Родная деревня Малая Липовка звучит как малая родина. Она не стоит на берегу реки. До нашей Пуи километра полтора. Но с одной стороны Липовки текут ручьи Валова и Мухин Лог, а с другой – Кукино. Мухин Лог и Кукино впадают в Валову. Валова – в Пую. Пуя – в Вагу, Вага в Северную Двину. А Двина – в Белое море.

Ручей Валова – река моего детства. Помню, как мы спускаемся к Валове с мамой и отцом полоскать бельё. Гора длинная, вся в разнотравье. Отец тащит на плече огромную гольтинницу[1] с бельём, а мы с мамой идём следом. Бельё только что постирано, видимо, ещё не обтекло. Поэтому с гольтинницы капает, иногда бежит струйкой. Отцовский пиджак на плечах и до середины спины потемнел от воды. Тропинка изрыта копытами коров, около ручья пахнет сырой болотистой землёй, травой багулой[2], комаров становится больше. Я отмахиваюсь от них, но мне так интересно, что комары нипочём. В ручье сделана запруда из камней, чтобы поднять воду. Камни на запруде кое-где покрыты зелёным мхом. Перед запрудой доска и шест с берега до берега. Доска почти на уровне воды, а шест поднят на полметра. На него будут вешать прополосканное бельё обтекать. Отец опустил на доску корзину, мама встала рядом, поплескала на шест, чтобы смыть, если есть, грязь, и принялась полоскать. Вода чуть замутилась белым мылом. Я пошёл посмотреть, куда она бежит, и тут же увидел меев[3]. Они, заметив меня, быстро спрятались под камень, а поверх камня, как лёгкие облака в небе, пошла полупрозрачная мыльная вода, с каждой секундой своего плаванья становящаяся всё прозрачнее…

Весной Валова разливается, бурлит, шумит. Спустишься к ней, стоишь и смотришь на убегающую мутную воду с пузырями и пеной. Подтопленные деревья и кусты кажутся удивлённо-сконфуженными, словно их нежданно выставили напоказ в неубранном виде. Снега на полях уже нет, а в лесу и здесь, в низинке, он ещё кое-где белеет. У ручья воздух свежее и неожиданно холодный. Сколько всего связано с Валовой – не перевспоминать.

Мой брат со своим другом во время разлива несколько раз даже сплавлялись по Валове на камере от тракторного колеса, словно по горной реке, и каждый раз возвращались мокрыми. На Валове стояла крытая полоскальня: небольшая запрудка и сколоченный из досок сарайчик над ней. Помню, как я напугал своих дружков, осторожно обойдя полоскальню по камням и резко выкинув руку в дыру, оставленную для ручья.

На Валове я ставил капканы на норок. Шалашик для этого делал очень хороший, но почему-то у отца норки до этого попадали, а у меня не стали. Я доставал из капканов водяных мелких крыс, птиц, но никакого пушного зверя так на Валове и не поймал. Отец говорил, что мне если даже попадёт кто-нибудь, то всё равно вырвется.

Брату моему Андрюхе почему-то везло. Поставит капкан кое-как и поймает хорька. Бывало, хорёк оторвёт вязку и уйдёт. Мы с братом долго тогда ищем его по следу. Брат ставил по-простому: делал маленький шалашик, ставил капкан и над капканом вешал приманку. Однажды на ручье Кукино я так безо всяких хитростей поставил капкан. Даже шалашик не делал. Просто повесил приманку на проволоке, а под ней капкан. Удивительное дело – но попал горностай. Его принёс брат. Горностай примёрз ко льду боком, и брат дёрнул его, часть шерсти осталась, а надо было бы оттаять кипятком.

На Валове мы ловили на удочки меев и нючей[4]. Иногда идёшь с Пуи с рыбалки, но почти ничего не поймал, а на Валове около мостика огромные мейвы плавают. Удочка длинная, на неё ловить смысла нет, поэтому удилище положишь на землю и кидаешь в ручей леску с наживкой. С мостика всё видно: как мейвы нападают на червяка, как блестит оголившийся крючок, – и особенное удовольствие вытянуть леску с рыбой прямо руками.

На Валове мы кололи рыбу столовыми вилками. Прикручивали вилку к палке алюминиевой проволокой. Как станет темно, зажжём фонарики и давай высвечивать меев и нючей в воде. В круге света рыба кажется какой-то особенной. Она стоит на месте, вроде как спит, а иная и хвостом пошевеливает, но понять не может, откуда свет. Фонарик чуть отведёшь в сторону, чтоб не спугнуть рыбок, нацелишься вилкой и колешь. Когда удачно, а когда и мимо. Один раз нам удалось заколоть несколько карасей и сорожин. Просто у одного мужика около ручья была выкопана яма экскаватором. В яму, конечно, набралась вода, и мужик отпускал в неё разную мелкую рыбу живьём. Как-то ручей промыл перешеек, отделяющий его от ямы, и много мелочи ушло. Вот её мы и кололи. Одна беда была в нашей ночной рыбалке: большие цилиндрические и квадратные батарейки в фонариках быстро разряжались и лампочки тухли. Наверно, к огорчению наших родителей. Мы осторожно мяли батарейки, меняли их местами. Да что толку!

