вам напишут?

— Напишут семерых. Дальше — как отпустят полки.

— Мой полк не отпустит.

— Тогда доберётесь сами. Дорогу знаете.

— Знаю, — ответил он, подумав.

— Одно условие, поручик. У меня учат унтер и ефрейтор. Зимой вам это не понравилось.

Он надел фуражку и ушёл в дом.

Я подошёл к канаве у крыльца.

Вода в ней стояла бурая, с соломой, и по краю, у самого камня, шла бумажная корка ночного льда — тонкая, в палец шириной, уже подтаявшая с одной стороны. Я взял из-под ног щепку и опустил в воду до дна, и вынул, и посмотрел, докуда мокро.

Вершков восемь.

В феврале Дёгтев опускал палку в низине на нашем участке и показывал мне шесть вершков, и говорил: рано, на месяц рано, к марту будет по колено, и кто пойдёт этой низиной, тот пойдёт по воде.

Здесь была не та низина и не тот грунт, и мерить щепкой в канаве у штабного крыльца — занятие для человека, которому нечем себя занять. Но восемь — это больше шести.

Я записал восемь вершков и число: десятое марта.

Срок мне назначил не генерал.

— Зотов, — сказал я, застёгивая книжку. — Идём на станцию. Наряд на людей уйдёт вечерним, а нам его ждать негде.

— А ночевать-то где будем?

— В дороге.

Сборный пункт мне отвели за деревней, в бывшем кирпичном сарае с провалившейся крышей и в трёх сараях поменьше, и место это было тем хорошо, что стояло на глинистом бугре и не тонуло.

Первая команда пришла утром одиннадцатого марта.

Старший унтер-офицер привёл девятерых — всех с винтовками, всех в шинелях, вычищенных, как перед смотром, — и это мне сразу не понравилось. Люди, которых берегут для дела, так не выглядят. Так выглядят люди, которых собирали не для дела, а для отправки.

— Гренадерская команда полка, — доложил унтер. — По наряду штаба фронта.

— Полную команду прислали?

— Никак нет, ваше благородие. Девятерых. Остальных не отпустили: в полку идут работы.

В полку и вправду шли работы: у них третью неделю обваливались ходы сообщения, и ротные командиры не отдали бы своих гренадеров даже под угрозой суда, а отдали тех, без кого рота сегодня обойдётся.

Третья партия пришла с офицером — единственная из четырех

— Как это — по жребию?

— По жребию, — подтвердил он. — Ротный тянул за них сам, чтобы после не говорили, что он выбирал. Я нахожу, что это честнее списка.

— Нахожу тоже. Кто тянул?

— Фельдфебель держал шапку. Ротный тянул.

Он ушёл, а я подумал, что за одну эту фразу его ротному следует пожать руку, и что человек, тянувший жребий, по крайней мере не притворялся, будто отдаёт лучших.

К полудню пришли остальные, и картина сложилась.

Из четырёх дивизий явилось сто восемнадцать человек — меньше, чем я ждал, и хуже, чем надеялся.

Михеев, будь он здесь, разложил бы их в книжке по столбцам. Михеев оставался на своей полосе, при батальоне, и разбираться пришлось самому.

Настоящих гренадер набралось чуть больше тридцати. Ещё несколько человек бывали за проволокой, но большей частью это были те же гренадеры. Остальных прислали «для числа»: недавнее маршевое пополнение, нестроевых, писаря, зачем-то фельдшера без сумки. Нашлись и люди со взысканиями в послужных.

Взвод одной из дивизий пришёл целиком, без унтера: унтера оставили в полку.

— Ваше благородие, — сказал Зотов, обойдя сараи и вернувшись ко мне, — я тут поспрошал. Ножницы не привезли.

— Совсем?

— Две пары нашлись у гренадер. Свои, из полковой мастерской: они их за собой таскают и никому не дадут.

Он перевернул соломину.

— Топоры и малые лопаты есть. А табельное — ножницы, маты проволочные, щиты — осталось в полках. Прохор ведь вам говорил.

Прохор Лыков стоял тут же и в разговор не входил, а занимался тем, что перебирал в углу принесённое имущество и складывал в две кучки: годное и негодное. Годная кучка выходила меньше.

— Говорил, — согласился я

Я велел ставить котлы, чинить крышу в большом сарае и никому не расходиться.

Отбирать людей по спискам я не стал.

В списках стояло звание, часть и отметка «гренадер» либо «разведчик», и отметки эти делались в полках людьми, которые ставили их по разным причинам, и половина причин была не та.

Я приказал вынести из сарая три чугунные болванки — обточенные заготовки от бомбомётных мин, которые нам зимой отдали в мастерской взамен негодных, — и очертить неподалёку круг в три шага поперёк.

— Задача первая. Лёжа, из-за укрытия, бросить в круг. Три раза. Кто ни разу не попал — в сторону.

Первые прошедшие попадали редко.

Это, как ни странно, было немного и немало сразу: чугунная болванка плохо лежала в руке, в глине было неудобно, а бросать из положения лёжа их никто толком не учил — на смотрах бросают стоя, потому что стоя красивее и дальше.

— Вторая задача. Ножницы.

Гренадерские ножницы я передал первому в очереди, а на двух кольях натянул несколько ниток колючей проволоки, снятой у сапёров, и накинул поверх мешок, чтобы работать пришлось вслепую, на ощупь и в рукавицах.

— Резать, чтобы не звенело. Считаю до тридцати.

Тут пошло веселее.

Многие из тех, кто попадал болванкой в круг, не сумели взять проволоку так, чтобы обрезанный конец не отскочил и не задел соседнюю нитку. Звенит она тихо, но ночью этот звон слышно издалека, и я это знал не из наставления.

— Третья задача. По доске с ношей. Молча.

Доску, шириной в ладонь, положили на две колоды над канавой с водой. Ноша — ящик патронов на двоих. Не удержался — упал в воду по колено, и после этого весь день ходил мокрый, потому что переодеться было не во что.

Первым на доску вышел Степан Курочкин. На середине доска качнулась; он удержал ящик и, сойдя, рассмеялся без звука — одним ртом. Я поставил ему галку.

Тут отсеялись не те, кто падал, а те, кто, падая, ругался.

— Занятно вы отбираете, ваше благородие, — сказал мне унтер-офицер той команды, что пришла первой. — По-моему, вы половину годных отставите.

— Я отставлю тех, кто шумит. А годных мне из шумных не сделать за четыре ночи.

— Оно, конечно, — согласился он. — Только в темноте всякий шумит.

— Всякий. Один после первого раза перестаёт, другой — после десятого. Мне нужны те, кому одного раза довольно.

К вечеру у меня осталось восемьдесят два человека.

Часть отставленных я оставил при пункте на работы и в подноску. Человек, не годный ползать по проволоке, отлично годен таскать ящики, и незачем отсылать его обратно с бумагой «не признан годным».

Среди отобранных был Бурцев: взыскание за декабрьскую отлучку, три попадания из трёх, чисто взятая проволока и ни одного лишнего движения на доске. Нынче он, по собственным словам, был трезвый.

Ковтун, старший унтер-офицер из четвёртой партии, задачи прошёл спокойно и без блеска, а после подошёл сам и стал рядом, дожидаясь, покуда я освобожусь.

— Ваше благородие. Дозвольте спросить, чем работать будем.

— Гранатой и лопатой.

— Это я слышал. Я про землю спрашиваю. Ежели придётся вести ход, у вас сапёры свои?

— Сапёров дадут на дело. А ты откуда про ход?

— Я шахтёр, — сказал он. — Юзовский. Восемь лет в забое, из них три на креплении.

Ковтун говорил про уголь и крепи как про свойства земли. Он умел то, чего не умел никто из отобранных, включая меня, и попал ко мне по недосмотру.

Я записал против его фамилии не «гренадер», а «шахтёр, крепление».

Так у меня в книжке появился второй столбец, которого я не задумывал: против фамилии — не то, кем человек числится, а то, что он умеет руками.

К вечеру второй столбец заполнился: я спрашивал, чем человек кормился до войны.

Кузнец. Плотник. Печник. Двое рыбаков с Ильменя — эти, как выяснилось, умеют идти по воде так, что не хлюпает. Слесарь с механического завода. Пастух. Ещё один шахтёр, донецкий, но подземного стажа год. Приказчик из мануфактурной лавки — этот записан был в гренадеры и болванку клал в круг лучше всех, а на вопрос ответил виновато, будто торговля срамное дело.

Против одной фамилии я записал: «ходил с обозом, знает лошадь ночью». Против другой: «звонарь».

Звонарь мне пригодился в ту же ночь: он единственный из восьмидесяти двух сумел на слух отличить, с какой стороны в темноте щёлкнули ножницы, и не ошибся ни разу из шести.

К закату на пункт пришёл поручик Туров, пешком, в грязи по бедро, ведя в поводу чужую лошадь, которую, по его словам, ему дали в обозе «до поворота» и не дали дальше.

— Полк не отпустил, — доложил он. — Я отпросился на четыре дня по своей надобности.

— А после четырёх?

— После четырёх меня, вероятно, будут искать.

— Будут, — согласился я. — Идите к костру, вы мокрый.

Учить начали в темноте. Нарочно.

Поле за сараями шло под уклон и стояло в воде на палец. Лучшего места поблизости не нашлось. Людей я разбил на четвёрки, четвёрки свёл в партии; несколько отдал Лыкову для подноски. Старшими поставил гренадер. Офицеров, включая Турова с Белецким, не поставил никем.

Первым учил Зотов.

— Граната идёт на счёт, — сказал он. — Раз — взял, кольцо меж пальцами. Два — чеку выдвинул. Три — бросил, кольцо оставил в руке. Не спеша. Кто спешит, тот кидает с чекой, а после стои́т и глядит.

— А если он мне в лицо?

— Ляжешь, — сказал Зотов. — Ляжешь и не станешь глядеть, куда он полетел. Кто глядит, тот получает своё же в спину.

Он показал. Показал ещё раз, медленно. Потом велел бросать по счёту вслух, всей четвёркой разом.

Над полем пошло: раз-два-три. Раз-два-три. И глухие шлепки в глину.

Лыков в стороне занимался с двумя четвёрками. У него шли те, кому тащить и подавать. Он не объяснял. Давал ящик, ставил в очередь и молча отбирал ящик, если человек брал его не той рукой.

Потом взялись за маты.

Матов у нас не было. Были две драные шинели, три доски и старая дверь, снятая с сарая. Ковтун промерил дверь шагами: через три нитки такая ляжет, через четыре — нет, коротка. Дверь споро нарастили одной из досок и вынесли в поле.

Проход четвёркой шёл так. Первый ползёт с ножницами. Второй тянет доску. Третий несёт ящик. Четвёртый лежит сзади и слушает.

С первого раза не вышло ни у кого.

Доска цеплялась. Ножницы звенели. Третий обгонял второго и наступал ему на руку. Четвёртый вставал на колени, чтобы лучше слышать, и тем показывал себя всему полю.

— Ещё раз, — говорил Зотов.

К третьему часу вышло только у двух четвёрок — обеими командовали гренадеры, ходившие зимой в поиск.

— Пойдут первыми.

Я отметил обе четвёрки крестом.

— Пойдут, — согласился Зотов. — А прочие пойдут за ними и всё испортят.

— Тогда учи прочих.

Далеко за полночь я собрал старших партий у костра и добавил два правила. Оба не мои: оба выучены в отступлении, дорого.

Первое. В каждой четвёрке назначается запасной старший. Не помощник — запасной. Он не командует, покуда старший цел, и принимает без приказа, когда старший упал.

— А ежели и он упадёт? — спросил гренадер из первой команды.

— Тогда третий. Назовите его вслух при всех. Сейчас.

Их называли, и это заняло четверть часа, и четверть часа эта была потрачена лучше, чем вся ночь.

Второе. Задача даётся не приказом на бросок, а условием.

— Не «идти по свистку», а «идти, когда справа перестанет бить машина». Не «отходить по сигналу», а «отходить, если через полчаса не подадут ящик». Условие человек помнит, когда меня рядом нет и свистка не слышно.

Туров записал оба правила в книжку. Записал не сразу — сперва подумал.

— Господин капитан, а в наставлении этого нет.

— В наставлении этого нет, — согласился я.

Через час к Зотову подошёл Туров.

Он снял правую перчатку, подержал её в кулаке и сказал вежливо, ровно тем голосом, каким говорят, когда решили не ссориться:

— Игнат Матвеич. Я не спорю с вашей наукой. Но вы велите господам офицерам бросать по счёту вслух вместе с людьми, а это, простите, срамно. Я поручик и в полку учу сам.

Зотов вынул соломину.

— Ваше благородие, бросьте разок по-своему.

Туров бросил — быстро, красиво, из-за плеча, как бросают на смотру. Болванка ушла в темноту и шлёпнулась шагах в тридцати.

— Хорошо, — сказал Зотов. — А теперь так же, только лёжа, в воде, из-за бруствера в две ладони, и чтоб рука не поднялась выше бруствера.

Туров лёг.

Ему пришлось лечь в ту самую воду, которая стояла на палец, и бросать снизу, коротким движением от локтя, и первая болванка ушла в бруствер и свалилась ему под ноги. Он полежал секунду, глядя на неё.

Зотов подождал.

— Считайте.

— Раз, — сказал Туров. — Два. Три.

Вторая ушла в круг.

Он поднялся, мокрый спереди целиком, отряхнул руки о полы шинели и надел перчатку обратно, и после этого до самого роспуска бросал вместе со своей четвёркой и считал вслух, как все…

Учить я велел до половины третьего.

К этому часу люди перестали бросать красиво, начали бросать одинаково, и это было всё, чего я хотел от первой ночи. Четвёрки я держал одни и те же нарочно, чтобы человек привыкал не к приёму, а к троим соседям и знал их по голосу в темноте.

— Игнат Матвеич. Сколько таких ночей нужно?

— Десять, — сказал Зотов. — Ежели по-хорошему.

— У нас четыре.

— Тогда четыре и выйдет. Не десять.

Аэроплан пришёл в начале десятого. С востока, из-за спины. Потому и услышали поздно.

Шёл он невысоко, тысячи на полторы шагов. Прошёл над деревней. Отвернул. Вернулся другим галсом и пошёл вдоль дороги, разглядывая её. По нему били из винтовок, без толку. Он ушёл на запад не торопясь, и в этой неторопливости было оскорбительное.

Я приказал разойтись от сараев и не собираться кучей.

Приказание опоздало. Виноват в этом не аэроплан.

Кухни стояли на открытом месте за большим сараем. Их поставили там, где удобно возить воду. В девять часов у котлов собрались человек шестьдесят с котелками; над ними столбом стоял дым.

Первый снаряд лёг перелётом, за сараем, в кустах.

Второй — недолётом, в канаву. Вода поднялась чёрным столбом вместе с глиной.

Третий пришёл в очередь у кухни.

Дальше пошло то, что всегда идёт. Гарь. Звон в ушах. Крик длинной ровной нотой. Топот в разные стороны. За сараем билась лошадь. Кто-то бежал ко мне и что-то докладывал, и я не разобрал ни слова.

Батарея работала минут семь. Обыкновенная лёгкая батарея, стрелявшая по указанной точке.

Своё мы собрали через час.

Убиты двое. Отмеченный мной, Степан Курочкин и рядовой Пасечник — из тех двадцати, что оставлены на работах.

Ранены четверо, тяжело двое. Бурцев получил осколок в предплечье и остался в строю: кость не задета, перевязал себя сам, молча и аккуратно.

Курочкин лежал у котла. Котелок был полон.

Я постоял ровно столько, чтобы запомнить фамилию правильно. После пошёл смотреть, откуда виден дым.

Виден он был отовсюду.

С бугра, которому я так радовался — не тонет! — дым от двух кухонь поднимался прямо. Всякий наблюдатель, прошедший над нами хоть раз, отметил бы точку на карте и подписал: скопление.

— Ваше благородие, кухни перенесть в лощину? — спросил Зотов.

— Перенести. Топить затемно и до рассвета. Днём — холодное.

— Люди, ваше благородие, поворчат.

— Пусть ворчат.

Я велел собрать всех. Говорил я коротко.

— Двое убиты не в бою. Убиты потому, что стояли кучей и топили кухню днём на бугре. Отныне: у котлов больше десяти не собираться. Движение — четвёрками, держать разрыв. На открытом месте не строиться вовсе. Кто соберёт кучу — ответит передо мной. Немец спросит вернее, но позже.

Ночью их лица я бы не разглядел. Тут разглядел.

Молчали они не в осуждение и не в сочувствие. Так молчат, когда начальник сказал вслух то, что уже поняли сами.

— Довольно. Разойтись по четвёркам.

Их развели.

Лыков подошёл ко мне перед сумерками. В руках он держал мешок, а в мешке лежало шесть ножниц для резки проволоки — тяжёлых, сапёрных, с длинной рукоятью, две совсем новые.

— Откуда это у тебя?

— Из парка, — сказал он.

— Это из какого парка?

— Из соседского.

Он поставил мешок к моим ногам и добавил, глядя в сторону:

— Расписку дал. Фамилию написал свою, часть — вашу. Ежели спросят, спросят с меня.

Спросить надлежало бы теперь же. Я взял одни ножницы, попробовал ход, вернул в мешок и велел раздать по четвёркам — по одним на партию, четвёртые в запас.

— Прохор Иваныч.

— Слушаю.

— Кость у нас теперь есть, а мяса нет. Ножницы не режут проволоку сами.

— Так режут-то люди, — согласился он. — А люди у нас со вчерашнего.

К вечеру список пришлось переписать. После потерь к выходу оставалось семьдесят девять. Я вернул в строй одного из рабочих — того, кто прошёл первые две задачи и свалился с доски, но не выругался. Так людей снова стало восемьдесят.

Во втором столбце против фамилий стояли ремёсла. Против фамилии Курочкина не стояло ничего: я не успел его спросить.

До срока оставалось три дня. За них мне следовало вывести на германскую проволоку и вернуть обратно восемьдесят человек, половина которых видела гранату только на смотру.

Я достал книжку и перечитал два столбца шагов, списанных в феврале с дёгтевской таблички. Шаги были ровные и убедительные. Убедительность бумаги в темноте не стои́т ничего.

— Игнат Матвеич. Ночью пойдём смотреть сами.

— Оно бы и не мешало, — отозвался Зотов от костра. — А то всё по бумажке ходим.

Мы подошли тыловым ходом сообщения затемно. Впереди шёл Ковтун, за ним четвёрка охотников, дальше остальные, а я держался в середине, потому что начальнику в такой колонне место не впереди, а там, откуда слышно и голову, и хвост.

Ход сообщения был мой.

Его рыли в ноябре по моему приказу, и я помнил, где он делает лишнее колено, чтобы не тянуть по прямой под наблюдением. Колено стояло на месте. Доски на дне стояли на месте. И вода в нём стояла.

Она поднялась. Мы шли по щиколотку, а местами по колено, и деревянный настил под сапогом чувствовался только там, где его прижало глиной.

У поворота к третьей роте нас встретил часовой, окликнул и, узнав, растерялся.

— Ваше благородие… вернулись?

— Прикомандирован. Кто нынче за начальника участка?

— Господин штабс-капитан Ольшанский.

Слово «прикомандирован» я выговорил без запинки и второй раз за сутки убедился, что оно означает.

Ольшанский вышел через четверть часа, застёгнутый на все пуговицы, как в феврале, как в декабре, как, вероятно, в день своего рождения. Он выслушал моё «имею предписание штаба фронта» до конца, хотя мог остановить меня на середине, и после этого сказал:

— Полосу знаете лучше меня. Людей поставите где угодно, кроме второй роты: там сыро и завалило ход. Кормиться будете от нас, я распорядился.

— Благодарю, господин штабс-капитан.

— Не благодарите. Вы мне даёте восемьдесят человек в тылу и забираете взамен спокойствие, — он подумал. — Вы ведь пойдёте за проволоку.

— Пойду, и не один раз.

— С моего участка?

— С вашего, иначе не выйдет.

— Тогда я обязан знать когда, чтобы мои не открыли по вас огня.

— Что у вас переменилось с февраля?

Ольшанский ответил, не заглядывая в бумагу, и по порядку, как отвечают человеку, который спросит ещё раз.

Пополнения не было. Налицо почти тысяча; за полтора месяца убыло чуть более тридцати, из них треть — от воды и простуды, а не от огня. Третья рота держит низину без офицера, за старшего Дёгтев. Ходы сообщения во второй роте поплыли и в двух местах обвалились, чинить нечем: горбыля дали шесть возов вместо двадцати. Немец за зиму ни разу не ходил в атаку на этом участке и дважды выносил проволоку вперёд.

— И ещё, — прибавил он. — С двадцатых чисел февраля он стал по ночам светить ракетами по расписанию. Три раза за ночь, всегда в одни и те же часы.

— По расписанию — это хорошо.

— Я думал, вы скажете «плохо».

— Плохо было бы, если б он светил, когда ему вздумается.

Размещать восемьдесят человек оказалось делом более трудным, чем провести их сюда.

Землянок на полосе ровно столько, сколько нужно тем, кто в ней живёт, и ни одной лишней. Первую четвёрку я поставил в нишу за поворотом третьей роты, вторую — под настил у кухни, дальше пошли землянки, где потеснились, и трение началось с первой же: батальонные встретили чужих не враждебно, а хуже — вежливо и молча, освобождая место так, как освобождают его в вагоне.

Разговор я услышал в темноте и не стал прекращать.

— Гренадеры, — говорил кто-то из батальонных. — Прислали. Их, стало быть, кормить.

— А тебе-то чего жалко?

— Мне не жалко. Мне место жалко. Их восемьдесят, а сухого настилу на полтора десятка.

Спорил с ним, к моему удивлению, Сорока.

— Ты, милый, не считай чужие рты, — сказал он. — Ты считай, кто с тобой пойдёт, когда позовут. Прошлый раз, когда звали, из твоей роты пошло семнадцать душ, а с ними, вон, восемьдесят. И то тебе не понравится?

Ответа не последовало, и это был лучший исход, на какой я мог рассчитывать в первую ночь.

Михеев нашёлся сам.

Он выкатился из-за поворота и первым делом посчитал.

— Восемьдесят? Со мной вместе — восемьдесят один.

— С тобой я не считал.

— А вы считайте, — сказал он, не поднимая головы. — Вы кормить их будете от нашей кухни, стало быть, они мои по котлу, а по котлу счёт вернее, чем по списку.

Сорока сидел на приступке у входа в землянку, курил и на моё появление не встал, что было ему по чину положено, но при мне он этим правилом пользовался редко.

— Бывал я, братцы, в положении, — сказал он в пространство, — когда своё начальство приходит в гости к своему же взводу. Обедом кормят, а спать не кладут.

— Положат, Кузьма Лукич.

— Не сомневаюсь, ваше благородие. У нас нынче спать есть где, — он показал трубкой на воду в ходу. — Только мокро.

Дёгтев не пришёл.

Он стоял, где стоял всю зиму, — у поворота на низину, — и когда я подошёл, он не отдал чести первым, а сперва посмотрел на моих чужих людей, потом на меня и только после этого приложил руку.

Смотреть пошли в десятом часу.

Дневная рекогносцировка на позиционном участке выглядит смешно для человека, привыкшего к манёвру: три часа ползком, чтобы увидеть то, что видно с бруствера, и ещё два часа, чтобы поверить увиденному.

Мы взяли перископ — самодельный, из двух зеркал в жестяном коробе, у Ольшанского такой один, — бинокль и Дёгтева.

Сначала я проверил шаги.

Февральский лист говорил: от нашего бруствера до горловины — двести десять шагов; от горловины до проволоки — сто сорок. Считаны они были не мной, а Дёгтевым, с ноября, по ночам.

Ковтун и охотник из тамбовских протянули по ходу шнур с узлами, промеряя доступную часть, а дальше я мерил глазом по вешкам.

Двести десять шагов от бруствера до горловины оказались верны.

Сто сорок до проволоки — нет. Их стало меньше: немец за зиму вынес рогатки вперёд, и теперь от горловины до первого ряда было около ста двадцати.

Двадцать шагов в нашу пользу и в его тоже.

Потом увидел воду.

Низина теперь стояла полная. Он лёг рядом, взял у меня перископ, посмотрел и вернул.

— Аршин с четвертью в середине. Я вчера ходил на кромку.

— Пройдём ли по ней?

— Пройдёте по краю, где доски. Их четыре ряда, я клал сам. Только доски нынче под водой на ладонь, и по ним нужно идти не глядя, а помня.

— А кто их нынче помнит?

— Я и двое моих.

Считать пришлось и другое.

Я велел Ковтуну засечь, сколько немец держит одно место под наблюдением. Шевелились редко и в двух точках: наблюдателю, простоявшему четыре часа, всё равно приходится переменить ногу.

К полудню у меня в книжке стояло: наблюдение — левее одинокой сосны и правее пня; ракеты — по расписанию, три раза; смена — на рассвете и в сумерках, когда со стороны нашего окопа виден дым их кухни.

Дым их кухни я отметил особо. Вчера утром за такой дым мне заплатили двумя убитыми, и было в этом что-то, чего я не стал додумывать при людях.

Проволока стояла в три ряда.

Первый — рогатки, вынесенные вперёд, редкие, на скорую руку, поставленные, судя по всему, зимой и в темноте; второй — основной, на кольях, глубиной шагов в пять, старательный; третий — прижатый к самому брустверу, низкий, «спотыкач», которого с нашей стороны почти не видно и о который в темноте кладут ноги.

Всё это стояло у меня в феврале на схеме, и всё это я знал. А вот чего у меня на схеме не стояло, я разглядел только к третьему часу, и разглядел не сам.

— Ваше благородие, — сказал Дёгтев. — Гляньте левее ольхи. На бугорке.

Я глядел на бугорок минут десять и ничего не видел, кроме бугорка.

— Что там?

— Земля свежая. Её в феврале не было. И ход к ней есть, только он с изгибом, потому его не видно.

Я стал смотреть иначе — не на бугорок, а вдоль линии, — и увидел то, что должен был увидеть с самого начала: бугорок стоял так, что с него простреливался весь наш подход к горловине вдоль, во фланг.

Пулемётное гнездо.

Через полчаса Ковтун нашёл второе, правее, симметричное первому, и симметрия эта была не случайной, а рабочей: два фланкирующих ствола, поставленных крест-накрест, кроют низину и подход к проволоке лучше, чем десять стволов, бьющих в лоб.

— Терентий Иваныч. Отчего ты про них не написал?

— Я про них не знал, — ответил он. — Я в феврале уехал с ротой на смену, а как вернулся, стал считать шаги, а земля свежая — она за пятнадцать дён отгорела, я её и не отличил.

— Вы меня, ваше благородие, спросили тогда про проход. Я вам сказал, что знаю. Про машины вы не спрашивали.

За полтора месяца лист устарел в двух местах из трёх: проволока приблизилась, вода поднялась, на бугорках появились два ствола.

Я велел вынести перископ левее, а сам переписал лист заново.

Против второго столбца я поставил новое число и рядом слово «мерить ночью».

Против первого — галку.

К Свиридову я пошёл в четвёртом часу, потому что дело со мной было у него, а не у меня у него, и приходить следовало мне.

Вторая батарея стояла за перелеском, в дворках, и меловая дощечка у дороги висела на прежнем месте, только надпись на ней была другая. Свиридов вышел в шинели внакидку, с батарейной книгой под мышкой, и по книге я понял, что разговор будет коротким и по делу.

— Слыхал, — сказал он вместо приветствия. — Мне вчера прислали из дивизиона: придать наблюдателя со связью в распоряжение капитана Северцева. Наблюдателя дам. Провода не дам, у меня его девять катушек на всю батарею.

— Из штаба фронта. Пока не дали ни вершка.

— Дадут, — согласился он. — Когда?

— Обещано на этой неделе.

— Обещано, — повторил он и кивнул на дощечку у дороги. — Мне тоже обещано. Я на ней с января пишу, чего у меня нету. Раньше писал, чего есть, — выходило короче.

Мы вошли в землянку. На столе лежала батарейная книга, стояла кружка и лежала стреляная латунная гильза, которой он прижимал бумаги, чтоб не разлетались, и всё это я помнил с ноября.

— Сколько у вас на нынешний месяц?

— Сядьте, — сказал Свиридов. — Вам это надо услышать сидя.

Он раскрыл книгу, полистал и повернул ко мне.

— Тогда считайте. На нынешнем участке у меня четыре орудия. Отпуск на них на март — сто восемьдесят выстрелов. Это шестьдесят на четверть часа работы по ста саженям, я вам это уже говорил в феврале, и с февраля переменилось одно только число.

— Отпуск делят по стволам?

— По стволам, — подтвердил он с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— Что нужно, чтобы сделать проход по вашей мерке?

— По моей мерке? — он посмотрел на меня почти весело. — На один проход в ваших трёх рядах — не меньше двухсот шрапнелей при низких разрывах, с наблюдением, с проверкой, и фугасных штук пятьдесят на колья и на то, чтобы сбить эти ваши гнёзда. Двести пятьдесят на один проход.

Он закрыл книгу.

— И это ещё не всё. Проход я сделаю — и он будет виден. Немец за ночь его залатает или поставит на него машину. Так уже было в декабре у соседей: три дня резали, на четвёртый пошли, а он в проходе поставил станок и положил роту в затылок.

— Значит, днём не пойдём.

— Значит, не пойдёте, — подтвердил он. — А ночью я вам помогу мало: без наблюдения я лягу либо по вас, либо в белый свет.

— Мне и не нужен проход, сделанный вами.

Свиридов посмотрел на меня внимательно и в первый раз за разговор отложил книгу.

— А что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы молчали, покуда я иду. Проход я прорежу руками. А когда мы будем в его окопе, мне понадобится, чтоб вы за четверть часа закрыли две вещи: балку, по которой к нему подходит резерв, и вот эти два бугорка, если они оживут.

— Два бугорка — это шрапнелью не берётся, там земля.

— Значит, фугасными.

— Фугасных у меня немного, — сказал он.

— Мне много и не нужно. Но нужно в те четверть часа, а не в те, которые вам назначат накануне в расписании.

Он молчал дольше, чем я ожидал.

— Вы понимаете, что я стрелять по вызову с передового не имею права? — сказал он наконец. — У меня расписание огня подписано в дивизионе за сутки. Если я в нём не значусь — я самовольничаю.

— Вам приказано придать мне наблюдателя со связью.

— Наблюдателя, — согласился Свиридов. — Про то, что я обязан слушать этого наблюдателя, в бумаге не написано ни слова.

Он взял карандаш и написал в книге строку.

— Слушать буду. Только уговор: пока провод цел — я ваш; провод порвался — я стреляю по последнему, что вы просили, и не переношу никуда, покуда не услышу вас снова. Иначе я вас же и накрою.

— Уговор. Так и запишем.

— И запишите себе: полтора выстрела в сутки на орудие. Ежели после вашего дела с меня спросят, отчего я в одну ночь выпустил месячную треть, — я покажу вашу подпись.

Он повернул книгу ко мне, и я расписался.

— Наблюдателя вы дадите.

— Дам. Молчанов, поручик, — он мотнул головой в сторону землянки. — Малый толковый, только молодой и до сих пор наблюдал с бугра, а не из чужого окопа. Вы его поведёте с собой в первой волне, и он с вами, скорее всего, там и останется.

Молчанов вышел, услышав фамилию: длинный, в шинели не по росту, с трубкой полевого телефона на ремне, и, доложившись, немедленно постучал ногтем по мембране.

— Господин капитан, дозвольте вопрос. Провод какой длины будет?

— Сколько дадут.

— Тогда спрошу иначе. От вашего бруствера до горловины — сколько шагов?

— Двести, может плюс десять. Считал не я.

— Тогда одной катушки мне мало. Мне нужно два конца и человек на середине.

— Людей дам своих.

— И ещё, — он замялся, — мне нужно, чтоб вы меня не жалели. Ежели я скажу «стой, не туда», вы не спорьте.

Свиридов слушал это, глядя в сторону, и после сказал мне тише, чем следовало бы при подчинённом:

— Он у меня один такой. Вы его поберегите, сколько выйдет.

В сумерках мы вышли в предполье.

Не в поиск — на слух и на глаз, посмотреть подход к горловине с земли, а не с бруствера. Со мной пошли Дёгтев, двое его людей, Ковтун и Бурцев с рукой на перевязи.

Рыбаков я не взял. По воде тише них не ходит никто, но нынче шли не по воде, а по дёгтевским доскам, а доски знал Дёгтев.

Бурцева я брать не хотел. Он подошёл и сказал: «Рука левая, ваше благородие». Довода в этом не было, и я всё-таки взял.

Шли по краю низины, по крайнему из четырёх рядов дёгтевских досок. Вода была тёплой сверху и ледяной снизу.

Горловину прошли молча. На восьмидесятом шаге за ней Дёгтев поднял руку.

Мы легли.

Впереди, шагах в сорока, кто-то работал — негромко, коротко, с паузами: тюк, пауза, тюк. Звук был знакомый: так поправляют кол, когда его не заколачивают, а вдавливают, налегая плечом.

Немцы.

Их было четверо.

Двое работали у рогаток. Двое лежали в стороне и прикрывали. Лежали не рядом — врозь, шагах в двадцати один от другого, оба лицом к нам.

Я поднял два пальца. Дёгтеву влево, Ковтуну вправо.

Прошли пятнадцать шагов. Легли снова.

Один из работавших выпрямился и посмотрел прямо на нас: пришло время осмотреть поле.

— Halt! Wer da?

Бурцев выстрелил первым, с правой руки, и промазал. Тот, что окликал, нырнул за рогатку.

Двое прикрывавших ударили сразу. Ударили грамотно: не по нам, а вдоль доски, по которой мы пришли. Отсекали обратный путь.

Пуля щёлкнула по воде в двух шагах. Вторая ушла в глину.

— Гранаты не бросать!

Кричать пришлось. Двое моих уже взялись за чеки. Из воды, лёжа, гранату пришлось бы кидать вдоль собственных досок, через спины своих. Не донеси рука — она легла бы между нами.

Били из винтовок. Коротко, по вспышкам.

Ковтун сдвинулся вправо шагов на десять и оттуда положил одного. Я слышал, как тот упал в воду и как его потащили.

Слева кто-то из дёгтевских охнул и завозился.

— Что?

— Ничего, ваше благородие. По сумке.

Всё кончилось за две минуты.

Они не стали ни отходить бегом, ни лежать до утра. Они снялись разом, по свистку — короткому, в два тона, — унесли раненого и ушли не назад по прямой, а вбок, вдоль своей проволоки, туда, где у них был ход.

Мы полежали ещё четверть часа.

— Терентий Иваныч. Они не ходят напролом.

— Не ходят, — согласился он из темноты. — Они тут всякую ночь. Я их считаю с ноября: выходят после первой ракеты, кончают до третьей.

— Отчего ты и про это не написал?

— Я и про это записал. — Дёгтев подтянул к себе винтовку. — Только не в табличке. В табличке у меня шаги. А про немца у меня галки на другой стороне.

Назад пошли по соседнему ряду: тот, которым пришли, двое прикрывавших уже простреляли вдоль. На восьмом шаге Ковтун, шедший первым, встал, будто налетел на стену.

Он присел, пошарил рукой в воде и позвал меня.

Поперёк доски, на пядь над водой, была натянута проволока, тонкая и мягкая, не колючая, и шла она в темноту — к рогаткам, куда-то в глубину, где у них, надо думать, стояла жестянка с камешками или что-нибудь вроде.

Растяжка. Поставленная не сегодня и не для нас.

Поставленная на человека, который пойдёт по этим доскам, — то есть на того, кто про доски знает.

Ковтун подсунул под неё палец и подержал, примериваясь.

— Не режьте.

— Я и не режу. Я гляжу, куда она идёт.

Она шла в темноту, к их стороне, и обрывать её было нельзя по той же причине, по какой не бросают гранату в первую же минуту: пусть немец думает, что она цела.

Мы перешагнули через неё по одному, и последним перешагнул Бурцев, который со своей рукой сделал это хуже всех и всё-таки не задел.

Я присел на краю доски и посмотрел на растяжку, а потом на Дёгтева.

— Терентий Иваныч. Кто, кроме тебя и твоих двоих, знает про доски?

Дёгтев ответил не сразу.

— Я думал — никто.

Мы вернулись в третьем часу. Мокрые до пояса, все шестеро, и все целые, если не считать сумки.

В землянке я снял сапоги, вылил воду и сел писать.

Писать пришлось три вещи, и все три против того, что я привёз с собой из штаба.

Первое: проход по доскам известен противнику. Не наверняка — но растяжку он поставил не наугад, а поперёк единственного места, где по низине можно пройти.

Второе: у горловины две машины во фланг, и, покуда они целы, всё остальное значения не имеет.

Третье: он ходит сюда каждую ночь, и ходит между первой и третьей ракетой, и уходит вбок, а не назад.

Я перечитал написанное.

Выходило, что за один день я потерял бумагу, с которой ехал, и приобрел взамен три факта, из которых два — плохие.

Ковтун сидел у входа и точил лопату, слушая, как капает с шинели.

— Ваше благородие. Дозвольте сказать.

— Говори.

— Ежели он ходит всякую ночь в одно время, — сказал Ковтун, — так это не он нас сторожит. Это мы его можем сторожить.

Сапёры пришли в шестом часу вечера, и было их девять при штабс-капитане.

Штабс-капитан представился Нестеровым, Петром Ильичом, снял фуражку, поглядел на низину и с фуражкой в руке спросил, где у меня вода стои́т выше всего.

— В середине, аршин с четвертью.

— А ходили вы по чему?

— По доскам через низину.

— Доски чьи, ваши?

— Унтер-офицера Дёгтева. Он их клал в ноябре и помнит.

Нестеров сперва трогал предмет, потом слушал объяснение. Левое ухо у него было в присохшей глине: землю он слушал часто.

— Мне сказано: придать в ваше распоряжение отделение с имуществом на одну ночь. Имущество — вот, — он мотнул головой на своих. — Ножницы восемь пар, маты четыре, вехи, шнур. Пироксилиновых шашек не дам и на подрыв не пойду: у вас проволока в трёх рядах, а до неё низина, и всякий подрыв тут — это фонарь на всю ночь.

— Подрыва не будет. Нужна тишина.

— Тогда мы сойдёмся.

План я держал в голове с вечера, а изложил на песке, у входа в землянку, при свече, накрытой ведром.

Немец ходит к рогаткам каждую ночь. Ходит между первой и третьей ракетой, работает у своей проволоки, прикрывает работу двумя стрелками, лежащими врозь, и уходит по короткому свистку вбок.

— Первое. Мы не ищем встречи. Нам нужен один пленный и нужен проход. Если выйдет только пленный — вернёмся с пленным. Если выйдет только проход — вернёмся с проходом.

— А ежели ни того ни другого? — спросил прапорщик Кожин, один из семерых, приехавших со сборов.

— Тогда вернёмся все.

— Свистка не будет. Уходим, если встанет ракета не по расписанию — лишняя. Уходим, если Нестеров поднимет руку. Уходим, если через два часа после первой ракеты немец не выйдет. Все три условия повторите старшим четвёрок вслух.

Их повторили дважды, и во второй раз повторял Ковтун, а Кожин слушал и шевелил губами, как повторяют молитву.

Нестеров слушал это, сидя на корточках, и, когда кончили, спросил у меня негромко, чтоб не при людях:

— Вы всякий раз так делаете?

— С осени пятнадцатого года.

— И что же, помогает?

— Помогло дважды. Оба раза я об этом узнал после боя.

Он подумал и позвал своего старшего унтера, и они между собой назвали то же самое, только своими словами: кто ведёт работу, если его убьют, и кто после того.

К Ольшанскому я пошёл сам, потому что обещал.

Он выслушал час выхода, час предполагаемого возвращения и сигнал — две зелёные ракеты подряд — и записал всё это карандашом на манжете.

— В третьей роте предупрежу лично. Во второй тоже. По вашему участку до рассвета не выстрелят.

— Благодарю, господин штабс-капитан.

— И вот что, — прибавил он, застёгивая шинель. — Ежели вас там прижмут и вы попросите огня — я дам огня поверху. Только скажите заранее, куда именно не стрелять.

— Правее одинокой сосны и левее пня. Между ними — мы.

Шли двумя партиями по восемь и одной прикрывающей. Первая, с Дёгтевым и Ковтуном, брала проволоку и промер; вторая, со мной, Нестеровым и Туровым, — рабочую партию; Белецкий оставался у бруствера принимать нас обратно.

Молчанова я не взял.

Провода к тому часу привезли всего две катушки, тянуть было нечем, а тащить наблюдателя в поиск без провода — то же, что взять с собой печника без глины.

— Господин капитан, — сказал он мне у выхода, — я тогда посижу на бруствере и послушаю. Ежели что, хоть скажу батарее, куда не стрелять.

— Сидите.

Зотов ставил свои машины сам и ставил их не там, где я думал.

— На флангах, ваше благородие. И не по немцу.

— А по чему тогда?

— По воздуху над вами. Ежели немец пойдёт за вами следом, он пойдёт низиной, а низина у него одна. Я по ней и положу, поверху, чтоб он лёг. Вы к тому часу будете уже ниже.

Вышли после того, как отгорела первая ракета.

Ракета у немца горит долго и садится медленно, и, покуда она садится, всякий, кто на нейтральной полосе, лежит лицом в землю и считает про себя, потому что бежать под её светом нельзя, а шевелиться — тем более.

Мы легли в воду и сосчитали до сорока, и она села.

На досках обе партии вытянулись в одну нитку. Нестеров шёл третьим и щупал ногой каждую доску, запоминая путь.

Растяжка была там, где мы её оставили.

Ковтун подсунул под неё вешку — чтоб задние знали, где брать выше, — и мы перешагнули её по одному, и последним перешагнул Гриценко, бондарь с-под Мурома, с матом за спиной. Мат чиркнул о проволоку.

Мы легли.

Ничего не случилось: жестянка их, где бы она ни висела, звона не подала.

Дальше пошёл промер.

Дёгтев шёл первым и считал вслух шёпотом, а Ковтун отмерял тем же шнуром с узлами, и на каждом двадцатом узле они сверялись.

Вышло сто восемнадцать шагов от горловины до первой рогатки.

Сто восемнадцать. Разница с моей дневной прикидкой была ровно в два шага, и я эти два шага записал бы себе в заслугу, если б не помнил, что шагами меряют не для красоты, а чтобы человек в темноте знал, когда протянуть руку и не напороться лицом.

Дёгтев остановился и лёг, и мы легли за ним.

Впереди, у самой воды, стоял их наблюдатель.

Не секрет и не пост — просто человек, вылезший из окопа покурить в кулак и подышать, потому что в блиндаже к полуночи нечем дышать. Он стоял, повернувшись к нам боком, и от него в темноте два раза мелькнул красный уголёк.

Ковтун показал мне два пальца и ладонь ребром: снять?

Я показал ему: нет, не трогать.

Мы пролежали в воде одиннадцать минут, покуда он докурил и ушёл. За эти одиннадцать минут у меня замёрзли ноги до колена и перестала слушаться левая рука, а у Бурцева, который лежал рядом на правом боку, чтобы не задеть перевязанной, стучали зубы — тихо, но так, что я слышал.

Мы прошли вперёд.

У проволоки Нестеров взял дело на себя.

Резать проволоку тихо — работа не быстрая и не героическая. Ножницы берут нитку у самого кола, там, где она натянута слабее; второй человек держит обрезанный конец обеими руками и осторожно опускает, не давая ему спружинить; третий кладёт мат, если нитка низкая. Две рабочие тройки сменяли друг друга; ещё двое лежали с винтовками лицом к германскому окопу. За первые полчаса они сделали в первом ряду проход шириной в два человека.

Я держал конец нитки в руках дважды и оба раза убедился, что это не то дело, которому можно выучиться с рассказа. Нитка живая. Она хочет спружинить, и, когда ножницы её берут, она сперва тянет, а потом отдаёт. Гренадер, который её держит, должен отпускать её ровно с той скоростью, с какой она хочет уйти, — иначе звон.

Первый ряд открыли, маты перетащили ко второму и там прошли примерно треть, когда работа с той стороны подошла к нам сама.

Один звон за ночь у нас всё-таки был.

Сапёр взял нитку в захват неудачно, и она чиркнула по соседней, и в темноте это прозвучало как удар ложкой о стакан.

Мы лежали три минуты.

Немец не подал голоса, и с той стороны не тронулось ничего, и через три минуты Нестеров тронул моё плечо и показал: работаем дальше.

Немец в это время работал.

Мы услышали его на третьей четверти часа: тот же звук, что и накануне, — тюк, пауза, тюк, — и голос, негромкий и ровный, сказавший что-то короткое.

Я поднял руку. Резка встала.

Их было пятеро.

Трое возились у рогаток шагах в семидесяти правее нашего прохода, двое лежали в стороне и прикрывали, и лежали, как вчера, врозь.

Я показал Турову на левого, себе взял правого, Бурцеву показал остаться на месте: с одной рукой он был нужен мне не в захвате, а на подхвате, там, где надо не хватать, а не пустить.

Дальше время пошло короткими кусками.

Мы обошли левого по воде.

Вода держала звук. Это было единственное, что нам нынче помогло.

Восемь шагов. Шесть. Четыре.

Я слышал, как он дышит. Носом, ровно, с присвистом на выдохе. Простужен.

Три.

Он лежал на локтях, лицом к нашему брустверу, и слушал не нас, а сторону, откуда его учили ждать.

Туров взял его первым.

Взял неправильно — за плечо, а не за горло, — и немец успел рвануться и коротко крикнуть, и в этот крик всё пошло сразу.

Тот, кого я держал на прицеле, перекатился и ударил из винтовки. Пуля прошла над водой и щёлкнула по доске.

Гренадеры навалились на работавших у рогаток.

В темноте на расстоянии вытянутой руки не стреляют — стреляют потом. В темноте бьют прикладом, ножом, лопатой, наваливаются весом, ищут чужое горло и своё дыхание. Это длится столько, сколько человек может не дышать.

Я слышал, как хрустнуло дерево о кость.

Слышал, как кто-то дважды хлебнул воздух с водой.

Слышал Ковтуна. По выдохам: он работал молча и ровно, как в забое.

Кто-то навалился мне на спину. Чужой. Я успел подставить локоть.

Он был тяжелее меня и моложе. Он тянулся не к горлу, а к моей кобуре, и это его погубило: пока он тянулся, я успел развернуться.

Бурцев ударил его прикладом сверху. Одной рукой. Второй раз бить не пришлось.

— Живой? — выдохнул Бурцев.

— Живой.

Немца, которого взял Туров, свалили вдвоём, забили ему в рот его же перчатку и притиснули лицом в глину.

Второй прикрывавший ушёл.

Он ушёл правильно, как ушли вчера: не побежал назад, а откатился в сторону и оттуда, из темноты, дал два выстрела и после этого — свисток.

— Уходим!

Вторая ракета взлетела прежде, чем я договорил.

Она встала над низиной, и всё, что было чёрным, стало серым и плоским, и я увидел разом: троих своих у рогаток, немца, лежащего лицом вниз, Ковтуна на одном колене, доску, воду и Гриценко, который стоял.

Он стоял, потому что тащил мат и не успел лечь.

Его срезало короткой очередью с той стороны, сразу, ещё до того, как ракета села.

— Тащить! — крикнул Нестеров.

Мы тащили: пленного за ремень, Гриценко на мате, ножницы, шнур, шесть пар из восьми — две остались там, и я про них помнил всю дорогу.

Пулемёты Зотова ударили от нашего бруствера, коротко, поверх голов, — по вспышкам, а не по немцам, и это было верно: они не били, они не пускали.

Мы дошли за четверть часа.

За бруствером Белецкий пересчитал нас руками, — хлопая по плечу каждого входящего.

Турова я нашёл у поворота. Он сидел на приступке, держа перед собой правую руку ладонью вверх, и разглядывал её так, будто она была чужая.

— Я взял его за плечо, — сказал он.

— Взял.

— Учили за горло. Я знал. Я даже подумал про горло, покуда шёл.

— И?

— И взял за плечо. Господин капитан, я не могу этого объяснить.

Объяснение у меня было, и оно ему бы не помогло: рука в темноте берёт то, что находит, а находит она то, что ближе, и выучка — это когда рука находит нужное с первого раза, а не со второго. На выучку у нас было три ночи, и две уже вышли.

— Днём будете брать чучело за горло полсотни раз. И ещё полсотни перед выходом.

— А нынче?

— А нынче он крикнул, и по этому крику они успели поднять ракету. Гриценко не успел лечь. Это не один ваш счёт, поручик, но свою долю вы понесёте. Только счёт понесёте, а не разговоры про счёт.

Он поднялся и пошёл в землянку, и по спине его я видел, что он выбрал понести.

Гриценко умер, покуда его несли.

Он был из первой четвёрки, которая на выучке вышла раньше всех и которую я на третью ночь поставил бы старшей.

Ранены четверо. Из них тяжело — сапёр Нестерова, которому пулей разбило локоть.

Из восьми пар ножниц вернулось шесть.

Две остались там, в воде у второго ряда, и обе были из тех, что Лыков привёз в мешке под свою расписку. Он выслушал это, стоя у входа, и не сказал ни слова, а после, когда все разошлись, спросил у меня одно:

— Ваше благородие, а место запомнили?

— Запомнил.

— Тогда я после схожу.

— Не сходишь.

— Схожу, — сказал он ровно, — когда пойдём. Не отдельно. По дороге.

Пленного посадили в землянке третьей роты, при свече, и он сидел, глядя в стену, и держался за плечо, которое ему вывернули.

Был он лет тридцати пяти, ландверный, из запаса, с обручальным кольцом на пальце и с фотографической карточкой в нагрудном кармане, которую у него вынули вместе с бумагами и положили перед ним же на стол.

Михеев, зашедший поглядеть, посмотрел на карточку, потом на немца и вышел, ничего не сказав.

Вернулся он через четверть часа с кружкой горячего.

— Ты чего это, Михеев?

— Так он у меня по котлу нынче тоже числится, — отозвался фельдфебель. — Я его в книжку записал: сверх штата, пленный, один. Раз записан — стало быть, поить.

Допрашивал не я — Кожин.

Он говорил по-немецки лучше всех нас, и первые четверть часа шло гладко: часть, срок службы, кто в окопе против нас. Немец отвечал коротко и не врал в мелочах — я это понимал по тому, как ложились его ответы на то, что мы уже знали.

Потом Кожин спросил про машины на бугорках, и немец назвал их сам, не дожидаясь. Две машины, приданные их роте, сказал он, с ними с января; на бугорки их вынесли в начале марта.

С начала марта.

— Спросите его: что они делают, когда наша артиллерия начинает подготовку.

Кожин спросил.

Немец ответил длинно и впервые за допрос посмотрел на нас.

— Он говорит: уходят, — перевёл Кожин. — В убежища, в ход сообщения, во вторую линию. Дежурят двое на роту. Как огонь переносится дальше — возвращаются по сигналу и становятся к машинам. Он говорит, у них на это положено… — Кожин запнулся, подбирая, — три минуты.

— Три минуты.

— Он говорит, они это считают по часам, и что в феврале у них выходило четыре, а к марту вышло три.

— Спросите, по какому сигналу возвращаются.

Кожин спросил, выслушал и повернулся ко мне с лицом человека, которому ответ не понравился.

— По свистку унтера. И ещё по тому, что огонь ушёл дальше: они его слышат сквозь три наката и различают, куда он лёг.

— А ночью? Ночью они где?

— Ночью, говорит, в окопе половина. Вторая половина спит одетой в убежище, в двадцати шагах.

— Двадцать шагов — это сколько по времени?

Немец, услышав вопрос через Кожина, впервые ответил без охоты, и Кожин перевёл коротко:

— Меньше минуты.

Кожин дописал последнюю строку, поставил дату и вышел из землянки прежде, чем я успел его отпустить.

Я вышел следом через минуту.

Он стоял за поворотом, упершись рукой в стенку хода, и его рвало. Кончив, он вытер рот снегом с бруствера, увидел меня и выпрямился.

— Виноват, ваше благородие.

— Виноваты в чём?

Он не ответил. Я знал в чём: три часа назад он тащил Гриценко за ноги, а потом сорок минут разговаривал по-немецки с человеком, который в этого Гриценко, возможно, и стрелял, и разговаривал вежливо, и записывал за ним, и переспрашивал, чтоб не ошибиться.

— Прапорщик. Вы допрос вели хорошо.

— Я его два раза переспросил про машины, — сказал Кожин глухо. — Он подумал, что я не понял. А я понял с первого раза. Мне нужно было, чтоб он ещё поговорил.

— А зачем вам это было?

— Чтоб не молчать самому.

Он отвернулся и постоял так, а потом попросил разрешения идти. Я разрешил.

Ни осуждать его, ни утешать я не стал, потому что первого он не заслужил, а второе не работает в четвёртом часу ночи.

Я посмотрел на свечу и подумал, что надо будет записать это отдельно.

Им — три. Нам — восемь.

Я вышел из землянки.

Ночь стояла тихая, вода в ходу сообщения чуть слышно шла под настилом, и от германской стороны не доносило ничего.

Нестеров вышел следом, сел на приступок и стал счищать глину с рукава.

— Проход у вас есть, — сказал он. — В первом ряду. Во втором мы прошли на треть.

— Успеем ли доделать второй?

— Нынче — нет. Нынче они его найдут.

Он сказал это без сожаления, как говорят про погоду.

— Утром пойдут смотреть свою рогатку, увидят вешку Ковтуна, найдут срез и поймут, что резали не пулей, а рукой. И станут ждать. Ставить машину на проход они не станут — вы у них теперь не в проходе, вы у них во всей низине.

— Значит, проход надо считать чужим.

— Проход надо считать открыткой, — сказал Нестеров. — Вы её послали, они её получили. Теперь либо идти нынче же, покуда они читают, либо резать в другом месте и всё сызнова.

В землянке я выписал итог ночи.

Проход в первом ряду — есть. Во втором — треть. Второй столбец промерен ногами: сто восемнадцать. Ротные машины у них с января; на бугорках — с начала марта. Под нашей артиллерийской подготовкой немец уходит и возвращается за три минуты по свистку унтера. Ночью половина роты в окопе, половина в двадцати шагах, и это меньше минуты. Убит один. Ранено четверо. Потеряно две пары ножниц.

Я посчитал.

Отпуск времени был у меня такой: четырнадцатое кончилось, срок — пятнадцатого. Прорезать второй ряд в новом месте — ночь. Промерить — вторая. Идти — третья.

А ночь у меня одна.

Восемь против трёх.

Всякая наша атака за эту зиму и за эту весну разбивалась ровно об эту разницу. Пушки бьют два часа, немец сидит под накатами и ждёт; огонь переносится дальше; немец выходит и становится к машинам за три минуты, а мы идём к нему восемь. Пять минут он стои́т и смотрит, как мы идём.

Значит, ему нельзя давать ни трёх минут, ни одной.

Значит, артиллерийской подготовки не будет вовсе.

Я объявил это в полдень, при Турове, Белецком, Кожине, Нестерове и обоих унтерах, и сперва не понял, отчего стало так тихо. Потом сообразил: они ждали не этого. За полтора года войны человек привыкает, что перед делом полагается грохот, и грохот этот, сколько бы он ни был бесполезен, служит вроде обещания, что о тебе подумали.

— А ежели он услышит нас на воде? — спросил Кожин.

— Тогда он выйдет и станет к машинам, и мы отойдём. Не побежим — отойдём, по условию, и попробуем на следующую ночь.

— Следующей ночи нет, — сказал Туров.

— Стало быть, нельзя, чтоб услышал.

Нестеров выслушал и задал единственный вопрос, который стоило задать:

— Второй ряд у вас прорезан на треть. Кто дорежет и когда?

— Никто. Пойдём через первый ряд и через воронку, а второй возьмём матами.

— А матов у нас четыре.

— Четырёх довольно на две дорожки. По ним пойдут все, и пойдут по одному.

Он подумал, сидя на корточках и чертя веткой по глине, и согласился не сразу.

— Тогда мне нужны двое на каждой дорожке, чтоб держали мат руками. Он под ногами гуляет, а ежели гуляет — цепляет, а ежели цепляет — звенит.

— Дам четверых, из подносчиков.

Михеев в это время сидел в углу и считал не людей, а гранаты.

Он делал это по-своему: не сколько всего, а сколько выйдет на человека при трёх бросках и сколько останется, если бросков будет пять. Выходило у него нехорошо, и он это доложил без выражения:

— По четыре на человека, ваше благородие. При пяти бросках — по две. Ящика в подноске четыре, идти им триста шагов по воде.

— Ставь на подноску вдвое больше людей, чем думал.

— Так и сделал. — те, кого вы отставили на пункте. Они просились.

Дальше шло то, ради чего я весь этот участок мерил ногами.

Открытка.

Прорезанный проход в первом ряду немец нашёл — не мог не найти. Нынче утром его люди ходили к рогаткам смотреть; Дёгтев с наблюдательной точки видел троих и одного с офицерской тростью.

То есть они сделали ровно то, что делает всякий разумный человек, получивший открытку: сели ждать гостя у той двери, куда он стучал.

— Туда и постучим, — сказал я.

К вечеру они вбили у прохода два свежих кола и натянули поперёк новую нитку, а левее прохода, шагах в сорока, выбросили землю: рыли ячейку. Гостя ждали всерьёз.

Ложную работу я отдал Белецкому: восемнадцать человек, две пары ножниц, четыре трещотки из тех, что делают на позиции из консервной жестянки и палки, и приказ, короткий и жестокий: шуметь ровно столько, чтобы поверили, и лечь прежде, чем по ним начнут бить.

— Стрелять вам нельзя, — сказал я ему. — Ни разу.

— Понимаю, господин капитан.

— Не понимаете. Вам будет очень хотеться выстрелить, когда над вами встанет ракета. Вы не выстрелите, потому что стрелять — это признак атаки, а нам нужно, чтоб они видели признак работы.

Белецкий стянул перчатки, сложил и убрал в карман.

Настоящий вход шёл водой.

Не по доскам, — а левее, там, где низина мельче и где по дну идёт песчаная гряда.

Вода на гряде стояла по бедро.

Идти по ней предстояло полусотне людей гуськом, с гранатами в подсумках и мешках, в трёхстах шагах от германского бруствера, и вся моя наука сводилась к тому, чтобы они это сделали молча.

Со Свиридовым я договорился на двенадцать фугасных.

— По чему? — спросил он.

— По левому бугорку. И только тогда, когда он оживёт.

— А ежели он не оживёт?

— Тогда двенадцать останутся при вас, и вы про меня скажете, что я вас надул.

Молчанов уходил со второй партией, с двумя катушками, с двумя телефонистами и с моим приказом: провод не тянуть, покуда не войдём в окоп.

— Так ведь он там и порвётся, в окопе, — сказал он.

— В окопе почините. На воде — нет.

Правый бугорок оставался на Ковтуне.

Он взял с собой восьмерых, из них двое — донецкие, и с полудня они лежали в землянке и вязали из шинельного сукна чехлы на лопаты, чтобы черенок не стучал о железо, и на гранаты по два на человека, чтобы не звякнули в мешке. Перед броском чехол сдёргивался одним движением. Ковтун это придумал сам и мне доложил после, когда уже сшили.

Кожина я поставил при себе.

После допроса Кожин ждал, что его отошлют. Я дал ему дело: идти со второй партией и говорить по-немецки, когда понадобится.

— В окопе, — сказал я, — вам придётся кричать им, чтоб выходили. Кричать надо так, чтоб они поверили и вышли, а не так, чтоб бросили гранату.

— Я не знаю, как это — так.

— И я не знаю. Но вы у нас один, кто может попробовать.

Он четыре раза повторил две будущие фразы. Я поправил только голос: говорил слишком быстро, а страх слышен на любом языке.

Сороку я в дело не взял.

Он выслушал это, покурил и сказал в пространство, ни к кому не обращаясь:

— Бывал я, братцы, в таком положении, когда самого справного дядьку оставляют при кухне. Дядька тогда сидит и думает, что он, стало быть, стар.

— Кузьма Лукич. Ты остаёшься на приёме раненых. Их будет много, и их будут нести по воде.

— Много — это сколько?

— Двадцать. Может, тридцать.

Он больше не пошутил ни разу и до вечера обошёл всю дорогу от бруствера до перевязочного пункта, сам расставил вешки и приказал натянуть по низине верёвку — чтоб несущие держались за неё в темноте и не сходили с гряды.

Ольшанскому час я назвал в четвёртом часу дня.

— В половине первого ночи, — сказал он, записывая. — Стало быть, шестнадцатое. А срок вам был по пятнадцатое.

— Дело начинается пятнадцатого. В половине двенадцатого ночи мы выходим.

Он посмотрел на меня поверх книжки и улыбнулся — коротко, одной стороной рта; прежде я за ним этого не замечал.

— Хорошо считаете, господин капитан.

Вышли, как я сказал.

Первая ракета встала над низиной, когда мы прошли по гряде треть пути. Мы легли в воду — все сорок восемь, — и я сосчитал до сорока, и она села.

Вода была ледяная снизу и стоячая сверху.

Гряда шла косо, и держаться на ней приходилось ступнёй, а не подошвой; кто оступался, уходил по грудь, и тогда его брали за шиворот двое соседей и вытягивали молча.

Оступились четверо. Ни один не крикнул.

Слева, шагах в двухстах, начал шуметь Белецкий.

Он начал ровно по уговору: сперва одна пара ножниц, потом вторая, потом трещотка — коротко, будто кто-то тащит по проволоке мешок. Потом тишина. Потом снова.

Немец ответил через семь минут.

Ракета встала над проходом — не над нами. За ней вторая. Потом с их бруствера ударил пулемёт, короткими, вдоль проволоки, и я услышал, как затрещали колья.

Белецкий лежал.

Он лежал под этим огнём, не стреляя, восемнадцать человек его, и трещотка молчала, и ножницы молчали, и через полторы минуты немец перестал бить и стал светить — три ракеты подряд, одна за другой, над тем же местом.

Это стоило нам восьми минут неподвижности в воде.

Это же дало нам всё остальное: покуда они светили над проходом, их наблюдатели смотрели туда, а не сюда.

Мы шли дальше, и на середине гряды у меня утонул человек.

Он оступился влево, ушёл с головой, и его вытащили в четыре руки, но пока тащили, он хлебнул воды и стал кашлять — беззвучно, зажимая себе рот обеими ладонями, и всё-таки кашлять.

Мы легли и лежали, покуда он не перестал.

Он лежал в воде на боку, кашлял в глину, и трое держали его: один за плечи, двое за ноги. Потом он поднял руку — значит, всё.

Идти он дальше не мог. Его отправили назад по гряде вдвоём с сопровождающим, и это были первые двое, потерянные мною в эту ночь.

К бугорку Ковтун вышел в двадцать минут первого.

Я его не видел. Я лежал правее, в воде, и знал, что он там, только по тому, что оттуда не доносилось ничего.

Через семь минут оттуда донеслось два хлопка — глухих, коротких, как будто в яме уронили доску.

Потом — тишина. Потом — щёлкнули по железу: сигнал, который мы условились подать лопатой по кожуху пулемёта. Правая машина была наша.

Левый бугорок молчал.

Это было хуже, чем если бы он ожил: покуда он молчит, я не знаю, есть там кто-нибудь или нет, а двенадцать свиридовских фугасных лежат и ждут условия, которого может не случиться.

Я решил не ждать.

Второй машине я отдал Бурцева и пятерых — с тремя гранатами на каждого и приказом: не входить, а обойти по воде слева, залечь поближе и, если она откроется, забросать её с фланга; а не откроется — лежать до конца дела и не обнаруживать себя вовсе.

Бурцев принял приказ правой рукой к козырьку и ушёл в воду.

Я поднял руку и повёл людей вперёд.

Проход был в двух шагах.

Вышли сорок восемь. Двоих повернули назад, девятеро ушли с Ковтуном, шестеро — с Бурцевым. В воронку вошёл тридцать один.

Первым пошёл Дёгтев. За ним — я. За мной — двадцать девять.

Вошли не в проход. В воронку перед проходом.

Оттуда — по одному, пригнувшись. Нитка. Мат. Вторая нитка.

Гренадер впереди меня оступился и сел. Я перешагнул его. Он встал сам.

Бруствер.

Немецкий бруствер вблизи не выглядит крепостью. Мешки. Земля. Доска.

— Пошли.

Первая четвёрка встала на бруствер и бросила вниз.

Разрыв. Второй. Третий.

В окопе кричат раньше, чем стреляют.

Мы прыгнули.

Дальше пошло то, к чему четыре ночи учили, и то, чему научить нельзя.

Темнота. Глина. Чужая спина.

Гранату — за поворот. Считать до трёх. Идти.

Тот гренадер, что оступился на нитке, швырнул в блиндаж. Разрыв выбил дверь. Он успел прильнуть к стенке; шедший следом не успел и упал лицом в глину. Оттуда никто не вышел.

Ковтуновский донецкий работал лопатой в чехле, и чехол мешал, и он его сорвал зубами.

Кто-то навалился мне слева. Я ударил локтем. Он ушёл.

— Правее! Правее!

Ход сообщения. Поворот. Мешки.

Немец выскочил из-за поворота без винтовки, с сапёрной лопатой, и я выстрелил ему в грудь с двух шагов.

Он сел.

Дальше — снова поворот.

— Гранату!

— Пусто!

— Подавай!

Подносчики шли третьей волной, и вот тут стало ясно, чего стои́т Лыков с его отбором: ящики пришли на четвёртой минуте, а не на седьмой.

Считать я перестал.

Убитый на дне, лицом вниз. Тёплая труба пулемёта — левая машина, брошенная. Замок сняли, унесли.

Помню: Кожин кричал по-немецки в блиндаж, и оттуда вышли четверо с поднятыми руками, и один был без сапог.

Помню: Туров взял за горло. Правильно.

Ещё поворот. Земляная ниша. В нише — двое.

Кожин крикнул.

Он крикнул медленно, как условились днём, и голос у него не сорвался.

Секунда. Две.

Оттуда выбросили винтовку. Потом вторую.

— Выходят, — сказал Кожин и повторил громче то же самое.

Дальше блиндаж. Дверь из горбыля.

— Гранату туда?

— Стой. Кожин!

Кожин крикнул в дверь.

Ответили. Не по-немецки — по-польски, кажется, или как-то так, и я разобрал только одно слово, которое разбирают все: «раненые».

— Что он там говорит?

— Говорит, там четверо раненых и фельдшер. Просит не бросать.

Секунда на решение. У меня их не было.

— Проверить. Двое. Штыками вперёд, гранату держать.

Вошли. Не бросили. Вышли с фельдшером.

Всё кончилось в двадцать две минуты.

Узел был наш к без четверти два.

Белецкий вернулся от ложного прохода последним. Привёл всех восемнадцать; двоих вели под руки — одному осколком распороло щёку, другому перебило сапог и рассекло ступню. Ни один не выстрелил.

Приказ был отдан заранее и повторён каждой четвёркой вслух: как только окоп взят, окоп переворачивается на себя.

Бруствер срывали с одной стороны и накидывали с другой, мешки перекладывали, германский ход в тыл забивали. Стрелковые ступени рубили заново — на нашу сторону.

Работали все, кто мог держать лопату или мешок, и работали молча.

Лыков привёл своих подносчиков и первым делом свалил у поворота четыре ящика гранат. На две передние точки дал по одному, два оставшихся отнёс на двадцать шагов назад, чтобы одним снарядом не накрыло весь запас.

Зотов притащил обе свои машины на руках.

Каждую несли через воду вчетвером: двое — тело с опорожнённым кожухом, двое — станок. Воду перед переходом вылили и потом налили заново, и Зотов ругался шёпотом, что заливать надо чистой, а не той, в которой лежали.

Трофейную взяли третьей: правую, ту, что снял Ковтун, — она оказалась цела и с замком, а рядом лежали три полные германские ленты. У левой замок унесли с собой; сама машина осталась, но вести огонь без замка не могла.

К половине третьего он поставил все три так, чтобы они били не вперёд, а вдоль, во фланг — по той самой балке, по которой к немцу подходит резерв.

— Ваше благородие, вы гляньте. Я их поставил, как ихние стояли.

— Крест-накрест, как у них стояли?

— А чего думать, — сказал Зотов. — Немец не дурак, и я не дурак. Что хорошо ему, то и нам.

Молчанов дотянул провод в три приёма.

Он вошёл со второй партией, лёг с трубкой в блиндаже, где ещё пахло чужим табаком, и в два часа десять минут отдал первое: связь есть, батарея слышит.

Потом провод порвался. Его чинили двенадцать минут.

Потом снова связь, и Свиридов передал через него, что двенадцать фугасных стоя́т и ждут, и что он ляжет спать, когда я скажу.

Ольшанский прислал полсотни своих без приказа сверху и без моей просьбы.

Они пришли с лопатами, кирками и двумя воловьими упряжками горбыля, — и стали копать ход от нашей передовой к взятому окопу, потому что без хода взятый окоп держится ровно до первого светлого часа.

Копали от обоих концов навстречу.

Я спросил у пришедшего с ними фельдфебеля, чей приказ.

— Штабс-капитана Ольшанского, ваше благородие. Сказали: пущай не благодарит, а лучше пущай выстоит.

Счёт мне подали в третьем часу.

С начала дела убито восемь. Ранено девятнадцать, из них девять тяжело, и этих девятерых начали выносить сразу, по воде, на матах, потому что днём их не вынести.

Из восьмидесяти в строю осталось пятьдесят три.

Немецких: тридцать один убитыми в окопе, одиннадцать пленных, из них четверо раненых и фельдшер при них. Ушло, по всему судя, немного — их застали в убежищах и у машин, и три минуты, которые им были нужны, мы им не дали.

Отдельной строкой Лыков доложил, что две пары ножниц он забрал по дороге, как обещал, и обе целы.

Туров привёл ко мне пленного офицера — единственного, кого взяли в этом окопе.

Тот был не ранен, потерял фуражку и держался прямо. Кожин перевёл его первую фразу и запнулся на второй.

— Он спрашивает, — сказал Кожин, — какой части его взяли и кто у нас командует.

— Части не называть. Про командующего — тем более.

Кожин ответил ему что-то короткое, и немец кивнул — не обиженно, а так, как кивают, когда услышали ожидаемое.

Он больше не спрашивал ни о чём и до самого рассвета сидел у поворота, глядя, как мои переворачивают его окоп на нашу сторону.

Гриценко я вспомнил в третьем часу ночи, когда переступил через немецкий труп, лежавший поперёк хода, и подумал, что вот этот, вероятно, и стрелял вчера.

Раненых носили по верёвке, натянутой Сорокой.

Я видел это один раз, когда ходил к брустверу принимать ход сообщения: четверо несут мат, пятый идёт впереди и держится за верёвку левой рукой, а правой ведёт за собой первого несущего. По воде это единственный способ не сойти с гряды в темноте.

К утру по этой верёвке вынесли всех девятерых тяжёлых. Двое из них умерли до рассвета, и оба — уже на нашей стороне, на перевязочном пункте, куда Сорока их довёл.

Тот, кого вытащили из воды на гряде, до пункта дошёл живым, но к рассвету умер. В следующем счёте его поставили отдельно: утонувший на подходе.

Он пришёл ко мне сам, доложил и стоял, покуда я не сказал: идите спать.

— Не пойду, ваше благородие. Мне ещё лёгких принимать.

Последний раз — уже под утро, когда его порвали свои же, таща ящики, и он ползал вдоль линии с фонарём под шинелью, нашёл разрыв и связал, и после этого приказал забить над проводом два кола и натянуть его выше, на высоте колена, чтоб не ходили.

— Господин капитан, — доложил он, вернувшись, — теперь по нему будут спотыкаться, зато не рвать.

К четырём часам мы стояли на германской позиции, вывернутой наизнанку, с тремя пулемётами — двумя своими и одним трофейным, с четырьмя ящиками гранат в трёх местах и с проводом, по которому нас слышала батарея.

Немецкие бумаги из блиндажа Кожин разобрал к пяти: ротные ведомости, наряд на работы, два открытых письма и лист с расписанием ракет, писанный от руки.

Расписание совпало с дёгтевскими галками на обороте таблички — час в час, все три.

Я велел переписать его в двух экземплярах: один Ольшанскому, другой в мою книжку. Оригинал ушёл с пленными в штаб дивизии, и там его, надо думать, подшили.

Начинало сереть.

Дёгтев подошёл ко мне у поворота, где мы забили ход землёй, и стал рядом, глядя на германскую сторону.

— Ваше благородие. Слышите?

Я слушал.

Сперва не было ничего. Потом, далеко за второй линией, в тылу, где у них стоя́т резервы и куда мы этой ночью не дошли и не собирались, я услышал ровный, знакомый, ни на что не похожий звук.

Там ставили пулемёт на станок.

Не один.

Светало долго, и это было единственное, что нам подарили в то утро.

К шести часам ход сообщения от нашей передовой докопали до половины. Полсотни ольшанских работали посменно, по двадцать человек, и копали не стоя, а на коленях, потому что от германской второй линии эта полоса просматривалась вся.

К семи немец начал пристреливаться.

Он делал это неторопливо и правильно: одиночными, с большими промежутками, по три-четыре выстрела на точку. Первый лёг за нашим левым краем, второй — перед бруствером, третий — в старую воронку у горловины.

— Считает, — сказал Молчанов, лёжа рядом со мной с трубкой у уха. — Он сейчас записывает.

— Что записывает?

— Установки. По каким местам он бил и куда легло. Через два часа ему довольно будет сказать «по третьей точке» — и он положит без пристрелки.

— Свиридов так же считает?

— Свиридов так же считает, — сказал Молчанов. — Только у Свиридова на всё про всё сто восемьдесят выстрелов в месяц, а у этого, судя по звуку, четыре батареи и он их не бережёт.

Я обошёл позицию третий раз за утро.

Правый край держал Ковтун с двадцатью двумя людьми и трофейным пулемётом; левый — Туров с восемнадцатью и одной машиной Зотова; в середине, у поворота хода, стоял я, Молчанов с проводом, вторая машина Зотова и весь запас гранат, разнесённый по трём точкам, из которых одна лежала в двадцати шагах позади — на случай, если две передние накроет.

Полсотни людей на бывшую германскую позицию.

Дёгтев с четырьмя своими сидел в самом конце, у забитого хода сообщения, — там, где немец, если он придёт по-умному, придёт первым.

Зотов ходил от машины к машине и трогал их, как трогают лошадь перед дорогой.

— Ваше благородие, вода в кожухах чистая. Я велел натаскать из воронки, а из воронки, извиняюсь, нельзя: там ил. Носили с нашей стороны, по ходу, вёдрами.

— Сколько лент?

— К нашим — по четыре. К трофейной — три ихних, других к ней нет. Прохор говорит, к полудню поднесёт к нашим ещё по две.

— Пусть несёт по три к каждой.

Лыков поднёс к нашим по четыре и ничего не сказал.

Германские ленты сложили у правой машины отдельно. Зотов обвязал их куском снятой перевязи, чтобы в дыму не понесли русскую ленту к трофейной машине, а германскую — к нашим.

Раненых мы отправили ночью всех, кто мог идти, и девятерых тяжёлых вынесли по верёвке; убитых своих сложили в конце хода под шинелями, а германских трупов в окопе оставалось много, и с ними надо было что-то делать, потому что днём по ним ходить.

Их сложили в боковой отросток и завалили землёй. Кожин записал, сколько и где, — из тех соображений, что после войны, может статься, кто-нибудь спросит.

Ольшанский пришёл сам, в седьмом часу, посмотреть, как мы стоим.

Он прошёл всю позицию из конца в конец, ничего не сказал, а у забитого хода остановился и потрогал завал носком сапога.

— Тут они и придут.

— Дёгтев говорит то же.

— Дёгтев прав. — Он оглядел завал ещё раз. — Пришлю вам два ящика ручных гранат и людей на ход. Мои докопают к полудню, ежели немец даст.

— Немец не даст.

— Тогда докопают к вечеру.

Он ушёл, а через час прислал не два ящика, а четыре, и с ними — восьмерых своих с носилками, о которых я не просил и которые к вечеру оказались нужнее гранат.

Кожин к тому времени разобрал взятые ночью бумаги начисто.

Он сидел в германском блиндаже и переписывал набело ротную ведомость: против германских фамилий шли отметки — кто в убежище, кто на посту, кто в отпуску.

— Господин капитан, у них рота держит четыреста шагов, как и мы. Только у них на этих шагах втрое больше нашего.

— Это я знаю.

— Я не к тому. Я к тому, что они этого не знают.

В восемь пятнадцать пристрелка кончилась.

Стало тихо, и в этой тишине я услышал, как в германском тылу, за второй линией, работает то, что мы слышали перед рассветом.

— Идут, — сказал Дёгтев из конца хода.

Первая волна пошла в девять.

Пошла не так, как я ждал. Я ждал их низиной, вдоль воды, где укрытие; они пошли по открытому — прямо, широко, тремя цепями с интервалами шагов в сто.

Позже я понял почему.

Низина для них была той же водой, что и для нас. А по открытому их прикрывали свои же машины со второй линии.

Они и прижали. Не всех.

Их пули шли поверху. Мы сидели ниже — в их же окопе, ими же вырытом, только вывернутом на нашу сторону. В этом и была вся шутка: они били по своему брустверу.

Зотов машины не открыл.

Он ждал того, чего ждал я. Покуда первая цепь пройдёт середину поля. Покуда вторая выйдет из-за гребня. Чтобы обе оказались на открытом разом.

Двести шагов.

Люди у машин лежали, не поднимая голов. Ковтун держал ладонь на замке и глядел на меня.

Сто пятьдесят.

Кто-то у левого края начал считать вслух и осёкся.

Сто шагов. Восемьдесят.

Молчанов лежал рядом, вжав трубку в ухо, и повторял в неё ровно, без выражения:

— По первой заявке. По балке. Готовность.

Свиридов ответил через него одним словом: «Даю».

Я поднял руку.

Зотов открыл с правого фланга, Лыков — с левого, и обе машины ударили не в лоб, а вдоль цепей.

Обе очереди шли вдоль цепей, а не поперёк.

Первая цепь легла в четыре очереди.

Не вся. Легли те, кто был на линии огня. Прочие упали сами и поползли, и по ним работать было незачем.

Зотов бил короткими. Три-четыре патрона. Пауза. Снова.

Вторая цепь вышла из-за гребня.

Молчанов сказал в трубку два слова, и свиридовские фугасные пришли прежде, чем вторая цепь дошла до середины поля. Шесть штук по балке — той самой, по которой к немцу выходит резерв.

Разрывы легли кучно. Я видел в бинокль, как чёрное встало столбом. В столбе что-то мелькнуло, и что — не различить.

Третья не пошла вовсе.

Всё это заняло двенадцать минут.

После этого в поле стало тихо, и слышно было, как раненые немцы ползут обратно, и как один из них кричит одно и то же слово, и как ему кто-то отвечает.

— Не бить, — сказал я.

— По ползущим не бьём, — подтвердил Зотов. — Патрон дороже.

Вторая волна пошла в четверть двенадцатого, и вот тут я понял, что имею дело с человеком, который умеет учиться быстрее меня.

Началось с их артиллерии.

Она ударила разом четырьмя батареями и ударила не по позиции, а по трём точкам, которые он записал утром: по левому краю, по брустверу и по горловине. То есть по местам, где мы стоя́ли, — а не по всей полосе, как бьют обычно.

Восемь минут они клали на эти три точки всё, что у них было.

Мы лежали в отростках, вжавшись. Земля шла волной. Сверху сыпало, и от каждого удара в грудь толкало изнутри.

Я считал не разрывы. Я считал промежутки.

Двадцать. Двадцать один.

Кто-то рядом молился вслух, и это было слышно только между разрывами, и оттого казалось, что он молится урывками.

Огонь перенесли дальше.

Тут порвался провод.

Молчанов ткнул трубку телефонисту, сказал два слова и ушёл вдоль линии на четвереньках, и его понесло в дым, и больше я его до конца дела не видел.

Вторая волна шла низиной.

По воде, по бедро, растянувшись — тем самым путём, каким ночью шли мы, и это была вторая вещь, которой он у меня научился за сутки.

Их встретил Ковтун.

Команды он не ждал. У него была задача — правый край, и он её знал.

Из воды в шестидесяти шагах поднялись первые. Он положил на них трофейный пулемёт и держал, покуда не сорвал ленту.

Ленту меняли под огнём. Второй номер поймал её мокрыми руками и завёл не с той стороны.

Ковтун ударил его по руке. Молча. Тот завёл заново.

Машина молчала. Немец прошёл за это время шагов пятнадцать.

Больше он их не прошёл.

Слева одновременно ударили в стык.

Двадцать или тридцать человек — не считал — вышли на левый край Турова, где начинался забитый нами ход сообщения, и вышли грамотно, разом, забрасывая перед собой гранатами.

Туров успел развернуть машину. Расчёт срезали в первую минуту.

Дальше пошло то, что я видел уже дважды и чего не могу описать иначе: ближний бой в окопе, где нет ни строя, ни выстрелов.

Я взял вторую точку гранат и повёл туда кучу — всех, кто был у меня в середине, кроме тех, что при второй машине.

Мы шли ходом навстречу, не видя дальше первого поворота.

Первый поворот — двое. Гранату. Идти.

За вторым было пусто, только свежая кровь ещё стекала по стенке.

У третьего — стена спин, чужих и своих вперемешку. Здесь бросать нельзя.

— Не бросать! Своих!

Кто-то ударил меня прикладом в плечо. Я развернулся и выстрелил.

Плечо онемело до локтя. Правая рука работала, и это всё, что мне было нужно.

Дальше — теснота.

В окопе шириной в аршин дерутся не как в поле. Не размахнёшься. Бьют коротко: снизу вверх, локтем, коленом, стволом в лицо.

Немец передо мной был выше меня на голову. Он ткнул штыком, я принял на левую, штык прошёл сквозь рукав, и мы упали вдвоём.

Он оказался сверху. Я — на его ноже.

Нож был у него в правой руке, зажатый между нами, и он давил, и оба мы понимали, чем это кончится через три секунды.

Его сняли с меня.

Кто — я не видел. Видел только, как его дёрнуло назад и вбок.

— Живы, ваше благородие?

— Жив. Вперёд.

Бурцев с левой бил в упор, покуда не кончились патроны, и после этого работал винтовкой, как дубиной, потому что штыком с его рукой не поработаешь.

Ковтун пришёл сзади — со своего края, с восемью.

Его люди вошли в ход с той стороны, и немцы оказались между нами, и это кончилось быстро и нехорошо.

Ход был длиной шагов в семьдесят, и мы шли его с получас

Дважды останавливались: раз — потому что кончились гранаты у передних и ждали подноску, второй — потому что впереди легли трое своих и по ним нельзя было идти, а обойти негде.

Их вынесли назад по одному, за ноги, и это делали те же, кто через минуту шёл дальше.

У крайней ячейки живых противников уже не осталось.

Провод починили. Молчанов вернулся сам, весь в глине, с рассечённым лбом, лёг на своё место и сказал в трубку:

— По второй заявке. По низине. Даю поправку: ближе на сотню.

Свиридов дал последние фугасные.

Третья волна — если она и была задумана — до нас не дошла. Она встала в низине под снарядами и машинами, и оттуда стали отходить.

Гранат к концу дела осталось по одной на человека. У трофейной машины лежало пол-ленты; у двух наших — ещё по пол-ленты.

Третью точку с запасом мы вскрыли в самом конце, и оказалось, что накрыло всё-таки её — ту, что лежала в двадцати шагах позади, — а не передние; из двух ящиков уцелел один.

К половине второго над полем стояла тишина, какая бывает только после большой стрельбы: не отсутствие звука, а его отсутствие в ушах, которые ещё гудят.

Первым делом я обошёл позицию и посчитал сам, не дожидаясь доклада.

Я пересчитывал сам: доклад придёт позже, а знать надо сейчас. И человек, которого командир пересчитал руками, остаток дня стои́т иначе.

Левый край держался на восьми.

Четверо были убиты, шестеро отправлены с носилками, и Туров, оставшись без расчёта, собрал вокруг себя тех, кто уцелел, и поставил их не так, как стояли, а по два человека на двадцать шагов, с промежутками.

— Отчего так редко? — спросил я.

— Оттого что нас восемь, — сказал Туров. — Ежели поставить кучно, немец увидит, где у нас пусто. А так он не поймёт, сколько нас, покуда не пойдёт.

Я велел передать ему четверых из середины и второй пулемёт Зотова.

Зотов при этом не сказал ни слова, а через десять минут пришёл и доложил, что машину поставил сам, потому что «поручик её поставит правильно, а надо, чтоб она стояла как надо».

Дёгтев со своими четырьмя за весь день не выпустил ни одного патрона.

Немец у забитого хода так и не появился — то ли не догадался, то ли догадался и передумал, — и Дёгтев просидел там от рассвета до темноты, и когда я к нему подошёл, он сказал только:

— Не пришли. Стало быть, придут завтра.

Скоро докопали ход.

Он вышел кривой, в две колена, глубиной по грудь вместо положенного по плечо, и всё-таки по нему можно было идти не пригибаясь до самого поворота, а это значило, что раненых больше не понесут по открытой воде, и что ночью придут подносчики, и что смена, если её дадут, придёт не под пулю.

Ольшанские копали его весь день.

Двое из них убиты.

Свой счёт мне подали чуть позже.

Убито четырнадцать, ранено двадцать четыре, из них тяжело семь, и один утонувший на подходе. В строю осталась лишь половина.

Из офицеров: Кожин ранен в бедро навылет и остался в строю до вечера, покуда я его не отправил силой; Белецкий цел; Туров цел и потерял расчёт своей машины.

Я записал в книжку то, что мог видеть сам: до полутораста на поле перед фронтом и в низине; их похоронные команды работали четыре часа и не унесли всех.

Это число я после проверял дважды и оба раза оставлял, как есть, — «до полутораста», без точности, которой у меня не было.

В сводке, которая через двое суток ушла наверх, оно превратилось в «свыше двухсот», и переправил его не я.

Считать, впрочем, стоило не убитых, а другое.

Из своих восьмидесяти я потерял за пять суток половину — убитыми, ранеными и утонувшим на подходе.

Про соседний полк говорили — до восьмисот. Я этой цифры не записал: у своих знал каждого, а там не знал ни состава, ни срока, ни того, кто и зачем округлил слух. Сравнивать можно было только то, что видел.

В храбрости они мне не уступали ни в чём. Разница была в том, что сделали до свистка и после него.

И вот тут, к четырём часам, случилось то, ради чего весь этот счёт и стоило вести.

Ольшанский прислал вестового: пойдите, посмотрите на соседний участок.

Я вышел на его наблюдательный пункт, взял бинокль и посмотрел на север, где в трёх верстах от нас стоял чужой полк, о котором я знал только, что он в резерве с двенадцатого числа.

Он был уже не в резерве.

Их артиллерия работала час с четвертью. Я видел, как ложится: по всей полосе, ровно, аккуратно, вспахивая передний край и проволоку, и это была работа добросовестных людей, знающих своё дело.

Потом огонь перенесли дальше.

Потом дали свисток, и они пошли.

Пошли цепями, как учили, как в наставлении, как ходили в пятом, в седьмом и в десятом числах, и я стоял с биноклем и знал, что сейчас будет.

Через три минуты после переноса огня германские пулемёты вернулись на свои места и начали.

Цепи легли на проволоке.

Не все сразу — сперва первая, потом вторая, залёгшая в трёхстах шагах и пролежавшая там до темноты, а третью вернули назад, и это было единственно разумное, что там сделали за весь день.

Я опустил бинокль.

Всё, что я мог сделать для этого полка, я сделал десятого марта в кабинете у Руднева, и этого оказалось довольно ровно настолько, чтобы у меня самого был приказ и шесть дней, а у них — свисток и наставление.

К вечеру пришла и первая бумага.

Её принёс вестовой из штаба полка: короткое отношение о том, что «занятый участок надлежит удерживать до особого распоряжения», и приписка от руки — просят донести о наличном составе и о расходе огнеприпасов.

Я донёс: наличных сорок один, гранат по одной на человека; к каждой машине — по пол-ленты, германские отдельно от наших; кожухи наполнены.

Про то, что участок надлежит удерживать, я никому не читал вслух. Мы его и так удерживали, и приказ для этого нам не требовался.

Автомобиль пришёл в шестом часу вечера.

Он встал у поворота дороги, дальше не проехал и стоял, урча, покуда ко мне через ход сообщения не добрался штабной поручик в новой шинели, с папкой, промокшей по углу.

— Господин капитан. Из штаба армии. Приказано доставить вас нынче же.

— Куда?

— В штаб второй армии. И с вами — трёх человек по вашему выбору, из тех, кто был в деле.

Я оглянулся на позицию.

По ней ходили мои — сорок один человек, — растаскивали завалы, чинили ступени, выносили последних германских убитых из бокового отростка, потому что земли на них не хватило.

— Трёх человек по моему выбору, — повторил я. — А остальные?

— Про остальных распоряжения нет.

— Кто примет участок?

Поручик заглянул в папку, полистал и не нашёл.

— Полагаю, ваш батальонный командир, — сказал он наконец.

Я велел позвать Турова, Ковтуна и Кожина — тех троих, кого возьму, — и сел писать Ольшанскому записку: что где лежит, где накрыло третью точку, где у немца остались непристрелянные места и почему нельзя ставить машины там, где стояли германские.

Записка вышла на полтора листа, и в ней не было ни одного слова про то, что мы взяли эту позицию.

— Когда назад?

Поручик посмотрел на меня и в первый раз за разговор смутился.

— Про «назад» мне ничего не сказано, ваше благородие. Мне сказано «доставить».

Автомобиль сломался на восьмой версте, и это было единственное, что случилось за ту ночь по своей воле.

Шофёр возился с ним сорок минут при фонаре, а мы четверо стояли на обочине, курили в рукав и слушали, как на севере работает артиллерия. Работала она не так, как работают, когда наступают: без нарастания, без переносов, ровно и лениво, будто кто-то помешивал в котле.

— Ихняя, — сказал Ковтун.

— Ихняя, — согласился Туров. — У наших нынче столько нет.

Кожин молчал. Он ехал с забинтованным бедром, отказавшись от санитарной двуколки, и сидел в автомобиле прямо, как в церкви, оттого что согнуться ему было больно.

В штаб второй армии мы попали за полночь.

Стояли они в двух каменных домах при церкви, и в обоих домах горел свет во всех окнах, и это в ночь на семнадцатое марта означало ровно то, что означало: там не спали не потому, что готовили новое дело, а потому, что разбирали старое.

Полковник Шабанов из оперативного отделения принял меня немедленно.

Он был немолод, невыспан и говорил быстро, как человек, у которого за спиной трое суток без постели и впереди столько же. На столе перед ним лежала карта, придавленная по углам чернильницей, портсигаром, стаканом и револьвером, и по этому набору предметов можно было составить точное представление о том, как здесь живут.

— Читал ваше донесение, — сказал он вместо приветствия. — Триста слов. Благодарю, что не тысячу.

— Виноват, ваше высокоблагородие, там были ещё три листа приложения.

— Приложения я тоже читал. — Он повернул карту ко мне. — Смотрите сюда и слушайте, а после будете спрашивать.

Дальше он говорил семь минут и не сказал ни одного лишнего слова.

Наступление прекращено. Приказ подписан нынче. Не оттого, что кто-то раздумал, а оттого, что вода: за трое суток дороги стали непроезжими, тяжёлая артиллерия отстала окончательно, подвоз идёт вьюком там, где раньше ходили телеги.

Армия остаётся на достигнутом.

«Достигнутое» на карте выглядело как несколько выступов разной глубины, вдавленных в германскую линию, и один из них, самый северный и самый узкий, был обведён карандашом дважды.

— Вот. Здесь стои́т батальон подполковника Сотникова. Взяли восьмого числа ночью, вошли на двести шагов по фронту и на сто пятьдесят в глубину. С девятого сидят под перекрёстным огнём с двух сторон. Отдать нельзя: людей клали за него девять суток. Держать нечем: у Сотникова налицо триста двадцать при штате девятьсот.

— Отчего перекрёстный?

— Оттого что выступ узкий, а по бокам у немца остались его же окопы, и он бьёт по ним вдоль. — Шабанов посмотрел на меня. — Вы вчера сделали обратное. Вы взяли ровно столько, сколько могли держать, и первым делом развернули окоп. Мне это доложили, и я это прочёл, и мне это нужно здесь.

— Ваше высокоблагородие, у меня сорок один человек.

— У вас будет больше. Прежний участок примет обратно полк, которому он принадлежит. Ваших сорок одного снимут к рассвету и пошлют за вами.

Он назвал, и я не поверил ушам.

Мне давали роту из полкового резерва, сапёрное отделение с имуществом, два пулемёта с расчётами и телефонную станцию с четырьмя катушками провода. Сверх того — право требовать огня одной батареи по вызову, оформленное не уговором, а бумагой, и это была первая настоящая бумага такого рода, какую я держал в руках.

Я стоял и считал, а он смотрел, как я считаю.

— Считаете, чем платить?

— Так точно.

— Правильно считаете, — сказал Шабанов. — Плата такая. Участок Сотникова переходит в ваше распоряжение до особого распоряжения. За выступ отвечаете вы. Ежели его отдадут — отдадите вы, и объясняться будете вы, и в бумаге будет стоять ваша фамилия, а не его и не моя.

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он потёр глаза ладонью. — Я вам не в награду это даю, капитан. Я вам это даю потому, что мне больше некому дать. У меня в резерве полторы роты на всю армию, и обе я нынче отдал в другое место.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте про бумагу на огонь.

— Читайте.

Я прочёл. Написано было коротко: командиру такой-то батареи выполнять требования начальника сводного отряда капитана Северцева по его вызову с передового наблюдательного пункта, о расходе доносить особо.

— Кто это подписал?

— Начальник артиллерии армии. Со скрипом, — сказал Шабанов. — Он спросил, что будет, ежели вы прикажете стрелять по своим. Я ответил, что тогда мы будем судить вас, а не его, и это его успокоило.

Он придвинул стакан, отпил и поморщился — чай был холодный.

— Теперь то, чего вы не спросили. Ваше донесение я послал наверх без изменений, а сводка по армии пошла своя. В сводке про ваше дело сказано: «противник потерял свыше двухсот».

— У меня стоит «до полутораста».

— Знаю, что у вас стоит. — Он посмотрел на меня без всякого выражения. — Поправил не я и не мой отдел. Так оно идёт наверх и так дойдёт до Ставки, и через месяц кто-нибудь напишет по этой сводке статью.

— Это дурно.

— Это обыкновенно, — сказал Шабанов. — Дурно то, что через полгода по этим же сводкам будут считать, сколько немцев мы можем положить за сутки. И считать будете не вы.

В коридоре за дверью прошли, и кто-то сказал негромко: «Юго-Западный принял Брусилов, нынче объявлено».

Шабанов на это не повернул головы.

Фамилию я знал — из той жизни, где от неё мне давно нет проку. Она означала, что летом где-то на юге у нас выйдет не так, как выходит здесь, и ровно ничего сверх этого. Двести шагов Сотникова ею не удержишь.

Я спросил про единственное, что мне ещё было нужно:

— Кого мне слушать на месте?

— Никого. Сотникову я послал предписание, он вам сдаст и останется при своём батальоне. Спорить он не станет, он второй месяц не спит.

Выехали в четвёртом часу, и рассвет догнал нас на полпути.

Я видел много дорог за эти полтора года, и по большей части все они были одинаковы: грязь, обозы, брошенное имущество, ругань на переправах. Эта была другая, и разница открывалась не сразу, а понемногу, как открывается запах в закрытом помещении.

Сперва пошли повозки — навстречу, порожняком и с людьми, парами и в одиночку, и по ним ещё нельзя было понять ничего, потому что раненых возят со всякого фронта и всякий день.

Потом кончился лес, и стало видно поле.

Поле это тянулось версты на три в глубину и уходило вправо и влево за край зрения, и на всём его протяжении не было ни одного места, где земля лежала бы так, как её положила природа. Она была перевёрнута, перемешана, вывернута наизнанку, вспахана снарядами вдоль и поперёк по нескольку раз, и в этой перепаханной земле стояла вода — не лужами, а в каждой воронке, и воронок было столько, что они соединялись краями и образовывали как бы сплошное мелкое озеро с перемычками из глины.

Снег в этом озере ещё лежал по краям, серый и ноздреватый, и было в нём то, что я сперва принял за брошенные шинели.

Это были не шинели.

Их было много. Они лежали не рядами, как кладут после боя, а так, как легли: где по одному, где по двое и по трое рядом, и все — головой в одну сторону, к германской линии: все они шли туда, там их и оставили.

Ближние лежали в двухстах шагах от дороги, и по ним можно было понять, сколько времени прошло: первые уже осели в воду и потемнели, а те, что лежали дальше и выше, были ещё в форме, и на одном я разглядел белый бинт на голове, наложенный крест-накрест, аккуратно, чужими руками, — значит, его перевязали, и он после этого встал и пошёл, и его убило вторично.

Мы ехали вдоль этого поля восемь вёрст.

В автомобиле никто не разговаривал. Кожин смотрел прямо перед собой, Туров снял фуражку и держал её на коленях, Ковтун глядел в поле и, кажется, считал.

Я тоже считал и на второй сотне бросил.

Хоронить их было нельзя, и в этом состояла главная и самая простая правда того утра: между нашей линией и германской лежала полоса, простреливаемая с обеих сторон, и всякий, кто выходил туда днём, ложился рядом. Ночью выносили ближних, сколько успевали. Дальних не выносили вовсе.

За двенадцать суток эта полоса набралась.

Часть, шедшая нам навстречу, — то, что от неё осталось, — растянулась на полверсты и шла не в ногу, и офицер, ехавший при ней верхом, спал в седле.

Их вели на отдых, и по ним было видно, чем этот отдых заслужен.

Шли они с оружием и в порядке — то есть винтовки были у всех и никто не тащил чужого мешка, — и всё-таки это была не колонна, а очередь: люди двигались с той скоростью, с какой мог идти самый медленный.

У половины шинели были в глине по грудь: значит, ползли, и ползли не раз.

Двое несли третьего на скрещённых руках, и он не был ранен — он спал.

Я приказал шофёру принять к обочине и пропустить.

Один из них, проходя, поглядел на наш автомобиль и на меня и сказал соседу негромко, но так, что я услышал:

— Начальство поехало смотреть.

Он был прав, и возразить ему было нечего.

Батальон Сотникова стоял в двух верстах за поворотом, и подполковника я нашёл не в землянке, а на ходе сообщения: он спал сидя, привалившись к стенке, с планшетом на коленях, и денщик стоял рядом и никого не подпускал.

Я велел его не будить и обошёл участок сам.

Через сорок минут он нашёл меня на левом краю выступа, и первое, что он сказал, было:

— Вы Северцев. Мне про вас писали. Извольте принимать, я вам покажу.

Ему было под пятьдесят, он не брился, и глаза у него были такие, какие бывают у людей, которые давно спят по полтора часа.

Он показывал долго и показывал хорошо.

Выступ был именно тот, что я видел на карте: узкий, вдавленный в германскую линию как язык, шириной в двести шагов и в полтораста глубиной. Взяли его в ночь на восьмое, взяли лихо и, по всему судя, правильно. А дальше случилось обыкновенное: немец не стал контратаковать в лоб. Он оставил свои окопы по бокам выступа и стал бить по нему вдоль, с двух сторон, из пулемётов и бомбомётов, и делал это девять суток, днём и ночью, не позволяя ни углубить окоп, ни вынести раненых, ни подвезти воду.

— Сколько вы за него положили?

— С восьмого — четыреста тридцать, — сказал Сотников. — Из них за самый штурм сорок. Прочих он выбил после.

Он показал залитые ходы, блиндажи, смотревшие не в ту сторону, наспех срубленные ступени и пристрелянное место бывшей кухни.

Показал раненых, которых не могут вынести днём, — они лежали в нише под накатом и молчали.

За эти дни люди выучились молчать: под огнём кричать бесполезно, в тишине — опасно.

Фельдшер при них был один, и у него кончился йод.

— Спирт остался?

— Спирту, ваше благородие, полторы бутыли, — сказал фельдшер. — Только я его берегу на обработку. Ежели раздать людям, теплее им будет ненадолго, а мне раны обработать будет нечем.

Я записал: йод, бинты, спирт — двумя строками ниже пулемётных лент.

Показал он и письма.

В нише за поворотом стоял ящик из-под патронов, и в нём лежала стопка сложенных конвертами писем и секреток, написанных и не отправленных, потому что почтальон не ходит через простреливаемую полосу, а иного пути нет.

Сотников сказал, что два из них написаны людьми, которых уже нет.

Эти письма лежали сверху, отдельно.

— Отправите? — спросил я.

— Отправлю, — сказал Сотников. — Только не нынче.

Показал воду: её носят ночью; на человека дают по две кружки в сутки, для пулемётных кожухов вёдра считают отдельно.

— Отчего вы его не бросили? — спросил я. Спросил прямо, потому что иначе было нельзя.

Сотников посмотрел на меня без обиды.

— Оттого что за него положены люди, — сказал он. — Ежели я его брошу, они положены зря. А ежели я его удержу, то они положены за место, на котором мы стои́м. Разница для мёртвых никакая. Для живых — вся.

Он помолчал и прибавил:

— И ещё оттого, что мне велено держать. Это, положим, главное, но я не хотел с этого начинать.

Я предъявил ему предписание.

Он прочёл его дважды, вернул и сказал только:

— Слава богу.

И вот тут мне впервые за неделю стало ясно, чего стои́т мой вчерашний день против того, что показывают нынче.

Его люди меня разглядывали.

Они делали это молча и не поворачивая головы — так глядят на нового начальника, про которого уже слышали и от которого ждут одного: чтоб не гнал на проволоку завтра же.

В нише у поворота сидел пожилой ефрейтор и чинил сапог: подшивал подмётку куском ремня, дратвой, аккуратно, как в мастерской.

— Давно чинишь?

— Третий раз, ваше благородие. Он у меня с Рождества.

— А новые?

— Новые в обозе, — сказал ефрейтор, не отрываясь. — Обоз за полем.

Он выговорил это без жалобы, тем голосом, каким сообщают про дождь, и вернулся к дратве, и вот из этой дратвы я понял больше, чем из всех цифр Сотникова.

Роту из полкового резерва привели после обеда.

Сто шестьдесят человек, при двух прапорщиках, все с винтовками, и по лицам видно было, что о том, куда их ведут, им сказали уже здесь.

Я поставил их не в выступ, а позади, на обратном скате, и велел копать.

Это было первое, что они от меня услышали, и это было лучшее, что я мог им дать: человек, которого в первый час на новом месте ставят копать, к вечеру устаёт и перестаёт бояться, а человек, которого сразу ведут в окоп под огонь, боится трое суток.

Ковтун обошёл их и вернулся с одним замечанием:

— Лопаты у них, ваше благородие, большие. Малых нету.

— Сколько малых у нас?

— Двадцать две.

— Значит, копают двадцать два, остальные носят.

К вечеру я обошёл выступ ещё раз, теперь уже с Ковтуном и Туровым, и мы составили список того, что нужно сделать, и в списке этом было двадцать два пункта.

Первым стояло: пробить поперечные траверсы через каждые двадцать шагов, чтобы продольный огонь не проходил насквозь.

Ковтун, услышав это, сел на корточки и стал чертить прутиком.

— Земля тут какая?

— Глина с песком, — сказал Сотников. — Держит плохо, ползёт.

— Значит, крепить. — Ковтун подумал. — На двести шагов при траверсе через двадцать выходит девять траверсов. На каждый — сажени полторы горбыля, ежели по-хорошему. Итого возов пять.

— Горбыля дадут два.

— Тогда четыре с крепью, и то в обрез, а пять без, — сказал Ковтун. — Пять сползут через неделю, но неделю мы, может, и не простоим…

Вторым: отрыть новый ход сообщения не по прямой, а коленом, потому что старый простреливается на всём протяжении.

Третьим — снять фланговый огонь. Этот пункт я записал, зная, что он не выполняется работой лопаты: покуда у немца по бокам выступа стоя́т его окопы, он будет бить вдоль, а чтобы он перестал, надо взять хотя бы один из этих боков. Четвёртым в списке стояла вода. Отвести её было некуда: выступ лежал ниже нашей линии, и всё выкопанное наполнялось само.

Двадцать второй пункт я записал последним и записал коротко: «Немец знает всё это лучше нас».

То есть надо было идти вперёд — на участке, где нынче подписан приказ о прекращении наступления.

Сотникову я это не сказал. Ему я сказал другое: что нынче ночью выносим раненых, ставим кухню и начинаем траверсы, а завтра будем смотреть, что делать с боками.

— С боками ничего не сделать, — ответил он. — Мы пробовали дважды. Оба раза днём.

— Оттого и не вышло.

— Может, и оттого. — Он потёр лицо ладонью, как трут, чтобы не заснуть стоя. — Только вы поимейте в виду: нынче подписан приказ. Наступление кончено. Всякий, кто пойдёт вперёд без разрешения, пойдёт под суд.

— Знаю.

— И ещё поимейте. — Он поглядел на меня прямо. — У меня триста двадцать, и половина из них уже никуда не пойдёт. Не от трусости. Просто вышли.

Я стоял с этой мыслью на бруствере, когда с германской стороны ударило.

Ударило разом, четырьмя или пятью батареями, и не по выступу, а по нашему тылу — по ходам сообщения, по дороге, по тому месту, где стояла кухня Сотникова, и я, глядя на это, сперва не понял, что мне не нравится.

Потом понял.

Они били не по площади и не наугад. Они били по трём точкам, и делали это ровно так, как делал вчерашний, напротив нашего участка.

— Ложись! — крикнул Туров.

Мы легли, и следующие двадцать минут я пролежал лицом в глину, считая промежутки между разрывами, и у меня в голове сложилось то, чего я до сих пор не складывал.

Считал я не из любопытства.

По промежуткам можно узнать многое: сколько у него батарей, работают ли они по очереди или разом, экономит ли он снаряды. Выходило то, что бьёт он в глубину — по нашим ходам, по дороге и по месту старой кухни, то есть по тому, чем мы стали бы пользоваться ночью.

Ночью тут ходят все: и подноска, и вода, и вынос раненых.

Он не мешал нам жить. Он отрезал выступ от тыла — заранее, за несколько часов до того, как ему это понадобится.

Это была не беспокоящая стрельба.

Так бьют перед атакой.

— Ковтун. Роту с обратного ската — в ходы, по четвёркам, с разрывами. Турову — на левый бок, где стык. Кожина ко мне.

— Слушаю.

— И найди Сотникова. Скажи: людей на бруствер не выводить, покуда не смолкнет.

Ковтун ушёл, пригибаясь, и я остался лежать один и слушать, как по чужому тылу, ставшему за нынешний день моим, ложится чужой огонь.

Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.

За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре — не те, что стояли у меня первыми в списке.

К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.

Вынесли раненых.

Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека — не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.

Один умер по дороге.

Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.

Поставили кухню в лощине за обратным скатом.

Старую, пристрелянную, бросили и сожгли — не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.

Взялись за траверсы.

Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре — те, что с крепью, — и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.

Он не мог не слышать.

Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.

На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.

Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.

Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.

Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.

Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.

Левая часть — Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина — поручик Туров. Правая — прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.

Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.

Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.

Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.

Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.

А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.

— Ему выгодно, чтоб мы копали, — сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.

— Отчего же?

— Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.

Он был прав наполовину.

Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа — тот, что упирался в германский окоп, — и минут двадцать лежал там, слушая.

Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону — к нам.

Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.

— Траверсы, ваше благородие?

— Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.

Ударили ещё в темноте.

Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.

Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, — или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.

Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.

Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас — три минуты.

Не три.

Они вышли через минуту.

Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.

И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.

Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.

— Гранату!

Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.

С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.

Сотниковские дрались за каждый поворот.

Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.

Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.

Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.

Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.

Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.

На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.

В эту щель он и вошёл.

— За мной!

Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.

Мы вошли в ход с тыла.

Первые шаги прошли за минуту.

Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.

— Назад!

Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.

Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла — не гранату, шинель.

По ней ударили. Одной очередью, короткой.

— Второй номер меняет ленту, — сказал Ковтун и пошёл.

Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.

Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.

Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.

Она легла между нами и не разорвалась.

Мы взяли этот поворот через минуту.

Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.

Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый — наполовину.

Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.

Он приехал чистый, выбритый, верхом — человек в пальто среди мокрых шинелей.

Он привёз приказ.

Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?

— Штаб дивизии. — Загряжский снял перчатку. — А что?

— Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.

— Я был. Двенадцатого числа.

— Двенадцатого здесь стояло другое.

Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.

— Капитан, я вас понимаю лучше, чем вы думаете, — сказал он. — Приказ не мой. Приказ из корпуса, и там его подписали, потому что на карте у них ваш выступ торчит на полтораста шагов вперёд остальной линии и его надо либо сравнять с линией, либо линию подтянуть к нему. Второго нам никто не даст. Значит, первое.

— Первое — это отойти.

— Первое — это выровнять. — Он сделал паузу. — Отойти нельзя. Стало быть, надо взять фланг и выровнять по нему.

— В лоб, после часовой подготовки.

— А как ещё прикажете?

Я сказал то, что можно проверить.

— Ваше высокоблагородие. Позавчера на соседнем участке полк ходил так же — час подготовки, свисток, цепи. Они легли на проволоке за три минуты. Три минуты — это время, за которое германская рота возвращается из убежищ к машинам после переноса огня. Оно у меня записано со слов пленного и проверено дважды.

— Скажите мне одно, — проговорил Загряжский. — Вы отказываетесь исполнять?

— Никак нет. Я прошу доложить, что исполнение приказа в назначенном виде положит батальон и роту и фланга не возьмёт.

— «Положит батальон» — это ваше мнение или ваш счёт?

— Счёт. Извольте.

Я дал ему счёт, и давал его в первый раз не для себя.

От нашей передовой до германского фланга — двести десять шагов открытого, из них сто двадцать под продольным огнём с обоих боков. Пулемёт даёт в минуту двести пятьдесят выстрелов. Два пулемёта, пять минут — две с половиной тысячи.

— Из них попадёт в цель хорошо если каждый десятый, — сказал я. — Двести пятьдесят человек. Это половина того, что мы выведем.

Загряжский слушал, глядя в землю.

— Откуда двести пятьдесят в минуту?

— Из наставления. И из того, что видел своими глазами там же, на соседнем участке.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Взять фланг ночью. Без подготовки вовсе. Двумя партиями по сорок человек, через траверсы, которые мы нынче ночью поставили. Мне нужны сутки.

— Суток у вас нет. Атака назначена на рассвете.

— Тогда я прошу разрешения донести в штаб армии.

Загряжский посмотрел на меня долгим взглядом.

По службе я мог донести в штаб армии, хотя приказ дивизии продолжал действовать.

— Доносите. — Он помолчал. — Только имейте в виду: покуда вы доносите, приказ действует. И ежели вы его не исполните, а после и в армии вас не поддержат, — под суд пойдёте вы.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— И ещё имейте в виду. — Он взялся за повод. — Я приказ отменять не буду и оспаривать его не стану. Не оттого, что боюсь. Оттого, что не имею права. Но я не стану и торопить вас с исполнением до двух часов пополудни.

Он дал мне два часа, не сказав, что даёт.

Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.

Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.

Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.

Он молчал секунд десять.

— Атаку на рассвете отменяю, — сказал он. — Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не благодарите. — Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. — Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.

— Понимаю.

— Тогда работайте, капитан.

Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.

Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу — не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.

К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:

— У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один — сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.

— Ваше высокоблагородие…

— Я не к тому, — перебил он. — Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.

Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:

— Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.

Загряжский уехал в третьем часу — я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, — и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:

— Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.

И уехал, не дожидаясь ответа.

Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.

Убито двадцать девять. Ранено сорок один.

Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.

Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.

Немец шёл за нами следом.

Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.

Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.

К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.

Двести шагов по фронту — и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.

Держать приказано.

Я сел в нише и написал два листа.

Первый лист был донесением за день. Второй — расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.

Первое: две партии по сорок — это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.

Второе: гранат по три на человека — это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.

Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.

Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».

Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.

Ко мне подошёл Сотников — он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, — и стал рядом.

— Слыхал про отмену. — Он потёр глаза. — Спасибо.

— Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.

— Знаю. Дам вам сто человек.

— Нынче сколько осталось?

Сотников посмотрел в сторону.

— Двести восемьдесят, — сказал он. — Сто дам. Из них половину — тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.

Он помолчал и прибавил:

— Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас — потому, что вы нынче отменили рассвет.

Я пошёл к ним в шестом часу.

Собрать всех разом было нельзя — кучей на этом выступе не собираются, — и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.

Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет — отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.

Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.

Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.

Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.

Слушали молча.

В третьей четверти кто-то спросил из темноты:

— Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?

— Отменил не я. Отменил штаб армии.

— А просил-то кто?

— Просил я, и мне дали сутки.

Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался — не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.

В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.

Я его узнал и спросил фамилию.

— Наливайко, ваше благородие. Второй роты.

— Три гранаты за поворотом — твои?

— Мои. Только их четыре было. Одну я приберёг.

— Отчего?

— А на случай, — сказал Наливайко. — Оно завсегда надо, чтоб одна оставалась.

Резать пошли в одиннадцатом часу, тремя партиями по девять человек.

Три прохода — не оттого, что нам нужны три. Нужен один, а лучше два. Три режут для того, чтобы, если один найдут и запрут, остались другие, и чтобы немец, найдя первый, решил, что нашёл главный.

Места я выбрал днём, с наблюдательного пункта, и выбирал по одному: куда немец меньше смотрит.

Первое — против стыка его собственных двух рот. Так же, как он нынче утром нашёл наш стык, я искал его. Второе — за бугром, который закрывал десять шагов проволоки от его же наблюдателя. Третье — левее, у воронки, оставшейся от нашей артиллерии, ещё с восьмого числа. Воронка была старая, оплывшая и полная воды, и потому её не берегли ни мы, ни он.

Сапёров дали восемь, и старшим у них был унтер-офицер, до войны работавший на постройке моста через Оку.

Он посмотрел на всё это и сказал одну вещь, которая мне не понравилась:

— Ваше благородие, третий проход у воронки мы вам сделаем. Только вы по нему не пойдёте.

— Отчего?

— Оттого что вода. Воронка полна, и, ежели её задеть, она пойдёт вниз, в ход. А низом — как раз ваш подход.

— На сколько пойдёт?

— На вершок. Может, на два.

Вершок воды в ходе — это не беда. Два вершка — это уже то, по чему нельзя пройти тихо.

Я велел резать всё равно.

Работа шла так, как всякую ночь этой войны, когда людям нужно попасть за проволоку без пушек.

Отличие было одно: нынче резали не на нашей полосе, а на боку выступа, который немец держал не первый день, и оттого каждая нитка была натянута туже и каждый кол вбит крепче.

Ковтун вёл первую партию, Туров — вторую, я — третью.

Третью я взял себе. Она была у воронки, а ту воду, о которой говорил сапёр, мне хотелось потрогать своими руками.

Вода была холодная и стояла вровень с краем.

Ковтуновские резали быстрее всех, и я после спросил у него, отчего.

— Так у меня трое донецких, ваше благородие. Они в забое привычные работать в тесноте и молча. У них рука сама знает, куда не сунуть.

Он подумал и прибавил:

— И ещё они не спешат. Кто спешит, тот звенит.

Чуть позднее полуночи первый проход прошли до второго ряда.

Через полчаса второй проход дошёл до первого ряда и встал: там немец успел натянуть новую нитку поверх старых, свежую, ещё блестящую, и её пришлось брать отдельно.

Гренадер рядом со мной молча забрал ножницы и дорезал.

Немца мы услышали в третьем часу.

Не у себя. Левее, между рядами, там, где резали люди Ковтуна.

Тюк. Пауза. Тюк.

Он работал.

Мы легли и слушали, и стало ясно, что немнцы работают, кто-то прикрывает, и что идут они вдоль своей проволоки, мимо — латают то, что мы порвали вчера утром в другом месте.

Лежать пришлось долго.

Тюканье шло с перерывами: они работали так же, как мы, — по десять-двенадцать минут и с паузами на слух, — и оттого каждая пауза заставляла нас замирать, будто нас уже нашли.

За эти паузы я успел разглядеть их работу.

Работали двое, и работали руками, без молотка: вдавливали кол плечом. Один раз кто-то из них выругался вполголоса, и его тут же оборвали шёпотом.

У них тоже был старший, и старший у них был строгий.

Ковтун прислал связного: спрашивал, брать ли.

Я велел не брать.

Связной уполз обратно.

Через три минуты немец нас нашёл сам.

Не Ковтуна. Меня.

Их прикрывающий — один, отползший вбок дальше прочих, — наткнулся на нашу третью партию у воронки, и наткнулся в темноте лицом к лицу, шагах в четырёх.

Он крикнул.

Дальше пошло быстро и коротко.

Его сняли двое сразу. Тихо не вышло: он упал в воду.

С германской стороны ударила ракета. За ней вторая.

Мы вжались в глину и лежали, покуда они горели, и по нам не стреляли — не видели, — но зато стало отчётливо слышно, как их партия снимается и уходит.

Уходя, они бросили две гранаты,вслепую, в сторону, в свою же проволоку.

Одна легла у воронки.

Земля дрогнула, старый оплывший край подался, и вода пошла — не сразу, а как идёт вода в оттепель: сперва ручейком, потом шире.

Мы её слышали, лёжа. Она шла вниз, в наш подход.

Третьего прохода не стало.

Не в том смысле, что его засыпало, — прорезанные нитки лежали, как лежали. В том смысле, что по низине к нему теперь было не пройти: вода поднялась на полтора вершка и шла дальше.

Сапёрный унтер сказал только:

— Я говорил, ваше благородие.

— Говорил. Второй проход довели?

— Довели. И первый.

— Потери?

— Двое. Один ваш, один мой. Обоих вынесли.

Он помолчал, вытирая ножницы полой шинели, и прибавил без всякой связи с потерями:

— А воронку эту, между прочим, наши же и сделали. Восьмого числа, своей артиллерией. Тогда она нам помогла — в ней люди лежали.

Спать в ту ночь мне досталось час с четвертью, и то сидя.

Разбудил меня Ветлугин — не оттого, что случилось что-нибудь, а оттого, что я сам велел разбудить в семь: днём предстояло больше работы, чем ночью, и работа эта была не лопатой.

Утро вышло тихое. Немец не стрелял вовсе, и эта тишина мне не понравилась.

Она означала, что он тоже готовится и тоже бережёт.

Днём я делал то, чего в этой войне не делал ещё ни разу и чему меня никто не учил.

Мы выложили германский ход на земле.

За обратным скатом, в лощине, где не достаёт наблюдение, я велел размерить шагами и обозначить кольями и верёвкой то, что мы знали про левый бок: линию его окопа, оба поворота, нишу, где стои́т машина, боковой отросток, вход в убежище и место, где ход уходит к нему в тыл.

Размеры взяли из трёх источников: мой промер с наблюдательного пункта, показания пленных и то, что видел Ковтун, когда мы вычищали стык.

Кольев не хватило. Дальше клали шинели.

Потом я привёл туда сотню Сотникова и провёл их по этой верёвочной схеме шагом, потом ещё раз, потом ещё.

Не бегом. Шагом.

Наливайко сказал вслух:

— Гляди-ка, а поворот-то левее.

Я остановил их и заставил повторить вслух, кто за кем идёт.

Сбились двое. Их поставили в начало колонны, чтобы шли за старшим и не думали.

На восьмом мы прошли то же самое в темноте — вернее, с завязанными глазами: у кого нашлась портянка почище, тот завязал себе, у кого нет — шёл, зажмурившись, и врал, что зажмурился крепко.

Смеялись. Первый раз за трое суток я услышал, как эти люди смеются.

Смеялись, впрочем, недолго: на одной такой ходке трое сбились с направления и ушли в сторону, и стало ясно, что ночью это будет стоить не смеха.

Тогда мы завели верёвку.

Простая пеньковая верёвка с узлами через каждые десять шагов, за которую первая четвёрка держится левой рукой.

К полудню сотня знала, где стоит машина. Еще через пару часов каждая четвёрка знала своё место в колонне и своего старшего, и старшие знали, кто их заменит.

Между делом сотня Сотникова и мои люди присматривались друг к другу.

Сходились они туго. Мои пришли сюда и успели заслужить у сотниковских одно только: что при них отменили атаку. Сотниковские сидели тут одиннадцать суток и заслужили всё остальное.

К обеду это разрешилось само, и разрешилось не разговором.

Кашевар сотниковской третьей роты, раздавая, налил моему гренадеру жиже, чем своим, — не со зла, а потому, что своих знал в лицо. Гренадер ничего не сказал и отошёл.

Тогда Наливайко забрал у него котелок, вернулся к котлу и молча подставил.

Кашевар долил.

Никто ничего не объяснял ни до, ни после, и к вечеру у котлов уже стояли вперемешку.

После я развёл партии по задачам.

Прежде чем разводить, я сказал им то, что сказал бы всякий, и то, чего никто из них, кажется, не ждал.

— Задача не в том, чтобы взять этот ход. Задача в том, чтобы к утру с него нельзя было бить вдоль по выступу. Ежели мы возьмём его и не удержим — задача не выполнена. Ежели мы не возьмём, а собьём с него машину и заставим его бросить бок — задача выполнена.

— И последнее. Отходим по условию. Условие такое: если через полчаса после входа мы не стоим на втором повороте — отходим все, и отходим по счёту, а не бегом. Условие повторить старшим вслух.

Ковтун повторил задачу своим, простым языком, и вышло точнее.

Первая, под Ковтуном, — сорок человек: входит первым проходом, идёт вправо, снимает нишу с машиной и держит поворот.

Вторая, под Туровым, — сорок: входит вторым, идёт влево, забивает ход, ведущий к немцу в тыл, и держит его.

Третья, под Ветлугиным, — двадцать: подноска. Ящики, вода, маты.

Резерва у меня не было вовсе, и это стояло третьим в моём вчерашнем расчёте, и никуда не делось.

Гранаты считал Ветлугин, и считал он их вслух, при мне, дважды.

Я записал оба и подумал, что у меня набирается длинный список людей, которые дают мне что-то не по приказу.

С водой было хуже, чем с гранатами.

Питьевой оставалось по две кружки на человека в сутки, а для кожухов — по ведру на каждую машину. Я велел воду, назначенную для чая, тоже держать у машин и объявил это сам, чтобы не объявляли ротные.

Взамен приказал выдать по два куска сахару на человека — сахар у Сотникова был, он берёг его с восьмого числа для раненых, и раненых стало меньше, чем сахара.

Люди отнеслись к этому серьёзнее, чем я ожидал.

Сахар в окопе — не лакомство. Это то, что суют в карман перед делом, и то, что после находят в кармане у убитого.

Кожину я в ту ночь дела не дал.

Он пришёл сам, прихрамывая, и стал у входа в нишу, и я сказал ему прежде, чем он открыл рот:

— Прапорщик, у вас рана в бедре четвёртые сутки. В окоп вы не пойдёте.

— Господин капитан, я говорю по-немецки.

— Знаю. Я тоже шлвлою по-немецки, не хуже вашего. Вы же будете говорить по-немецки отсюда: примете пленных и раненых, ихних и наших, и разберёте бумаги, если возьмём.

Он подумал и не стал спорить, и это было хуже, чем если бы стал.

— Господин капитан, — сказал он, помолчав. — Я вас об одном прошу. Когда вернётесь, скажите мне числа сразу. Не через час.

— Отчего?

— Оттого что за этот час я успею придумать, что всё обошлось.

Я обещал.

Он ушёл к своей нише — принимать бумагу, ящик под трофеи и фонари, — и до самого выхода я его больше не видел.

Молчанова у меня здесь не было, и это было хуже всего.

Артиллерийского наблюдателя мне обещали ещё в штабе армии — с бумагой, с правом требовать огня, — но человека, который умеет лежать в чужом окопе с трубкой у уха и говорить в неё ровным голосом, покуда рядом бьют, обещанием не заменишь.

Дали телефониста и катушки. Дали и наблюдателя — молодого подпоручика из дивизионной артиллерии…

Я провёл его по выкладке из кольев, показал, откуда он будет смотреть, и спросил, доводилось ли ему прежде корректировать ночью с передового.

Он ответил честно: не доводилось.

— Тогда так. Стрелять будете по трём заранее записанным местам, и только по ним. Никаких поправок на слух. Заявку даёте по номеру, номера у вас на бумажке, бумажку держите в кармане, а не в руке.

— А ежели понадобится куда-нибудь ещё?

— Тогда не будете стрелять вовсе.

Он обиделся, но записал.

К вечеру вода поднялась ещё на вершок.

Она шла из воронки, из низины и просто из земли, потому что днём стояло плюс четыре и снег в тылу пошёл разом, и ходы наполнялись быстрее, чем их успевали вычерпывать.

В третьей роте стояло по колено.

Я обошёл оба готовых прохода перед сумерками, посмотрел на них с бруствера в бинокль и увидел то, что и должен был увидеть: узкую тропу в проволоке, невидимую с двадцати шагов и видную с семидесяти, если знать, куда смотреть.

Немец знал, куда смотреть.

Он нашёл первый проход — я видел, как двое ходили вдоль его края и один нагнулся, — и не стал ни латать, ни минировать.

Он просто поставил напротив него машину.

Я смотрел на это в бинокль и за это время успел передумать три раза.

Сперва решил, что проход надо бросить.

Потом — что бросать нельзя: бросишь один, он поймёт, что есть второй, и станет искать, и до темноты найдёт.

Потом додумал до конца и понял, что он сделал мне подарок, сам того не желая: покуда его машина стоит против первого прохода, она не стоит против второго, а машина у него на этом боку одна — мы её считали трижды, и трижды выходила одна.

Её выкатили и поставили не в нишу, а открыто, за мешками, и это означало, что он не прячет: он показывает.

— Приглашает, — сказал Туров.

— Приглашает.

— И что теперь? Идти вторым?

— Вторым пойдёт первая партия. И первым тоже пойдёт первая партия.

Туров посмотрел на меня.

Объяснять я не стал при людях, а объяснил после, когда мы сошлись у карты, выложенной кольями: пойдут по обоим, и по первому пойдут первыми, и пойдут по нему четверо, и задача этих четверых — не пройти, а быть замеченными.

— Это самоубийство, — сказал Ветлугин.

— Это работа, — сказал Ковтун. — Четверо не пройдут, ежели побегут. Ежели поползут по краю, по воде, и после лягут — постоят минуту и уйдут.

— А ежели не уйдут?

Ковтун промолчал.

Я тоже промолчал, потому что честного ответа у меня не было, а нечестного давать не хотел.

— Четверо на минуту, — повторил Ветлугин. — А если он положит их за полминуты?

— Тогда мы будем знать, что он положил их за полминуты, и вторая партия войдёт вторым проходом, покуда он перезаряжает.

Я сказал это ровно и вслух, при всех, и не стал смягчать, потому что смягчать тут было нечего: люди, которых я собирался послать первыми, шли не в обход и не в обман, а под пулю — для того, чтобы пулю на себя вызвать.

Такое надо говорить прямо. Иначе после не отмоешься ни перед ними, ни перед собой.

Отбирать этих четверых я не стал сам.

Я сказал, что нужно четверо, и сказал зачем, и что дело это на минуту и что уйти можно только ползком и только по воде. И через полчаса Ковтун привёл мне четверых, и среди них был Наливайко.

— Ты-то куда, — сказал я. — Тебе на той неделе домой писать.

— Так я и напишу, ваше благородие, — ответил он. — Мне ползком-то оно привычней, чем бегом.

Перед выходом я обошёл оба прохода в последний раз, уже в темноте.

Первый — тот, что немец обозначил машиной, — лежал открыто, как приманка, и я постоял над ним ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить каждый шаг.

Второй, за бугром, был хорош. Узкий, кривой, с двумя матами и одним завалом, который придётся обходить ползком.

По нему пойдут восемьдесят человек.

Восемьдесят человек по одному, в темноте, через дыру в проволоке шириной в два аршина, — это тридцать пять минут, если всё пойдёт как надо, и час, если не всё.

Тридцать пять минут — это ровно то, чего у нас не будет.

Сотников в девятом часу привёл ко мне своих.

Пришли они безо всякого строя и так же встали — просто собрались в ходе, кто на дне, кто на ступени, и ждали.

Я прошёл вдоль и посмотрел каждому в лицо, как смотрел на своих в первую ночь на сборном пункте.

Половина из них брала этот выступ одиннадцать суток назад. Их я узнавал сразу: гранату они держали под рукой, а не в подсумке.

Одному, совсем молодому, я велел перемотать обмотку — она у него сползла, а ночью это стоит шума и падения.

Он перемотал и после этого стоял ровнее.

Времени было девять часов вечера.

Вода в ходах поднималась на вершок за пару часов, и завтра к этому же времени по низине нельзя будет пройти ни партии, ни подноске, ни раненым обратно.

Второго такого случая у меня не было.

Я это знал сам, и то же самое, слово в слово, сказал мне Сотников, когда я зашёл к нему перед выходом.

— Нынче или никогда, — сказал он. — Ежели нынче не выйдет, дальше будет вода, а после воды будет уже не выступ, а место, где стоял выступ.

Он сидел на ящике, держа на коленях планшет, и планшет был раскрыт на той же самой карте, по которой Загряжский показывал мне линию, которую надо выровнять.

— Вы за меня не бойтесь, — прибавил он. — Я своих поведу сам.

— Не поведёте. Вы останетесь на выступе.

Сотников поднял голову.

— Господин капитан…

— Господин подполковник, у меня в ходе будет восемьдесят человек и три старших. Если немец, покуда мы там, ударит по выступу — а он ударит, — держать его будет некому, кроме вас. И держать надо будет тем, что останется: вашими двумя сотнями, ротой без Ветлугина и тремя траверсами.

Он молча.

— А рота? — спросил он.

— Рота останется у вас целиком, кроме Ветлугина. Ветлугин мне нужен на подноске, потому что он один из ваших ходил моими проходами и знает, где там низина.

— Логично, — сказал он наконец. — И скверно.

— Скверно, — согласился я.

Больше мы об этом не говорили.

Четверых я проводил до горловины сам и дальше не пошёл.

Дальше начиналась низина, и по низине была протянута верёвка с узлами через десять шагов, и держаться за неё следовало левой рукой, чтобы правая осталась свободной. Первым в темноте нащупал верёвку Наливайко.

— Ваше благородие, — сказал он вполголоса, — вы бы шли. Мы тут сами.

Мне нечего было ему ответить такого, что стоило бы сказать вслух, и потому я сказал только то, что относилось к делу:

— Помните: покуда он вас видит, он не смотрит вправо. Он и должен вас видеть.

— Так мы ж понимаем, — сказал Наливайко. — Дело нехитрое.

Он поправил на плече лямку, подтянул подшитый дратвой сапог и полез в темноту, остальные полезли за ним, и верёвка коротко дёрнулась четыре раза.

По дороге назад я в последний раз проверил проход, и проверял его не глазами, а сапёрным унтером.

— Кол с тряпкой стоит?

— Стоит, ваше благородие. С нашей стороны видать, с ихней нет. Я его в глину вбил под наклоном, чтоб тень не давал.

— Ежели его собьют?

— Тогда третий кол слева от воронки. Он приметный, на нём проволока в три оборота.

Он сказал это так, будто отвечал на вопрос о погоде, и я подумал, что успел привыкнуть спрашивать его прежде, чем решать.

Артиллерийского наблюдателя я нашёл в нише у поворота. Он сидел на ящике, положив на колени планшет, и трубка лежала у него на плече, и вид у него был человека, который очень боится ошибиться и от этого делает всё вдвое медленнее.

— Подпоручик. Номера при вас?

— При мне, господин капитан. Три номера. Первый — бугор, второй — вторая линия против стыка, третий — ход за нишей.

— Второй — только по моей ракете. Не по звуку. Не по крику. По ракете.

— А ежели ракету не увижу?

— Тогда не стреляйте вовсе. Мне лучше остаться без ваших шести снарядов, чем получить их себе в спину.

Он записал это в книжку слово в слово — ровно то, что я сказал, а не то, что понял. Я стоял над ним и следил за карандашом.

Молчанова прислали с прежнего участка к вечеру, с двумя телефонистами и второй катушкой. В бумаге Шабанова стояло: «для устройства передовой связи на время действия». Номеров ему не дали — три номера оставались за молодым подпоручиком, — зато провод был его и спрос за провод тоже.

— Где пойдёте? — спросил я.

— С головными, господин капитан. Иначе провод придёт после донесения.

Потом я пошёл в ход и стал ждать.

Восемьдесят человек стояли в ходе по одному, лицом к горловине, и ход был залит водой по колено, и вода была холодная, и стоять в ней предстояло ещё не меньше четверти часа. Люди стояли молча. Кто-то один в середине хрустел сахаром, и на него зашикали, и он перестал.

Ветлугин со своими стоял отдельно, у ниши, и в двадцатый раз проверял, тем ли концом уложены маты.

Туров тем временем считал ракеты.

Германец пускал их с бугра всю ночь и пускал по порядку: две подряд, потом перерыв, потом одну, потом долгий перерыв. Туров засекал по часам с девяти и к одиннадцати вывел, что долгий перерыв держится от семи до девяти минут и что после одиночной ракеты он смотрит хуже.

— Это не наблюдатель ленится, — заключил он. — Это у него ракет мало. Неужели заканчиваются.

— Стало быть, идти после одиночной.

— После одиночной, — согласился Туров. — Только вы имейте в виду, господин капитан. Это не закон. Это привычка.

Германскую машину против первого прохода в темноте видно не было. Днём она стояла открыто, за мешками, и днём я запомнил это место так, как запоминают дом, в котором придётся жить.

Ночью она заговорила.

Она ударила коротко, потом длинно, потом опять коротко, и била она вниз, в низину, в то самое место, где лежала верёвка. Вслед за ней поднялась ракета, и стало видно проволоку, и мокрые колья, и белую воду в воронках, и над всем этим — редкий пар, который поднимался от земли, потому что земля была теплее воздуха.

— Пошли, — бросил я Турову.

И люди потекли вторым проходом.

Молчанов шёл с первым десятком. Катушка висела у него на ремне под левой рукой; провод он выпускал правой, не оборачиваясь, и двое телефонистов принимали его сзади.

Второй проход был за бугром, и бугор закрывал его от германского наблюдателя, но не закрывал от звука. Оттого и шли не бегом. Шли шагом, по одному, с разрывом в четыре шага, и первые двадцать прошли, покуда германская машина работала по низине, и следующие двадцать — покуда она молчала и перезаряжалась, и это молчание длилось не три минуты, а меньше: второй номер у него был хороший.

Я прошёл следом. За проволокой оказалось не так, как я представлял себе днём по схеме. Днём я думал, что первое, что я увижу, — это бруствер. Первое, что я увидел, была нога. Германец лежал ничком поперёк подхода, и был он не наш убитый и не их, а просто убитый прошлой недели, которого не вынесли ни те, ни другие, потому что за ним нельзя было выйти. Через него перешагивали молча, и я перешагнул тоже, и запомнил зачем-то, что сапог у него подбит квадратными гвоздями.

До бруствера оставалось сорок шагов, когда германская машина перенесла огонь.

Она перенесла его не на нас. Она перенесла его правее, вниз, вдоль своей же проволоки, и била теперь короткими, и била в одно место.

Значило это одно: четверо ещё живы и ещё шевелятся.

Бруствер мы взяли гранатами.

Первым бросил Ковтун. Бросил не в окоп, а на бруствер, чтобы разрыв поднял землю и на секунду ослепил. Секунды хватило.

Дальше пошло то, чему нельзя научить на выложенной кольями схеме.

В окопе было темно. В окопе было тесно. В окопе было по щиколотку воды, и вода звенела.

Германец в переднем окопе был. Их было немного — человек двенадцать на всю трёхсотшаговую нитку: ночью в передовом окопе держат мало. Но эти двенадцать были не сонные.

Первый траверс взяли за минуту. Двое наших легли там же.

Первого я видел. Он сел у стенки.

Второго я не видел. Мне сказали утром.

За траверсом была ступень. На ступени стоял германец без шинели. Он бросил и не попал. Ему не дали бросить второй раз.

Дальше ход раздваивался. Влево — узкий. Вправо — широкий, с досками.

Ковтун пошёл вправо. Я пошёл за ним.

Второй траверс держали дольше. Из-за угла бросали. Мы бросали в ответ.

Гранаты кончались быстрее счёта.

По семи на человека — это на восемь минут боя. Не больше.

Ветлугин догадался сам. Посыльного он дожидаться не захотел. Он погнал первую партию подноски через двадцать минут после входа, а не через сорок, как было условлено.

Этим он спас дело.

В окопе стоял пар. Люди дышали, и от людей шёл пар, и в свете разрывов он был белый.

Пахло не порохом. Пахло глиной и сырой шинелью.

Убитых не убирали. Их перешагивали. На них становились ногой, когда лезли на ступень.

Один наш кричал долго. Кричал он не от боли. Он звал по имени, и имя было незнакомое, и никто не отозвался.

Кто-то закричал по-русски. Кто-то закричал по-немецки. Слова были разные, а звук один.

Ход поворачивал каждые двенадцать шагов. Каждый поворот стоил гранаты. Иногда двух.

Я потерял Турова.

Не убитым. Просто потерял: он ушёл влево со своими, ход повернул, и между нами встал траверс, и с этой минуты я его не видел и не слышал.

Потом я потерял и Ковтуна.

В реляции пишут: «части заняли передовую линию противника». В окопе никто ничего не занимает. В окопе восемьдесят человек в темноте распадаются на кучки по три и по пять, и каждая кучка воюет свою войну в двадцати шагах от соседней и ничего о ней не знает.

Германец бросал хорошо. Он бросал из-за траверса, не показываясь, по счёту, и три раза попал в наших.

Тогда с ним сделали то, чего я не приказывал.

Двое влезли на бруствер снаружи, легли на мокрую глину и поползли по-над окопом, поверху, в темноте, вдоль. Свесились и бросили сверху.

Один из них был убит через минуту, когда слезал обратно.

Ниша с машиной была за поворотом вправо, и брать её в лоб по ходу было нельзя: ход от поворота до ниши шёл прямой, шагов в двенадцать, и эти двенадцать шагов были её.

Ковтун взял её через землю.

Он вывел группу наружу, за бруствер, и провёл их полукругом по нейтральной, по той стороне, откуда германец не смотрел: оттуда была его же проволока и его же тыл. Они вышли к нише сзади и сверху.

Он выбрал не из лучших. Он выбрал самых лёгких.

По мокрой глине поверху тяжёлый идёт с шумом. Лёгкий идёт тихо.

Идти пришлось на локтях. Винтовки они оставили внизу. Взяли гранаты и ножи.

Двоих потеряли по дороге, и потеряли глупо: под ними осел край воронки, и оба съехали вниз, в воду, и вылезти уже не успели.

Дальше он сделал то, чего я бы не сделал.

Бросать сразу он не спешил. Он полежал.

Полежал он минуты полторы, слушая. В нише говорили. Говорили двое. Говорили спокойно.

Из этого он вывел, что третьего там нет.

Первую гранату он опустил в щель. Не бросил — опустил, рукой, сверху вниз, как опускают ведро в колодец.

Вторую бросил уже в открытое.

Потом они спрыгнули внутрь. Внутри были не двое. Внутри был ещё подносчик, спавший на ящиках.

Его взяли живым.

Машина замолчала.

Туров тем временем делал своё.

Ход, ведущий от переднего окопа в германский тыл, он не брал и не держал. Он его забил.

Забил тем, что нашёл.

Два мата. Три мешка с землёй. Дверь от блиндажа, снятая с петель. Сверху — ком колючей проволоки, который сапёры притащили на палке: руками её не носят.

На всё ушло пару минут.

Потом он положил перед завалом двух человек с гранатами.

— Это теперь самое главное место на позиции, — сказал он им.

Они поняли. Оба остались там до утра.

Германец пробовал завал трижды. Трижды отходил.

В третий раз он бросил через завал зажжённый пакет пакли. Хотел выкурить.

Пакля упала в воду и погасла.

Германскую машину не увезли.

Её развернули.

Развернуть её взялся Зотов.

В нишу он влез, переступив через то, что там лежало, и не глядя под ноги.

— Ну здравствуй, — сказал он машине, вынимая изо рта соломинку. — Она с норовом, но с понятием.

Развернул он её поперёк позиции. Не к нам — вдоль германского окопа.

Под передние ноги салазок подложил доску: станок и без того был низкий.

Лент было две. Он извёл первую и остановился сам, без приказа.

— Вторая на утро, — объяснил он. — Утром они полезут.

Я пустил ракету.

Молодой подпоручик её увидел. Шесть снарядов легли по второй линии против стыка — туда, откуда к нам могли выйти.

Легли они хорошо. Он не соврал ни на сажень.

Молчанов добрался до взятого блиндажа, нашёл там германский аппарат с перерезанным от противника проводом и положил рядом конец своего. К свету передовая линия работала; чужая оставалась немой.

С этой минуты фланкирующий огонь по выступу кончился.

Он не ослаб и не переместился. Он кончился.

К рассвету у нас было триста шагов германского переднего окопа, узел ходов сообщения с двумя нишами, один пулемёт — взят с двумя лентами, к свету осталась одна, — три ящика гранат, блиндаж с телефонным аппаратом, у которого провод был перерезан не нами, и пленные.

Больше мы не взяли ничего, и брать больше я запретил.

Взять можно было ещё: за узлом ход поднимался к бугру, и на бугре было тихо. Ковтун, у которого к тому времени распухла половина лица, спросил, не пойти ли туда. Я сказал — нет.

Бугор мы не брали: удержать его было нечем.

Мы взяли ровно столько, сколько можно было превратить в свой окоп до света. Ночь на это и ушла: разворачивали бруствер, ставили ступени с той стороны, копали два новых траверса поперёк — на случай, если германец пойдёт по своему же ходу обратно.

Работали все, кто стоял на ногах, и работали до света, и последние полчаса — уже видя друг друга в лицо.

Бруствер разворачивали лопатами и руками. Германские мешки с песком перекладывали с той стороны на эту. Мешков не хватило, и в дело пошли шинели убитых, набитые глиной, — своих и чужих без разбора, и никто на это ничего не сказал.

Ступени резали заново: германская ступень была сделана под их стрелка, глядящего к нам, а нам предстояло глядеть в другую сторону.

Два новых траверса поперёк ставили там, где ход шёл от узла к бугру. Ставили с крепью, из германских же досок, снятых с настила.

Сапёрный унтер обошёл всё это перед светом и сказал одно:

— К полудню поплывёт.

— Отчего?

— Оттого что бруствер мы срыли, а стока ей теперь нет вовсе: позади низина, впереди ихний сухой скат. Вся вода останется у нас в ходах, — он подумал и прибавил: — Что, впрочем, и им не подарок. По такой воде они к нам тоже бегом не побегут.

Счёт подали утром.

Убито семнадцать. Ранено двадцать шесть, из них двенадцать таких, что днём не вынести.

Германских убитых я в счёт не поставил.

Их лежало в окопе много, и посчитать их было можно, и Ветлугин уже начал считать, и я его остановил. Не из брезгливости. Из арифметики: часть этих убитых была не нашей работы, а лежала тут с восьмого числа, и разобрать одних от других в темноте не мог никто, а к полудню разбирать стало бы уже поздно. В донесении я написал: «противник потерял значительно, точного счёта не имею».

За такую строку в штабе не хвалят. Зато её не приходится потом отзывать.

Из четверых, что шли первым проходом, назад пришёл один.

Двое остались в низине сразу: рядовой Хвостов и рядовой Кузьмин, оба из сотниковских, оба убиты первой же длинной очередью, оба — в первую минуту.

Наливайко жил ещё двадцать минут.

Он лежал в воронке, и он был жив и цел, и, если бы он остался лежать, он остался бы жив и дальше. Но германец, потеряв движение, перенёс бы огонь. И Наливайко приподнялся на локте и подвинулся.

Его срезали следующим.

Уцелевший рассказал это так коротко и так спокойно, что я велел ему повторить, и он повторил слово в слово.

— Он ещё сказал перед тем, — прибавил он. — Сказал: «Гляди, землячок, вот теперь он на меня смотрит».

Кожину я сказал числа сразу.

Я пришёл в нишу, где он сидел с пленными, и сказал их прежде, чем сел, и прежде, чем снял портупею, и он выслушал и переспросил только одно — сколько из двадцати шести таких, что до ночи не дотянут.

— Четверо.

— Тогда я пойду к ним, — сказал он и встал, прихрамывая. — Немцев я допрошу после, они никуда не денутся. А эти четверо до после не доживут.

Раненые которых нельзя было вынести днём, лежали в двух нишах и в блиндаже с перерезанным проводом.

Ниши были германские, узкие, вырытые под одного, и в каждой лежало по трое.

Воды у нас на них не было. Была та, что стояла в ходе, — глиняная, со сладковатым запахом. Кожин велел процеживать её через свою рубаху и кипятить над двумя свечами в жестянке, и это заняло у него полдня, и вышло полтора котелка.

Кожин допросил их сам, без меня, и вышло у него не хуже, чем вышло бы у меня, и, пожалуй, лучше: он спрашивал не то, что нужно знать, а то, о чём человек не думает, будто это тайна. Так он узнал, что переднюю линию у них держит рота, отведённая из-под Постав на отдых, и что отдых кончился четвёртого дня, и что за второй линией у них стоит батарея, которая стреляет по низине по сигналу с бугра, и сигнал этот — две зелёные ракеты.

Про батарею я переспросил дважды.

Не оттого, что не поверил, а оттого, что от этого зависело, чем мы будем жить дальше. Батарея, которая стреляет по низине не сама, а по сигналу с бугра, — это не батарея. Это бугор.

— Он их сам не видит, — ответил Кожин. — Он бьёт по карте.

— Стало быть, покуда у него на бугре сидит человек с ракетами, мы носим воду под огнём. А ежели человека убрать?

— Тогда он будет бить всё равно, но по времени, а не по нужде, — Кожин помолчал. — А по времени мы подстроимся.

Вторая германская линия была цела.

Она была цела вся, и утром я в первый раз увидел её как следует: она шла в четырёхстах шагах за первой, по сухому, и была она не чета первой — с бетонными козырьками над двумя пулемётными гнёздами, что на этом фронте попадалось редко и всегда означало одно: место, которое хотят держать долго.

В семь часов оттуда пристрелялись.

Стреляли не по нам. Стреляли, с большими промежутками, по низине, по которой единственно можно было донести до нас воду, патроны и гранаты и вынести раненых.

Я стоял на новом бруствере и смотрел на это, и рядом стоял Ковтун с распухшей щекой, и мы оба понимали, что сейчас видим.

Мы видели работу человека с картой и со временем: он записывал себе в книжку одну цифру.

— Он теперь эту низину знает на память, — сказал Ковтун.

— Знает.

— И воду нам по ней носить.

— И воду носить. И раненых нести.

Ковтун помолчал и сплюнул розовым.

— Стало быть, ваше благородие, мы взяли ихний окоп, — сказал он, — а в мешке-то сидим мы.

Отвечать на это было нечего, потому что это была правда. Вперёд мы не продвинулись. Мы расширили выступ слева и отняли у германца окоп, из которого он простреливал нас вдоль.

К девяти часам я отправил Сотникову три строки: передний окоп и узел взяты, фланговый огонь по выступу прекращён, держусь; прошу к ночи двести гранат и людей на смену раненым.

Через час пришёл ответ, и в ответе стояло не то, чего я ждал.

Сотников писал, что гранаты будут и люди будут, а ниже, отдельной строкой, было приписано его рукой, торопливо и без всякого чина: «Соседей справа с рассвета отводят на исходное. Приказ по корпусу. Мне велено выступ держать».

Я прочёл это дважды.

Потом посмотрел вправо, вдоль нашей линии, туда, где всё утро стояла жидкая, но своя стрельба.

Стрельбы там больше не было.

К вечеру мы останемся единственным местом на этом фронте, которое стои́т впереди своей линии.

Я послал людей вправо старым ходом — пройти по нашей линии до оставленной позиции и вернуться.

Они вернулись меньше чем через час и принесли три вещи: обрывок германской телефонной проволоки, стреляную гильзу от нашей винтовки и сапёрную лопату без черенка.

Больше рассказывать было нечего, и они не рассказывали. Соломы в оставленной второпях землянке не оставляют — её выносят и жгут или уносят с собой; котелок забыл кто-то один, а не рота. Сосед ушёл не бегом. Он ушёл по приказу, аккуратно, вынес людей и снял всё, что можно снять.

— И правильно ушёл, — сказал я вслух, чтоб это было сказано при людях. — На его месте я бы просился ещё третьего дня.

Ковтун поглядел на солому и ничего не ответил.

Потом я вынул книжку и записал несколько строк — не для донесения, а чтобы самому видеть, чем располагаю.

Людей — меньше сотни. Одна лента к машине и немного россыпи. Гранат — по несколько на человека. Носилок мало. Воды — полтора котелка на всех лежачих.

Кроме того, была германская ракетница с горстью патронов; два патрона — зелёные.

Обход я делал не так, как делал прежде.

Обход занял больше часа. Вернулся я к своим уже при свете.

У поворота к завалу я спросил это у сапёрного унтера — того самого, что строил мост через Оку, — и обнаружил, что не знаю его фамилии, а третьи сутки спрашиваю у него совета прежде, чем решить.

— Мозжухин, ваше благородие. А после меня Сычёв, он у меня второй, он и мост знает.

Артиллерийского подпоручика звали Кудрявцев. Это я тоже узнал только теперь.

Проволока у нас была разбита в нескольких местах и кое-как связана. Ночью её рвали снова и снова чинили.

Молчанов сидел в захваченном блиндаже у конца своей линии. За ночь он довёл её вслед за нами и теперь отвечал только за то, чтобы голос дошёл до Кудрявцева; поправки и номера оставались не его.

— Подпоручик, вам за ночь что-нибудь прибавили?

— Ничего не прибавили, господин капитан. Три номера. По второму — по вашей ракете. — Он помолчал и сказал своё: — Я бы четвёртым низину поставил. Только её надо через дивизию заявлять, а дивизия скоро не ответит.

Вода пришла раньше немца.

К одиннадцати часам стрелковая ступень, которую мы вырезали ночью заново под своего стрелка, ушла под воду целиком, и стоять на ней стало нельзя. Стрелять пришлось с колена, по грудь в жиже, положив локти на затопленный бруствер. Гранату класть было некуда: её держали за пазухой или на доске, которая плавала вдоль стенки и уходила, если её не придержать ногой.

Перед полуднем он ударил.

Налёт был короткий, но тяжёлый. Били по гребню, по ложбине и по тому месту, где прежде стояли наши кухни.

Она и пошла.

Пехота пошла следом двумя кучками, примерно в роту.

Я смотрел на это и первую минуту думал, что он дурак.

Он не был дурак. Он был человек, которому велено вернуть потерянный окоп немедленно, а немедленно — это тем, что есть под рукой, и в тот час, в который сказано. Он вёл своих не по прямой: унтер, шедший первым в правой кучке, забирал влево, на гребень бывшего хода сообщения, где было мельче. Офицер левой кучки развёл своих в две линии, чтобы не сбиться в одну цель.

Всё это было правильно и всё это не помогло.

Их убила вода.

Этот шаг им пришлось держать несколько минут — на виду и совсем близко от нас.

Зотов пустил следующую ленту почти сразу.

Он бил вдоль германского окопа, поперёк их подхода, короткими, и лента кончилась на середине дела, и он не сказал ничего, а просто отвалил машину набок и стал выбивать перекошенный патрон.

Дальше работали винтовки.

Мокрая обойма скользила в пальцах. У троих затвор не дослал патрон — глина, — и его выбивали ладонью снизу, стоя по грудь в воде. Патронов оставалось по обойме с небольшим, и я велел кричать по цепи, чтобы били по одному и не частили, и меня послушались не сразу.

Германских патронов у нас было много, и они не годились ни к одной нашей винтовке.

Это было первое, чего я в ту войну не знал руками, а только на бумаге: захваченный склад может лежать в двух шагах и не быть твоим. Германский патрон толще нашего. Он годится к германской винтовке и к германской машине, и всё.

Отошли они не бегом.

Они отошли шагом, той же водой, и вынесли своих раненых сами, на шинелях и на двух винтовках, и по ним никто не стрелял. Стрелять было почти нечем.

Рядовой Оленин, рыбак, был убит не в эту минуту и не в бою.

Его убило вскоре после того, как он сказал про винтовку.

Его срезали со второй линии первой же очередью.

Он был из тех, кого я отбирал руками, и я знал, как он ставит ногу на ступень.

После полудня немец перестал ходить и начал работать.

Он воевал свой собственный окоп. Этот окоп он и строил.

Траверсы здесь стояли часто; за одним из поворотов была ниша, а землянки начинались позади первой линии.

И он клал снаряды не по гребню.

Он клал их в ниши.

Раненых нам держать больше негде — оттого он и клал их туда.

Вскоре он перекатил машину левее и продолжил оттуда. Оттуда низина была видна наискось. Он больше не бил по окопу. Он бил по несущим.

Это был самый дорогой его ход за двое суток, и в нём не участвовал ни один пехотинец.

Ход подноса перестал быть дорогой.

Выходили по одному. Между сериями считали вслух.

Даже бегом промежутка хватило бы едва. Бежать было нельзя: тот, кто бежит, поднимает голову.

Один ящик разбило на выходе. Собрали только часть гранат.

Отдельно шёл завал.

Он не пробовал его штурмом. Он делал иначе.

Ход делал обходный поворот в нескольких шагах от германского мешка.

Мозжухин прикладывал лопату к стенке хода и слушал.

— Роет, ваше благородие. Слева и снизу.

— Далеко?

— К вечеру дойдёт.

Гранаты он бросал через верх, по крутой дуге, вслепую. Мы бросали в ответ так же.

У его гранаты шнур в рукоятке и пять секунд. У нашей — четыре.

Рядовой Шаталов, печник, считал по-нашему.

Германская граната легла в воду в двух шагах от него. Он лёг. Он досчитал до четырёх. Он встал на пятой.

Завал мы потеряли на четвёртом часу.

Их вошло за него шестеро. Двое наших, что сидели там с ночи, легли оба.

Гнездилов вскоре взял поворот обратно, а заодно привёл пленных.

Я назвал его при людях. Не объяснял.

— Гнездилов. Кто после тебя?

Он подумал и назвал число.

К ночи называть стало некому и некого.

Снаряд лёг в бывшую германскую нишу в третьем часу.

Там лежали трое. Обрушился траверс.

Двоих откопали. Рядового Сеничева не успели: он захлебнулся под глиной в воде прежде, чем до него дошли руками. Лопатой там достать нельзя — достанешь по лежащему.

Турова задело в четвёртом часу.

Осколок вошёл в правую руку выше запястья. Кость была цела, и фельдшер сказал, что это ничего, и Туров остался на позиции, и до конца этих суток правая рука у него не работала вовсе. Он не мог ни бросить, ни выстрелить. Он мог только смотреть на часы и считать чужие промежутки, и он их считал, левой рукой держа часы у самого лица.

Из лежачих в этот день умер ещё один.

Он был первым из тех четверых, о которых мне сказали ещё ночью.

За полдня мы не вынесли ни одного раненого.

В сумерках он ударил туда, где я его не ждал.

Он сутки смотрел, где ходят наши подносчики. Он пошёл туда же.

Низиной. К горловине. По нашей же тропе.

Партиями по пять-шесть человек. В тот единственный час, когда цель ещё видна, а прорезь прицела уже нет.

Все три машины смотрели не туда. Трофейная — вдоль германского окопа. Обе наши — вперёд.

Первым его увидел не наблюдатель. Первым его услышал Сычёв, второй у Мозжухина.

Он услышал плеск.

Плеск на этой войне слышно раньше, чем видно человека. По воде не пройдёшь тихо. Немец знал это и шёл всё равно. Другого часа у него не было.

— Слева, — сказал Сычёв. — Внизу. Много.

Я поднялся на ступень и ничего не увидел.

С воды вставал пар. Земля была теплее воздуха, и над низиной стояло молоко, и в этом молоке фигуры делались видны в сорока шагах и не раньше.

Кудрявцев запросил огня по низине и получил отказ от своей же дивизии.

Отказ был не злой. Он был бумажный.

Расход снарядов на день боя ограничен предписанием. Низина в трёх записанных номерах не значилась. Заявку он подал днём, и она где-то шла.

— Господин капитан, они спрашивают, по какому номеру.

— Скажите: по низине.

— Такого номера нет.

Такого номера не было.

— Господин капитан, они не дадут.

— Знаю.

Тогда я взял чужое.

Патронов оставалось мало. Два зелёных были при мне.

Их батарея за второй линией низины не видела. Она била по ней по карте, а сигнал ей давали с бугра. Две зелёные ракеты подряд — и она клала на низину всё, что ей отпущено.

Я знал, что в низине в эту минуту наши.

Верёвка с узлами дёрнулась часто: это шла партия Ветлугина с ящиками.

Я поднял ракетницу.

Она била туго и не так, как наша: спуск шёл длиннее, и отдача пошла в кисть. Зелёное встало над низиной и легло на воду, и вода от него стала белая.

Ракетница была однозарядная. Я переломил её, выбил стреляную гильзу о ладонь и вложил второй зелёный. На это ушло несколько секунд, которых хватило, чтобы германцы опомнились.

Вложил и выстрелил.

Он ответил почти сразу.

Германская батарея работала по низине больше сорока выстрелов. Кудрявцев считал их и заносил в книжку.

В низине были несколько наших и около полусотни его.

Ефрейтор Тарасюк и двое подносчиков, шедших за ним, убиты этим огнём. Ящик, который нёс Тарасюк, нашли утром в воде целым.

Германских я не считал. Их было столько, что назавтра их тела перед бруствером мешали смотреть, и кому-то из наших предстояло лезть за проволоку и разгребать. Те, кто успел дойти до старой сапы у горловины, оказались отрезаны своим же огнём.

Они вышли в темноте.

Из воды вышла небольшая группа; среди них был раненый офицер.

Пленных привели в блиндаж, где сидел Кожин с лежачими, а не ко мне, и вышло это само собой.

Германский офицер стоял, придерживая правую руку левой, и разглядывал темноту блиндажа, в которой лежали и дышали люди, и видно было, что он не понимает, кто здесь кто и к кому его привели.

Кожин достал жестянку и налил ему в крышку от котелка той самой воды, которую полдня цедил через собственную рубаху и кипятил над двумя свечами, и сделал он это не из милосердия, а из расчёта: ему сейчас было спрашивать, а сухим ртом человек говорит скупо.

— Пейте.

Германец выпил, поблагодарил и спросил ровно то, что спрашивает человек, которому самому предстоит писать донесение и заполнять в нём графу.

Он спросил, кто на этом участке командует и в какой части этот командующий служил прежде — не в сибирских ли стрелках.

Ему не ответили.

Я стоял в трёх шагах, держа в руке счёт, который принёс мне Ветлугин, и слышал вопрос от первого слова до последнего, и не обернулся. В счёте у Ветлугина не сходились гранаты, и это было важнее.

Люди Сотникова пришли перед полуднем — около трёх десятков — и принесли меньше половины обещанных гранат.

Остальное осталось в низине, а вместе с остальным осталась там и жестянка с запалами, которую несли отдельно, как её и положено носить, и которую уронили в воду при второй серии.

Русская граната лежит в ящике без запала и со спущенным ударником; запалы возят особо и вставляют перед делом. Из тех запалов, что донесли, годной была едва половина: остальные разбухли и не входили.

Ящики были. Гранат не было.

Вместе с людьми Сотникова пришёл подпоручик из соседнего полка. Он был мокрый до пояса, злой и очень усталый, и говорить с ним было не о чем, а он всё-таки сказал, стоя у входа в ход и не заходя внутрь:

— Вам дали роту, сапёров, две машины и право требовать огня по вызову. Мы шли, как велено.

Я не стал ни возражать ему, ни объяснять, потому что возразить на это было нечем и объяснять тут было нечего: он говорил правду, и правда эта была не в мою пользу, а лежала ровно посередине между тем, что нам обоим приказали.

Ночь после этого была работой, и работы было больше, чем в иную атаку.

Ковтун с четырьмя людьми крючьями и лямками сваливал с бруствера германских убитых: тела в пятнадцати шагах перед бруствером закрывают поле и дают следующей волне укрытие, за которым можно лежать и накапливаться.

Он же поставил в двадцати шагах сигнальную нитку с жестянками, в которые накидали камешков, — людей на секреты у меня уже не было; германские колья он вдавливал в глину плечом, без молотка, как это делали они сами и как мы у них подсмотрели неделю назад.

За ночь он набил две ленты с небольшим, работая почти без остановки.

Сорока за ночь подал к машинам сотни патронов и ни разу не перепутал ящик.

Люди спали стоя, сидя, на ступенях. Я находил тех, кто спал с открытыми глазами и просыпался только от прикосновения.

Сам я в ту ночь не спал вовсе. Расчёт был простой: спать полагалось тому, кому назавтра работать, а назавтра работать полагалось всем, кроме меня, потому что моё дело в этих сутках было считать промежутки и решать, кого куда послать.

Главное дело этой ночи мы не сделали.

Лежачих нужно было вынести до следующего обстрела.

Германец не стал ждать сигнала.

Он бил по низине по часам, ровными сериями.

Носильщиков у меня не было. Носилок было двое.

В лямки поставили пленных германцев, и с ними пошёл Кожин: объяснить им, что от них требуется, мог только он, а раненого не несут молча, и приказ не разговаривать тут было не исполнить.

Промежуток между сериями позволял сделать несколько ходок туда и обратно, если не мешкать.

Первый ход прошёл. Второй прошёл.

На третьем серия оказалась сдвоенной.

Кожина осколок взял на возврате, с пустыми носилками, в сорока шагах от горловины. Он был мёртв прежде, чем к нему подошли.

Двое германцев, шедших в лямках, были убиты тем же огнём.

Мы вынесли меньше половины. На последних носилках лежал человек, который не дожил до своей очереди.

Числа за эту ночь я записал сам, своей рукой, и с этого часа записывал их сам всегда.

Рассвет двадцать первого пришёл с туманом, и из тумана совсем близко вышла последняя его пехота.

Пробу отбили быстро, почти не расходуя патронов.

Больше пехоты в этот день он не показывал.

И этот день стоил нам дороже, чем все три вчерашние попытки вместе.

Батарея работала с утра, меняя цели без прежнего порядка.

А два гнезда под бетонными козырьками на второй линии стригли гребень.

Против них не работало ничто.

Я думал об этом полдня, и додумался ровно до того же, до чего додумался бы всякий на моём месте за четверть часа.

Граната до них не долетает. Трёхдюймовая их не берёт: козырёк держит. Оставались амбразура, мёртвый угол под самым скатом, из которого гнездо не видит, и понимание, что этот бок не берётся никаким умением и никакой выдумкой, и что придумать тут нечего вовсе.

Кудрявцев поднялся на наблюдательную ступень утром и долго смотрел в сторону их низины.

Он засёк первую и начал писать вторую.

Стоял он правильно: боком, в тени бруствера, подняв над гребнем одну голову и бинокль. Ошибки в том, как он стоял, не было никакой.

Гнездо, которое он засекал, стояло под козырьком и смотрело в эту сторону вторые сутки.

Его срезали очередью оттуда же.

Право требовать огня по вызову осталось у меня на бумаге и в кармане, и корректировать этот огонь стало некому.

К полудню Туров, считавший чужие промежутки левой рукой по своим часам, сказал, что счёт сбился.

— Было семь минут. Потом девять. Теперь больше.

— А третья точка?

— Третья молчит с одиннадцати. Совсем.

Признаков было три, и я их не сразу сложил.

Ракеты с вечера вставали в стороне, левее прежнего.

Я не поверил.

Я послал двоих, и они вернулись через час, и то, что они рассказали, я велел повторить дважды.

Германский ход к бугру был пуст. Крепь выломана. Доски из настила вынуты и унесены — все, до одной. Телефонный кабель смотан и унесён тоже. В глине остались ямы от кольев, вытащенных вместе с проволокой. В нише лежал забытый хлеб.

Я велел принести хлеб и посмотрел на него.

Хлеб был чёрствый, но не заплесневелый, и лежал он там не больше суток. Уходили не ночью впопыхах и не под огнём. Уходили днём, спокойно, по два-три человека, вынося на себе то, что стоило вынести.

Мозжухин осмотрел ямы от кольев и сказал, что колья тянули воротом, а не выдёргивали руками, и что на это надо время и надо, чтобы никто не мешал.

— Мы им и не мешали, ваше благородие.

— Не мешали.

— Оно и правильно. У нас на них всё одно ничего нет.

Дерево здесь дороже позиции.

Нижнее колено хода я взял не как приобретение. Оно лишь сокращало расстояние до следующего поворота.

Вторая германская линия стояла целая, с двумя своими козырьками, и низина по-прежнему была её низиной.

Ночью они вышли с крючьями за своими убитыми, в пятнадцати шагах от нашего бруствера, и по ним не стреляли.

Решения этого я не принимал. Я подошёл, когда уже не стреляли, и застал Гнездилова, который отвёл в сторону ствол чужой машины и держал его отведённым.

— В ленте шестьдесят патронов, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — А ихние покойники нам поле закрывают. Пущай уберут.

Германский провод из блиндажа в тот же вечер Молчанов с двумя телефонистами срастил с нашей станцией. После сдачи линии он должен был вернуться к своей батарее: это было придание на одно дело, а не перевод.

Чужая мембрана работала. В ней слышались голоса, и говорили в ней спокойно и подолгу, и понять их у меня на участке было больше некому.

Рядовой Зубарев, звонарь, умер в нише к вечеру от вчерашних ран, не дождавшись ночи, и за весь день в его сторону не выстрелили ни разу.

За двое суток через участок прошло больше сотни человек; потери первой ночи стояли отдельно.

К утру в строю осталось меньше шестидесяти.

Список фамилий я отнёс Сотникову сам и отдал ему в руки отдельным листом, не вкладывая в донесение — в донесении фамилий не пишут.

Он прочёл его весь, до конца, стоя, и не сказал ничего.

Донесение по форме полагалось подавать два раза в сутки, и в десятом часу вечера я сел писать очередное и упёрся в два вопроса, которых решить не мог.

Первое. Линию закрепления на участке надо было донести числом — по какому рубежу её считать. По прежней своей, и тогда всё это отдать без боя. Или по нынешней, и тогда снабжать её через ту самую низину, а людей на смену нет и не обещано.

Внизу это не решается. Я написал это четвёртой строкой и поставил вопрос.

Донесение надо подписать. У сводного отряда нет номера по штату, и подписать бумагу о рубеже, у которого нет ни имени, ни номера, некому.

Я подписал. Своим именем. Другого имени у этого рубежа не имелось, и взять его было неоткуда, кроме как из моей руки.

Донесение ушло кружным путём, через полк, за которым числился батальон Сотникова, с полковой же почтой: адреса у сводного отряда не было тоже.

Утром пришла рота — принимать участок.

Сотникову было велено выступ держать, и он держал его тем, что у него оставалось; операцию кончил не приказ, приказ был давно, — операцию кончила вода, и теперь на месте боя оставалась только линия, которую надо было кому-то сторожить.

Принимал молодой поручик, свежий, в чистой ещё шинели. Фамилии его я не запомнил, и это было нехорошо, и я запомнил взамен другое: как он в первую же минуту взялся рукой за сигнальную нитку и дёрнул, и жестянки с камешками загремели на всю нейтральную.

Я промолчал. Второй раз он за неё не взялся.

Начали с завала. Я показал, как за ним слушают: лопату к стенке хода, ухом к черенку. Поручик приложился, послушал и спросил, что должно быть слышно.

— Нынче — ничего. Он ушёл. А слушать всё одно: когда начнётся — начнётся оттуда.

Кол с тряпкой у первого прохода я передал отдельно, с запасной приметой: третий кол слева от воронки, проволока в три оборота. Поручик записал и это, и я видел, что колья для него покуда просто колья.

Михеев принёс итог: людей в строю меньше сотни, пулемёт исправен один, патронов мало, гранат ещё меньше.

— Зелёных нет, — сказал я вслух, при писаре. — Сигнал вызова ихней батареи повторить нельзя. Запишите так и передайте по смене.

Дальше начиналось то, что руками не передаётся.

Промежутки между германскими сериями росли.

— Низина пристреляна, — сказал я. — Он бьёт по ней по часам, а не по нужде.

— То есть как — по часам?

Два гнезда под бетонными козырьками я показал ему через бойницу, молча. Он посмотрел, подождал пояснения и не получил его.

Зотов сдал машину без единого слова: подвёл поручикова унтера к салазкам, показал рукой, где перекашивает ленту, и отошёл.

Ковтун шёл при носилках сам, сплёвывая розовым, и нести себя не давал.

Своих я развёл до полудня.

Гнездилов — сотниковский, ему и оставаться при своих. Ковтуна, отрядного, я оставил там же, до распоряжения: его команду отсюда по такой воде было не достать, а фельдшер здесь ближе. Ковтуну я велел этому фельдшеру показаться и знал, что он не покажется. Гнездилову не велел ничего: старшим на подноске он был у меня, а здесь ему быть тем, кем поставит его собственный ротный.

— Спасибо не говорю, — сказал я обоим.

К вечеру всех лежачих удалось вынести.

Пленных отправили назад одной партией.

С пленными уехал ящик из-под патронов, полный солдатских писем. Почта не ходила, покуда не прошла вода. Теперь вода прошла всюду, кроме почты, и ящик поехал первым.

Последним я передал поручику то, чего не было ни в какой описи: тетрадный лист со схемой участка, вычерченной от руки, — с промерами воды по ходам на нынешнее утро и с тремя крестами там, где под водой лежали доски. Он взял лист двумя руками.

— Это по какому же ведомству?

— По никакому. Это чтобы ваши люди не тонули первую неделю.

Он сложил лист вчетверо и убрал не в сумку, а за обшлаг, и этим расположил хоть немного меня к себе.

К полудню участок был чужой.

В первое утро я проснулся оттого, что было слышно капель, наперебой с птичьим щебетанием. Потом человеческий голос на открытом месте — кто-то звал кого-то по имени, в полный рост, не пригибаясь, и никто не одёргивал его и не валил на землю, и я не сразу понял, что так теперь можно.

До штаба добирались долго, меняя подводу на каждом разбитом участке.

Вещи убитых разбирали в пустой риге, при двух фонарях, и писарь вёл опись, раскладывая по кучкам то, что отойдёт семье, то, что вернётся в казну, и то, чему названия в описи не полагалось. В карманах находили то, что всегда находят: письма, огрызки карандашей, крестики, махорку в тряпице, у одного — ложку с процарапанной чужой фамилией, которую писарь, подумав, записал по фамилии владельца кармана. У троих нашли сахар.

Бирки писали чернильным карандашом, послюнив, и на дожде написанное расплывалось, и писарь стал писать дважды — на бирке и в тетради, — чтобы хоть одна запись дожила до сухого места.

Станция уходила с последней подводой, и однорукий ефрейтор приданной роты, — подал мне левой же рукой расписку за имущество, бумага без подписи не бумага.

Проволока тянулась по фронту на многие вёрсты, и везде её считали по-разному.

За всю службу я не видел, чтобы два соседних участка считали одно и то же одинаково.

Между этой работой, по вечерам, я писал разбор.

В сводке стояли люди, патроны, гранаты, носилки и вода. Внизу — потери и то, что осталось.

Фамилии я вписал все. Живых — Ковтун, Гнездилов, Туров, Ветлугин, Мозжухин, Зотов — по делу каждого. Мёртвых — Кожина, Кудрявцева, Наливайку — по цене каждого.

На четвёртый день с полковой почтой пришёл пакет.

Это был исполнительный приказ по армии о переходе к обороне, и наш кусок в нём стоял между распоряжением о выдвижении кухонь и распоряжением о сдаче излишков огнеприпасов: линию закрепления на участке капитана Сиверцева считать по занятому рубежу, о состоянии участка доносить дважды в сутки установленным порядком.

Фамилия была не моя. Такого капитана в армии, сколько я знал, не существовало вовсе; существовал чей-то писарь, читавший мою скоропись при плохой свече.

Той же бумагой у меня забирали всё, что давали: рота полкового резерва, сапёрное отделение и телефонная станция возвращались по принадлежности «по миновании надобности». Надобность миновала. Право на огонь по вызову умерло само, без отдельной строки: корректировать этот огонь было некому.

Мозжухин, уходя со своими, прочёл в наряде про доведение окопов до полного профиля и сказал единственную за эти дни шутку:

— Это можно, ваше благородие. Там глубже полного профиля уже налито.

Ночью я просыпался, — тело ждало сдвоенной серии, — лежал, слушал, серии не было, и заснуть заново было работой.

Полк вокруг жил своей жизнью, которая после выступа казалась мне почти мирной: варили, стирали, сушили портянки на кольях бывшего проволочного заграждения, ругались из-за места у огня, и в этой жизни никто не пригибался, проходя открытым местом, и это отличие входило в меня медленнее всего остального.

Вечером мне впервые за две недели дали кипятку. Туров держал кружку левой рукой, и мы выпили его молча, просто потому, что он был горячий.

Через несколько дней часть должна была перейти на новый участок.

Гать была непроезжая. Треть пути я прошёл пешком, по стлани, где вода стояла вровень с досками.

Навстречу шло опоздавшее. Вьюки с имуществом. Сапоги, целыми связками, на плечах. Пополнение, по-зимнему одетое.

Всё это шло к фронту. Фронт стоял. Никто из идущих об этом не спрашивал.

От дороги до линии шли пешком по разбитому ходу.

По обе стороны двигались тысячи людей, и никто из них не знал, куда идёт соседняя колонна.

В приёмной штаба армии топилась печь. Моя шинель парила у огня, как лошадь.

В приёмной ждали шестеро. Меня вызвали четвёртым, через час с четвертью.

Шабанов принял меня стоя.

На столе у него лежали две ведомости. Моя — и соседнего полка, за тот же срок.

— Садитесь, капитан.

Я свёл всё в одну книжку. Времени на это ушло больше, чем следовало.

Несколько чисел пришлось проверять заново.

— Годных запалов меньше трети, — сказал Ветлугин.

— Как написано. Жестянку утопили в низине. Половина спасённых разбухла.

— И вы это ставите в бумагу.

— Ставлю. Это стоило мне выноса раненых.

Он посмотрел на меня, что-то отметил у себя и стал читать дальше.

Армейская сводка ставила за моим участком «свыше двухсот» германских потерь. В моих листах стояло «до полутора сотен, точного счёта не имею».

— Ваши листы сходятся с довольствием, — сказал Шабанов. — До человека. Ведомость соседей не сходится сама с собой. Потому наверх пойдёт ваш счёт, а не их.

Он положил обе ведомости рядом и накрыл ладонью то место, где были итоги.

Разница составляла около трёх десятков человек.

— А теперь оговорка, капитан. Вам дали роту. Сапёров. Две машины. Бумагу на огонь. — Он поднял ладонь с итогов. — Сколько тут вашей ночи и сколько моей роты, ведомость не делит.

Я раскрыл книжку и положил перед ним.

Приданные у меня были считаны отдельным столбцом с первого дня. Там же, тем же столбцом, стояло: огонь по вызову в ночь на двадцать первое запрошен — отказано, номера нет.

Шабанов прочёл. Смотрел он долго, дольше, чем требует один столбец.

— Сравнение в ваш разбор не пойдёт, — сказал он потом. — Сравнение — бумага армии. Ваша бумага — счёт своего. Возражения?

— Никак нет.

— Предписание на огонь.

Свиридов дал несколько снарядов — столько, сколько мог без отдельного разрешения.

— Ещё одно, — сказал Шабанов. — Ваш выступ в приказе прошёл под чужой фамилией. Видели?

— Видел.

— Поправлять не станем. Бумага ушла. — Он посмотрел на меня коротко. — Возражения?

— Никак нет.

— Правильно. Рубежу всё равно, а вам наука.

Какая наука — он не сказал, и я не спросил.

Уже в дверях Шабанов сказал мне в спину:

— Капитан. Раненых своих навестить не успеете. Гать до вечера, а списки эвакуации в полку.

— Знаю, господин полковник.

Сапоги держались всю дорогу, хотя подмётки уже отходили.

Вечером я сидел в избе полковой канцелярии, при последней свече, и писал вечернее донесение.

Заголовок я вывел по строке приказа: «участок капитана Сиверцева». Чужую опечатку, своей рукой, не останавливаясь. Бумага должна сходиться с бумагой, а не с тем, как правильно.

Внизу подписался: капитан Северцев.

Две фамилии стояли в одном листе, обе моей рукой, и никто в целой армии не заметил бы тут ничего, стоящего внимания.

Запаса должно было хватить на несколько суток.

Про воду в донесении стояла одна строка, и больше про неё писать было нечего: вода заняла оба окопа, нашу низину и его ходы, и держала теперь всё, что мы с ним не поделили, одна.

Туров зашёл перед сном — доложить, что ведомости на возврат имущества готовы, и остался стоять у двери.

— Рука? — спросил я.

— Пальцы пошли. — Он пошевелил ими у свечи, как показывают фокус. — Писать не пишут, но держат.

— Держать пока и надо.

В десятом часу в дверь постучал полковой адъютант и передал полевую записку.

Записка была короткая: капитану Северцеву прибыть завтра к десяти часам в штаб армии. Подпись стояла не Шабанова — выше.

Зачем — в записке не было. Что дальше — тоже.

Я прочёл её один раз и убрал за обшлаг.

На сборы ушло несколько минут.

Я перевернул листок и написал на обороте: «Буду к десяти». Отдал адъютанту и спросил единственное, что имело значение до утра:

— Гать проезжая?

— Вода, господин капитан. Пешком пройдёте.

Я разбудил Турова, передал ему донесения и ключ от ящика с бумагами, велел сдать всё по описи, если до полудня не вернусь и не пришлю записки.

— А вы вернётесь? — спросил он просто, как спрашивают о расписании.

— Не знаю. Записка без «зачем».

— Без «зачем» плохих записок не пишут, — сказал он. — Плохие пишут подробно.

Я не стал разбирать, прав он или нет.

До света оставалось несколько часов, и почти всё это время я проспал.

Штаб снимался с места.

Из обоих домов выносили ящики, и выносили не спеша, как выносят то, что складывали полтора месяца.

В комнатах со стен были сняты карты, и на местах, где они висели, остались светлые прямоугольники — обои под ними не выгорели. По этим прямоугольникам можно было прочесть всю операцию: где висела большая, где две поменьше, где узкая длинная полоса участка, из-за которой в феврале ломали копья.

Стульев уже не было, поэтому садиться было некуда.

Разговор занял несколько минут.

— Пришли. Хорошо. — Он вынул из папки один лист. — Читайте здесь, я вам его не отдам, покуда не распишетесь.

Я прочёл, стоя у подоконника, потому что подоконник был единственной ровной поверхностью на весь коридор.

Он изложил дело коротко, в нескольких абзацах.

Первым — отчислить от должности командира сводного батальона.

Вторым — назначить начальником особой команды для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с правами командира отдельной части.

Третьим — отправить в распоряжение штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.

Я прочёл лист дважды и на второй раз искал уже не то, что в нём есть.

Я искал то, чего в нём нет. Несколько дней назад этот участок считали спокойным, но в этом листе такой формулы не было.

Он повторил вопрос, будто первого ответа не услышал.

— Расписались?

— Ещё нет.

— Так расписывайтесь, капитан. У меня в двенадцать увозят стол.

Я расписался, и он спрятал лист обратно в папку, и вынул оттуда другой — выписку, которую и отдал.

— Оригинал пойдёт по команде. Вам — это. И литер. Явиться к пятнадцатому.

— Пятнадцатое — это с дорогой?

— Пятнадцатое — это пятнадцатое. Дорога ваша забота.

Запаса должно было хватить на несколько дней.

— Что даёт мне третий параграф на деле? — спросил я. — Кроме дороги.

Шабанов на секунду задумался, соображая, много ли времени у него на объяснение, и решил, что нисколько.

— Печать. Своё хозяйство. Требования подавать прямо, минуя полк. Аттестации и представления на своих людей подписывать самому. — Он помолчал. — Чина не даёт. Вы капитан и останетесь капитаном, старшинство ноябрьское.

— Я не спрашивал про чин.

— Все спрашивают. Даже те, кто не спрашивал.

Про представления он сказал в дверях, уже отвернувшись, и сказал тем тоном, каким сообщают о деле, вышедшем из рук.

Листы отправили недавно и ответа ещё не получили. В двух графах стояли разные числа, и оба назывались наличным составом. Фамилия рядом была написана верно. Ту, другую, писарь выдумал только для рубежа.

— Не смотрите так на журнал, — сказал Шабанов. — Пойдёт отсюда, а служить будете там. Бумага дороги не любит.

До полудня я успел обойти всё, что следовало увидеть.

Германец на соседнем направлении второй день ходит на участки, оставленные нами в марте, и берёт их обратно поодиночке, малыми силами и без спешки.

Оттуда, откуда мы ушли, он выходит и занимает.

Оттуда, откуда мы не ушли, он ушёл сам.

К полку я вернулся в сумерки, и Сотников вышел ко мне сам, застёгиваясь на ходу, потому что спал он в это время суток, а не ночью, как все прочие.

Я показал ему лист.

Документ занимал целый лист и объяснял то, что на месте было видно сразу.

— Особая команда, — сказал он. — Штата у неё, разумеется, нет.

— Нет.

— Стало быть, вам будут давать по мере возможности.

— В бумаге этого не написано.

Он посмотрел на меня, и в лице у него шевельнулось что-то похожее на интерес, чего я за эти дни не видел ни разу.

— Тогда это первая бумага за войну, в которой я такого не читал.

Ковтуна я нашёл у кухни; половина лица у него сошла, и говорил он теперь почти чисто. Фельдшеру он, как я и полагал, не показался.

— Оставаться вам тут, — сказал я. — До распоряжения.

— До какого, ваше благородие?

— До моего. Когда у меня будет, чем вас затребовать, я вас затребую.

Он подумал над этим дольше, чем такая простая вещь того стоила, и ответил не про себя, а про дело, как отвечал всегда.

— Земля везде разная, — сказал он. — Я тутошнюю выучил, а там сызнова. Вы это в бумаге-то отметьте, а то запишут в стрелки́, и буду я стрелять, чего сроду не умел.

Я записал в книжку: шахтёр, крепление.

Второй столбец начинался заново, и начинался он с человека, которого мне ещё предстояло выпрашивать.

Дорога на юг, к прежней полосе, заняла двое суток вместо одних. Она теперь шла далеко в сторону, обходя разбитый мост.

Батальон я сдавал тридцатого марта, и сдавал его с полудня до темноты, но людей недоставало почти четверти.

Дёгтев подошёл ко мне в пятом часу, когда мы считали лопаты, и подошёл не прощаться.

Он подал мне промер: сколько воды прибыло за неделю на нашей прежней полосе, сколько досок ушло на настил, сколько осталось. Глядел он при этом в переносицу, как глядел всегда, и докладывал человеку, который ему уже полдня как не начальник.

Я записал промер в книжку, хотя записывать его мне было решительно некуда.

— Табличку не отдам, — сказал он под конец. — Она у меня одна и при воде нужна.

— Не отдавайте.

Сорока за весь день сказал одну фразу, и сказал её у котлов.

— Хитро выходит, ваше благородие: котёл сдаём, а хлебать из него будем те же самые.

Ерошка был при лошадях.

Он был при них всё то время, что мы их считали, и работал так, что его нельзя было не увидеть: подводил, придерживал, обходил кругом. Ко мне он не подошёл ни разу и ни разу не оказался ко мне лицом.

Я его не окликнул.

В графе «сдал» против конской ведомости стоял его почерк — крупный, с нажимом, с завитком на «Е», — и это было всё, что он мне сказал за этот день.

Ольшанский расписался в последней описи уже при фонаре и, не поднимая головы, сказал:

— Я это вам говорил в январе и повторил в феврале. Повторять больше не стану.

Он закрыл опись и придавил её ладонью.

— Полосу я приму.

Наутро мы занялись бумагами на людей.

Их было две стопки, и лежали они отдельно, потому что дела за ними стояли разные и сроки разные.

Он служил давно и помнил ещё довоенные порядки.

В наградном листе перечислялось всё: вернулся ли человек, стрелял ли и выполнил ли задачу.

Вторая стопка была за нарочское, и она была свежая.

Первым сверху лежал Туров.

Ответ был короткий.

Писарь сказал, что за такое дают редко: нет ни атаки, ни рукопашной, ни знамени.

— Знамени нет, — согласился я. — Есть двое суток, которые мы простояли по его счёту.

Писарь пожал плечами и переписал как было.

Дальше шли нижние чины: Зотов, Лыков, Ковтун, Гнездилов, Мозжухин, Сычёв — крестами, по номерам, и номера ставились не по подвигу, а по порядку внесения в список, и первым по этому порядку выходил человек, который в деле был не первым.

Один лист вернули за неполнотой.

Лист был на Наливайку. Посмертный.

В графе «кому выдать» полагался адрес семьи, а адреса не было. Был уезд и была волость, а деревни не было: я знал её на слух и не знал, как она пишется.

Искали по книге эвакуированных. Не нашли.

Нашли в другой — в полковой, куда его вписывали в четырнадцатом году. Волость сходилась. Деревня писалась не так, как я слышал.

Писарь вписал по книге.

В нём недоставало второго свидетельства. Первое было моё. Второе должен был дать офицер, видевший дело.

Уцелевший стоял близко и не слышал первых слов.

— Второго свидетеля нет, — сказал писарь.

— И не будет.

— Тогда либо снимать лист, либо вы подписываете один. Как очевидец и как начальник. — Он поднял на меня глаза. — Вы понимаете, что спросят с вас?

— Понимаю.

Я подписал один.

Вскоре принесли ещё одну бумагу.

Рядом Туров давал свидетельство по чужому листу, за Гнездилова, и писарь тут же заверял, что подпись его собственноручна: рука перевязана, писано левой. Буквы валились вправо. Ставил он подпись долго, и я стоял рядом и не помогал.

Список я читал Ольшанскому вслух.

Проверка остановилась на одной фамилии.

Своё имя стояло сверху на отдельном листе, и его я прошёл глазами.

Разница между тем, как читают своё, и тем, как читают чужое, есть, и она была видна нам обоим, и никто её не назвал.

Михеев принёс книжку сам.

— Список ремёсел, ваше благородие. Показать — покажу.

— А отдать?

— Не отдам. Он у меня в одном экземпляре, а с батальоном останется батальонное.

Он был прав, и он был единственным человеком в этом расположении, кто имел право сказать мне «нет», и он им воспользовался ровно один раз за всю войну — теперь.

Я переписал из книжки своей рукой, стоя, те фамилии, против которых он не возразил.

Свиридов зашёл проститься и остался ровно на две вещи.

Батарея не поедет — во всяком случае, не с ним и не теперь.

И вторая, короче первой:

— Ремез прошения так и не подал. Сидит в парке. Виноватым его не назначили.

Я вспомнил, как этот человек с двадцатью годами беспорочной службы промокал чернила и боялся, что назначат его, и понял, что худшего с ним и нельзя было сделать.

Требование по ремёслам я составил в тот же вечер и составил напрасно.

Оно было написано верно: столько-то шахтёров и крепильщиков, столько-то кузнецов и слесарей, столько-то охотников и лесных. Против первой строки стояла фамилия Ковтуна.

Подать его было некуда.

Без штата у команды не было и некомплекта, а без некомплекта — права требовать людей.

Я сложил лист вчетверо и убрал за обшлаг, и он пролежал там всю дорогу.

Уезжал я первого числа, затемно.

Провожать никто не выходил: не полагается и не заведено. Батальон спал. Часовой у околицы остановил подводу и спросил бумагу.

Я подал. Он посветил фонарём, прочёл по складам, вернул и посторонился.

До узловой добрались второго апреля и сутки простояли у водокачки. Вода дошла до балласта, санитарные летучки шли вне очереди. Я ехал не в полагавшемся классном вагоне, а в теплушке с людьми; Зотов спал, Лыков на остановках проверял буксы.

Полевая почта догнала меня третьего апреля утром, на путях, пачкой в шнурке.

В пачке был печатный циркуляр: испытание формы, которую я писал в декабре, продлено ещё на полгода и разрешено на два направления сверх прежнего. В напечатанной графе стояла фамилия человека, придумавшего графу, — Хлопова, — и я сам два месяца назад настоял, чтобы стояла именно она.

Моего имени в циркуляре не было нигде.

Я прочёл его дважды, оба раза стоя, и убрал.

В той же пачке было её письмо — из госпиталя, в полстраницы.

Жива, там же. Их снимают с места, куда — не сказано, да и не скажут. Раненых с северного направления привезли много, и она их видела. Последней строкой, стояло, что людей ей теперь дают меньше, а раненых — больше, и что пишет она это не для жалобы, а потому, что я всегда спрашиваю.

Он ответил коротко и больше к этому не возвращался.

Жив. Перевожусь на другой фронт. И — то единственное, ради чего письмо вообще имело смысл писать: новый адрес полевой почты, чтобы строка дошла.

Адрес я вывел разборчиво, печатными буквами, потому что скоропись меня уже один раз подвела. Письмо ушло с той же почтой.

Руднев приехал на станцию в тот же день, к отходу, и вышел ко мне не в помещение, а прямо к составу — в шинели, без папки, и стоял на шпалах, и в помещение не пошёл.

Он не поздравлял.

Он спросил, всё ли получено, и, услышав, что всё, спросил второе — подано ли требование.

— Составлено. Подать некуда: штата нет.

— Знаю. — Он посмотрел вдоль состава, туда, где Зотов заводил в теплушку последнее наше имущество. — Тех слов, что я сказал вам в марте, в этой бумаге нет. Заметили?

— Заметил.

— Хорошо, что заметили сами. Объяснять пришлось бы дольше.

Он повернулся ко мне.

— Штат вам будет. Не по мере возможности — по расписанию. Требование ваше подадите там и по нему получите.

Больше он ничего не прибавил, и второго раза он никогда не обещал.

Он ушёл к автомобилю, не оборачиваясь.

Состав тронулся в седьмом часу.

Лязг сцепки прокатился от паровоза к хвосту одной длинной волной, и по этой волне было слышно, какой он длины.

Шли медленно. По всему перегону стояли предупреждения.

Зотов спал. Лыков сидел в дверях, свесив ноги, и смотрел на воду.

За открытой дверью теплушки пошли назад вешки, воткнутые в воду по обе стороны насыпи.

Первое, что переменилось, — звук под ногой.

Сапог не чавкнул, а издал глухой стук.

Мы приехали пятнадцатого апреля, в срок и без запаса. Всю весну здесь что-нибудь строили, переносили или начинали заново, и во дворе канцелярии лежали ошкуренные жерди, которых никто не сторожил.

Табличка у входа была на трёх языках и осталась от прежнего хозяина: её не сняли, а прибили ниже вторую, писанную от руки.

Канцелярия корпусного тыла помещалась в доме с земляным полом и работала во дворе, под навесом, потому что в доме было жарко.

Никто не спросил, кто я такой.

Я привык, что всякое прибытие начинается с недоверия: кто, откуда, по какой бумаге, и почему вас никто не ждал. Здесь меня ждали по расписанию, составленному людьми, которых я в глаза не видел и которые не видели меня.

Спросили фамилию, посмотрели в книгу, нашли и выложили передо мной два предмета.

Первым была печатная табличка утверждённого расписания, в две колонки, где против каждой строки стояла должность, а против должности — число.

Я читал её стоя, и читал долго.

Расписание делило сутки на смены: работа, подноска, отдых и проверка. По полному расписанию полагалось двести пятьдесят человек.

Я прочёл табличку ещё раз, сверху вниз, и на второй раз считал уже не людей, а то, чего в этих строках нет: ни оговорки о том, что перечисленное отпускается по возможности, ни слова о том, что оно даётся временно и до миновения надобности, ни отсылки к чьему-либо усмотрению.

Против этих двухсот пятидесяти налицо было четверо, считая меня.

Вторым предметом была печать: медный кружок на деревянной ручке, в холстине, и при нём палочка сургуча. Чиновник по расписанию подвинул её ко мне и сказал единственное, что сказал за всё утро:

— Распишитесь в получении. Она у вас одна.

Некомплект.

Некомплект считают от штата. Покуда штата нет, нет и некомплекта, а стало быть, нечего и требовать: всё, что ты получаешь, ты получаешь милостью, а всё, чего не получил, ты просто не выпросил. Теперь между двумя колонками стояла разница, и разницу эту надлежало восполнять законным порядком.

Требование на людей принимали не здесь, а в землянке за огородами, у писаря учётного отделения. Землянку эту устроили давно и с тех пор переделывали не раз: накат лежал в три ряда, а лестница была вырезана в глине и обшита доской.

Я вынул требование, разгладил ладонью по столу — оно слежалось вчетверо и не хотело расправляться— и подал в графу.

Первой строкой стоял Ковтун: шахтёр, крепление.

Ниже шли те, кого я успел переписать своей рукой из книжки Михеева. Список он показал весь. Переписать дал не весь. Что осталось у него в книжке, я знал сам — и знал, что теперь не спрошу.

Писарь пересчитал строки. Считал он молча, и, покуда считал, слышно было, как за много вёрст работает артиллерия: до передовой отсюда было далеко, но слышно её было отчётливо и ровно, без перерывов. Потом он поставил входящий номер и придвинул сургуч.

Я расписался и приложил печать.

Потом расписался ещё раз, на втором листе, и приложил её же.

С этого дня под всякой строкой, которую я подавал, стояла одна подпись и один оттиск, и делить их было не с кем: части, которая могла бы разделить со мной спрос, покуда не существовало.

Зотов принял свою строку в расписании без всякого удовольствия.

— Стало быть, я теперь должность, ваше благородие.

— Начальник пулемётной части, — сказал я. — Так в табличке.

— Прежде я был при вас, — сказал он и переложил соломинку на другой край стола. — А должность — она что: должность можно и переменить.

Вечером я поднялся на гребень за местечком, к ветряку, — посмотреть.

На гребне уже сидел чужой наблюдатель — при трубе, с журналом на коленях. Место у перекладины было занято, и он подвинулся не сразу, а сперва дописал строку. Я стоял и ждал у собственного первого взгляда в очереди.

Потом посмотрел.

На юг лежал хлеб. Зелёный, ровный, уже поднявшийся над землёй. За хлебом стояли целые деревни с целыми крышами, и над крышами шёл дым, и дым был печной.

Войны на местности не было видно.

Ни воронки, ни свежего отвала, ни плешин, где не растёт трава. Читать было нечего.

Хлеб был озимый, посеянный прошлой осенью, при войне и под войну, кем-то, кто рассчитывал дожить до жатвы и, по всей видимости, доживал.

Ночевали мы в хате, у хозяйки, которая взяла деньги и пересчитала их при мне. Считала она медленно, губами, и была при этом совершенно спокойна.

Я проснулся в свой час, во втором, оттого что было тихо.

Шестнадцатого нам стали давать.

Кухни стояли неподалёку, за обратным скатом, и в полдень от них потянуло варевом — не когда достанут и не когда подвезут, а в полдень, потому что так стояло в расписании.

Ножницы выдавали ящиками. Ящиков было немного, и все разных образцов.

Приёмщик спросил одно: сколько подвод.

Подвод у меня не было.

Ленты принесли не все, что значились по ведомости; приёмщик вычеркнул недостающее и сказал, что доберут.

Лыков стоял перед штабелем и держал ящик на руках.

— Куда нести-то? — спросил он наконец.

Нести было некуда.

Он поставил ящик обратно. Потом снял и поставил рядом второй.

— Ваше благородие. А расписываться?

— Нет.

Он подумал.

— И за эти не надо?

— И за эти.

Я впервые за войну считал излишек: ящики гранат и ножниц, связки лопат, мешки, колья, катушки провода. Не хватало рук.

Под сапёрное имущество нужны были сапёры, под машины — расчёты, под ящики — подводы, а подводы полагались по расписанию тому, кого по расписанию покуда не существовало.

Зотов принимал машины иначе, чем принимал их всегда. Прежде он брал, что дадут, и молчал. Теперь он обошёл все, что стояли на брезенте, открыл каждую и одну отставил.

— Эта, — сказал он про пятую. — Эту не возьму.

Остальные машины распределили между готовыми площадками и запасной.

Тяжёлого нам не дали.

Приёмщик сказал это между делом, вписывая строку: тяжёлых орудий не отпускают никому, их в корпусе самих некомплект, и траншейных дают по норме на расписание, а сверх нормы просить некого.

— Стало быть, — сказал он, — берите, чего много.

Много было того, что человек может унести в руках.

Семнадцатого, до света, за мной приехали, и я увидел наконец позицию, к которой меня привезли.

Смотрели её с вышки, поставленной в тылу, за гребнем, в роще. На вышке была стереотруба, и смотреть в неё полагалось днём, сидя, в тени, вполголоса переговариваясь с наблюдателем.

Полгода всякий мой взгляд на германскую линию стоил ночи, ползка и, случалось, человека. Здесь за него не платили ничем. Сиди, поворачивай винт, записывай.

Наблюдатель довернул трубу, внёс несколько поправок в журнал и уступил мне окуляры.

Колья у них были вбиты по шнуру. Ряд к ряду, ровно, с одинаковым выносом, и по этой ровности читалось, что ставили их днём и не торопясь. Под Нарочью германец вдавливал кол плечом, без молотка, ночью, и колья стояли вкривь. Эти стояли с прошлой осени.

Проволока шла не в один пояс, а в несколько, и поясов было столько, что я сбился и стал считать по рядам кольев, и по рядам вышло больше, чем я считал когда-нибудь.

Козырьки над бойницами были обшиты досками — свежими, тёсаными, явно от разобранного строения; в глубине белела усадьба без крыши.

Так ставят по чертежу, зная, что будешь тут зимовать ещё раз.

В тылу у них была дорожка, посыпанная песком.

Дорожку эту я разглядывал дольше всего. Песок возят туда, где ходят каждый день и хотят ходить не по грязи.

Дальше начиналось то, чего с вышки не видно вовсе, и об этом сказал мне наблюдатель, не отрываясь от трубы. Подвоз у них шёл кружным путём, на несколько вёрст длиннее прямого: прямой простреливался, и они его не трогали, а возили в объезд, каждый день, всю зиму. А ещё дальше, за их тылом, в лесу, работала лесопилка, и дым от неё видели с осени.

Оборона, при которой можно держать лесопилку.

Наблюдатель занёс в журнал очередную строку. В строке стояло: спокойно.

Всё, что я брал за эту войну, помещалось на глубину одного броска. Тут глубина мерилась не бросками, а вёрстами, и вторая полоса, и третья, если она была, лежали за горбом земли, и увидеть их с этой вышки было нельзя ни в какую трубу.

Кроме журнала, наблюдатель держал при себе разграфлённый лист, на котором позиция была разбита на квадраты, и в каждом квадрате стояли значки — свои для пулемётного гнезда, свои для наблюдательного пункта, свои для места, откуда третьего дня видели дым от кухни, — и лист этот, судя по обтрёпанным углам и по трём разным почеркам на нём, вёлся не им одним и не первый месяц.

После полудня мы пошли смотреть ногами.

Пошли не ползком с самого начала, а сперва полем, в хлебах, потом согнувшись — чужой сапой, начатой без меня и до меня, доведённой шагов на полтораста вперёд, с нишами через равные промежутки, из которых обшиты досками были не все. Последние сажени всё-таки ползли.

Земля здесь была сухая.

Штабс-капитан Корнев, принимавший от корпуса инженерную работу, вынул из отвала ком, помял и раскрошил его между пальцами.

— Стоит, — сказал он. — По сухому сыплется, а стоит. Крепи не ставим вовсе.

— Совсем?

— На эту глубину — совсем. За ночь тут берут столько, сколько у вас за трое.

Я подумал про Ковтуна, который сидел под Нарочью и ждал, покуда я его затребую.

Половина от его навыков здесь была не нужна.

Тут же, в сапе, Корнев с унтером заспорили, куда девать отвал: унтер хотел таскать его назад, за гребень, Корнев считал, что назад никто не потащит и надо крыть травой на месте. Спорили долго, хотя решение было простым и вышло само собой: крыть на месте, а чего не успеют — таскать.

Два раза по нас положили. Оба раза с недолётом, по свежей земле, и оба раза я лежал лицом в пыль, и пыль набивалась в зубы и в нос.

И новый закон места я узнал в тот же день, не из чужих слов, а глазами: отвал здесь не темнеет.

На севере свежая земля была чёрная и мокрая, и её было видно ровно до первого дождя. Здесь она белела на солнце, и белела долго, и всякая сажень, вынутая ночью, к полудню стояла на виду у всякого, кто смотрит.

Сапёрный унтер Корнева сказал ещё одну вещь, между делом, не мне, а своему же:

— Проход тут не режут. Рвут.

Минёры назвали свою норму, и выполнить её теми, кто уже был налицо, было невозможно. Я не стал спорить и записал.

Свиридов, командовавший батареей, к которой нас пристегнули, обещал столько снарядов, сколько позволял его запас, и, называя это, смотрел не на меня, а в свою книжку.

Рогатки были готовы и лежали в ходу, и места для них были отмечены номерами. Заграждение шло несколькими рядами и занимало широкую полосу перед ходом.

В том же ходу, у поворота, стоял прислонённый к стенке щит из двойного плетня, набитый землёй, — такие ставят на ночь поперёк готового участка, чтобы с той стороны не увидели, что за ним копают дальше, а утром убирают и уносят; щит был не новый, обшарпанный по кромке, и таких же щитов, судя по следам в глине, тут перетаскивали не первую неделю.

Обратно шли уже в сумерках, и сумерки эти кончились скорее, чем я успел рассчитать.

Тёмного времени тут было часов восемь.

Под Нарочью я располагал двенадцатью и укладывался в них впритык: подход, резка, дело, отход, вынос. Восемь часов мой порядок не вмещали никак. Его надо было либо ломать надвое, на две ночи, либо укорачивать расстояние землёй — то есть тем самым сближением, которое здесь вели без меня уже месяц.

Полковник Арсеньев принял меня назавтра, восемнадцатого, пополудни, у стола под навесом.

За навесом работал учебный городок: чужие люди били колья, размечая по шнуру чужую позицию, и по «германскому» окопу кто-то ходил в полный рост и курил, сидя на бруствере.

Арсеньев был выспан.

Это я отметил прежде всего прочего, потому что за полтора месяца выспанных штабных мне не попадалось. Он не тёр глаз, не курил и никуда не спешил.

Первое, что он сказал, было не про меня.

— По вашему участку в двух ведомостях стоят разные итоги, — сказал он и положил передо мной лист. — Одни цифры сходятся с довольствием, другие нет. Чьи сходятся?

— Мои.

Он кивнул и подождал.

Я не спросил, откуда они у него. Спрашивать было незачем: бумагу я сдал под входящий номер, и она пошла туда, куда её пустили, без меня и без моего спроса.

— Тогда я знаю, зачем вас просили, — сказал он.

Просили, оказалось, не человека с выдумкой. Выдумщиков на фронте хватало своих. Просили того единственного, кто прислал счёт, сходящийся с довольствием, и умеет свести в одну работу людей разных ремёсел.

Ни слова похвалы при этом сказано не было.

Потом он положил передо мной фотографию. Снята она была с аэроплана: та самая позиция, которую я накануне разбирал в трубу по кустику, лежала на ней вся сразу и целиком — с проволокой, ходами и песчаной дорожкой.

Я спросил не про то, что на ней.

— Когда снято?

Арсеньев поднял глаза и посмотрел на меня наконец с чем-то, кроме служебного внимания.

— Восьмого. В шестом часу пополудни, потому и тени. — Он перевернул картон: на обороте стояли число и час, писанные от руки. — Правильно спросили. Половина приезжающих спрашивает, где тут пулемёты.

Дальше он взял линейку — деревянную, треснувшую вдоль, — положил её на снимок и придержал пальцем.

— Вот ваш участок, — сказал он и провёл. — А вот участок корпуса.

Первое поместилось между двумя ногтями. Второе на снимке не поместилось вовсе, и он повёл линейкой дальше, за край картона, по столу, и остановил её у чернильницы.

— Из скольких человек? — спросил он.

— Из прежней команды осталось немного, — сказал я. — Остальных дадут по расписанию.

— Я не про вашу команду. На сколько людей рассчитан весь порядок, который вы здесь ставите?

Я молчал.

За навесом на учебной позиции стало на минуту тихо: там меняли смену, и работало на ней столько людей, сколько на ней помещалось, а остальные ждали своей очереди у кольев. Через несколько минут движение снова пошло.

— Не считали, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Не считал.

Мой счёт шёл на десятки, счёт корпуса — на тысячи, и вся эта масса существовала для меня покуда только на бумаге и где-то за горизонтом.

Арсеньев не стал ждать ответа и не стал объяснять. Он придвинул рабочую ведомость — разграфлённую, со строками, и моя команда шла в ней между двумя другими такими же: то же назначение, другие фамилии. На фронте готовили не один такой порядок.

Против моей строки, в графе «недостающее», стоял прочерк.

— Заполните, — сказал он.

Я взял перо.

Год я умел заполнять эту графу с закрытыми глазами. Мне не хватало людей, гранат, ножниц, времени, снарядов, права, бумаги, воды. Всю зиму и всю весну я жил тем, что перечислял недостающее.

Я подержал перо над графой и положил обратно.

Вписывать было нечего.

Люди — по расписанию. Гранаты — ящиками. Ножницы — ящиками. Провод, лопаты, скобы. Сапёры даны. Машины выбраны своей рукой.

Не хватало срока. Но срок в графу «недостающее» не вписывают.

Арсеньев ничего на это не сказал. Он взял клочок бумаги, придвинул его к себе и стал считать. Линейку он при этом отложил в сторону, трещиной вверх, и больше её не трогал.

Считал он долго и всё равно написал число не сразу и с нажимом. Потом зачеркнул его и надписал сверху другое, больше прежнего.

— Хорошо, — сказал он. — Числа я вам сегодня не назову.

— Мне нужно знать порядок работ.

— Порядок — знайте. Числа — не назову, покуда не пересчитаю.

Вечером Корнев нагнал меня уже в темноте, у поворота на местечко, и спросил единственное, что имело значение до утра.

— Что ставить вам в расписание работ? Урок на ночь.

Я сказал, сколько саженей мне нужно.

Он посчитал в уме и ответил не сразу.

— Грунт вам столько даст. Ночь не даст.

— Знаю.

Он помолчал, глядя под ноги.

— А сколько у вас ночей?

Я не ответил, потому что числа мне не назвали.

Расписание висело на щите у входа в городок, но меня в нём не было.

Щит врыли основательно, в два столба, под козырёк из горбыля. По доске мелом, поверх стёртого, стояли часы. С шести до десяти — пехотный полк. С десяти до двух — стрелки. С двух до шести — сапёрная рота на работах.

Ночь в расписании не значилась.

Ночью на место обучения приходило рытье.

Мне пришлось прочитать доску дважды. На второй раз стало понятно, отчего Корнев не дождался ответа. Он спросил, сколько у меня ночей. Нет смысла ждать, когда ответ — это ноль.

Городком распоряжался корпус, а на месте — заведующий занятиями, штабс-капитан из ополченцев, немолодой, вежливый, с меткой писаря: чернильным пятном на среднем пальце. Он выслушал меня стоя.

— Часы разобраны до конца мая. Все.

— Мне нужны ночные.

— Ночные отданы работам. Он ещё не дорыт.

Я спросил, что у него не разобрано.

Не разобран был дальний конец: два колена хода, обозначенных кольями, без проволоки, без бруствера, с непрорытой серединой. Его не брали, потому что проходить там было нечего.

— Беру.

— Он не готов.

— Дороем.

Дальний конец он отдал мне в полное распоряжение и без часов: там нечего было делить. Часы делили на общем городке, где стоял готовый профиль с проволокой, и туда меня в тот день не пускали вовсе.

Штабс-капитан переспросил про людей. По расписанию у меня значилось двести пятьдесят.

— Будут, — сказал я.

Потом я предложил то, чего он не просил.

После всякой ходки макет разбивают. Валят колья, рвут проволоку, обрушивают бровку, растаскивают доски на подстилку. Наряда на починку по расписанию не положено никому, и оттого чинят кое-как и не всякий раз. Я брал починку на себя — за всеми, кто пройдёт до меня и после.

За это просил два часа темноты через ночь.

От долго считал, будто пытался понять в чем моя выгода.

— Через ночь. С одиннадцати до часу. Больше не дам.

Чужие оказлись на месте раньше, чем свои.

По наряду корпуса четыре части должны были выделить мне сто двадцать нижних чинов по ремёслам. Они шли неделю, партиями по двадцать и по сорок, с разных сторон, с проводниками и без. Пришло сто тринадцать.

Семерых не дали. Отписались одинаково, слово в слово: людей означенных ремёсел в части не состоит.

Я раскладывал их сам, с листа, по столбцам собственного требования, и первые дни это сходилось красиво.

Кузнецы и слесари — Зотову, под четыре машины, под запасные стволы и починку. Землекопы, шахтёры, колодезники — на грунт. Охотники, лесные объездчики, звероловы — в наблюдение и связь. Пастухи, ходоки, обозные — в подноску и в посыльные.

Самой большой проблемой стал некомплект сапёров.

Сапёры у меня были — и не мои. Корнев давал своих на работы, они приходили с уроком и уходили с уроком, они ставили мне профиль и уносили с собой то, что умели. Свои же, штатные, стояли в табличке пустой строкой. Из всех ремёсел моего требования сапёрное оказалось самым редким, и никакая часть корпуса не отдавала его добром.

Двадцать четвёртого приехал Белецкий.

Он остался тогда на прежней полосе при своей части — на нарочский участок я его не брал, там мне хватило троих, — и за пять недель между нами не прошло ни одной бумаги. Он привёз предписание, чемодан и книжку в коленкоре и, не поставив чемодана, спросил:

— Партия у меня какая?

— Вторая.

— А если я выбуду?

— Назовёте себе замену сегодня. Не помощника. Замену.

Белецкий вынул книжку и записал. Потом прочёл записанное вслух, слово в слово, ровным голосом, заверяя написанное самому себе.

За два дня до эшелона курьер привёз списки выделенной роты.

Строевой список я просмотрел, а приложение прочёл до конца. В приложении шла хозяйственная часть, восемнадцать человек по штату, шестнадцать налицо, и восьмым сверху стояла фамилия, которой я туда не вписывал.

Еремеев.

В бумаге он стоял фамилией, а в голове у меня был Ерошкой, нестроевым при кухне, и не разговаривал со мной с той ночи, когда его взвод сел в сухой ход и шестеро из этого хода не вышли.

Я подержал перо над строкой.

Потом поставил ей номер, как всем прочим, и перешёл к следующей.

Эшелон пришёл двадцать седьмого, в третьем часу пополудни, и первым с него сошёл не человек, а промер.

Дёгтев ушёл в городок прежде, чем успели вывести из вагона лошадей, и вернулся к вечеру с листом, исписанным в два столбца его крупной стоячей рукой, и подал мне этот лист так же, как подавал табличку молча, углом вперёд, чтобы я взял с той стороны, с которой удобно читать.

В листе стояло: от начала первого колена до поворота сорок одна сажень, от поворота до ниши двенадцать, козырьков поставлено четыре, а надобно двадцать девять, досок в наличии на семь, и ход по всей длине глубиною в грудь, а местами и по пояс.

— Он не дорыт, — сказал я.

— Он не дорыт, ваше благородие, — согласился Дёгтев и поглядел мне в переносицу. — Он и не будет дорыт. Его так и мерили.

Новую он начал в тот же вечер при фонаре, разграфив её по собственному промеру, и первую копию с неё сняли к утру и отдали Турову под первую партию.

Михеев приехал тем же эшелоном и встал у стола с двумя бумагами в руках, и начал он с числа.

По эшелонному списку значилось девяносто, налицо было — восемьдесят девять: одного шахтёра сняли ещё на узловой в сапёрнуюминную роту по требованию, работы, потому что строка в его послужном стояла та же самая — шахтёр, — а требование у минёров было подано раньше моего.

Про то, что осталось у Ольшанского, он сказал ровно и не глядя на меня: полурота без фельдфебеля, восемьсот двенадцать было при тысяче восьмидесяти восьми, теперь семьсот двадцать три, ротных писарей двое, и из них один слепнет.

Списка ремёсел он мне так и не отдал. Он приехал сам и привёз его с собою, и в первый же вечер сел переписывать начисто в новую книжку в чёрной клеёнке, потому что батальонное осталось при батальоне, а это была уже другая часть.

На второй странице он поднял голову и сказал, что на чужих у него нет ничего.

— На каких чужих?

— На всех ста тринадцати. Я второй столбец на той полосе заводил, год назад, руками собирал, по одному человеку. А тут мне дали бумагу.

Бумагу он проверял бумагой, а не человеком: он клал послужной список рядом с приёмным формулярным и водил по обоим сразу, сличая уезд, год призыва, льготу и то, что человек показал о себе при поступлении, — и выходило, что кузнец родом из уезда, где кузниц две на волость и обе при церкви; что, слесарь на вопрос о своей мастерской называет город, а улицу назвать не может; что мельник записан мельником по отцу.

Он никого не звал и ни о чём не спрашивал. Он читал.

К третьему вечеру он положил передо мною цифру: из ста тринадцати ремесло стоит верно у семидесяти четырёх.

— А прочие?

— А прочие, ваше благородие, солдаты. Просто солдаты. Их писарь вписал с их же слов, а слова были сказаны в четырнадцатом году, когда всякому хотелось быть при деле, а не в строю.

Сорока объявился раньше, чем я его увидел: голос его шёл из-за угла хаты, от колодца, и говорил он месту, в которое его привезли.

— И хлеб стои́т, и крыша целая, и баба с бочкой. Ты гляди, братцы, куда нас завезли. Тут, стало быть, и помирать неловко будет: грязи нету, а без грязи какая же война.

Он вышел из-за угла, вытирая усы, и трубку держал в кулаке чашкой внутрь, по старой привычке носить огонь незаметно. До немца отсюда стояло сорок вёрст.

Городок я прошёл сам на другое утро, до жары и первые полчаса шёл и радовался, потому что размечен он был точно: линии, изломы, вынос кольев, расстояния между рядами, отсечка в тыл, гнездо под машину на изгибе — всё стояло на своих местах и стояло так уверенно, как стоит работа, сделанная по хорошей бумаге.

Потом я спрыгнул в ход.

Ход был мне по грудь, а дальше, у поворота, по пояс; бруствер лежал в две ладони, ступени в стенке не было вовсе, козырьков стояло четыре на всё колено, ниша под машину была обозначена вешкой, и ладонь моя, брошенная на бровку, легла не над головою, а на уровне груди.

Я прошёл коленом до конца и вылез сам, без чужой руки, и в этом было всё дело: из настоящего германского хода человек так не вылезает.

Сверху сходилось всё, снизу не сходилось ничего и тот, кто размечал этот городок, знал ширину, повороты и расстояния между рядами и не знал одного — глубины; и я стоял в чужом мелком ходу и думал, что размечали его, похоже, по такому же листу, какой лежал у меня в картоне, увеличенному, наклеенному и подписанному с оборота часом съёмки, потому что с высоты видно, где идёт окоп, и не видно, какой он в рост.

Людей учили плану. Учить надо было окопу.

Урок на ночь я поставил поэтому не ходкой, а землёй, и всю ночь на двадцать девятое мы городок не проходили, а рыли: доводили ход до полного профиля, резали ступень, ставили козырьки из горбыля, врубали нишу и обкладывали её изнутри.

Список Михеева выплачивался тут же и молча — не смотром и не опросом, а тем, кто где встал: землекопы и шахтёры пошли на грунт, плотники на козырьки, кузнец правил скобы у костра, колодезники брались за отвес, — и двое, записанные шахтёрами, к полуночи выдали себя тем, как держали лопату, Михеев, видя это, лишь сделал у себя пометку карандашои.

Сухая земля оказалась громкой.

Под Нарочью глина висела на полотне комом и работала бесшумно, и вся наука тишины, которую мы вывели из воды за две зимы, была наукою мокрой; здесь же земля не липла — она сыпалась с лопаты, шуршала по откосу, отвал катился и осыпался сам собою, лопата звенела на всяком камешке, и люди, выученные работать по грязи, гремели тут, как обоз по мостовой.

Ковтун и Гнездилов пришли двадцать восьмого вечером, отдельной командой, вдвоём, с проходным свидетельством на обоих, и Ковтун, поставив мешок, спросил про землю.

— Земля какая?

— Сухая. Лёсс.

— Отвал куда кладёте?

— Наверх, вдоль бровки.

Ковтун помолчал и переступил с ноги на ногу.

— А крепим чем?

Ответил не я: ответил стоявший рядом сапёрный унтер Корнева, ответил охотно и правильно, потому что это был здешний закон, объявленный мне самим Корневым две недели назад и никем с той поры не оспоренный.

— По сухому сыплется, а стои́т. Крепи не ставим вовсе. Тут за всю весну ни одного обвала.

Ковтун поглядел на отвал, потом на меня.

Я его не спросил.

И он ничего не сказал, отнёс мешок и ушёл к землекопам.

Последними, двадцать восьмого в ночь, пришли шестеро из запасного батальона — специалисты, высланные отдельною командой по требованию на ремёсла: два колодезника, коновал, телефонист, кузнец и охотник-промысловик, — и сдавали мне их по описи, как сдают всякое казённое имущество, с именным списком команды, аттестатом на довольствие по такое-то число и росписью принимающего.

Писарь читал по бумаге.

— Шадрин Егор Прокофьев, Енисейской губернии, Канского уезда, призыва четырнадцатого года. Ремесло: охотник-промысловик, проводник.

Фамилии этой я не слышал никогда.

Десять месяцев он ходил у меня передним по льду, по бурелому и по чужому лесу, вытаскивал заблудившийся дозор и разбирал под перемётом четырёхдневный след, — и всё это время он был Сибиряк, и никакого другого имени у него в моей голове не завелось, потому что имя лежало в бумаге, а в бумагу я не смотрел.

Он стоял и слушал, как его передают из рук в руки. Похудел; стоял ровно, но берёг правый бок — не рукою, а тем, как ставил ногу.

Расписавшись, я спросил про ремесло.

— По ремеслу как вышел?

— По ремеслу и вышел, ваше благородие. Читали на поверке: кому охотник-промысловик, проводник, следопыт — шаг вперёд. Я и вышел.

— Знал, куда?

— Не знал. Кабы знал, вперёд бы не выходил, а бегом бы побежал.

И добавил, не переменив голоса, тем же служебным порядком, каким докладывал:

— Свидимся, я говорил. К весне.

В тот же вечер почтарь передал мне обратную открытку с отметкой полевой почты: новый адрес дошёл и записан верно. Я разобрал печать, сложил открытку вчетверо и убрал.

Двадцать девятого в полдень, на своём конце, мы в первый раз пошли всем разом.

До того ходили по очереди. Так учат везде. Сперва проход. Потом гренадеры. Потом закрепление. Каждый видит своё.

Порядок мой был один. То, что в деле идёт вместе, должно вместе и учиться.

Первая партия Турова — по бровке, к дальнему колену. Вторая, Белецкого, — в ход. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы внизу дорезали профиль.

Сорок человек по бровке. Ещё сорок в ходу, партией Белецкого. Восемнадцать землекопов под ними.

Один участок. Одна минута.

Четыре минуты шло хорошо.

Ковтун стоял внизу. У стенки, подрезанной с вечера.

Он поглядел вверх. Потом под ноги.

Из-под верхнего слоя пошло мелким. Тонкой струйкой. Ровно, без перерыва.

Так сыплется, когда наверху прибавили веса.

Он крикнул своё.

— Готово!

В забое это слово значит одно. Уходи. Сейчас сядет.

Наверху, у ближнего конца, шёл Тарабрин. Унтер, головное отделение первой партии. Взят по наряду из чужого полка. Гренадер.

Туров был на дальнем конце колена, за поворотом, и оттуда бровки не видел.

У гренадера «готово» значит другое. Партия на месте. Начинай.

Тарабрин поднял руку.

Сорок человек шагнули разом.

Ковтун крикнул второй раз. Прямо, словами.

— Уходи! Пошла!

Не остановились.

Не остановились потому, что я сам их этому выучил. Год я вбивал одно. На голос не оборачиваться. На крик не ложиться. Отход и остановка — только по условию.

Крикнуть в бою может всякий. И всякий крикнет своё.

Одно чужое слово их пустило. Другое чужое слово не смогло остановить.

Гнездилов стоял ниже всех.

Он не спросил. Он никогда не спрашивал.

У самой стенки копали двое новых. Спиной к ней. Те, что держали лопату не так.

Мелкого они не видели. А увидели бы — не знали бы, что оно значит.

Гнездилов пошёл вдоль стенки.

Толкнул Загорулько в грудь. Обеими руками. От себя.

Второго достать не успел.

Стенка не упала. Стенка села.

Она пошла вниз пластом. Всей длиной сразу. Вместе с отвалом, лежавшим поверху.

Звук вышел короткий и мягкий. Страшного в нём не было ничего.

Наверху осело на полшага. Двое сверху съехали вниз на ногах.

Внизу не стало видно троих.

Загорулько вырыли сразу. Его завалило по грудь.

Второго звали Присяжнюк. Его нашли по сапогу. Вынули за минуту. Доской переломило ключицу.

Гнездилова не нашли совсем.

Копали руками. Лопатой было нельзя.

Ковтун лёг на живот. Он не выбрасывал землю, а разбирал её. Коротко, от себя, ладонями. И говорил при этом ровно, на счёт.

Его слушались все, и Туров в том числе.

— Тише берите. Тише. Тут не яма, тут пласт. Дёрнешь — сядет ещё.

Голову откопали на пятой минуте.

Он дышал. Рот был полон. Глаза закрыты. Лицо серое.

Дальше пошло медленно. Плечи вынули. Грудь держало. Тянуть было нельзя.

Вынули на двенадцатой.

Правую ногу раздавило ниже колена. Она лежала не так, как лежит нога. Рёбра слева ходили под рукой.

Он был жив. Дышал коротко и часто. Один раз, пока несли, открыл глаза и посмотрел мимо всех.

В околоток донесли на двух шинелях.

Врач вышел через полчаса, вытирая руки. Сказал два слова: жить будет.

И ещё три: в строй — нет.

Вечером я сел писать и не написал.

Всё, что просилось на бумагу, было выводом, а вывод мой стоил ровно столько же, сколько стоил утром, когда я его ещё не знал.

Первым сказал Ковтун, и сказал не про меня.

Он пришёл сам, стал у стола и ссыпал с ладони горсть сухой земли — на угол, где лежала новая табличка.

— Мелкое сыпалось с полчаса, — сказал он. — Оно, ваше благородие, всегда говорит. Оно раньше человека говорит.

— Ты видел полчаса и молчал?

— Я не молчал. Я в шесть глядел на отвал, а в семь спрашивал, чем крепим.

Он не прибавил ничего.

Земля так и лежала на углу стола, поверх новой таблички, и я её не смахнул.

В тот же вечер в порядок прохождения был вписан пятый пункт: тот, кто ведёт землю, имеет право остановить весь участок по первому признаку посадки, не дожидаясь ни офицера, ни подтверждения.

Первые четыре стояли с зимы: партии идут одновременно; наблюдатель и связь — с первой волной; захваченное разворачивают на оборону немедленно; у каждого старшего названа замена, и она принимает без приказа.

Я продиктовал его Михееву, и Михеев записал его в свою клеёнчатую книжку под первым номером новой страницы.

Ни одного слова без предмета.

Ниже список вышел короткий, в неполную страницу: против всякого слова стояло одно значение и один предмет. «Готово» вычеркнули из речи вовсе — во всех партиях и у всех ремёсел, — а вместо него положили два: «пошёл» — начинай, «садится» — уходи из-под стенки. Иных слов при работе не подавать. Всякому старшему прочесть список вслух перед своими и заставить повторить за собой.

Сорока слушал молча, и по нему одному было видно, чего стоил этот день: он не шутил с полудня.

Тарабрина я не наказал.

Он стоял и ждал, что накажу, и обоим было бы легче.

Одновременность придумал я. Ковтун увидел мелкое за полчаса и ещё утром спросил про крепь, а я услышал в этом вопрос о снабжении и не поставил его знание выше расписания. Потом я свёл на одном участке в одну минуту четыре ремесла и не свёл их слов. Ошибка была двойная, и обе её половины были мои.

Крепь мы поставили на другой день, и ставил её Ковтун, и спрашивали его теперь обо всём, что касалось земли, — до работы, а не после.

Наградной лист на Гнездилова, подписанный мною ещё в марте и засвидетельствованный Туровым левой рукой, ушёл в корпус в один день с донесением о происшествии. Обе бумаги легли в одну папку.

Михеев подвёл счёт по новой книжке, и счёт вышел такой.

Налицо двести пятнадцать из штатных двухсот пятидесяти, и офицеров из них трое: я, Туров и Белецкий. Некомплект — тридцать пять человек, а в этих тридцати пяти три офицерских места, двадцать один сапёр, двое по хозяйственной части и девять по партиям.

Двадцать один из тридцати пяти приходился на одну сапёрную часть. Прочее добиралось само собою, из наряда и из пополнения; сапёров не отдавал никто.

Потом он подвёл вторую строку, которой я у него не спрашивал.

— В строю двести тринадцать, ваше благородие. Гнездилова свезли, Присяжнюк с ключицей. Загорулько цел.

Он всегда считал две строки. Первая — сколько людей числится. Вторая — сколько нынче выйдет на работу.

Записку от Арсеньева привёз посыльный в девятом часу, когда в городке били колья — чинили за нами и за соседями, по моему же уговору.

Записка была в три строки, без обращения.

Работу приедут смотреть. От армии — начальник штаба; от фронта — офицеры Генерального штаба, командированные особо. Числа опытной атаки в записке не стояло.

Внизу, отдельной строкой, было приписано то, ради чего он, видно, и писал сам, а не диктовал:

«Показывают в один день три команды. Час общий».

Три строки в ведомости я видел своими глазами две недели назад, у него под линейкой: моя стояла между двумя другими. Тогда это значило, что на фронте готовят не один такой порядок. Теперь это значило, что нас поставят рядом и будут выбирать.

Я вышел во двор и позвал Дёгтева и Михеева.

— Промер полный, к утру. По всему колену, с глубинами.

— Сделаем, — сказал Дёгтев.

— Михеев, список слов переписать в четырёх экземплярах, по одному на партию. Старшим раздать нынче же, не завтра.

Михеев послюнявил карандаш.

Колья били ровно, с паузой, и в паузе слышно было, как на дальнем конце, у нашего колена, скребёт по сухому лопата.

Мы третью ночь чинили чужое.

Пехотный полк, проходивший общий городок с шести до десяти, валил колья и рвал проволоку так, как это и полагается делать на ученье; стрелки за ним доламывали остальное. Наряда на починку по расписанию не было положено никому, и я взял её на себя двадцать первого числа, за два часа темноты через ночь. Теперь мои люди правили чужие колья накануне собственного показа, и никто вслух этого не связывал.

Работа эта была из тех, которых не бывает в отчётах. Колья ставят обратно в старые гнёзда, а гнёзда за день оплывают, и приходится бить рядом; проволоку не тянут наново, а сращивают, и на сажень сращённой уходит вдвое больше времени, чем на сажень новой; козырьки чинят из того горбыля, который сломали.

Заведующий занятиями пришёл на бровку в первом часу, с фонарём, и говорил, не сходя вниз.

— Второго числа, с одиннадцати до двенадцати. Три команды подряд. Порядок по ведомости.

— Какой я по счёту?

— Третий по ведомости.

Он посветил фонарём в свою бумагу, будто там могло стоять другое.

— Час на трёх. По двадцати минут.

Двадцать минут — это одна ходка. За одну ходку показать можно одно, и я стал перебирать вслух.

Проход в проволоке — вычеркнуть. Рвать мне нечем и некому: сапёров девять при тридцати по расписанию, а те, что работают, — Корнева, и они уйдут с ним.

Крепь — вычеркнуть. Её не видно. Она или есть, и тогда ничего не происходит, или её нет, и тогда происходит то, что было двадцать девятого.

Машины на фланги — вычеркнуть. Видно хорошо, но это не про порядок; это Зотов, а Зотова смотреть незачем, он и так лучший в корпусе.

Скорость — вычеркнуть. Скорость покажут соседи: людей у них больше на добрую половину.

Туров понял раньше меня и сказал прямо:

— Они решат, что мы плохо подготовили и потому у нас заминка.

— Решат, — согласился я.

— И объяснять после нельзя.

— Нельзя. Объяснишь — значит, показывал не работу, а себя.

Белецкий, стоявший с книжкой, спросил про своё: кто принимает, если снимут не старшего партии, а его самого. Я назвал ему унтера, и он записал, и прочёл записанное вслух, и на этом отошёл.

— Ведёте вы, — сказал я Турову.

Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно, что он понял, о чём его не спрашивают.

— А сами вы где будете?

— А я нынче стою наверху.

Второго числа с восьми утра на размеченном поле стояла та особенная тыловая скука, какая бывает только там, где всё готово задолго и остаётся ждать: люди сидели на скатах в тени от собственных шинелей, вода в баклагах нагрелась к девяти, муха ходила над конскими спинами ровно и деловито, и через каждые четверть часа кто-нибудь спрашивал у соседа, который час, хотя часы были только у троих на всё поле.

Пятнадцать месяцев мне ни разу не привелось смотреть, как то же самое делают другие. Мне всегда было чем заняться, а тпепрь можно посмотреть.

Первая команда начала в одиннадцать. У них были большие сапёрные лопаты с длинным череном, каких мне не выдали ни одной, потому что вместе с лопатами полагались сапёры, а сапёров мне толком не дали.

Проход они рвали не один.

Их штабс-капитан положил заряды в трёх местах, в двадцати шагах друг от друга, и считал вслух, и по счёту у него выходило, что три узких прохода стоят дешевле, чем один широкий, потому что широкий — это ворота, а в ворота смотрят все, кто напротив.

Вторая команда пошла в двадцать пять минут двенадцатого.

У них был полный городок с проволокой, и часы по расписанию, и людей больше, чем у меня, на добрую половину, и выправка, которой у моих не будет никогда; но не это было главное. Главное было в двух вещах, ни одна из которых мне в голову не приходила.

Подносчики у них шли не за партией, а рядом с нею, по отдельной узкой канавке, отрытой параллельно ходу в двух саженях, — и поэтому не мешали идущим и не ложились под то, что било по ходу.

А раненого от них вынесли не на носилках, которые в ходу не развернёшь, а на плащ-палатке, пришитой к лямке, — волокушей, и тянули её двое, а не четверо.

Я вынул полевую книжку и записал оба приёма, стоя у всех на виду.

Канавка стоила им одной ночи работы на партию. Волокуша стоила плащ-палатки и куска лямки.

При смотрящих поставили треногу с аппаратом, и молодой офицер полез под чёрное сукно снимать работу для отчёта, и пластину эту потом увезут, увеличат, наклеят на картон и подпишут с оборота числом и часом съёмки — точно так же, как поступили с германской позицией, лежавшей у меня в картоне под столом.

В половине двенадцатого через размеченное поле пошёл мужик с подводой.

Дорога к его полю лежала здесь раньше, чем городок, и он ехал по ней так, как ездил, надо полагать, с осени: не спеша, глядя перед собой, никого не спрашивая. Показ придержали. Штабс-капитан второй команды поднял ладонь, и его люди сели, где стояли, и минуту с четвертью все ждали, пока подвода пройдёт поперёк линии кольев и уйдёт в зелёный хлеб, стоявший вокруг размеченного поля стеной выше колена.

Хозяин озимых остановился на той стороне, слез и стал глядеть на господ офицеров, приставив ладонь к глазам.

Никто к нему не подошёл, и он ни к кому не подошёл тоже.

Арсеньев подошёл ко мне у бровки, без папки, держа один лист двумя пальцами за угол.

Это была та самая ведомость с тремя строками, между которыми стояла моя, и на этот раз в графе «недостающее» против моей строки стоял не прочерк, а пустое место, оставленное шире прочих.

Слова «заполните» он не произнёс. Он вообще не раскрыл рта.

Я взял у Михеева карандаш и вписал в графу одно число — двадцать один, — и вернул лист, и просьбы при этом не произнёс, потому что просить было не у кого: сапёров в корпусе не хватало всем, и всякий, у кого они были, держал их обеими руками.

Арсеньев спрятал лист и посмотрел на дорогу.

— В четверть первого будут смотрящие. От армии — начальник штаба. От фронта — два офицера Генерального штаба.

— Мне сказали час назад.

— Кто вам сказал?

— Заведующий занятиями.

Он не удивился и не стал объяснять, почему я узнал не от него; узнал он, судя по всему, тогда же.

Смотрящим подавали воду в тени у навеса, и хозяйственная часть была при этом на виду, и тут я увидел лицо Ерошки — первый раз за эту войну — просто потому, что он подавал кружку и держал её обеими руками. Он не поглядел на меня, и я не поглядел на него дольше, чем следовало, и на этом всё кончилось.

Едва вторая кончила, заведующий занятиями снова пришёл на бровку, уже без фонаря, и сказал, глядя в свою бумагу, что первая команда шла двадцать пять минут, а вторая двадцать три, потому что приезжие задавали вопросы.

— Вам остаётся двенадцать.

Двенадцать минут — это меньше одной ходки.

Я сказал, что двенадцати довольно.

Вёл Туров. Я стоял наверху, у бровки, с пустыми руками. Руки девать было некуда. Я поймал себя на том, что считаю шаги губами; потом на том, что правая идёт к карману, где часов нет и не было никогда; потом на том, что сделал полшага вперёд. Полшага я забрал обратно.

Один из приезжих достал свои часы. И свою книжку. И стал мерить сам. Результата он мне не сказал и я продолжил считать про се

Партии пошли разом. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы низом. Зотов остался при смотрящих — объяснять машины, то есть исполнять ту самую должность, на которую жаловался в апреле. Правый расчёт вёл Лыков, и объявлено это не было.

На шестой минуте посредник тронул Турова за плечо. Туров сел на дно хода.

Работа не встала ни на секунду.

Белецкий принял без приказа. Повторил принятое вслух, дословно и медленно, по складам. Смотрящим это показалось заминкой.

Это и был четвёртый пункт.

На девятой минуте вторая партия стала. Стояла сорок секунд.

Причина была короткая. «Готово» изъяли двадцать девятого. Слова для «подноска дошла» не назначили: про подноску тогда не думали. Старший ждал слова, которого больше нет.

Двенадцать минут кончились. Никто не хлопал, никто не молчал многозначительно. Заведующий занятиями посмотрел на часы и записал.

Главнокомандующий армиями фронта приехал не ко мне.

Он объезжал работы — свои же и приказал так делать, и сам ездил. Пыль от автомобилей встала над дорогой и не осела, и запах бензина держался на жаре долго, и был он на этом поле единственной новой вещью за весь день.

У первой команды он взял своё. Слышно было издали: расчёт разрушения заграждения, в двух экземплярах, сколько гранат на сажень и кто считал.

Потом подошёл к нам.

Арсеньев назвал меня по должности:

— Особая команда, испытывающая приёмы штурма укреплений. Начальник — капитан Северцев. Работы ведёт он.

— Где отрыто? Покажите на местности.

Я не стал докладывать. Я прошёл двадцать шагов и показал.

— Глубина у вас какая?

— Два аршина с половиной. По дну аршин.

— Это по всему колену?

— По всему. Промер с глубинами.

Я подал лист. Он его не взял.

— Не мне, — отозвался он.

И офицеру Генерального штаба:

— Сойдите и проверьте.

Тот сошёл, и его не стало видно. Снизу он назвал глубину, и она сошлась. Вышел он по ступени, сам, и сказал наверх, что ступень есть.

Главнокомандующий повёл рукой в сторону общего городка.

— Там у вас по грудь.

— Там не моё. Моё — этот конец.

— Сколько ночей на него?

— Одиннадцать.

Ночей я при этом не просил.

— Раненых выносите чем?

— Волокушей. Плащ-палатка на лямке. Носилок в ходу не развернуть.

— Приём этот ваш?

— Не моё. Нынче видел у второй команды.

Он повернул голову к начальнику штаба армии.

— Записать: волокуша.

Потом опять ко мне, и голос не переменился:

— А на второй день? Взятое держать чем?

— На второй день у меня людей нет, ваше высокопревосходительство.

Он не утешил. Он на это вообще не ответил.

— Сколько у вас людей?

— Двести пятнадцать налицо. В строю двести тринадцать.

— На первый бросок корпус назначил тысячу двести. Ваш порядок на тысячу двести считан?

— Нет.

— А когда будет?

— После того, как ошибусь на восьмидесяти.

— Ошибётесь — донести числами. Не общими выражениями. «Наступление развивалось успешно», «потери значительные» — этого мне не докладывать.

Он посмотрел на отвал. Отвал был белый и лежал вдоль всего колена.

— Земля у вас открыта. Который день?

— Четвёртый пошёл.

— С той стороны её считают так же. Что делаете?

— Ложный отвал на соседнем колене.

— Длиною сколько?

— Одно колено, ваше высокопревосходительство.

— Мало.

Потом, не переменив голоса:

— Чего у вас нет?

— Двадцати одного сапёра.

Я не прибавил ни слова. Он не обещал ни людей, ни снарядов, ни батарей.

Он сказал Арсеньеву:

— Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям.

И повернулся ко мне:

— Участок выберете сами и донесёте, почему этот. Не «удобный». Почему.

И потом — то, ради чего он, надо полагать, и остановился:

— Сроком окончательной подготовки по фронту я назначил десятое. Начиная с десятого, по моему телеграфному извещению, спустя неделю быть совершенно готовым. Никаких отговорок и просьб о продлении срока я ни в коем случае принимать не буду и прошу это твёрдо помнить.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

Числа он не назвал. Он сказал Арсеньеву:

— Число ему назначьте и донесите мне.

И пошёл к автомобилю, не досмотрев. Ни руки, ни взгляда, ни слова напоследок в мою сторону. Уже от подножки он назвал начальнику штаба армии следующий пункт объезда и время, к которому там быть.

Офицер Генерального штаба задержался. Он дописал у себя в книжке два слова — «пошёл», «садится» — и разрешения не спросил.

Уже у автомобиля он сказал вполголоса, не мне и не совсем в сторону:

— Долго. У соседей и того не вышло.

Спор начался на ходу, у бровки, и шёл всю дорогу до дальнего конца, с перерывами на стук кольев.

Арсеньев не спешил и не сердился. Он был выспан, и от этого делалось хуже.

— Из двухсот тринадцати ваш порядок в деле проходили сколько?

Я мог соврать. Считать умел он сам.

— Четырнадцать человек.

— Назовите поимённо.

Я назвал: Туров, Белецкий, Зотов, Лыков, Дёгтев, Ковтун и восемь нижних чинов бывшей полуроты. Сводный отряд расформирован в марте, приданные вернулись по частям.

— Четырнадцать из двухсот тринадцати, — повторил он за мной. — Прочие видели ваш порядок на сухой земле, где никто не стреляет.

— Так и есть.

Он остановился, чтобы пропустить подводу с горбылём.

— Пополнение идёт двадцать одни сутки. Старшего вы за две недели не сделаете. Вы его делали год.

— Это я и без вас знаю.

Он пропустил вперёд телефонистов с катушкой и пошёл дальше.

— И ещё одно. Готовность фронта — десятое. Ваша проверка — раньше. Стало быть, всё, что она вам покажет, вы будете исправлять двое суток. Не месяц. Двое суток. Что вы успеете исправить за двое суток?

— Слова, — ответил я.

— Чего именно успеете?

— Слова успею, — повторил я. — Больше ничего. Двадцать девятого мне это обошлось в одного человека, и я знаю, сколько времени берёт список слов.

Он не возразил и на минуту замолчал.

— Тогда назовите мне, что переменится от проверки, чего нельзя узнать без неё.

— Подноска, — ответил я.

И дальше говорил уже я, и говорил числами, потому что других доводов у меня не было.

Подноска у меня считана по мартовской воде, а идти придётся по майской земле.

По воде человек с ящиком идёт согнувшись, потому что иначе увязнет, и идёт медленно, и оттого его почти не видно. Расчёт мой на том и стоял: ящик доходит на четвёртой минуте, партия ждёт его три и работает две. По сухому тот же человек идёт вдвое быстрее и выпрямляется, потому что незачем горбиться. Ящик придёт на второй минуте. Партия будет ждать одну.

— Стало быть, вам от этого лучше, — сказал Арсеньев.

— Мне хуже. Он придёт на второй минуте живой один раз из трёх: идти он будет в рост и по открытому, а германец на второй минуте ещё не в убежище, он в окопе.

Арсеньев остановился.

— У меня по расчёту гранаты кончаются на восьмой минуте. По воде это значило, что подносчик успевает дважды. По сухому — что он успевает один раз и после этого его нет.

— Если я ошибусь в подноске на майской земле, — сказал я, — я узнаю об этом в день общей атаки, какое бы число ни назначили, и узнаю на восьмидесяти сразу. Проверка стои́т мне двух партий. Незнание стои́т мне всех.

Арсеньев слушал, глядя под ноги.

Потом достал из полевой сумки бумагу и подал.

Это были наградные листы, поданные мною в апреле с прежней полосы.

— Читайте фамилии вслух.

Я не стал читать. Я их помнил.

— В опытную атаку пойдут ровно эти, — сказал он. — Против имени числа нет, капитан. Я вам не мешаю. Я вам говорю, кого вы туда поведёте.

Мы дошли до конца колена и повернули назад.

— Вам ведь известно, за сколько объявляют число общей атаки, — сказал он по дороге. — За семь суток. За десять. Не раньше. Его сегодня не знает никто, и главнокомандующий фронтом не знает тоже: он знает срок готовности, а число ему укажут сверху. Вот отчего вам его и не назвали в апреле, а не оттого, что вас берегли.

— Это я понял ещё в апреле.

— Не понимаю тогда, чего вы ждали.

— Я не ждал. Я считал ночи.

Он усмехнулся одними губами, коротко и без веселья.

— Поздно уже. Полная подготовка идёт шесть недель. Восемь. Это счёт фронта, не мой.

— У меня две недели.

— И участок один.

Он остановился посреди дороги.

— Оттого и бьют по всей полосе, а не в одном месте: шесть недель на одном участке — и его видно за месяц. У вас, капитан, двести саженей и одно колено. Прятать вам нечем.

— Что вы с неё снимете? — спросил он.

— Две партии вместо четырёх. Возврат до рассвета.

— Этого мало.

Я постоял и посчитал ещё раз.

— И ещё третий пункт.

Он поднял голову от бумаги.

Третий пункт был про то, что взятое разворачивают на оборону немедленно, не дожидаясь ни приказа, ни рассвета. Ради него всё это и заводилось: взять умеют многие, удержать — никто. Проверить его можно только оставшись до утра, а оставаться до утра мне нельзя.

— Стало быть, вы проверите всё, кроме того, ради чего затевали, — сказал Арсеньев.

— Стало быть, так, — сказал я.

Он не стал этого записывать, и я тоже.

У навеса он вынул свою деревянную линейку, треснувшую вдоль, положил её на бумагу и придержал пальцем, как в апреле.

Накрыл ею строку с десятым числом.

И отмерил назад двое суток.

— Ночь с седьмого на восьмое.

Михеев стоял рядом с клеёнчатой книжкой и послюнявленным карандашом.

— Записать куда, ваше благородие?

— Никуда.

Он спрятал карандаш и повторил про себя, шевеля губами, как повторяют номер.

Шадрин с Корневым вернулись в шестом часу.

Участок он выбрал не по снимку с аэроплана. Он выбрал его по тому, что видел сам: за ложбиной, на дальнем германском передовом узле, немец ходит за водой двумя тропами, и обе сходятся у одного места, и место это с нашей стороны прикрыто гребнем; а ещё там третью неделю не чинят проволоку на протяжении сорока шагов, потому что чинить её приходится под нашим наблюдательным пунктом.

Две ночи он пролежал в хлебе, чтобы это увидеть.

Корнев принёс грунт в ладони и растёр его пальцами.

— Держит. Сажень с четвертью в сутки даст.

— Мне не глубина. Мне длина. Двести саженей открытого поля.

— Шестьсот шагов, — отозвался он. — Подойти надо на сто. Стало быть, пятьсот.

— Это за ночь?

— Сто шагов. При большой удаче — двести. Пять ночей у вас есть.

Он ссыпал землю с ладони.

— Только это по норме, а норма писана для мокрого. Ваш отвал к седьмому утру ляжет белой строкой на пятьсот шагов, и весь седьмой день он будет её читать с воздуха. К ночи он будет знать, куда вы идёте, лучше вас.

Я постоял и посчитал.

— Ход будем вести два. Настоящий и ложный. Отвал одинаковый, длина одинаковая, работа одинаковая.

Корнев поглядел на меня, потом на своих сапёров, потом опять на меня.

— Тогда сто шагов за ночь станут пятьюдесятью.

— Станут вдвое короче.

— И вам не хватит.

— Не хватит, — сказал я.

Туры привезли под вечер, на двух подводах, и в сумерках они были похожи на бочки, у которых выбили оба дна.

Это и были бочки без дна — плетёные из лозы туры, в полроста человека, лёгкие настолько, что взрослый нёс две, вложив одну в другую. Их ставили перед собой и засыпали землёй: пока человек копал, укрытие росло вместе с работой.

Корнев разгружал их сам, считая вслух, сбился на сотом и начал сотню заново.

— Сто двадцать, — сказал он, кончив. — Больше не будет. Плетут их в местечке медленно, а лозы осталось на неделю.

Пока туры несли к передовой, я думал о вчерашней арифметике.

Два одинаковых хода не делали один спрятанным, а другой показным. Они делали подозрительными оба.

— Есть два способа, — сказал Корнев, когда я спросил, и сказал так, как говорят вещь, которую сто раз объясняли и ни разу не спрашивали. — Летучая и перекидная.

— Летучая — это вот это?

Он тронул носком сапога крайнюю корзину.

— Летучей работают с поверхности, ночью. Люди становятся по размеченной линии, ставят перед собой туры и засыпают. К утру готовы бруствер и ров.

Он выпрямился.

— Идёт быстро. Видна вся, от первого шага до последнего.

— А перекидная?

— Перекидная идёт со дна собственного рва, вперёд, и наверх при ней не выходит никто. Землю выбирают назад, мешками, по самому же рву. Впереди катят щит, чтоб головного не сняли. Увидеть её может только тот, кто заглянет в неё сверху.

— Сколько даёт?

— Втрое меньше летучей. На хорошем грунте — до сорока шагов за ночь. На дурном — половину.

Он посмотрел на ряды корзин у обратного ската, и в этом взгляде читался вопрос, которого он так и не задал: корзины полагались не ему.

Я сказал ему, на что.

Ложный ход пойдёт летучей сапой — широко, ровно, с полным профилем, рогатками по флангам и белым отвалом на всю длину. Его не прячут: его показывают лучше настоящего.

Настоящий пойдёт перекидной со дна передовой траншеи, и за пять ночей на поверхность из него не выйдет ни один человек.

Корнев послушал, посчитал что-то про себя, глядя под ноги, и сказал то единственное, что было важно до темноты:

— Тогда вам под перекидную нужен крепильщик, и нужен нынче же. По сухому широкая стенка стои́т, потому что сама себя держит откосом, а узкая садится: у вас в перекидной ширина по дну аршин, стенка выйдет в рост, и она пойдёт вниз с первого же захода, как только вы её подрежете под голову.

Ковтун стоял рядом и слушал, не подходя ближе.

Я позвал его прежде, чем распорядился хоть чем-нибудь, и спросил о крепи.

Он присел на корточки, взял землю щепотью, растёр её между пальцами и подержал в горсти дольше, чем держал её Корнев, и по тому, как он её держал, было видно, что он не думает, а вспоминает.

— Через каждые три аршина рама: две стойки, перекладина. Горбыля хватит без козырьков; в перекидной они не нужны. Забутовку — тем же, что вынули.

— Сколько это возьмёт времени?

— Столько же, сколько без рамы. Раму ставят те же, кто копает, покуда передние выбирают грунт. Время берёт не рама. Время берёт вынос земли.

Линию я размечал сам, с Белецким, засветло, лёжа на обратном скате с трубой, и вёл её не к германской проволоке, а левее — так, чтобы всякий, кто продолжит её глазом, упёрся в сухую лощину. Ни один разумный человек не стал бы готовить там атаку: она простреливалась с двух сторон и в дождь превращалась в ручей.

Белецкий записал направление, повторил его вслух и упёрся в одно:

— А колышки ставить белые?

— Белые, — сказал я.

— Так их же увидят.

— Увидят, — сказал я. — Мы для того их и ставим.

Он подумал, дописал и больше не переспрашивал. С этого часа вся его работа шла на ложном ходу.

Ночь на третье была ясная, с почти полной луной, и в такую ночь летучая сапа ставится как по нитке.

Люди встали по белым колышкам, каждый поставил перед собой тур и начал засыпать. К полуночи по линии тянулся низкий ряд земляных бочек; ближе к утру между ними вырос ход в полный рост. Землю несли назад, валили на бруствер, и бруствер был единственной вещью на поле, которую мы не прятали.

Германец пустил несколько ракет одну за другой. Мы легли; он не выстрелил.

Он смотрел и считал.

Настоящий ход за ночь продвинулся втрое меньше. О нём знали только работавшие в траншее, Корнев, Ковтун и Дёгтев. Последний мерил обе работы одной верёвкой с узлами и записывал в два столбца.

К рассвету ложный ход лёг на поле белой строкой.

Настоящий с германской стороны выглядел ровно так же, как позавчера. С германской стороны его не было.

Утром германец начал.

За утро он положил в ложный ход больше четырёх десятков снарядов — точно, без спешки.

Никого при этом не убил.

До света я вывел людей, оставив наблюдателей далеко на флангах. Всё, что германец разбил в это утро, стоило нам восьми корзин и одного дня бабьей работы в местечке.

Четыре десятка снарядов за восемь корзин.

Я вписал это в книжку и подчеркнул. За всю зиму мне ни разу не пришло в голову, что противника можно заставить платить за то, чего нет.

К полудню он перенёс огонь вправо, туда, куда ход должен был дойти к вечеру, и ещё долго бил по пустому полю. Было даже обидно: он считал мою работу лучше, чем она шла.

Ночью он приходил смотреть.

Шадрин показал мне утром следы у крайнего тура. Двое. Сапоги обмотаны тряпьём, чтоб не звенели подковки. Лежали долго. Ушли не тем путём, каким пришли.

— Считали корзины, — сказал Шадрин. — Вот тут пальцем в землю тыкал, когда сбивался.

Настоящий ход рос иначе, и рос он не одной сапой.

Способ был не мой и не новый. По ночам вперёд выбрасывают малый окоп на десяток человек, вроде сторожевого поста, обносят его рогатками с колючей проволокой, а в следующие ночи соединяют его назад ходом сообщения и развивают в плацдарм. Так на этом фронте делали всю весну и по всей полосе, и Корнев ещё в апреле возил меня смотреть два таких плацдарма у соседей.

В ночь на четвёртое, покуда летучая сапа гремела корзинами и била колья под рогатки, Туров с двадцатью двумя людьми ушёл вперёд на двести шагов и отрыл там окоп в неполный профиль, длиною в двенадцать саженей.

Управились за три часа с четвертью. Вернулись все.

В ночь на пятое перекидная сапа пошла к этому окопу навстречу, а сам он углублялся и обносился рогатками. Германец в эту ночь бил по ложному ходу трижды, наугад, и один раз положил хорошо.

В ночь на шестое Туров ушёл вторично и выбросил вперёд ещё один окоп — от первого на триста шагов, в самый край ложбины, — и от этого окопа до германской проволоки оставалось ровно сто шагов, и лежать в нём было можно только на боку, потому что глубины за одну ночь взяли в неполный рост.

Германец в эту ночь работал по расписанию, и расписание его к пятому числу я знал наизусть: в семь утра — по ложному ходу, шрапнелью, от сорока до пятидесяти снарядов; в полдень — перенос вправо на предполагаемую голову; между тремя и четырьмя пополудни — молчание, обед; с восьми вечера до полуночи — редкий беспокоящий огонь по нашей передовой траншее, по два-три снаряда в четверть часа, ровно, как капает вода из плохо закрытого крана.

С полуночи до трёх он не стрелял вовсе, и в эти три часа делалось всё.

Донесение о выборе участка я написал третьего вечером, опоздав на двое суток.

Приказано было объяснить не «удобный», а почему.

Я назвал три причины. Две первые принёс Шадрин, и их я только переписал.

Третью добавил я: за ложбиной у них не было хода сообщения, и подкрепление к передовому узлу шло поверху — по такому же открытому месту, какое предстояло пройти нам, только в обратную сторону.

Шадрин увидел; я подписал.

Тогда мы и начали платить.

Рядовой Пилипенко, землекоп из-под Полтавы, был убит осколком в затылок на выносе земли, возле собственной траншеи, с мешком на спине. Он умер, не выпустив мешка, и мешок пришлось разжимать.

Рядовой Осьмухин, вологодский, из тех немногих, у кого в бумаге стояло «плотник» и в руках было плотницкое, — на другую ночь, тем же порядком и почти на том же месте. За три ночи он успел поставить Ковтуну почти два десятка рам.

Ранило в те же две ночи семерых. Из них двоих тяжело: Загорулько, которого в апреле отбросил от садящейся стенки Гнездилов, — в бедро навылет; и Чепурного — в кисть, с потерей трёх пальцев.

В книжке против потерь я впервые ставил не «за что», а пройденное расстояние.

Считать людей на шаги оказалось легко, и от этой лёгкости мне делалось нехорошо.

Зотов поставил по машине на флангах и каждую ночь клал вдоль ничьей земли две короткие очереди — не по цели, а туда, где германец шёл бы, если бы шёл. Стрелял скупо, всегда в одни и те же минуты.

Кухня стояла в полутора верстах, в мёртвой лощине за нашим бруствером, и горячее в ход подавали дважды в сутки, в бачках, обёрнутых мешковиной, — и подавали его вовремя все пять ночей, чего у меня не бывало ни на одном участке этой войны. Кто это устроил, я не спрашивал. Хозяйственной командой ведал Еремеев, и Еремеев со мною не разговаривал.

Пятого пришла почта, и мне подали открытку с отметкой полевой почты и с новым штемпелем — лазарет, который до апреля стоял в двухстах верстах отсюда, теперь стоял в сорока. Их разворачивали ближе, потому что перед делом всегда разворачивают ближе, и это была первая бумага за всю весну, из которой я узнал о сроке больше, чем мне сказали.

Я убрал открытку и вернулся к промеру.

Сорока ходил при подноске старшим и четвёртую ночь подряд повторял одно и то же:

— На обратном не гуртуйся. Порожнему торопиться некуда, а гуртом идти незачем.

Его слушали. И всё равно на обратном пути люди сбивались вместе, потому что порожнему темно и одиноко, а вдвоём не так.

В ночь на шестое они пришли.

Не в голову сапы.

Голову мы держали крепко. Там стоял щит. За щитом двое с гранатами. За поворотом отделение.

Они ударили в тыл работы.

По подносчикам, и по порожним.

Порожние шли назад гуртом, как всегда: тринадцать человек с пустыми мешками.

Между старым бруствером и первым коленом есть тридцать шагов, где ход ещё мелкий. По грудь.

Там они и ждали.

Их было около полутора десятков. Полковая разведочная партия. Обычная.

Ножи. Гранаты в мешках через плечо. Ни лестниц, ни криков.

Пришли они не от своей проволоки. Пришли слева, вдоль нашей же линии.

Там сухая канава. По ней и шли.

Канаву эту я знал. Мы по ней сами ходили в апреле.

Часовой на левом фланге их слышал. Он решил, что это подноска.

Подноска и должна была там идти. По расписанию.

Первую гранату кинули не в людей.

Кинули вперёд, за них. Чтоб головные повернули назад.

Головные повернули.

И пошли на вторую.

Дальше всё было очень быстро.

Первым лёг Дорошенко. Головной.

Он и повернул назад. Он же и принял вторую.

Дальше пошли по ходу. Сверху, вдоль.

Гранату вниз. Шаг. Ещё гранату.

В мелком колене от гранаты не уйти. Стенка по грудь. Пригнуться некуда.

Двое пошли навстречу: Малявин и ещё один.

Малявин успел кинуть свою.

Она разорвалась совсем рядом. Своих не задело.

Их — тоже.

Уцелевшие рассказывали одно и то же и одними словами. Сверху и справа. Очень быстро. Ни один не крикнул.

Ковтун был рядом, в перекидной, при своей раме.

Он услышал разрыв.

И не побежал на шум.

Он крикнул своё.

— Садится!

Стенка стояла. Но слово было своё, и слово было одно.

Восемнадцать человек легли на дно и не поднялись.

Германская партия прошла над ними и не узнала, что под ними кто-то есть.

Наверху, впереди, Туров со своей партией кончал второй окоп.

Он услышал разрывы.

И не пошёл.

Сигнала к отходу не было.

Он потом сказал мне об этом сам, первым, до всякого доклада. Стоял и ждал, что я скажу.

Я не сказал ничего. Ему было приказано так.

Отбили их не мы.

Отбил Зотов. С фланга. Вслепую.

Той самой очередью по пустому месту, которую он клал каждую ночь.

Он бил не по ним. Он бил по часам.

Они попали под неё на отходе.

Утром на ничьей земле лежали трое германцев; следы показывали, что ещё двое ушли, унося третьего.

Наших было восемь.

Пятеро убиты на месте. Трое умерли до полудня.

Все восемь — подносчики. Все восемь — на обратном пути. Все восемь — порожние.

Мешки лежали рядом. Пустые. Их было тринадцать.

Утро шестого числа я встретил с двумя листами.

На первом был промер Дёгтева: ложный ход — полный профиль, бруствер, рогатки; настоящий соединил нашу траншею с плацдармом. До германской проволоки оставалась последняя сотня шагов.

На втором был счёт потерь.

Убитых десять. Раненых одиннадцать, из них четверо тяжело.

Той же ночью я велел углубить мелкое место и отрыть подносчикам отдельную канавку — так, как видел на показе у второй команды.

Приём этот я записал второго. До лопаты он дошёл только шестого.

За четыре дня между записью и лопатой мне это стоило восьмерых, и никто, кроме меня, этого счёта не сделает и не спросит.

Корнев пришёл утром, посмотрел оба листа и провёл пальцем по промеру.

— Норму вы обошли не сапой, а двумя окопами. Сапа за пять ночей дала бы втрое меньше. Но вынесенный вперёд окоп три ночи живёт один, и всё, что к нему идёт, идёт поверху.

— Это я знаю.

— Вот за это вы и заплатили подноской, — сказал он. — Не за сапу.

Арсеньев ответил на донесение об участке в тот же день, коротко, чернильным карандашом поперёк моего же листа: «Причины принимаю. Третью проверить особо: подкрепление поверху — ваше главное и единственное преимущество на второй час».

Про второй час Арсеньев написал прежде, чем я успел о нём подумать. Я всё ещё готовил первые двадцать минут.

Германец в это утро не выстрелил по ложному ходу ни разу.

До полудня он почти молчал. Потом положил одиннадцать снарядов — не туда.

Он бил по настоящему.

Не по всей длине — по одной точке. По стыку, где перекидная сапа выходила к плацдарму и где за ночь до того мы в первый раз вынули землю не назад, а вбок, потому что назад стало слишком далеко носить.

Отвал получился маленький. С ладонь. Мы прикрыли его к рассвету дёрном.

Он его нашёл.

Это был не поиск и не беспокоящий огонь. Это была стрельба по цели, которую видят.

Я поднялся на наблюдательную вышку и просидел там до вечера с трубой, разбирая его позицию по частям, как разбирают чужую бумагу: где у него что стои́т, где ходят, где не ходят, где стоят рогатки новые и где старые.

И увидел то, чего не видел все три недели, потому что не искал.

Он не только чинил. Он копал.

За его второй линией, на обратном скате, шла свежая земля — короткими кусками, вразбивку, не сплошной строкой, — и куски эти складывались в ход сообщения, которого в апреле там не было и который вёл к тому самому передовому узлу, где у него ходят поверху.

Третья причина моего донесения переставала быть причиной.

По темпу работ они успевали закрыть открытое место только после нашего срока.

Это было единственное, что в тот день сошлось в мою пользу.

К вечеру Шадрин вернулся с гребня и лёг рядом со мною у трубы.

— Проволоку чинят, ваше благородие.

Я взял трубу.

Германцы работали на том самом разрыве, который не чинили третью неделю и ради которого мы выбрали участок. Работали днём, не таясь, и рогатки подносили связками.

Тот, кто три недели не считал нужным туда ходить, вдруг счёл нужным.

— Много несут? — спросил я.

— На сорок шагов много, — сказал Шадрин. — Тут им на три ряда хватит и на четвёртый останется.

Я смотрел, покуда не заслезился глаз.

Моего числа он знать не мог: его не записывали и не произносили вслух.

Но он перестал стрелять по видимому, начал бить по скрытому и чинил единственную дыру, ради которой мы сюда пришли.

Стало быть, он тоже считал дни.

Не от моего числа — от своей проволоки, свежей земли на моём поле и от того, что всякая работа когда-нибудь кончается.

Я всю зиму строил на том, что знаю его закон и его привычку, а он не знает моих.

Теперь он сидел напротив и делал то же самое.

И считал он с того же числа, с которого считал я.

Проход нашёл Шадрин, и нашёл он его не там, где я искал два дня.

Германец заделал те сорок шагов, ради которых мы выбрали участок: три ряда новых рогаток стояли теперь ровно там, куда я целился.

Левее шла старая сеть, поставленная, судя по всему, ещё осенью. Её не трогали: место там было неудобное, подход лежал по низине, а с германской стороны за неё не заглянешь, не выйдя самому.

Шадрин пролежал у этой сети ночь и полдня и вернулся с одним:

— Кол сидит худо. Земля сухая, а ставили по мокрому, и его повело. Который вправо повело — тот и вовсе на честном слове.

— Резать сколько?

— Резать почти не надо. Валить надо. Ножницами четыре нитки, а прочее руками.

Я велел показать это Ковтуну. Он сходил ночью сам и подтвердил: если тянуть кол на себя враскачку, он выйдет вместе с комом и уронит всю секцию.

Так и вышло, что мы пошли не в дыру, которую он оставил, а в ту, которой он сам давно не видел.

В этот день германец не стрелял по ложному ходу вовсе, а по настоящему положил несколько снарядов — меньше, чем накануне, и точнее. Он больше не искал. Он проверял, стоит ли найденное.

Корнев посмотрел на воронки и сказал, что стоит.

— Стойки повело у двух рам, — прибавил Корнев. — Ковтун поменяет. Земля вам эту ночь простит.

Днём седьмого числа я обошёл обе партии и посмотрел, что у кого в руках.

Обычный обход занимает недолго: старший показывает, ты смотришь и идёшь дальше. В этот раз я смотрел не только, что у человека в руках, но и за что он поставлен.

За полтора года я привык обходить строй и видеть людей, которых надо привести обратно. Тут я впервые видел людей, поставленных ещё и за проверку числа. Гренадер в правом колене должен был показать, за сколько минут это колено берётся; подносчик — доходит ли ящик.

Я не сказал об этом ни одному из них. Сказать это вслух означало бы либо соврать, либо сделать хуже.

Сорока принял подноску и построил людей во дворе. Я слышал, как он говорил:

— Ящик держи не на пузе, а на боку. Ляжешь — он тебя не придавит, и вставать легче. И не гуртуйся на обратном, я вам это, братцы, четвёртую ночь пою.

Ему ответили, что поют другое.

— Другое вам после споют, — сказал Сорока. — Ежели допоёте.

Гранаты я считал вслух и при всех, потому что хотел, чтобы этот счёт слышали старшие партий.

Восемь гранат на человека — на девять минут боя.

Подноска: двенадцать человек, по ящику на каждого.

Время я брал с учебного городка: другого места, где его можно было измерить, у меня не было.

На городке подносчик доходил до головы за две минуты с четвертью. Здесь путь был длиннее и шёл по открытому месту.

На первую ходку я положил шесть минут, на вторую — двенадцать.

— Гранат у партии на девять минут, — сказал я Турову и Белецкому. — Первая подноска придёт на шестой. После девятой останутся три минуты с пустыми руками.

Белецкий занёс это в книжку и прочёл вслух, как читал всё.

Туров не записал ничего и спросил про другое:

— Справа что?

Справа, за лощиной, стоял второй германский передовой узел.

Я знал его по снимку и промеру и видел, как он бьёт вдоль лощины: именно оттуда накрыли нашу подноску шестого числа.

— Зотов возьмёт его на себя. Обе машины — по вспышкам.

И это было всё, что я об этом подумал.

На учебном городке подносчик шёл по ровному месту, и никто не заставлял его ложиться под огнём.

В шестом часу пришла короткая бумага Арсеньева: назначенное подтверждалось, а о результате надлежало донести числами, не общими выражениями.

То, что число не написали, было единственной любезностью за всю подготовку.

Возврат назначили по двум красным ракетам с плацдарма; если ракет не станет — по трём длинным очередям Зотова. Оба условия повторили старшие партий и названные замены.

Заменой за себя я назвал Турова.

Он выслушал это, глядя мимо меня, и сказал:

— Слушаю.

Подводы для раненых стояли в лощине, за поворотом, втрое ближе, чем я приказал. Кто их переставил, мне не доложили. Хозяйственной частью ведал Еремеев.

Сам я оставался на плацдарме.

Начальник команды в ход не идёт: там от него пользы не больше, чем от одного гренадера, а с плацдарма он видит обе партии, подноску, фланги и условия возврата.

Год назад я бы этого не выдержал. Нынче я знал, чего мне это будет стоить, и всё равно остался, и это тоже было частью проверки, хотя в бумаге такого пункта не значилось.

Вышли после полуночи.

До проволоки дошли без тревоги.

Четыре нитки ножницами. Дальше руками.

Ковтун качнул первый кол. Кол вышел с комом.

Секция легла целиком.

Ни звука. Земля сухая, а рогатки на сухом падают мягко.

Часового сняли на входе в ход. Он сидел.

Дальше пошло быстрее расчёта.

Первым в ход спустился не офицер. Первым спустился Тарабрин.

Так было положено: старший идёт вторым.

Партия Турова взяла левое колено. Партия Белецкого правое.

Подавали только два слова: «пошёл» и «садится».

Я слышал их с плацдарма. Сто шагов — это близко.

Слышно было лопату по дереву. Слышно было, как оседает мешок.

Гранату в поворот. Шаг. Гранату.

В убежище кинули две. Оттуда вышли сами.

Одиннадцать человек. Руки за голову.

Один был без сапог. Спал.

Их вывели наверх и положили лицом в землю.

Пулемёт стоял в нише, в правом колене. При нём двое.

Расчёт взяли. Машину — нет.

Она была тяжела и стояла на салазках.

Лыков лёг под неё и вынул из ниши один.

Ленты нашли тут же. Две.

Узел был наш на шестой минуте вместо расчётных одиннадцати.

И тут впервые без моего приказа исполнили третий пункт.

Не после боя. Сразу.

Дёгтев со своими развернули германский бруствер наоборот. Мешки с их же бруствера — на нашу сторону. Доски из их же убежища — под ноги.

Трофейный пулемёт поставили на их бруствер, стволом в их тыл.

Зотов не пошёл сам. Зотов остался на плацдарме при своих машинах, как было приказано.

Правый расчёт вёл Лыков.

Ход перегородили в двух местах: у входа и за поворотом в правом колене.

Мешки брали германские. Свои не потащишь.

Считал Дёгтев. Он считал всё.

Вторую перегородку ставил Белецкий — высоко, по грудь.

За такой перегородкой удобно кидать.

Из-за такой перегородки удобно кидать и в тебя.

Через четыре минуты узел стоял обороной в обратную сторону.

Тут и пришёл ответ.

Первая подноска вышла на шестой минуте, как и было положено.

Двенадцать человек, по ящику на каждого, шли цепью с разрывами.

Через минуту ударил правый узел.

Он бил вдоль лощины, по открытому месту между нашей траншеей и проволокой — по той самой последней сотне шагов.

Подноска легла.

Зотов ответил через сорок секунд. Он бил по вспышкам, и вспышки замолчали.

Для человека, лежащего на открытом месте с тяжёлым ящиком на боку, сорок секунд — долго.

Подноска поднялась и пошла.

На девятой он ударил снова, с другого места.

Машину они переставили, и переставили быстро — то самое, за что я всю войну уважал их больше, чем хотел бы. Зотов бил по прежним вспышкам ещё полминуты, прежде чем понял.

Подноска легла второй раз.

Тут её и накрыло. Не машиной — своими же гранатами: у одного разбило ящик, ящик лежал на боку, и от него занялось.

Четверо из двенадцати не встали вовсе.

У Белецкого гранаты кончились на восьмой минуте. У Турова — минутой позже.

Германский ответ пришёл на девятой же, и пришёл он не поверху, а по своему же ходу сообщения — тому самому, свежему, кусками вразбивку, который они копали за второй линией и который я считал недокопанным.

Он был докопан.

Они шли по нему, как по коридору, и им не надо было идти двести саженей открытого места, и всё моё донесение третьей строкой в эту минуту стало бумагой.

Их было около роты.

Первых мы положили. Вторые перелезли через первых.

В конце короткого коридора стоял их ротный склад, и гранат у них было столько, сколько они успевали подносить.

Я это знал — и всё равно считал только свои восемь на человека.

Они били гранатами из-за перегородки, которую мы сами поставили четыре минуты назад.

Наши перегородки работали в обе стороны.

Партия Белецкого держала правое колено бебутами, лопатами и тем, что успевали подобрать. Германские гранаты они кидали обратно — те, что не рвались сразу.

Три минуты.

С восьмой по одиннадцатую.

Ровно те три минуты, которых я всю войну не давал германцу.

Донесения с этих трёх минут у меня нет и не будет.

Наблюдатель мой сидел на плацдарме и видел вспышки. Телефонист держал провод до второго колена, и провод перебило на десятой.

Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.

По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.

Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.

Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.

Идти туда я не пошёл.

Первая ходка дошла на одиннадцатой.

Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.

Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.

Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.

Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.

Вторая ходка не пришла вовсе.

Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.

Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.

Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.

Оба вышли.

Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.

Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.

Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.

Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.

Я дал две красные ракеты.

Турова к тому времени давно не было видно.

Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.

Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.

Туров эту запись помнил.

Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.

Белецкого он вынес на себе.

Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.

Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.

В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.

Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».

Это были мои слова.

Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.

Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.

Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.

Убито двадцать два человека: двенадцать в партии Белецкого, четверо у Турова, четверо подносчиков и двое сапёров. Ранено девятнадцать, семеро тяжело. Из офицеров убит один — подпоручик Андрей Леонидович Белецкий, один из семерых, доучившихся у меня с февраля.

Взято: германский передовой узел, один пулемёт и одиннадцать пленных; до нашей траншеи дошли девять.

Пленных допрашивали при мне. Допрос дал то, чего не было ни в снимках, ни в промерах: ход сообщения за второй линией германцы кончили третьего числа — в ту самую ночь, когда мы поставили первые туры и решили, что успеваем.

Пять ночей я считал, что иду быстрее его. Пять ночей он шёл быстрее меня и кончил на четыре дня раньше.

Оставлено: тот же узел, к четырём часам утра, по условию и в срок, как и было приказано.

В команде осталось сто восемьдесят три человека из двухсот пятидесяти по расписанию.

Я сидел с этими листами до света и не мог отделаться от одного: всё проверенное этой ночью сработало, как я считал, и даже лучше. Проход открылся быстрее. Узел взяли на шестой минуте вместо одиннадцатой. Третий пункт исполнили без моего приказа, и захваченное через четыре минуты уже стояло обороной. Замена приняла партию. Условие возврата вывело людей.

Не сработали две вещи: время подноски, взятое с городка, и знание о германском ходе, устаревшее за пять ночей.

Шесть минут против двух с четвертью казались мне честным запасом. Но на городке подносчик шёл, а здесь дважды ложился под огнём соседнего узла — того самого, который стоял во всех моих бумагах.

Ошибки были две, и обе мои: одна арифметическая, другая — в том, что старое знание я принял за нынешнее. Отделить, какая из них стоила правого колена и Белецкого, было нельзя. Перед выходом он записал мои слова в книжку и прочёл их вслух.

Туров доложил в четвёртом часу, стоя, и доложил по форме, и в докладе его не прозвучало ни слова про то, чего я не спрашивал.

Я спросил только про одно — про то, чего в докладе быть не могло:

— Он знал, что подноска не дошла?

Туров подумал.

— Знал. Он в десятую минуту послал ко мне человека спросить, где ящик.

— Что человек передал?

— Что ящика нет. Он на это ответил, что тогда пусть идут по одной, а не по две, и стал считать вслух, чтобы люди кидали через раз.

Больше я не спрашивал.

Исправление я продиктовал Михееву в семь утра, покуда не рассвело окончательно и покуда счёт ещё лежал на столе.

Первое: подноска идёт двумя цепями с разных направлений; одну из них ведут по отдельной канавке — той самой, которую мы отрыли после гибели восьми порожних подносчиков.

Второе: носимый запас на человека увеличивается с восьми гранат до двенадцати, и увеличивается за счёт того, что каждый второй в партии не берёт с собой ничего сверх лопаты.

Третье: ящик в двадцать четыре разбивается на две по двенадцати, и подносчик несёт половину, а не целый ящик, и потому ложится и встаёт быстрее.

Четвёртое, и его я продиктовал последним: всякое время, считанное на учебном городке, множить на два, покуда не сосчитано на местности, где по этому месту бьют.

Михеев записал все четыре, послюнявил карандаш и спросил, куда это заносить.

— В порядок прохождения. Шестым, седьмым, восьмым и девятым пунктом.

Хоронили в тот же день, за лощиной, у крайних хат. Убитых положили в общей могиле, Белецкого — отдельно: офицера кладут отдельно.

Из полка не прислали никого — до них было двести вёрст и три дня, а земля в мае держит недолго.

Ерошка правил подводой, на которой их привезли. С кладбища он уехал первым и ни на кого не поглядел.

Утверждение пришло на другой день, девятого, с посыльным, и лежало оно в одном пакете с ответом на моё донесение о выборе участка.

Приказом по фронту особая команда утверждалась в существующем составе, а её начальником — я, капитан Северцев.

Ниже, отдельной строкой, стояло: результат опытной работы минувшей ночи признать удовлетворительным, исправления по расходу и подноске донести особо.

Бумага была короткая, чистая и совершенно справедливая.

Я прочёл её стоя, у стола, при Михееве и Дёгтеве, и почувствовал только одно: счёт сошёлся. Сорок один человек за четыре пункта, и в этом счёте нет ни ошибки, ни несправедливости, и предъявить его некому.

Донесение об исправлениях я написал без общих выражений и без слова о храбрости: она этой ночью была у всех и ничего собою не закрывала. В донесении стояли четыре пункта, при каждом — число и минута, на которой оно сломалось. Отдельно я указал, что время подноски было взято с учебного городка, где вдоль открытого места не бьёт никто, и что такую поправку надо внести по всему фронту.

Ещё одной строкой я поставил: всякую непроверенную работу противника считать готовой; назвать её неконченой можно только по наблюдению предшествующей ночи.

Обе строки я перечитал и не вычеркнул, хотя из них выходило ровно то, что из них выходило.

Арсеньев приписал внизу своей рукой, чернильным карандашом, две строки, и обе были по существу.

Первая: «Второй час не проверен. Вы вышли на сороковой минуте».

Вторая: «До готовности фронта двое суток. До дела — сколько дадут».

Я сложил бумагу и убрал её к промеру.

Потом я сосчитал не потери, а тех, кто знал четыре новых пункта.

Знали четверо. Я, Михеев, Дёгтев и Туров.

Пятый знал их лучше всех и лежал в отдельной могиле. Он знал, что между партией и пустыми руками бывает не три минуты, а сколько придётся.

Остальные знали прежние пункты — той наукой, за которую заплатили ногой Гнездилова, а теперь правым коленом германского узла.

Четыре новых пункта надо было вбить в людей, а на это оставалось две недели.

Вбивают ногами и руками, ночами и повторением, и на всякий пункт нужно столько ночей, сколько нужно, а не столько, сколько осталось.

За две недели я в жизни своей не вбил в людей ни одного пункта.

Десятого числа не случилось ничего.

Это и было первое, что меня насторожило.

Десятое стояло сроком окончательной готовности по фронту, и я знал это со второго мая: мне сказали в лицо и велели твёрдо помнить. Я ждал десятого так, как ждут числа, за которым что-нибудь да следует.

Но в этот раз не последовало ничего.

Никто никуда не пошёл. Никого не подняли. Артиллерия не переменила расписания. Соседи слева как возили лес, так и возили.

Я объехал в этот день оба плацдарма и передовую траншею и всюду искал признак. Признака не было.

Хлеб стоял. Кухни ходили в свой час. Наблюдатель на вышке записывал в журнал одно и то же.

К вечеру я заметил за собой: жду выстрела. Любого.

Выстрела не было тоже. Я ощущал себя странно, будто этот выстрел напоминал кто я есть, а сейчас я слоняюсь занятый видимостью работы, но выбора не было.

Зато со всех начали спрашивать числа.

Одиннадцатого утром посыльный привёз бумагу от Арсеньева, длиннее обыкновенного.

Требовалось не новое донесение, а разбор работы восьмого числа: с чего начали, что и на какой минуте не сошлось, чем заплатили и что переменили.

Внизу стояло: «К четырнадцатому. Двадцати листов довольно. Печатать не надо, разошлём в списках».

Двадцать листов — это много.

Я сел за них в тот же час.

Вскоре я встал.

Писать было нечего.

Ни одного нужного для этих листов числа у меня не было.

Промер хода, глубины, длины колен, расстояния от плацдарма — всё это лежало у Дёгтева, в его столбцах, и лежало вернее, чем в моей голове.

Счёт людей по дням, наряды, кто где стоял, разница между списочным и рабочим — у Михеева, в клеёнчатой.

Расход ленты по ночам, часы очередей, время переноса машины — у Зотова. Он записывал это огрызком на обороте старых расписаний и никому никогда не показывал.

Грунт, рамы, вынос земли, темпы по сухому и по мокрому — у Корнева, и половина этого была не про меня, а про его сапёров.

Гранаты, ящики, минуты подноски — у Сороки в голове и на четырёх бумажках, засунутых за подкладку фуражки.

Минуты боя в узле были у Турова. Часов у него не было, но на шестую и девятую минуты он ответил без запинки.

— По гранатам, — сказал он. — Кидаешь и считаешь. Больше там считать нечего.

А главное число, то, ради которого всё это и писалось, стояло в книжке в коленкоре, лежавшей у меня в столе, и записано оно было рукою человека, которого схоронили за лощиной у крайних хат.

Я собрал их всех к вечеру и сказал, что нужно.

Разговор вышел короткий и неприятный.

Они не поняли, зачем это.

— Так ведь уже донесли, — сказал Михеев.

— Донесли. Теперь надо разобрать.

— Кому?

— Соседям.

Он послюнявил карандаш и больше не спрашивал.

Дёгтев принёс свой лист сразу, весь, и подал углом вперёд.

Михеев принёс книжку и не отдал, а сел рядом и стал диктовать.

Зотов принёс расписания с оборотами и положил на стол, придавив ладонью.

— Тут неаккуратно, ваше благородие.

— Числа верные?

— Числа верные. Почерк худой.

— Почерк не в счёт.

Сорока свои четыре бумажки вынул из-под подкладки, разгладил на колене и сказал, что на них жир.

Жир на них и был.

К полуночи у меня на столе лежали чужие книжки, засаленные бумажки Сороки, промер Дёгтева и моя полевая книжка, в которой из всего нужного стояло только четыре пункта.

Книжку в коленкоре я взял последней.

Она лежала в столе с девятого.

Я открыл её не сразу и открыл не на последней странице, а с начала.

Он записывал всё. Приказы, числа, свои вопросы, ответы на них.

Восьмого февраля: «Прибыл. Учит унтер-офицер. Срамно. Записал».

Двадцатого марта: «Условие вместо свистка. Повторить вслух и заставить повторить за собой».

Второго мая: «Замена принимает без приказа. Назвать нынче же».

И последняя, седьмого: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».

Из этого следовало собрать двадцать листов.

Двенадцатого приехали учиться.

Арсеньев разослал извещение по корпусам, и прислали не лучших и не худших, а тех, кого можно было без большого ущерба оторвать на два дня.

Девятнадцать человек от двух корпусов: несколько офицеров, остальные унтер-офицеры.

Один из капитанов был старше меня по выпуску.

Я поздоровался, назвал порядок дня и отошёл в сторону, и в сторону эту я отошёл нарочно, потому что учить их я не собирался.

Учили другие.

Зотов взял машины и фланги. Он поставил приезжих у своей позиции и говорил о том, чего в двадцати листах не будет: как выбирать место по тому, откуда тебя увидят раньше; сколько ленты стоит очередь по пустому; и что чужую машину уже перенесли, а ты ещё полминуты бьёшь в землю.

Он говорил, перекладывая соломинку из угла в угол, и на середине его перебил тот самый капитан:

— А если бить не по вспышкам, а по площади?

— По площади можно, — сказал Зотов. — Ленты не хватит.

— На сколько не хватит?

— На всё разом. У вас две ленты, а площадь ими не закроешь.

Капитан помолчал и достал книжку.

Он записал за унтер-офицером — стоя, на колене, не переспрашивая.

Год назад Зотова никто не спрашивал ни о чём, кроме того, чист ли ствол.

Лыков показывал не стрельбу, а порядок расчёта: кто за кем принимает и почему запасной должен знать не свою работу, а работу того, кого заменит.

На вопрос, кто это придумал, Лыков ответил, не оглядываясь на меня: придумали под Козювкой, когда в расчёте осталось двое и каждый знал только свою ручку.

Он сказал «придумали». Не «его благородие придумали» и не «я придумал».

Дёгтев учил промеру, и учил он его так, как учат ремеслу, а не науке: верёвка, на которой узлы навязаны через десять шагов, счёт вслух, запись в два столбца, пустая полоса внизу под то, чего ещё не знаешь.

— А зачем полоса? — спросил кто-то из молодых.

— А затем, что вы её через неделю заполните, — сказал Дёгтев. — И вот тогда лист начнёт стои́ть чего-нибудь.

Сорока учил подноске.

Его слушали хуже всех, потому что подноска — не то ремесло, за которым едут за сорок вёрст. Он это понимал и потому начал не с правил.

— Восьмого числа, братцы, у нас в правом колене трое суток спустя одиннадцатого числа… — он сбился, махнул рукой и начал заново. — Восьмого у нас в колене три минуты нечем было отвечать. Три минуты. За эти три минуты убило двенадцать человек и одного офицера. А отчего? Оттого, что ящик шёл шесть минут по бумаге и одиннадцать по земле.

Он подождал.

— И бумагу писал не дурак. Бумагу писал вот он, — и Сорока показал трубкой в мою сторону, не поворачивая головы. — А всё одно вышло одиннадцать.

Приезжие обернулись на меня.

Я не сказал ничего.

Сорока подождал ещё и договорил:

— Так вы теперь всякое время, какое на плацу намерите, надвое множьте. Пока по-настоящему не мерили.

Это был четвёртый пункт, и он произнёс его так, как произносят своё.

К вечеру мои люди несколько часов отработали на ногах, охрипли и были злы, а приезжие уехали с исписанными книжками и двумя волокушами, сшитыми на месте из плащ-палаток.

Перед отъездом старший из капитанов подошёл ко мне и сказал одну фразу, которую я потом вспоминал чаще, чем следовало:

— У вас люди говорят как офицеры.

Я ответил, что по расписанию офицеров у меня трое, теперь осталось двое, и говорить кому-то приходится.

Он поглядел на меня и прибавил, уже другим тоном, без всякой любезности:

— Я не в укор. Я к тому, что мне своих так не выучить. У меня их выучат за меня в первом же деле, и половину я после этого недосчитаюсь.

Он не прибавил ни слова и уехал.

Не всё в этот день шло гладко.

Штабс-капитан из второго корпуса, немолодой и воевавший с четырнадцатого года, сказал Дёгтеву, что мерить верёвкой с узлами их учили ещё в училище и за этим ездить незачем.

Дёгтев поглядел ему в переносицу и согласился.

— Учили, ваше благородие. Только мерить и записывать — разное. Вы промер за март покажете?

Промера за март штабс-капитан не показал: его не было.

Он не обиделся и после сам подсел к Дёгтеву и просидел с ним до обеда.

А один из приезжих унтеров поправил Лыкова, и поправил верно: у них в полку запасного номера ставили не третьим, а вторым, и Лыков, подумав, сказал, что вторым лучше, и что он это перенесёт.

Я стоял поодаль и слушал, как мою часть учат чужие.

Тринадцатого я переписывал листы набело и на четвёртом листе остановился.

Шапка была написана по форме, как пишется всякая такая бумага, и в шапке этой стояло: «Разбор опытной работы, произведённой в ночь на 8 мая с.г. Составил начальник особой команды капитан Северцев».

Составил.

Я перечитал это слово несколько раз, и оно с каждым разом делалось всё менее верным.

Из двадцати листов моими были четыре пункта и общий вывод. Остальное составляли промеры Дёгтева, счёт Михеева, записи Зотова, минуты Турова, бумажки Сороки и грунт Корнева.

И одно число, самое дорогое во всей бумаге, было записано рукою убитого.

В феврале на моей работе стояла чужая подпись, и я долго носил это в себе. Теперь под чужой работой стояла моя — без умысла, просто потому, что бумага так устроена: подаёт начальник, стало быть, он и составил. Убирать фамилию из шапки было нельзя, оставлять одну — значило солгать о большей части разбора.

Я попробовал вписать фамилии внизу первого листа, но такая строка читалась либо как представление к награде, либо как отговорка: если что не так, мерил не я.

Я просидел над этим до ночи, перебрав несколько способов. Каждый выходил либо нарушением формы, либо кокетством. Наконец нашлось единственное место, где бумага не сопротивлялась, а работала сама на себя.

Не в шапке.

В графах.

Я переделал все листы на две колонки: слева число, справа — кем, когда и чем измерено. Не просто «подноска одиннадцать минут», а «подноска одиннадцать минут, из них три с половиной — два залегания под огнём; счёт по часам, Сорока и Туров».

Разница была не только во вежливости и справедливости. Число без имени можно принять или не принять; число с именем и способом можно проверить — взять такую же верёвку, промерить свой ход и увидеть, сходится ли. Именно этого я хотел добиться строкой о поправке для всего фронта и не понял тогда, что нужна не строка в выводе, а сама форма листов.

Стало длиннее, и лишнее я выкинул из общего вывода: там остались четыре пункта и строка о поправке для всего фронта.

Двадцать два листа не полагалось. Полагалось двадцать.

Двадцать и вышло.

Фамилий в шапку я не прибавил и своей из граф не вычеркнул: против четырёх пунктов стояло моё имя, потому что их я вывел сам — из собственной ошибки.

Так эта бумага и ушла — с одной фамилией сверху и с двадцатью в графах.

Хозяйственная часть дважды накормила приезжих горячим, вовремя и без лишней бумаги, и не запросила у меня ни подводы. Михеев доложил об этом отдельно. Как это устроили, я не спросил.

Отправил я разбор четырнадцатого, и в тот же день пришло то, чего я не ждал и до сих пор не могу объяснить.

Срок отодвинули.

Никто ничего не объявлял и не писал. О перемене узнали по мелочам: ещё накануне числа требовали немедленно, а теперь корпусной инженер вдруг разрешил Корневу три ночи на переделку двух плацдармов — чего не позволил бы, будь эти ночи последними.

Трое суток.

Откуда взялись эти сутки, не знал ни Арсеньев, ни Корнев, ни кто-либо, кого я мог спросить, не выходя за пределы своих прав и полосы. Причина лежала выше корпуса, а может быть, и выше армии; на моём месте её нельзя было ни узнать, ни угадать.

Я и не угадывал. На войне выучиваешься одному: если сверху что-то переменилось без объяснения, то объяснение есть и оно не про тебя.

Я взял эти трое суток и разложил их по работе.

Первую ночь отдали подноске: две цепи, канавка и половины ящиков. Гоняли, пока цепи не перестали сходиться в одном месте.

Вторую — замене: старших снимали без предупреждения, в разное время.

Третью — счёту: старшие замеряли путь по настоящему ходу и сравнивали со временем, взятым на плацу.

Разница вышла у всех, иногда больше чем вдвое. Дёгтев записал каждую против фамилии.

Двадцать первый лист, который я выкинул из разбора, к утру семнадцатого собрался сам собою.

Но это было после. Вечером четырнадцатого, прежде первой из трёх ночей, Шадрин вернулся с гребня раньше срока, и по тому, как он шёл, было понятно, что он вернулся не пустым.

— Не чинят, ваше благородие.

— Совсем?

— Третьи сутки. Ни днём, ни ночью. Рогатки как лежали связками, так и лежат.

Я поднялся с трубой и просидел до темноты.

Так и было.

Германец, который ещё недавно чинил проволоку днём и не таясь и заставил нас искать проход в старой сети, бросил работу на середине: один ряд натянули, второй остался на кольях, третьего не было.

И расписание он бросил тоже.

По ложному ходу он больше не стрелял. По настоящему — тоже. Ни утреннего огня, ни полуденного переноса, ни ночного беспокоящего. Ничего.

Двое суток полной тишины на участке, где за месяц не выдалось ни единого тихого часа.

В журнале Зотова за трое суток стояло четыре строки: два пулемётных выстрела по траншее и два ружейных по наблюдателю. Прежде он заполнял десятки строк в день.

— Стреляют для порядку, — сказал он. — Чтоб не думали, что их там нету.

Наблюдатель на вышке доложил другое, и доложил не про огонь, а про движение: третью ночь подряд у них идёт подвоз. Не по дороге — дорога у них под нашим огнём, — а по низине, в обход, повозками, и повозки идут гружёные вперёд и порожние назад, и идёт это ночью, от полуночи до третьего часа.

Те самые часы, в которые он не стрелял и в которые мы копали.

Пленного, взятого восьмого, я велел спросить заново о мелочах: кто ходит за водой, когда меняются и кормят ли горячим.

Из ответов вышло, что горячим у них перестали кормить пятого. Кухни отвели назад.

Кухни отводят назад по двум причинам. Либо позицию оставляют. Либо на позицию приходят другие люди, у которых свои кухни.

Оставлять позицию они не собирались: за второй линией всю неделю шла свежая работа.

Стало быть, другие люди.

Пленный прибавил, что перед нашим делом приезжали незнакомые ему офицеры. Смотрели они не окопы, а поле перед ними, и один лежал с трубой в том самом месте, откуда был виден наш ложный ход.

Ложный ход у нас с восьмого стоял брошенным, как есть, и бруствер его белел на всю длину.

Они его смотрели.

Я велел записать это отдельно и подать в штаб корпуса тем же вечером, а Шадрину — с завтрашней ночи лежать не на гребне, а левее, у самой низины, и считать повозки.

Я велел Дёгтеву снять промер со всего, что за неделю переменилось в их линии, а Зотову — записывать всякий их выстрел с часом и местом, даже если выстрел будет один за сутки.

Потом сел и сосчитал, чего у меня нет.

Не хватало сапёров. Не было второй линии за плацдармом и проверенного второго часа. Не было и большей части прежней цепи подносчиков.

И есть двое суток тишины там, где её не было ни разу.

Тишина эта стоила дороже всего прочего, и стои́ла она ровно столько, сколько стоит чужое молчание, когда ты только что четыре дня подряд рассказывал по бумаге, как именно ты работаешь.

А поздно вечером пришла первая бумага в ответ на двадцать листов, и пришла она не из штаба.

Писал тот самый штабс-капитан из соседнего корпуса, который говорил, что верёвке с узлами их учили ещё в училище. Он промерил свой ход и прислал число.

У него подноска шла почти втрое дольше плаца: открытое место простреливалось с двух флангов, и людям приходилось ложиться трижды.

Внизу он приписал: «Считаю Ваш множитель заниженным для участков с двусторонним обстрелом. Прошу внести».

Я прочёл это и сел вносить.

Бумага, ушедшая от меня четыре дня назад, вернулась ко мне исправленной, и исправил её человек, который меня в глаза не знал и ничем мне не обязан.

Ради этого её и писали в две колонки.

Разрешение на поиск в глубину я запросил утром пятнадцатого и получил через несколько часов.

Просил я сильную разведывательную партию за первую линию, с задачей взять человека при телефоне или бумагу.

Арсеньев ответил в четыре строки. Три из них были про то, что за поиск отвечаю я, а четвёртая — про то, что если партия не вернётся к рассвету, искать её не пойдут.

Ни одного вопроса о том, зачем мне это, он не задал.

Молчание против участка стояло третьи сутки. Германец не чинил проволоки и не бил по расписанию, зато возил ночами низиной, отвёл кухни и приводил незнакомых людей смотреть поле, а не окопы.

Из этого следовало одно из двух. Либо он уходит. Либо он придёт сам.

Сколько ждать, я не знал; но всякий день ожидания стоил мне ровно того, что я в этот день не делал.

Отбирал я двенадцать человек, и отбирал не по храбрости.

Храбрость в таком деле означала выстрел, а выстрел — что домой не вернётся никто. Отбирал я по ремёслам: за полтора месяца успел выучить свою часть по столбцам.

Шадрин — вести: идти чужой землёй ночью и не терять направления без звёзд.

Ковтун — слушать. Он различал под ногой пустоту, отличал свежую насыпь от слежавшейся и мог услышать ход за стенкой.

Двое сапёров — на проволоку. Не резать: валить и подвязывать обратно, возвращая прежний вид.

Телефонист Присяжнюк — с забинтованной кистью и катушкой, которую не будет разматывать. Катушка была поводом: человек с нею читает чужие провода лучше всякого офицера, потому что сам их вешал.

Тарабрин и пятеро гренадер — прикрытие, и всё их дело состояло в том, чтобы им не пришлось ничего делать.

И я.

Сорока в список не попал, и Сорока про это спросил.

— Я, ваше благородие, по чужой земле хожу с четырнадцатого года.

— Знаю.

— И ноги у меня покуда свои.

— Ноги свои, — сказал я. — А подноска на вас, и послезавтра она мне нужна целой.

Он подумал и спорить не стал, и это было хуже спора: за полтора года он ни разу не соглашался сразу.

Скатки, шинели и мешки оставили. Взяли одни ножницы и по две гранаты: стрелять мы не собирались, а лишний вес здесь давал лишний стук.

Стук проверяли отдельно. Тарабрин тряс каждого за плечи и слушал.

У троих зазвенело. У одного — пряжка, у второго — котелок, который он взял, не сказав, у третьего — подковки.

Котелок отобрали. Пряжку обмотали тряпицей. Подковки выдрали клещами тут же, у кухни.

Клещи подал человек из хозяйственной части и подал их молча, положив на бревно, и я взял их с бревна, а не из рук: из рук он бы не дал.

Туров, увидев список, сказал прямо и при всех:

— Вы сами в списке.

— Сам.

— Восьмого вы в ход не пошли, и это было записано в порядок.

— Восьмого я остался на плацдарме, потому что оттуда видел всё. Нынче видеть не будет никто. Если за второй линией придётся решать, идти дальше или ворочаться, решать надо там — тому, кто имеет право не вернуться с бумагой.

Туров подумал и достал книжку.

— Тогда я запишу так: начальник идёт, когда решение нельзя передать.

— Запишите.

Заменой за себя я снова назвал Турова и приказал в случае чего вести часть по четырём новым пунктам.

У самой проволоки я объявил четыре запрета.

Не стрелять ни при каких обстоятельствах. Ни одному человеку, ни в одном положении, даже если бьют в упор. Один выстрел в их тылу — и мы будем идти обратно через три линии, которые все будут стоять.

Не брать человека, если можно взять бумагу. Бумага не хрипит, не спотыкается и не садится на землю.

Обратно не тем путём, каким шли.

И четвёртое, которое я сказал последним и медленно: если возьмём бумагу и на обратном нас увидят — бумагу несёт не тот, кто дерётся. Бумагу несёт задний, и задний уходит один.

Михеев записал двенадцать фамилий в свою клеёнчатую и отметил час выхода.

— Обратно во сколько отмечать?

— К половине пятого.

— А ежели после?

— После — не отмечать.

Он смочил грифель языком и поставил точку.

Вышли до полуночи.

Сначала была наша проволока.

Свою проволоку мы прошли не в известном проходе: его знали все, кому положено, а могли знать и те, кому не положено. Левее сапёры раскачали старые колья, вынули их с комом, а после поставили обратно и притоптали. В темноте место ничем не отличалось от прочих.

Ничью землю переходили не сразу, с долгими лежаниями, и всякий раз ждали не ракеты, а того, что бывает после неё: пустивший ракету ещё некоторое время смотрит туда, куда она упала, потом перестаёт — и это самое глухое время на позиции.

Часовых Шадрин считал по кашлю.

Ночь была сухая и холодная. Шадрин отмечал пальцами точки, откуда кашлянули, и держал их за спиной, чтобы знать, между какими мы идём.

Первую германскую линию мы не проходили вовсе — мы прошли под нею, и прошли по ихней же дороге.

Низина, которой германцы возили в обход простреливаемой дороги, была укатана телегами. На собственной дороге не ставят ни проволоки, ни рогаток.

Шадрин привёл нас к этой низине не по прямой, а обогнув её слева, и долго лежал, слушая. Он ждал порожних: гружёная телега идёт с ездовым и сопровождающим, а порожняя — с одним ездовым.

Мы шли за порожними по колее, на небольшом отдалении. Идти надо было в шаг с телегой: её звук закрывал наши двенадцать пар ног.

Один раз телега встала. Ездовой слез, и мы легли в колее лицом вниз, в семи шагах от него, и лежали, пока он не поправил упряжь и не тронул. Ковтун после сказал, что слышал, как тот насвистывал.

Вторую линию мы перешли по их собственному ходу сообщения.

Это был тот самый свежий ход, который я прежде считал недокопанным. Восьмого он вывел германский резерв к нашему узлу; теперь вёл нас внутрь. Ход одинаково служит обоим, если в нём никого нет.

В нём и не было никого: в третьем часу ночи по такому ходу не ходит никто, кроме связных, а связные идут наверху — наверху короче.

Ковтун шёл вторым и один раз остановил всех, подняв руку и присев.

Он приложил ладонь к стенке и держал её так, пока я не подошёл.

— Тут за стенкой пусто, — сказал он одними губами. — Убежище. Глубокое.

Мы обошли это место поверху, выбравшись на бруствер и пройдя по нему на четвереньках. За всю ночь только здесь нас можно было увидеть, если бы кто-нибудь смотрел.

Никто не смотрел.

За второй линией стало легче и оттого страшнее.

Тыловая полоса ночью живёт своей жизнью: там ходят, там разговаривают вполголоса, там кто-то стучит по железу и кто-то смеётся, и всё это идёт по своим делам и никого не ищет, и в этой обыкновенности человек, у которого за спиной две линии, начинает двигаться увереннее, чем следует, — а именно тут его и берут. Я шёл и повторял про себя единственную вещь, которую мог себе повторять: обратно не тем путём; возвращение — другой дорогой.

Прошли мимо коновязи, где спал ездовой. Одна лошадь повернула к нам голову и переступила, и мы стояли, пока она не успокоилась.

Прошли мимо ямы с пустыми ящиками из-под снарядов, и Присяжнюк на ходу нагнулся, поглядел на маркировку и после, уже на нашей стороне, сказал, что ящики лёгкого калибра и что их там на две батареи.

Провода Присяжнюк начал читать сразу, как только мы вышли из хода в тыловую полосу.

Он делал это не глазами, а рукой: находил линию, вёл по ней ладонью до столбика или до кола, считал, сколько проводов идёт вместе, и шёл дальше. Один провод — это к наблюдателю или к посту. Два — к роте. Четыре и больше, да ещё связанные в жгут и подвешенные аккуратно, а не брошенные по кустам, — это туда, где живут постоянно и где боятся обрыва.

Он вывел нас по трём проводам к землянке, где не было ничего, кроме спящих: там жил старший команды связи, и три провода означали не штаб, а мастерскую. Мы долго лежали неподалёку, покуда Присяжнюк не сообразил, что провода эти не приходят, а уходят и вести надо не по числу, а по тому, в какую сторону натянуто.

Он объяснил мне это шёпотом, с досадой на себя. Это было единственное место за всю ночь, где пришлось решать: возвращаться или искать дальше. Я решил искать. Времени оставалось мало.

На исходе отведённого времени он нашёл толстый жгут.

Жгут шёл от второй линии назад, вдоль обратного ската, и уходил в дубовый молодняк, и в молодняке стояли три землянки, и над средней торчала печная труба, и труба эта не дымила, потому что дымить в мае ночью незачем, но была тёплая.

Присяжнюк потрогал её и показал две ладони.

Тёплая печь в мае значит, что в землянке сушат бумагу.

Сушат её, когда бумаги много и она нужна ежедневно, — там, где ведут журнал переговоров и держат всё принятое за сутки.

Лежали и считали, кто входит и выходит.

Вышел один. С ведром. К ручью.

Вернулся. Не заперся.

Дверей там не было. Полог.

Тарабрин и двое пошли к средней. Двое к крайним. Шадрин остался на тропе.

Я шёл третьим.

Взяли мы не того, кого искали.

Офицера там не было. Офицер был у соседей, и его ждали к утру.

Был телефонист. Один.

Телефонист сидел спиной ко входу, в наушниках, и не слышал нас за собой.

Тарабрин взял его сзади. Рта не зажимал: зажатый рот мычит.

Взял за горло и держал, пока тот не обмяк.

Не насмерть. По счёту.

Дальше пошла бумага.

Лампу не гасили. Если свет в щелях пропадёт, снаружи заметят.

Присяжнюк сел на его место. Надел наушники.

Послушал. Снял.

Показал пальцем вверх: работает.

Значит, спрашивать могут в любую минуту.

Он взял карандаш, лежавший у аппарата, и написал в журнале строку. По-немецки. Кривовато.

Потом объяснил на нашей стороне: написал то же, что стояло строкой выше. «Без перемен».

На столе лежал журнал переговоров. Толстый, в клеёнке.

Присяжнюк снял его первым.

Под журналом лежала папка с приказом и схемой.

Схему я узнал сразу.

Не по чертежу. По излому.

У моей перекидной был незапланированный излом влево: там Ковтун поставил раму криво, и её не стали переставлять.

Излом стоял на их схеме.

На ней были мои сапы.

Обе. Ложная и настоящая.

Настоящая — с изломами, с плацдармом, с обеими выброшенными вперёд ячейками.

Я взял это в руки и стоял с этим дольше, чем следовало.

Тарабрин тронул меня за локоть.

Мы вязали телефониста и уходили, и на этом кончилось наше везение.

В молодняке был второй.

Он спал в третьей землянке. Один из наших туда заглядывал и никого не увидел: тот спал за печкой.

Он вышел на воздух. По нужде.

И он нас увидел.

И он не закричал.

Он побежал.

Кричать было далеко, а до второй линии — близко.

Шадрин нагнал его в кустарнике и снял ножом, в спину под лопатку. Это было единственное, что мы в ту ночь сделали шумно: упавший человек в кустарнике слышен.

Шум продержался недолго.

Этого хватило.

Со второй линии окликнули.

Никто не ответил.

Окликнули второй раз.

Пустили ракету.

Обратно мы пошли не низиной.

Низина была прямая и наезженная, и по ней в эту минуту уже шли.

Обратно пошли левее, через ту самую старую сеть, которой воспользовались восьмого.

Сапёры валили колья на ходу. Подвязывать обратно было некогда.

Восемь человек прошли сеть сразу. Шадрин и Присяжнюк шли сзади.

Двое остались в проволоке.

Гренадер Малявин и сапёр Кочергин.

Кочергин валил кол и не успел выйти из-под сети, когда ударили с фланга. Его убило сразу.

Малявин остановился над ним. Стал поднимать.

Ему сказали идти. Он не пошёл.

Его убило второй очередью, той же машиной, там же.

Малявин — тот самый, что в правом колене кинул последнюю гранату почти себе под ноги.

Он крикнул. Один раз. Коротко.

Больше никто ничего не крикнул.

Пленного тащили втроём. Он был тяжёлый и уже пришёл в себя.

Он не вырывался. Он шёл.

Один раз упал и встал сам.

Потом сказал что-то. Никто не понял.

Позже, на переводе, он объяснил: просил не бросать его в проволоке.

Его и не бросили.

Бумагу нёс Присяжнюк, задний, и шёл позади всех, как было объявлено у проволоки.

Он дошёл.

Свою проволоку прошли в половине пятого. За четверть часа до света.

Михеев стоял у прохода с клеёнчатой книжкой.

Он отметил десятерых и пленного.

Против двух фамилий он ничего не поставил и книжку закрыл не сразу.

— Отмечать? — спросил он.

— Отмечать. Оба в проволоке, оба видены.

Он записал и это.

Переводили с утра.

Переводчик из штаба корпуса, я и пленный.

Пленный оказался понятливее переводчика в телефонных сокращениях. Он их писал сам, три месяца.

Он отвечал охотно и без торга.

Спросил только об одном: скажут ли о нём, что взяли спящим.

Я сказал, что напишу, как было. Он был не спящий.

К полудню всё было ясно.

Приказ был короткий и без единого лишнего слова.

Германцы называли это частным наступлением с ограниченной целью.

Цель стояла одна: срыть русские передовые работы на участке и отбросить нас на прежнюю линию.

Не прорыв. Не развитие. Срыть и отбросить.

Из этого следовало, что держаться они не собираются. Возьмут, разрушат, уйдут.

А значит, считать надо не на сутки, а на часы.

Все три пункта приказа сошлись с тем, что мы видели с одиннадцатого. В этом и было самое неприятное: бумага ничего не открыла. Она подтвердила.

Наблюдение давало то же самое, и давало неделю. Мы просто не сложили.

Первое: артиллерийская подготовка — не более двадцати минут.

Двадцать минут — это не бедность. Это расчёт: длинная подготовка на одном участке кричит всему фронту, где ты собираешься бить, а им этого было не нужно. Им нужно было срыть работу, а не открыть намерение.

В скобках стояло и второе: две лёгкие батареи.

Столько же насчитал ночью по ящикам Присяжнюк.

Он их видел ночью, в яме, мимоходом, и сказал об этом на нашей стороне, потому что его никто не спрашивал.

Это пошло в отдельную строку, а напротив поставили его фамилию.

Второе: главный удар — по стыку двух сап.

Не по голове. Не по плацдарму. По стыку — там, где перекидная выходит к соединению.

Место это они давно нашли и не переставали смотреть.

Третье стояло последним, и в приказе оно занимало две строки: одновременно с ударом по стыку — обход по нашему хозяйственному ходу.

Хозяйственный ход шёл низом, от кухонь к траншее. Им ходили с бачками. Его не считали позицией и потому не считали никак: он был короче всех, ниже всех и не имел ни одного пулемёта.

Они знали и это.

Я разложил перед собой схему из папки и свою, поданную в штаб корпуса.

Их схема была подробнее.

У меня на листе стояло два колена и плацдарм. У них — два колена, плацдарм, обе ячейки, стык, хозяйственный ход и отметка против него: «слабо».

Про время в приказе стояло: «по готовности, не позже 18-го».

Восемнадцатое — это послезавтра.

Двое суток — это одна ночь работы и одна ночь на переделку сделанного.

У меня не было второй линии за плацдармом, нужных сапёров и проверенного второго часа.

Из двенадцати вернулись десять. И была бумага.

Я велел позвать Турова, Зотова, Корнева и Михеева и не звать больше никого: четверым можно сказать всё, а пятому уже надо объяснять, зачем.

Пришли они к полудню, и я положил перед ними схему из папки, а не свою.

Говорили недолго и решили четыре неприятные вещи.

Первую сапу оставить как есть и не защищать вовсе. Пусть входят.

Обе машины снять с нынешних позиций и поставить на вторые, которых у нас нет и которые надо отрыть в одну ночь.

Провод к наблюдателю проложить второй, низом, по канавке подносчиков, и первый оставить на виду, чтобы его перебили.

И поперечный огонь по хозяйственному ходу пристрелять засветло, семнадцатого, — то есть выдать себя за сутки до дела, потому что пристрелянный огонь стои́т дороже сохранённой тайны, когда тайны всё равно уже нет.

Корнев на четвёртом пункте сказал, что на две пулемётные позиции и на канавку под провод ему нужно шестьдесят человек на ночь.

Столько у меня и набралось, если снять всех, кто не в наряде, и считать двоих с забинтованными руками.

Пока их искали, я сидел один и смотрел на два листа.

Всю зиму я жил тем, что знал противника лучше, чем он меня: его расписание, закон и привычки.

Теперь на моём столе лежала бумага, в которой я был расписан точнее, чем в собственном донесении.

И самое простое в ней было то, чего в ней не стояло.

В их приказе нигде не значилось, что перед ними особая команда, что у неё утверждённое расписание и что её начальник разослал его по корпусам.

Против моего участка стояло: «выдающиеся вперёд работы противника».

Работы. Не люди.

Первую сапу мы разоряли своими руками весь день семнадцатого, и работа эта была самой неприятной из всех, какие я задавал людям.

Ход был хорош. Он был отрыт в полный профиль, одет горбылём, с нишами и со ступенью, и в нём стояли две готовые пулемётные площадки, обложенные мешками и пристрелянные; в него было вложено пять ночей, двое убитых землекопов и семеро раненых, и всё это лежало теперь под ногами у людей, которые вынимали из него доски.

Вынимали всё, что можно унести: горбыль из козырьков, доски из-под ног, мешки с площадок, скобы, катушки, даже щит от перекидной сапы. Оставили землю, стенки и пустоту.

Приманка не работает, если в ней есть чем ответить.

Люди делали это молча и делали плохо — не оттого, что не умели, а оттого, что всякий раз, вынимая доску, они смотрели, куда её кладут, и клали аккуратно, стопкой, как кладут то, что собираются поставить обратно. Я не стал этого запрещать. Пусть кладут аккуратно.

Один только Ковтун работал с обычной своей скоростью и в середине дня объяснил соседям — не мне, а соседям, — почему это правильно: в забое, сказал он, отработанную лаву тоже разбирают своими руками и вынимают из неё всё до последней стойки, потому что стойка, оставленная в отработанной лаве, — это стойка, которой не будет в новой.

К вечеру первая сапа сделалась тем, чем должна была сделаться, — самым заметным и самым бесполезным сооружением на всём участке.

Вторые позиции для машин Корнев отрыл за ночь, сняв всех свободных, даже раненых. Позиции он посадил не сзади и не сбоку, а вдоль хозяйственного хода, в двадцати саженях от него, за обратным скатом. Оттуда не было видно ничего, кроме самого хода, и больше видеть не требовалось.

Зотов свои машины на новое место переводить не хотел и сказал об этом прямо.

— С прежнего у меня вся низина, ваше благородие. А с нового — одна канава.

— Одна канава, по которой они пойдут.

— А если не пойдут?

— Тогда мы с вами дураки, и я один за это отвечу.

Он переложил соломинку и пошёл переводить.

Второй провод положили низом, врезав в дно канавки, с двумя запасными концами, выведенными в разных местах. Первый, старый, оставили висеть на кольях, на виду; Присяжнюк прошёл вдоль него и подправил, чтобы был ещё заметнее.

Он его чинил для того, чтобы его перебили.

Хозяйственный ход я в тот же день закрыл для хозяйства.

Кухни отвели за гребень, и горячее с семнадцатого числа возили кружным путём, вдвое дальше и вдвое дольше, и подавали его холодным, и это была первая моя команда за полтора месяца, в которой люди ели холодное.

Двуколку с бачками поставили в лощине, там же, где прежде стояли подводы для раненых. Ставил её не я и не Михеев.

Еремееву передали через Михеева, что ходом теперь не ходить и что всякий, кто туда пойдёт, попадёт под свой же огонь.

Ответа не последовало. Ходом не ходил никто.

Я знал, что этот ход Еремеев рыл сам: никому, кроме носильщиков с бачками, он не был нужен.

Поперечный огонь по хозяйственному ходу пристреливали днём, при свете, на глазах у всей германской позиции.

Свиридов подошёл к этому делу с той обстоятельностью, с какой он подходил ко всему, и первое, что он спросил, было не про цель, а про то, понимаю ли я, что после этого от нас перестанут ждать чего бы то ни было, кроме того, что мы показали.

Я сказал, что понимаю.

— Тогда не бейте в самый ход, — сказал он. — В канаву и я попаду. Бейте по трём точкам вдоль неё, с промежутками, и запишите их номерами, а после переносите между ними без пристрелки. Они увидят три точки и решат, что вы пристреляли три точки. Между ними у вас будет всё.

Он привёз меловую дощечку, повесил её наружу к дороге, как вешал всегда, и на дощечке в этот день стояло: «Пристрелка. С 14 до 17. Свои — под козырёк».

Батарея легла с нескольких выстрелов.

Три точки Дёгтев отметил на своём листе не по карте, а по предметам: первая — против одинокого куста на бровке, вторая — против того места, где ход делает колено и где на бруствере лежит расщеплённое бревно, третья — против водомоины. Он объяснил это тем, что карту ночью не видно, а бревно видно, и что человек, который будет называть номера в четыре утра, будет называть их по тому, что различает глазом.

Называть их должен был он сам.

Я предложил ему уйти за скат и говорить оттуда по проводу.

— Оттуда я вам поправку не дам, — сказал он и поглядел в переносицу. — Поправка глазом даётся. Я с бровки.

Германцы смотрели и не мешали. Их молчание говорило достаточно: они знали, что мы делаем, и им это не мешало.

Ночь на восемнадцатое была короткая и тихая.

В третьем часу я обошёл участок целиком, от левого фланга до плацдарма и обратно, и обходил не для проверки — проверять было уже нечего и некогда, — а потому, что человеку перед делом надо чем-то занять два часа, и лучше пусть это будут два часа ходьбы, чем два часа сидения.

Люди спали в ходах, вповалку, не раздеваясь. Спали не все и не крепко: перед делом, о котором известно заранее, спится хуже, чем перед делом внезапным, и я видел десятка полтора человек, которые лежали с открытыми глазами и не шевелились, чтобы не будить соседа.

Туров обошёл партии раньше меня и доложил обычное для такой ночи: люди на местах, вода и гранаты выданы, замены названы и повторены вслух. Потом постоял и прибавил не по форме:

— Они знают, что ход пустой. И что мы его нарочно.

— Все?

— Все, кроме новых. Новым сказали старшие. Я не запрещал.

Я не запрещал тоже. Человек, который лежит в засаде и не понимает, отчего слева от него пусто, через два часа начинает думать, что про него забыли.

Сорока не спал. Он сидел у своей подноски, разложив на коленях две новые лямки, и подшивал их суровой ниткой, и, увидев меня, сказал в темноту, ни к кому:

— На обратном не гуртуйся.

Он говорил это каждую ночь.

Дёгтев не спал тоже. Он сидел у поперечного огня, при трубе, с листом, на котором стояли три номера и расстояния между ними, и переписывал этот лист набело в третий раз, потому что первые два были у Свиридова и у наблюдателя на вышке.

— Зачем третий? — спросил я.

— А затем, — сказал он, глядя мне в переносицу, — что бумага у меня одна была под Нарочью, и я её за пазухой носил. Больше не буду.

Таблицу Дёгтева тоже переписали в трёх экземплярах: один был у меня, один у Турова, третий лежал в железном ящике Михеева. Ни один не был оригиналом; оригинал Дёгтев отдал мне как испорченный инструмент.

Михеев подвёл итог к утру в две строки.

На работу выйдет сто семьдесят один.

Четыре новых пункта прошли ногами все.

Пять старых знали все.

Больше у меня не было ничего.

Началось, когда уже рассвело.

Первый залёт лёг по первой сапе.

Второй туда же. Третий туда же.

Они били по ней всерьёз.

Две батареи, лёгкие. Беглым.

Первую сапу перепахивали четыре минуты.

В ней не осталось ни души.

Ни одного мешка. Ни одной доски.

Земля и пустота.

Земля поднималась и садилась обратно.

Один раз выбросило доску, которую не нашли.

Она перевернулась в воздухе и упала плашмя.

На четвёртой минуте перебило видимый провод.

В двух местах сразу.

По нему били отдельно. Не случайно.

Присяжнюк лежал поодаль и слушал в трубку второго.

Второй работал.

Он показал большой палец. Потом лёг лицом вниз.

Кто-то у него за спиной сказал: «Ну вот».

Больше никто ничего не сказал.

Затем они перенесли огонь на стык.

На тот самый, который давно высматривали.

Стык перепахали за шесть минут.

Там тоже не было никого.

Там стояли две пулемётные площадки. Пустые с вечера.

Мешки с площадок сняли и отнесли левее.

На них теперь лежал Зотов.

С одиннадцатой минуты пошёл хозяйственный ход.

По нему они били иначе: реже и точнее, короткими, с переносом вдоль.

Они не разрушали его. Они его расчищали.

Я лежал на новом месте, за обратным скатом, и смотрел, как отведённые им двадцать минут идут одна за другой. Всё это время у меня было одно дело: не отдать приказ раньше.

Через двадцать минут огонь оборвался.

Ровно.

Ни одной лишней.

Стало тихо, и в этой тишине было слышно, как в первой сапе осыпается земля.

Они вошли на третьей минуте после переноса.

Передовые партии — с гранатами в мешках через плечо, с ножницами, парами. Шли не цепью, а перебежками, от воронки к воронке, и шли хорошо.

Они прошли нашу проволоку там, где мы оставили проход.

Проход они резали три минуты. Мы им не мешали.

С нашей стороны за эти три минуты не выстрелил никто.

Это было тяжелее всего. Тяжелее двадцати минут огня.

Люди лежали и смотрели, как чужие режут их проволоку и никто не стреляет.

Двое не выдержали. Их придержали соседи.

Они вошли в первую сапу и нашли в ней пустоту.

Дальше начиналось то, чего я не мог предугадать, и я лежал и ждал, как они это прочтут.

Прочли они это как отход.

И это была первая ошибка, которую сделали не мы.

Иначе прочесть было трудно: разобранный ход выглядел оставленной позицией.

Так она и должна была выглядеть.

По их приказу наши передовые работы следовало срыть и отбросить нас на прежнюю линию. Первое они сочли исполненным; оставалось второе.

Второе они и начали.

Резерв пошёл вперёд по хозяйственному ходу.

Тем самым, против которого у них стояло «слабо».

До этого утра он и вправду был слабым — низким, коротким, без пулемёта.

По нему пошли две роты.

Не колонной — они не дураки. Взводными группами, с интервалами, вдоль хода, частью в нём, частью по бровке.

Первая группа прошла сто восемьдесят шагов и вышла на середину.

Вторая шла за ней в сорока шагах. Третья входила.

Больше входить было некуда: ход держит взводную группу и три интервала.

Ждать дальше значило пропустить первую и получить её у себя за спиной.

Пустить раньше — накрыть только одну группу.

Я подал знак Дёгтеву.

Дёгтев назвал номер.

Не первый. Второй.

Свиридов дал по второму номеру, и лёг он на середину хода, и лёг с первого залпа, потому что был пристрелян накануне при свете и на глазах у всех.

Дальше пошло между номерами, без пристрелки, по счёту Дёгтева.

Он лежал при трубе, у бровки, и говорил в трубку одно и то же: «два», «между два и три», «три», «между один и два», — и всякий раз огонь ложился туда, куда он сказал, потому что три точки были записаны, а между ними считалось.

Германцы в ходу оказались в трубе.

Из трубы этой был один выход — назад. Назад означало под тот же огонь, только пройденный вторично.

Они не побежали. Это надо сказать.

Они легли и стали отвечать, и отвечали грамотно: гранатами вперёд, по флангам, и одна группа пошла вбок, искать, откуда бьют.

Она искала не там. Она искала спереди.

Зотов открыл с новых позиций на четвёртой минуте, когда они полезли из хода на бровку.

Он бил вдоль. Не по фронту — вдоль, с двадцати саженей, с обратного ската, куда никто не смотрел, потому что оттуда до вчерашнего дня не было видно ничего.

С прежней позиции у него была вся низина.

С новой у него была одна канава.

Канава была полна.

Через двадцать минут они начали выходить обратно, и вот тут в дело пошли передовые партии, которые к тому времени уже прошли пустую сапу насквозь и уперлись в наш второй ход.

Это были лучшие из всего, что он послал.

Ближний бой в ходах состоит из поворотов.

За поворотом остаётся несколько шагов, и на них решает не храбрость, а то, что у тебя в руке.

Гранату бросают из-за угла, не глядя, считая до двух.

На третий счёт бросаешь уже в себя.

Не сосчитаешь — её кинут обратно.

Первое колено они отдали быстро и дорого.

Там стояли двое наших с гранатами и Ковтун со своими мешками. Мешки оказались важнее гранат.

За третьим поворотом германцы уперлись в перегородку по колено и на секунду встали. Лезть через или обходить верхом.

Обходить верхом означало выйти под Лыкова.

Они полезли через.

Через такую перегородку человек лезет, глядя под ноги. В эту секунду он не смотрит вперёд. И не может кинуть.

Их положили троих на этой перегородке и четвёртого за нею.

Во втором колене было шире, и германцы успели подтянуть своих. Когда гранат не хватало, брались за лопаты.

В тесном ходу лопата лучше штыка: ею бьют сверху и наотмашь, без размаха.

Этому не учат; это умеют сами.

Ящики с гранатами разделили надвое, и подноска шла двумя цепями с разных направлений. Вторая цепь шла по канавке, отрытой поодаль.

Всё, что было оплачено прошлым боем, теперь работало.

Подноска дошла на четвёртой минуте.

И на девятой.

И на четырнадцатой.

Ни один ящик не опоздал.

В прошлом бою я издали слушал молчание правого колена.

Теперь стоял рядом и слышал, как там кидают без перерыва.

Разница между этими звуками была оплачена людьми. Другого способа купить её у меня не было.

Туров вёл правое колено, потерял на втором повороте старшего отделения, и замена приняла без приказа. Он узнал об этом, только когда дошёл.

Тарабрин держал левое и не отдал ни одного поворота.

Ковтун с землекопами ставил позади нас, по мере продвижения, низкие перегородки из мешков. Это была его выдумка, и в наших листах её не было: через такую преграду неудобно кидать и бежать назад, а нам назад было не нужно.

Германцы держались дольше, чем я рассчитывал. И держались не отчаянием, а порядком.

Дважды они выносили из хода своих раненых под прикрытием гранат.

Это была не жалость. Раненый в узком ходу мешает своим сильнее, чем убитый.

Я это знал и сам. Записал в апреле третьим пунктом. И вычеркнул, не решившись выговорить вслух.

Они выговорили.

К утру всё было кончено.

Германцы вводили в дело всё, что у них было под рукой, и вводили не отчаянно, а расчётливо: дважды они пытались отойти организованно, оба раза прикрываясь пулемётом, вынесенным на бровку, и оба раза пулемёт снимал Лыков со второй машины — не потому, что был лучше их номеров, а потому, что стоял там, куда они не смотрели.

Дёгтева ранило незадолго до конца, при трубе на бровке, когда он назвал «между два и три» и ждал разрыва, чтобы поправить.

Германская граната разорвалась ниже, у самой бровки.

Осколки взяли лицо.

Правый глаз вытек сразу. Скулу раздробило. Левым он видел.

Он не выпустил трубку и договорил в неё то, что начал, и назвал поправку, и поправка была верной, и только после этого сел на дно и стал ощупывать лицо.

Ощупывал он его левой рукой, медленно, как ощупывают чужую вещь, и первое, что сказал, было не про боль и не про глаз.

— Куст сбило, — сказал он. — Первый номер теперь не по кусту. Скажите Свиридову: первый номер — по расщеплённому бревну, а бревно теперь второе.

Ему сказали молчать.

Он замолчал.

Вынесли его на волокуше по той самой канавке подносчиков, отрытой заранее.

Носилки в эту канавку не входили. Волокуша вошла.

Счёт мне принесли днём.

Убито сорок два человека. Ранено девятнадцать. Из ста семидесяти одного, вышедшего утром, выбыл шестьдесят один.

Большинство убитых легли в ближнем бою, за поворотами, на первых шагах после угла. Остальные — под артиллерией в тылу и на бровке хозяйственного хода, когда поднялись встречать германцев, хотя им это было запрещено.

Я велел записать это разбиение отдельно и против каждой цифры поставить место.

Больше трети раненых были задеты своими же гранатами, брошенными обратно из-за угла. Этого счёта в двадцати листах не было; теперь он туда пойдёт.

Из ближнего круга не убит никто, и в этом не было ни справедливости, ни закономерности: их берегло то, что каждый стоял на месте собственного выбора. Сорока был при подноске, Зотов и Лыков — у машин, Михеев — в тылу. Шадрин стоял на гребне при трубе и трижды предупредил о новых группах раньше наблюдателя.

Тяжело ранен один: старший унтер-офицер Дёгтев Терентий Иваныч.

Гибли новые.

Загорулько убит на третьем повороте правого колена, гранатой.

Присяжнюк убит у второго провода, когда сращивал его после нового обрыва. Провод он срастил.

Тарабрин жив и не ранен.

Похоронная команда работала весь день и ещё половину следующего, и работала она вперемешку: своих и чужих носили одни и те же люди, потому что других не было и потому что лежали они вперемешку тоже.

Своих клали за лощиной, там же, где Белецкого, и на этот раз офицера среди них не было, и оттого не пришлось делать отдельной могилы, и я поймал себя на том, что подумал об этом с облегчением, и на этой мысли остановился.

Германских тел на нашем участке и перед ним осталось почти двести. Сколько они унесли, я не знаю: по хозяйственному ходу уносили под огнём и не всех.

Это были тяжёлые для них потери, и это не был разгром, и я не стану писать, что мы их разбили. Мы отбили частное наступление с ограниченной целью, которое они вели двумя ротами при двух лёгких батареях, и отбили его потому, что двое суток знали всё.

Донесение я подал в тот же день по форме двадцати листов: слева число, справа — кем и чем оно взято.

Против двадцати минут артиллерийской подготовки стояли показания пленного и журнал переговоров; против двух рот в хозяйственном ходу — захваченный приказ; против ста девяноста четырёх тел — счёт похоронной команды.

Арсеньев ответил в тот же вечер и ответил тремя строками.

Первая: удар отбит, участок цел, донесение принято.

Вторая: представления на отличившихся подать отдельным листом.

Третья, приписанная от руки и без всякой связи с первыми двумя: «Пополнения до дела не будет. Ни у кого».

Восемнадцатого вечером я сидел с двумя листами.

На первом стоял счёт.

На втором — остаток команды: сто двадцать два человека при двухстах пятидесяти по расписанию, офицеров двое.

Идти с этим — в какой бы день ни назначили.

Из четырёх партий оставалось две с половиной. Пулемётная часть уцелела почти вся, сапёров осталось семь, подноска тоже вышла из дела почти целой. Только здесь прежние поправки показали себя числом, а не словом.

Пополнения не будет ни у кого. Перед общим делом резервы стоят там, где их поставили, и ради одной отбившейся команды их не тронут.

До дела оставалось четверо суток.

Восстанавливать было некогда.

А идти всё равно придётся — тем же порядком и теми, кто остался. Из четырёх новых пунктов, купленных Белецким, три сработали безупречно.

Четвёртый — тот, где сказано множить время учебных замеров на два, — проверить было не на чем.

Он и не понадобился: нынче шли не мы.

Свиридов прислал вечером записку в одну строку — ту самую меловую манеру, только на бумаге: «Расход двести шестьдесят четыре. За три точки и промежутки. Считаю дёшево».

Он приписал ниже: «В феврале мне на такое не дали бы и сорока».

Это был весь его счёт по старой занозе, и другого он не предъявил ни разу.

К Дёгтеву я зашёл вечером.

Он лежал с забинтованной головой, и повязка закрывала правую сторону лица целиком, и левым глазом он смотрел в потолок, а когда я подошёл — перевёл его на меня и остановил там, где привык: чуть выше, в переносицу.

Говорил он с трудом: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков, и он это знал и оттого говорил медленно и коротко.

— Три экземпляра, ваше благородие. Один у вас, один у Турова, третий в ящике.

Я сказал, что помню.

— Ну, — сказал он, — стало быть, всё на месте.

Михеев читал список вслух.

Сорок две фамилии можно прочесть за несколько минут. Он читал сорок: читал не фамилии.

— Пилипенко Остап, землекоп, из-под Полтавы. Убит на выносе земли, шагах в двадцати от своей траншеи, с мешком.

— Осьмухин Иван, плотник, вологодский. Поставил девятнадцать рам. Убит на следующую ночь, почти там же.

— Присяжнюк Гавриил, телефонист, подольский. Убит у второго провода. Провод срастил.

— Загорулько Микита, землекоп. Убит гранатой на третьем повороте.

И так далее, и так все сорок два, и на всякой фамилии стояло, кто он был до войны, что он умел и где его убило.

Это была его собственная форма, и я узнал её сразу — она была моя: число в первой колонке, затем кем и чем взято. Он переложил её на людей.

Я слушал стоя, не садился и никого не отпускал. На это ушло время, которого у меня не было.

Слушали старшие партий и отделений, кто уцелел, и те из новых, кого вчера некуда было девать. Один молодой начал переступать с ноги на ногу; сосед тронул его за локоть, и он перестал.

Под конец Сорока вышел из строя, не спрашивая, стал рядом с Михеевым, и дальше они читали по очереди. Сорока спотыкался на отчествах, и оттого его строки слушались тяжелее.

Потом я понял зачем: у Михеева начал садиться голос.

Похоронная команда кончила к полудню девятнадцатого. Своих схоронили за лощиной, рядом с Белецким, в двух общих могилах.

Германцев схоронили отдельно, ниже по скату, и хоронили их те же люди: других не было.

Ветлугин вёл счёт обеим сторонам на одном листе, разделённом чертой, и под конец перестал различать половины. Назвал германское тело нашим номером, поправился, вычеркнул, снова поправился — и сел на бруствер, не в силах продолжать.

Его не трогали. Потом он встал и дописал.

В итоге вышло: наших сорок два, германцев сто девяносто четыре. Лист он подал неразрезанным, с чертой посередине; я велел переписать наших отдельно, а прежний сжечь.

Он спросил зачем.

Я сказал, что в донесение пойдут два числа, а в память людям — одно, и незачем им видеть, как эти два числа лежат на одной бумаге.

Наградные представления я писал ночью.

Писал я их по той же форме.

Против всякой фамилии стояло не «за храбрость и мужество», а что человек сделал, когда и при ком.

Против Присяжнюка: «Восстанавливал перебитый провод под огнём; провод срастил; убит на этой работе. Свидетель — унтер-офицер Тарабрин».

Против Дёгтева: «Корректировал огонь с бровки; после ранения договорил верную поправку». И два свидетеля.

Против Зотова, Лыкова, Ковтуна, Тарабрина и Сороки — каждому своё дело.

Форма эта была неудобная и длинная, и всякий, кто читал наградные листы, знает, что пишут их иначе и что от лишних подробностей у них в управлении делается изжога.

Я всё-таки написал так.

За полтора года я узнал цену словам в наградных листах. «За отличие в бою» — слова, за которые не спросишь; а «корректировал с бровки, отказавшись уйти за скат» можно проверить. Такое либо пройдёт целиком, либо не пройдёт вовсе.

Фамилий вышло двадцать девять, и я знал: пройдут не все, а до людей награда дойдёт не раньше осени.

Я перебрал в уме тех, кого не вписал, и на четверых остановился отдельно.

Двое из них сделали ровно то, что делали всегда, и делали это в самом дурном месте, и уцелели; за это не представляют, потому что представление требует особого случая, а у них случай был обыкновенный, только в аду.

Третий, молодой, бросил гранату из-за поворота, не сосчитав; её кинули обратно и ранило двоих своих. После он удержал тот же поворот. Я его не вписал и не наказал.

Четвёртый — Ерошка.

Я держал перо над его фамилией дольше, чем над всеми прочими, и не вписал.

Вписать его значило бы говорить с ним через бумагу. Он этого не просил.

Ответ на донесение о потерях подтвердил: пополнения до общего дела не будет.

Сто двадцать два человека на двести пятьдесят штатных.

Из них офицеров двое.

Четыре партии я сводил в две девятнадцатого с утра, и это была работа хуже похоронной.

Сапёров оставалось семь, в наблюдении и связи — восемь, в хозяйственной — шестнадцать.

На две партии оставался семьдесят один человек — по тридцать пять на каждую.

Всякая перестановка стоила уменья.

Свести две партии в одну легко на бумаге. На земле двое старших и двое запасных исчезают, а люди, знавшие свои места наизусть, встают на чужие.

Зотов пришёл ко мне на втором часу и сказал, что у него в пулемётной части двадцать человек на четыре машины и что по расписанию их двадцать четыре, а работать он может и двадцатью, но тогда у него не остаётся ни одного запасного номера ни на одной машине.

— Дайте четверых из партий.

— Из партий не дам.

— Тогда, ваше благородие, у меня первая же убыль остановит машину.

— Знаю.

Он посмотрел на меня, переложил соломинку и ушёл, а позже прислал Лыкова сказать, что нашёл выход: посадил вторыми номерами двоих из хозяйственной команды, подвозивших воду для кожухов и успевших насмотреться.

Выход был плохой. Другого не было.

Я взял из подноски четверых — тех, кто ходил обе цепи и знал канавку. Подноска осталась без четверых, которые её и держали.

Сорока при этом стоял рядом и молчал, и это было хуже всякого возражения. Потом сказал:

— Двоих верните, ваше благородие. Мне без них цепь не развести.

— Одного.

— Одного мало.

— Одного, — сказал я. — И скажите мне, кого из двоих оставить, чтоб цепь всё-таки развелась.

Он подумал и назвал. Он назвал не лучшего, а того, кто дольше ходил.

Я поставил Тарабрина старшим первой партии: офицеров двое, партий две, и Туров нужен во второй.

Тарабрин был головным отделением. Головного отделения теперь не было ни у кого.

Ковтуна я не тронул: он один умел то, что умел.

Шадрина не тронул тоже: мне понадобится человек, который проведёт первую волну там, где нет ни одной приметы.

Михеев ходил за мной с книжкой и записывал, а под конец сказал, не поднимая головы:

— Двуколку я в наряд не ставлю, ваше благородие. Она у меня третьи сутки не в наряде.

— Почему?

— Ось лопнула. Восемнадцатого.

— Где лопнула?

Он перевернул страницу и посмотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы прочесть.

— В низине, у поворота. Носилки в перебитом ходу застряли, четверо не прошли. Тогда её и погнали низом, а низом там колея дурная.

— Кто погнал?

— Хозяйственный, — сказал Михеев. — Он один и знал, где там низом можно.

Он подождал.

— Дёгтева и вывезли. И ещё двоих с ним.

Я не спросил, кто такой хозяйственный.

Михеев тоже не назвал.

— На этапе, — прибавил он, — раненых положили в хате, а в хате одна печка и одно место у печки. Место было занято.

— Кем?

— Тем, кто вёз. Он с ночи там сидел, ждал, покуда выгрузят. Ну и встал.

Он закрыл книжку.

— Про ось я в наряде поставлю «в починке». Через двое суток будет.

Я сказал: хорошо.

Больше об этом никто не говорил ни в тот день, ни после.

Вечером я прошёл мимо кухонь и увидел двуколку, стоящую на колодках, без правого колеса, и человека, который сидел возле неё на корточках и обтёсывал новую ось.

Он сидел спиной.

Я прошёл мимо, не сказав ни слова, и он не обернулся, и ни один из нас не сделал ни шагу навстречу, и я не знаю, слышал ли он мои шаги, и не узнаю уже никогда.

Ось была готова в срок, как Михеев и записал в наряде.

Приказ пришёл девятнадцатого утром.

Выдвижение на исходное положение.

Двадцатого и двадцать первого — занятие плацдармов. Скрытно. Ночами.

Дальше — по особому распоряжению.

Числа в приказе не стояло опять.

Я прочёл и передал Турову. Туров прочёл и передал Михееву.

Михеев записал час получения. И расписался.

Вместе с приказом пришёл наряд по корпусу.

Шестьдесят человек от трёх частей.

Из тех, кто сидел в тылу. Кого можно снять, не ослабляя того, что стои́т.

Пришли они к полудню. Пешком, без обоза.

Я вышел смотреть.

Люди как люди. Не хуже прочих.

Двое с Георгиями. Один унтер с тремя нашивками.

Ни один из шестидесяти не был у меня ни восьмого, ни восемнадцатого.

Пополнения нет. Наряд есть. Это разные бумаги и разные люди.

После полудня новых начали распределять, и распределял их не я.

Михеев распределял их не по ремёслам — времени не было, — а по одному признаку, который придумал за ночь: кто хоть раз носил тяжёлое под огнём.

Таких он отдал в подноску всех до одного.

Прочих разложили по партиям так, чтобы всякий новый стоял между двумя старыми и ни один — рядом с другим новым.

Это придумал Туров, взяв из моего же порядка: замена рядом с тем, кого заменяет, учится быстрее.

Полевой госпиталь развернули в местечке, в школьных зданиях и обывательских хатах, за неделю до общего дела. Это говорило о сроке яснее всякой бумаги: перед наступлением госпитали придвигают.

Я приехал не с пустыми руками — в лазарет с пустыми руками нельзя. Сорока собрал у людей табак и сахар; я вёз мешок на коленях и всю дорогу чувствовал себя дурно оттого, что везу так мало.

Дорога шла на запад мимо встречных обозов, новых батарей, пехотных колонн и парков со снарядами, поставленных прямо в поле под брезентом. Укрывать их от глаза было уже поздно и незачем.

Никто из встречных не знал числа, и всякий встречный вёл себя так, как ведут себя люди, которые знают, что оно близко.

Дёгтев лежал в первой школе, в классе с рядами коек. На чёрной доске кто-то написал расписание перевязок, и я, сам того не заметив, прочёл его как рабочий урок.

Повязка закрывала правую половину лица. Левым глазом он смотрел в потолок, а увидев меня, остановил взгляд чуть выше глаз, как привык.

Говорил он медленно: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков.

— Промер за восемнадцатое кто снимал?

— Ветлугин.

— По колену или по всей?

— По всей.

— Пусть перемерит по колену, — сказал он. — По всей там водомоина, а её меряют отдельно. Я ему говорил, он забыл.

Я сказал, что передам.

Он полежал молча, глядя вверх, и после сказал:

— Ветлугин мерит верно, а записывает не в те графы. Он в правую пишет, что мерил, а надо — чем. Это разное.

— Я ему скажу.

— Скажите, чтоб не мне. Мне уж не надо.

Он выговаривал слова с усилием и делал между ними промежутки, и в этих промежутках было слышно, как в конце класса кто-то ровно и негромко бредит, и как за окном идёт подвода.

Он выждал и сказал то, ради чего, надо полагать, и заговорил про промер:

— Меня отправят в тыл. Правым не вижу, и глубину по голой земле одним глазом теперь беру хуже, я нынче пробовал по палате.

Он произнёс это ровным счётным тоном.

— Табличка осталась. Промер за восемнадцатое пусть перемерят. Больше я вам ничего не должен.

Сестра милосердия, стоявшая в это время у соседней койки, обернулась на его голос — не на слова, а на голос, — и подошла, и сказала ему, чтобы он не говорил так много: от разговора у него будет тянуть шов.

Это была Вера Андреевна.

Она переменилась.

Не постарела, а стала суше и точнее в движениях; так двигаются руки человека, работающего смену за сменой не первый месяц.

Она узнала меня и не выказала этого ничем, кроме того, что чуть задержалась, поправляя ему подушку, и сказала не мне, а ему:

— Ваш начальник посидит пять минут, и вы будете молчать.

Потом она поздоровалась и спросила про руку, о которой я сам уже забыл.

Я просидел отведённое время и молчал, и он молчал тоже. За полтора года мы столько часов провели рядом над промерами и таблицами, что говорили только о деле; когда дела не стало, молчание оказалось не пустым, а спокойным.

Уходя, я сказал только важное: промер перемерят, таблица сохранена, а в новой части будет написано, кем он был.

Он повёл левым глазом, что означало у него согласие.

Мы вышли в коридор, где стояли носилки и пахло карболкой и мокрым деревом, и говорили о деле.

Она сказала, что мест уже меньше, чем лежащих, а перед общим делом положено иметь запас; запаса нет ни у кого.

Я сказал, что у меня то же самое.

Она знала: раненых с нашего участка привезли днём, и по ним она поняла про бой раньше, чем заговорили вслух.

Потом она сказала одну вещь, которая осталась со мной надолго.

— Во второй школе лежит человек без ног, — сказала она. — Он научил соседей писать письма за тех, кто не может. Теперь у них очередь, и никто уже не помнит, с кого это пошло.

Я спросил фамилию.

Она назвала. Фамилия была не Гужева.

— Он говорит, его этому научил кто-то в Двинске, — сказала она. — А тот, в Двинске, тоже от кого-то.

Она объясняла, почему во второй школе не хватает бумаги, и не поняла, отчего я переспросил.

Я не стал объяснять, откуда это пошло: не знал и сам. Может быть, из Двинска, а может быть, безногий фельдфебель в тыловом госпитале придумал то же самостоятельно.

На прощание она назвала фамилию из тех, что я диктовал в декабре. До сих пор не спрашивала: боялась спросить не вовремя.

Я сказал, как это было.

Она выслушала и не сказала на это ничего, и не сделала ни одного из тех движений, какими обыкновенно отвечают на такие вещи, а только переложила из руки в руку стопку сложенных полотенец, которую всё это время держала, и переложила её так, будто вспомнила, что держит.

Потом её позвали, и она пошла в класс.

Письмо из Калуги я вскрыл уже в дороге, на возвратном пути, при свете, сидя боком в двуколке.

Мать писала обыкновенное: что все живы, что Лиза кончила, что отец кашляет по вечерам и не бережётся. И, как всегда, в середине, между погодой и Лизой, стояла одна фраза, которую она никогда не ставила ни первой, ни последней:

«Пишешь ты, Коля, ровнее прежнего, и оттого мне неспокойно».

Я перечёл это дважды и убрал.

Ответить я решил в тот же вечер, но написал уже на плацдарме, перед самым делом, четыре строки, из которых верной опять была только подпись.

Про почерк я ей не написал ничего.

Я и правда стал писать ровнее. Я пишу ровнее с апреля, с того дня, как у меня появилась печать и графа, в которую нечего вписать.

После их прихода в команде стало сто восемьдесят два человека по прежней таблице.

Я сел считать другое.

Считал я не людей. Считал уменье.

У уменья тоже есть счёт. Я вывел его в апреле и после того не проверял.

Когда Арсеньев впервые спросил, сколько людей прошли мой порядок в деле, мой ответ оказался худшим за всю весну.

Теперь ответ был: все сто двадцать два.

Все прошли порядок в деле — в ходах, на подноске, у машин, на выносе земли. Впервые у меня была часть, в которой его прошли ногами все до одного.

И в эту часть только что влили шестьдесят человек, не проходивших его никогда.

Один из трёх.

Их дали, чтобы восстановить число.

Численность они восстановили.

А то, что я собирал с февраля, они разбавили на треть.

И разбавили в ту неделю, когда учить некогда: нынешней ночью занимать плацдармы, а после плацдармов учить негде и нечем.

До выхода — несколько часов. Четыре пункта на всех новых.

Ни на один не оставалось времени.

Учить их будут не занятия. Учить их будут те, между кем их поставили.

Это одно у меня работает без времени.

И это же — то, чем я в апреле хвастался бы, а нынче считаю последним средством.

Я сидел и смотрел на два числа, и оба были правдой, и оба были мои.

Сто восемьдесят два — это то, с чем я пойду.

Сто двадцать два — это то, чем я пойду.

Приказ на выдвижение читали в ходах, партиям порознь, при закрытых фонарях.

Читал Туров. Я стоял и слушал, как читают мою бумагу чужим голосом, и это было в третий раз за месяц.

Обматывали с вечера. Тарабрин прошёл по всем, тряс каждого за плечи и слушал. Котелки отобрали, пряжки и подковки обмотали тряпьём.

Один принёс с собой жестянку с махоркой и не сказал.

Жестянку отобрали при всех и при всех же высыпали махорку ему в шапку.

Это было единственное наказание за всю ночь, и стоило оно дороже всякого другого.

Воду разлили по флягам засветло. Хлеб роздали вперёд: подноска на плацдарм днём не пойдёт.

Хлеб был сухой, и его не резали, а пилили. Сорока сказал, что такой хлеб хорош: не крошится, а крошки на плацдарме — это птицы, а птицы над одним местом — это наблюдатель.

Я не знал, шутит он или нет, и переспросил.

Он не шутил.

Вышли затемно, по двум ходам. Первую партию вёл Туров, вторую — Тарабрин.

Новые шли между старыми, как расставил Туров.

Через повреждённый стык проходили по одному. В нём сидела единственная вода на всём сухом участке.

Дальше шёл плацдарм.

До германской проволоки — сто шагов. На таком расстоянии слышны смена часовых, грохот бачка, чужой кашель.

Один раз за ночь там сказали два слова. Слов было не разобрать; разобрать было интонацию: сказали не по службе, а между собой.

На плацдарме устраивались до рассвета. Слово «устраивались» тут не годится.

Там были только окоп в неполный профиль и ячейки. В это надо было уложить всю команду так, чтобы днём никто не пошевелился.

Свежую землю не выносили и не разбрасывали. Её укрывали.

Дёрн нарезали заранее и складывали в лощине штабелями, как кирпич. Корнев сказал: дёрн живёт трое суток, на четвёртые желтеет. Резать надо не раньше и не позже.

У ячеек землю присыпали дорожной пылью, принесённой в мешках. Пыль серая и не блестит, а свежий срез блестит.

Это придумал один из новых — рябой мужик лет сорока, до войны бивший щебень на шоссе.

Он сказал Тарабрину, Тарабрин мне, я Корневу.

Корнев велел собирать пыль в тот же час.

Так ещё до дела мы взяли у пополнения первое, что оно нам дало.

Ячейки распределяли по спискам. Старший показывал новому руками: тут голова, тут ноги, а туда не двигаться ни при каких обстоятельствах.

Ковтун дважды прошёл вдоль плацдарма. В двух местах велел подрезать бровку: она осыпалась под локтем, а осыпь днём даёт свежую полоску.

Подрезали и присыпали.

Пулемёты втащили последними, разобранными по частям. Собирали в ячейках, на ощупь.

Зотов не проронил ни звука. Лыков один раз выругался шёпотом: уронил замок себе на колено.

Провод протянули двойной. Первый — по дну хода. Второй — поверху, по земле, прижатый камнями.

К рассвету плацдарм был занят, укрыт и молчал.

С этой минуты всё, что мы могли делать, кончилось.

Впереди лежал весь световой день — неподвижно, в ста шагах от чужой проволоки.

Нельзя встать. Нельзя сесть. Нельзя приподняться на локте выше бровки.

Курить не позволяется вовсе: дым виден, а запах табака в сухом воздухе уходит дальше окопа.

Разговаривать можно только в ухо и не громче дыхания.

Отойти по нужде не выйдет. Об этом надо сказать заранее и без стеснения: человек, который не знает, что ему делать, начинает шевелиться, а тот, кто знает, лежит.

Раненого вынести тоже нельзя. Это я сказал ещё ночью, чтобы никто не узнал об этом при свете.

Раненых в тот день было двое.

Германец несколько раз лениво бил по площадям и один раз вслепую прошёлся возле плацдарма.

Первого задело в плечо, неглубоко. Он коротко охнул, и лежавший рядом старый солдат зажал ему рот ладонью, пока дыхание не стало ровнее.

Перевязали лёжа, не поднимая ни его, ни себя. До темноты у него затекло всё, что могло затечь, и, когда его подняли, он сказал, что стыдно.

Второго ближе к вечеру задело в бедро. Кровь на сухой земле темнеет, и её видно с бруствера.

Его накрыли шинелью и придавили шинель землёй.

За весь день он не издал ни звука.

Тяжелее всех приходилось тем, кто лежал у самой бровки. Оттуда германскую проволоку видно до последнего кола, и к вечеру человек знает её лучше, чем собственный двор, и уже не может думать ни о чём другом. Я несколько раз обходил крайние ячейки взглядом и видел одно и то же: люди положили подбородки на кисти и смотрели вперёд не мигая, будто перед ними была вода.

Двое из новых начали переговариваться не громче дыхания. Старший, лежавший через одного, дотянулся до ближнего, взял его за щиколотку, подержал и отпустил. После этого до вечера не было слышно ничего.

Дальше шло время, а времени в такой день не бывает.

Оно устроено иначе, чем в бою и в тылу: в бою его нет вовсе, в тылу оно идёт ровно, а на плацдарме стоит и при этом расходуется. Человек начинает считать травинки, мух, шаги за проволокой — лишь бы не начать шевелиться.

Я лежал у левой ячейки, между Шадриным и телефонистом, и впервые за войну не имел ни одного дела на целый день.

Все дела я раздал накануне: проходы, условия, замены, порядок выноса раненых после темноты. Мне осталось только лежать вместе со всеми, и я впервые понял, что этой работой они владеют лучше меня.

Всякий из них лежал так десятки раз. Я всякий раз был чем-нибудь занят.

Ковтун лежал у стыка и слушал землю. Однажды подвинулся ко мне и сказал в ухо, что справа под нами кто-то ходит. Мы послушали вдвоём: ходили не под нами, а по их ходу, по одному и в одно время.

Он записал это ногтем на ладони: писать было нечем и негде.

Сорока лежал во второй ячейке и, думаю, спал большую часть дня. Это было самое разумное, что можно было делать.

Зотов не спал. Он лежал у своей машины, накрытой мешковиной и присыпанной, и при каждом разрыве чуть поворачивал голову — не на звук, а на вспышку, — после чего снова замирал.

К вечеру солнце стало бить в глаза тем, кто лежал лицом к германцу. От него человек щурится и отворачивается, а отворачиваться нельзя.

Когда стемнело, весь плацдарм начал шевелиться, и по нему пошёл тихий звук, какого я прежде не слышал: люди осторожно разгибали руки и ноги.

Это было похоже на то, как шевелится сухая солома.

Раненых вынесли первыми. Того, с бедром, выпрастывали из-под присыпанной землёй шинели. Всё это время он был в сознании и, когда его подняли, спросил не про рану, а не сдвинулся ли он и не наследил ли.

Ему сказали, что нет.

Он спросил о единственном, что от него в этот день требовалось. Другого в нём к вечеру не осталось.

Они пришли после полуночи.

Мы их ждали.

Ждали не по догадке. Ждали по счёту.

Днём их наблюдатель раз за разом смотрел левее плацдарма, туда, где мы не тронули дёрна.

Смотреть в одно место и не понимать — значит прийти смотреть ногами.

Партия была маленькая. Девять человек, разведка, с ножницами.

Шли левее, низиной.

Приказ я отдал с вечера. Так, как отдают то, что не обсуждают.

Ни одного выстрела.

Взять целиком. Не выпустить ни одного.

Уйдёт хоть один — к утру они будут знать, что в ста шагах от них занят плацдарм.

Тогда перед атакой по нам положат всё, что у них есть.

Лежали и слушали, как они режут.

Резали неумело. Или, вернее, обыкновенно: так режут, когда не ждут за проволокой людей.

Ножницы у них щёлкали. У наших щёлкать не должны: обмотаны.

Мы долго лежали не шевелясь, зная, что рядом ходят чужие.

Пропустили их за первую линию колышков.

Тарабрин отрезал низину сзади. Ковтун пошёл в лоб. Шадрин лежал левее всех, на выходе в кустарник.

Восьмерых взяли сразу и без выстрела. У каждого был свой.

Наблюдатель насчитал восемь голов.

Их оказалось девять.

Девятый шёл последним и услышал раньше прочих.

Вышел не там, где ждал Тарабрин, — левее, в кустарник.

В кустарнике был Шадрин.

Шадрин снял его прикладом, снизу.

Позже объяснил:

— Нож в кустарнике в темноте даёт промах. А промах — это крик.

Мы долго слушали.

С германской стороны не окликнули. Часового сменили как обыкновенно, потом пустили одну ракету.

Никто ничего не понял.

Наших двое раненых, один тяжело: пробили руку штыком. Убитых не было.

У них четверо убитых. Пятерых взяли живыми.

Все пятеро говорили и не сказали ничего нового.

Но ради того, что они уже не скажут своим, всё и делалось.

Утром их отправили в тыл кружным путём, лощиной, чтобы не считали шагов.

На следующий день на плацдарме остались только наблюдатели и дежурные ячейки. Прочих отвели в ход и передовую траншею: второго неподвижного дня подряд не выдержит никто, а завтра людям надо встать и пойти.

Спали при свете, вповалку и крепко.

Расписание огня Свиридов привёз сам.

Прежде в таких листах стояли стволы: сколько батарей кому положено. Здесь стояли участки и задачи — что разрушить и чем.

Против моего участка было три цели: проволока с проходами, пулемётное гнездо на изгибе и ход сообщения за второй линией.

Тот самый ход, который мы нашли и за который заплатили.

Свиридов положил лист на бруствер и придавил камнем, потому что дуло.

— Вот эта, третья, — сказал он. — Прочтите ещё раз.

Я прочёл.

— Она стоит там потому, что вы про этот ход написали в двадцати листах, а я подал по ней расчёт. Теперь ход в списке целей.

Он помолчал.

— В феврале мне давали долю отпуска. По стволам, помните? Нынче назначили цель и дали к ней число. Первый раз за войну.

Он свернул лист и отдал мне копию.

— Это не я сделал и не вы. Это фронт так считает. Но вашего в этом — три строки, и я их вам показал.

Уже уходя, он вернулся и сказал главное, стоя и не снимая перчаток:

— Батарею мою придали вам на всё время работы. Не в поддержку. В подчинение.

— На каком основании?

— На основании распоряжения, которое вам объявили второго мая: «Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям». По нему я нынче у вас.

Он поглядел на меня и прибавил без всякого выражения:

— Я под вашей рукой второй раз за войну. В первый раз вы у меня просили шесть снарядов и получили четыре.

Вечером из штаба корпуса пришёл пакет. Выписка из Высочайшего приказа лежала между двумя бумагами по хозяйственной части.

Капитан Северцев производится за отличия в делах против неприятеля в подполковники, со старшинством с девятнадцатого марта тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Девятнадцатое марта — Нарочь, узел сообщения и Наливайко.

Чин мне дали за ту ночь два месяца спустя.

Я прочёл выписку стоя, у бруствера, при Михееве и Турове, и подумал только: тогда я не имел права подать требование на людей и подавал его через чужую подпись.

Михеев поглядел на бумагу и сказал одно, и это одно было по делу:

— Печать перебивать не будем, ваше высокоблагородие. Она на команду, а не на вас.

— Не будем.

— И в наряде я вас нынче не переписываю. Наряд на завтра уже написан.

— Не переписывайте.

Туров промолчал и достал книжку. Я подумал, что он записывает чин, и посмотрел через плечо.

Он записывал третью строку из расписания огня — про германский ход сообщения. Его партия пойдёт мимо этого хода, и ей надо знать, когда там перестанут бить.

Погоны я не менял: менять было не из чего и некогда.

К вечеру люди узнали через писаря. Несколько человек подошли поздравить; я ответил, и на этом кончилось.

Сорока подошёл в сумерках, стал в двух шагах и сказал не поздравление:

— Стало быть, теперь ежели что, отвечать вам вдвое.

— Вдвое.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, всё по-прежнему.

К ночи команда легла на плацдарме и в передовых окопах. Слева и справа лежали ещё тысячи людей, о которых я знал только то, что они там есть.

Расписание огня было на руках у обоих старших партий и у Зотова. Проходы в собственной проволоке перепроверили.

Вечером пришли ещё две бумаги, и обе я запомнил лучше приказа о чине.

Большинство наградных представлений вернули с пометкой «на переработку по установленной форме».

Я велел не перерабатывать.

Вторая была короткой запиской от Арсеньева: «Ваш разбор разослан по корпусам, в том числе вне фронта. Поправку соседа внёс сам. Множитель у вас теперь двойной».

Я подумал об этом ровно столько, сколько подумал бы о погоде, убрал записку и до утра о ней не вспоминал.

Михеев подвёл вечерний счёт при мне и уместил его на двух строках в последний раз перед делом.

На работу выйдет шестью меньше: двое после ранений ещё не вернулись, четверо не вернутся с конвоем до утра.

— Как записывать завтрашний день? — спросил он.

— Как всегда.

— Так завтра, ваше высокоблагородие, счёт может выйти долгим.

— Тогда начнёте с утра.

Он послюнявил карандаш и записал час.

До атаки оставалась ночь.

К ночи на двадцать второе на нашем участке сделалось так тихо, как не было ни разу с апреля.

Германцы не стреляли. Мы не стреляли тоже.

Работы стали все: ни лопаты, ни кувалды, ни подводы на дороге. Кухни не ходили. Обозов не было.

За стыком капала вода.

Тишина эта была не наша и не ихняя. Она стояла над всем, что лежало слева и справа от нас на много вёрст, и над теми, кого я не видел и не увижу.

Так бывает только перед очень большим делом, и всякий, кто на этой войне прожил год, знает эту тишину и не путает её ни с какой другой.

Обход я начал поздно и шёл по ячейкам справа налево. На всём плацдарме не нашлось человека, которого надо было бы будить.

Не спал никто.

Спать им было велено. Они лежали, многие с закрытыми глазами, и это было всё, что можно сделать с приказом спать в такую ночь.

Сорока сидел во второй ячейке и держал трубку в кулаке, чашкой внутрь. Курить на плацдарме нельзя, а класть её он не хотел.

— Пасеку заведу, — сказал он соседу. — Как вернусь, так и заведу. У нас под Тамбовом липа, братцы, такая, что от неё мёд сам в рот идёт.

Сосед спросил, много ли он в пчёлах понимает.

— А ничего не понимаю, — отозвался Сорока охотно. — Оттого и заведу. Понимал бы — не стал.

Он сказал это так, как говорят, когда обоим известно, что разговор не про пчёл. Сосед засмеялся, на них зашикали, и они замолчали.

Зотов сидел у второй машины и перекладывал соломинку из угла в угол. Когда я подошёл, вынул её вовсе.

— Воду проверял, ваше благородие, — начал он и поправился: — Ваше высокоблагородие.

Чин ему был неудобен. «Благородием» он звал меня полтора года.

— Что со стволами?

— Запасных два. По расписанию четыре.

— Это я и без вас знаю.

— Я не в претензии, — сказал он. — Я к тому, что вы, ежели что, на второй машине больше двух лент не считайте.

В апреле он говорил о том, что должность можно переменить. Нынче говорил только о лентах.

Лыков лежал у первой машины и от нечего делать снова проверял исправный замок.

Ковтун сидел на дне ячейки, привалившись к стенке, и держал в горсти землю.

— Держит, — отозвался он, не дожидаясь вопроса. — К утру не осыплется.

— А что после утра?

— А после утра, — договорил он, — она уже не наша забота.

Тарабрин обходил свою партию не как унтер, а как старший. У всякого нового спрашивал, за кем тот идёт и кто идёт за ним. Получал ответ и шёл дальше.

Шадрин лежал у самого края, головой к германской проволоке. Он поведёт первую волну.

— Приметы? — спросил я.

— Куст сбитый, что Терентий Иваныч называл. Столб от старой изгороди, левее. И свежая воронка.

— Ночью различишь?

— Куст различу. Столб различу. Воронку может присыпать от нашего же огня.

Он подумал, глядя вперёд.

— Двух мне хватит.

Мы полежали рядом молча. С германской стороны было тихо так, как бывает только там, где очень много людей и все молчат по одной причине.

— Егор Прокофьич.

Он повернул голову. Я назвал его по имени впервые.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Ты в четырнадцатом на Крещенье лёд мерил в две ладони. Помнишь?

— Помню, как не помнить.

— Как ты его мерил?

— Пешнёй бил. В трёх местах. Где тоньше — там и мерил.

Он помолчал и добавил:

— Мерить надо там, где хуже. По лучшему месту никто не ходит.

Я это знал и без него. Я спросил не за тем.

Корнев пришёл на плацдарм не по службе: его сапёры утром уходили на свой участок.

Он принёс горсть земли и высыпал её мне на планшет.

— Верхний слой за ночь отсырел, — начал он. — Роса будет. Пыль вашу к утру прибьёт, и свежий срез опять станет виден.

— И что теперь делать?

— Да ничего уже. К утру всё равно.

Он постоял, поглядел на германскую проволоку и сказал единственное, что имело смысл говорить сапёру пехоте в такую ночь:

— Ход я вам от стыка до плацдарма подчистил. Носилки пройдут. Проверил сам, лёжа, с носилками.

На повороте обернулся:

— Я вам ещё четверых оставлю. Отпишусь после.

Отписываться ему за это будут долго, и он это знал.

Двое из новых врали друг другу про жизнь после войны — неумело и с удовольствием. Один обещал жениться на дочери волостного писаря, которая ему сроду не была обещана, другой — купить мельницу, на которую ему не хватило бы и десяти лет жалованья.

Их никто не поправлял.

У третьей ячейки молодой негромко повторял список слов: «пошёл» — начинай; «садится» — уходи из-под стенки. Сосед слушал и однажды поправил ударение.

Молодой не знал, из чьей ошибки вышли эти слова.

За весь обход я не сделал ни одного замечания.

Всё проверили до меня Туров, Тарабрин, Зотов и Михеев — каждый своё.

Я шёл по ячейкам и понимал, что иду не проверять, а показываться. Это тоже была работа, и единственная, которой в эту ночь никто, кроме меня, сделать не мог.

К полуночи Михеев обошёл плацдарм с холщовым мешком и собрал письма.

Так делают перед всяким большим делом и без приказа: человек пишет, отдаёт, и, если с ним что-нибудь случится, письмо всё равно уходит.

Писали лёжа, при закрытых фонарях, положив бумагу на планшет или на спину соседа. У человека, который пишет такое письмо, всегда выходит короче, чем он собирался.

Многие письма были написаны чужой рукой. Тем, кто не умел, с апреля писали двое: писарь при Михееве и один из землекопов, у которого почерк был круглый и медленный. Землекопа убили восемнадцатого. Остался писарь, и в эту ночь он писал одно письмо за другим, пока рука не задрожала — не от чувства, а от письма.

Сорока писал за соседа, который собирался покупать мельницу. Писал долго, шевеля губами, а тот сидел рядом и диктовал.

Что он надиктовал, я не знаю и не спрашивал.

Перед делом письма полагается просматривать, чтобы в них не ушло лишнего. В марте я это делал сам и добросовестно.

Нынче не просмотрел ни одного.

Я подумал об этом один раз, и мешок ушёл.

Своё письмо я отдал последним. Оно было уже сложено; на сгибе оставалась видна первая буква имени.

Я помню вечер, когда это имя впервые показалось мне чужим. Когда оно перестало быть чужим, не помню: это случилось незаметно, где-то между двумя зимами.

Михеев увязал мешок и отдал посыльному.

Посыльному надо было поспеть к полевой почте до рассвета. Он поспел, и мешок ушёл с утренней подводой. Я узнал об этом через неделю — вместе с прочим, чего в эту ночь ещё не было.

Какие-то письма придут раньше, чем в те же дома придёт другая бумага, какие-то позже. Порядок этот не зависит ни от чего и не может быть исправлен.

Футляр с крестом лежал у меня в вещевом мешке, под запасными портянками, с октября.

Когда всё, что можно было сделать, было сделано, я вынул его и открыл.

Крест был холодный и маленький. Белый шёлк пожелтел по краям: мешок мок и высыхал вместе со всем прочим.

Его прислали почтой вместе с бумагой. Бумагу я тогда прочёл, а крест не вынимал.

Его прислали за Пруссию — за августовское дело, когда рота вышла из окружения не потому, что я придумал что-нибудь умное, а потому, что пошёл туда, откуда стреляли реже.

Ни разу за всю войну я его не надел.

Сперва не было случая: на позиции его не носят, а в тылу я бывал только по делу. Потом сделалось поздно, и объяснять уже было неловко.

Теперь надевать не имело смысла. Человек, который скоро выйдет отсюда, виден с германской стороны ровно настолько, насколько он виден, и крест на груди ничего не переменит.

Я закрыл футляр и убрал обратно, под портянки.

Из тех, кто был со мною в августе четырнадцатого, на этом плацдарме не лежало ни одного человека.

Тех, августовских, я помню поимённо. Это единственный список, которого я никогда не записывал.

За крест под портянками заплатили они.

Михеев сидел рядом и раскрывал новую страницу в клеёнчатой книжке.

Написал сверху: «22 мая». Ниже — «Числится».

Правый столбец оставил пустым.

— Начну его с утра.

Это он сказал не мне.

Я поглядел на пустой столбец и подумал о том, о чём думать не следовало: к вечеру там будет число.

Оно определилось не этой ночью, а раньше — когда я считал подноску, вёл два хода и велел укрывать свежую землю. Оно уже существует, его только ещё никто не знает.

Михеев закрыл книжку и убрал за пазуху.

Позже я собрал старших: Турова, Тарабрина, Зотова, Ковтуна и Сороку. Трое из пяти были нижние чины.

Повторили в последний раз.

Фонарь закрыли наглухо. Говорил я, они не перебивали.

Прохода в проволоке два. Правым, более широким, идёт первая волна; левым — вторая, с разрывом, чтобы не сойтись под первым перенесённым огнём.

Если проход окажется закрыт своим же огнём, нового не искать и напролом не лезть. Ждать у проволоки столько, сколько понадобится: человек, ищущий проход под огнём, находит его один раз из трёх.

Первая волна — Турова, вторая — Тарабрина. Машины работают вдоль, не по фронту.

Заградительный по германскому ходу начнётся с атакой. Когда его снимут, нам не скажут; наблюдателю смотреть туда постоянно.

Возврат — две красные, запасной сигнал — три длинные. Слова только два: «пошёл» и «садится». На всякое иное не отзываться и не оборачиваться, чей бы голос ни был.

Подноска двумя цепями с разных направлений. Время, считанное на плацу, — надвое.

Замены — названы; повторить.

Туров повторил порядок медленно, с промежутками. На заменах остановился и назвал всех поимённо.

Последним назвал себя. За себя — Тарабрина.

Тарабрин в апреле пришёл ко мне из чужого полка по наряду. Теперь стоял заменой за начальника команды.

За месяц с небольшим.

Так это и делается. Учат делом.

Пока Туров повторял, я думал не о том, о чём положено.

Я не знал про завтра ничего.

Была у меня прежняя память. Не эта — другая, привезённая сюда. Всю первую зиму я сверялся с ней, как сверяются с расписанием.

Про это лето она говорила одно: здесь будет большой успех.

Не говорила ни часа, ни цены, ни того, что станется с моими людьми.

Такое знание не стоило ничего. Оно не подскажет, брать левый проход или правый, хватит ли гранат, доживёт ли до вечера Туров.

Ещё прошлой зимой я открывал её как справочник и искал подсказку. Находил редко, и она чаще всего оказывалась не про то.

Сверяться я перестал в марте. Не решил перестать — стало не с чем. Не оттого, что забыл. Оттого, что переменил.

В той истории не было особой команды, двадцати листов и людей, которым я отдал право решать без меня. Не было тех строк в расписании огня, которые появились из нашей работы.

Я вынул из неё эти вещи и вставил свои. После этого память перестала быть расписанием.

Осталось смутное чужое воспоминание о лете, которое ещё не наступило.

Стало быть, дальше я иду, как все.

С той разницей, что у меня есть сто семьдесят четыре человека, которых я учил четыре месяца.

Порядок из девяти пунктов, из которых некоторые куплены дорого.

И три строки в чужом расписании огня.

Больше у меня нет ничего.

И это больше, чем было у меня когда бы то ни было.

Туров кончил повторять и стоял, ожидая.

— Всё верно. Повторили правильно.

— Тогда я пойду, — сказал он. — Проверю первую партию.

Зотов ушёл к машинам. Ковтун — к своим. Сорока — к подноске.

Последним уходил Тарабрин и на выходе обернулся.

— Ваше высокоблагородие. А в двадцать листов это войдёт?

— Что именно?

— Ну вот это всё. Что нынче будет.

Я сказал, что войдёт, если будет кому записать.

— Так я запишу. У меня карандаш есть.

К рассвету небо со стороны местечка поднялось и стало серым.

Германская проволока из чёрной сделалась рыжей.

Легла роса. Её не было третью неделю.

Люди лежали и не двигались. Сто семьдесят четыре человека, из них шестьдесят — впервые.

Кто лежит так впервые, тот слушает. Прочие уже не слушают: услышать всё равно нельзя.

Наблюдатель не сводил глаз с германского хода.

Ход молчал.

По расписанию его накроют с первым залпом и будут держать до особого распоряжения. Чужая строка в чужой бумаге — про ход, который мы нашли слишком поздно.

Больше я про него ничего сделать не мог.

Стало слышно птицу — одну, где-то за гребнем.

Она пела, как всякая птица в мае. Ничего не зная.

Я вынул часы и держал их открытыми.

Стрелка подходила к половине пятого.

Она передвинулась ещё на минуту. Потом ещё.

Кто-то справа кашлянул в рукав. Его не одёрнули.

Тарабрин прошёл вдоль партии пригнувшись и лёг на место.

Шадрин подтянул ножницы, положил под правую руку.

За нашей спиной ударило первое орудие.

Далеко, в самой глубине.

Оно ударило одно. Его было слышно отдельно.

Через две секунды ударило второе.

Потом заговорили батареи по всей дуге горизонта.

Земля пошла.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.