Майская поляна находилась за Валовой, прямо напротив деревни. Перейдёшь ручей по камням, чтобы кеды не замочить. Метров пятьдесят по тропинке через ольшинник и березняк, и вот она – Майская поляна. Размером с футбольное поле и тоже прямоугольная. С одной стороны – березняк, с другой – молодой сосняк. Почему-то все деревенские ребята ходили на эту поляну ловить майских жуков, потому она, наверно, Майской и называлась.

Мы собирались в каком-нибудь одном месте поляны, садились на траву и ждали. Солнце уже почти зашло, но светло. Главное, тепло и пахнет весенней свежестью, чувствуется, как всё вокруг, полное молодой энергии, старается расти. Мы сидим молча и, кажется, даже дыхание затаили, слушая и чувствуя эту свежесть и энергию. И вдруг откуда-то неожиданно появляется майский жук, гудит. Мы срываемся, бежим за ним, машем кепками и снятыми рубахами, кидаем ему их вдогонку, но всё безрезультатно. Снова собираемся в кучу и снова слушаем. Наконец, на пятый или шестой раз, жука удаётся сбить. Но как его теперь найти в траве? Все замирают и ждут. Кажется, что время замерло, ещё немного – и уже не сможешь стоять в этом напряжении. Наконец слышится недовольное жужжание медленно, неловко поднимающегося над травой жука. Он ещё не отошёл от падения. Вот в этот момент и надо не зевать. Обычно кому-нибудь удаётся поймать долгожданного майского. Счастливчик осторожно показывает жука всем ребятам, потом прячет его в спичечный коробок. Приложишь его к уху – и слышно, как жук скребётся. Сейчас это кажется жестоким, а тогда, в детстве, считалось вполне нормальным. За вечер каждому удавалось поймать жука, а то и не одного.

Ночи светлые, всё видать. Но всё равно возвращаешься с Майской поляны словно по какому-то особенному, неведомому миру. Может, потому, что по земле лёгкий туман. И даже не в тумане дело. Кажется, что всё вокруг светится, подпушено приглушённым светом. Недаром ночи эти белыми называются.

Почти всех майских жуков выпускали в ту же ночь около домов, показав свою добычу матерям, младшим братьям и сёстрам. Редко кто оставлял жука до утра, ведь на следующий день снова можно будет пойти на Майскую поляну и поймать нового.

Однажды, уже когда учился в старших классах, на одном из болот я увидел майского жука поздно осенью. Он сидел на тоненькой веточке багульника как живой и, казалось, вот-вот раскроет крылья и полетит. Но он был уже замёрзший. Не мог же этот жук сидеть на веточке с весны. И почему он вылез осенью? Что-то перепутал? Показалось ему, что началась весна?

Зимой вокруг Майской поляны проходила школьная лыжня (маленький круг). Чтобы пробежать три километра, надо сделать два больших круга, а чтобы пробежать два километра – один большой и один маленький (по Майской поляне). Сил оставалось уже немного. Надо было после большого круга нырнуть с одного крутого берега Валовы и сразу выскочить на другой. Подняться по лыжне до поляны. На саму поляну приходилось забираться в небольшую горушку «ёлочкой». Потом вдоль по сосняку. Вывернуть кружок – и обратно через Валову. На финише ждала учительница.

Лыжню мы прокладывали, вернее, натаптывали сами. Часть ребят проходила по самой лыжне, часть – по тому месту, где будут упираться палками. Одной лыжей шли по лыжне, а второй готовили место для палок.

Лыжня петляла прямо по лесу. Иногда пробиралась в совсем узкий проход между деревьями, такой узкий, что приходилось в него пролезать, прижав руки с палками к груди. В одном месте была болотина, где к концу марта чёрная грязь, которая на солнышке оттаивала скорее, подбиралась к лыжне, оставляя от неё только узенький, натоптанный за зиму мостик. Упадёшь с этого мостика в грязь – беда – сам извозишься, а лыжи совсем не пойдут.

Самой «интересной» была физкультура сразу после снегопада или метели. Первому спортсмену приходилось торить лыжню, иногда сбиваясь и прокладывая новодел.

Местность у нас холмистая, так что с горок я накатался вдоволь. Помню одну гору в лесу, которая тянулась, переходя от крутой в пологую и обратно, не меньше километра.

Бегали мы на лыжах, конечно, не только на физкультуре и соревнованиях, но почти каждый день. Что только не вытворяли! Ходили по засыпанным снегом крышам сараев. При этом делали акробатические трюки, перелезая с одной крыши на другую. Прыгали с трамплинов. Катались с почти отвесной горы на карьере, когда чувствовалось, что ты буквально падаешь. Лыжи в момент перехода из почти вертикального положения в горизонтальное едва не ломались, и появлялось ощущение невесомости. Один раз я скатился к Валове от самой деревни и так разогнался, что перелетел трёхметровый ручей с одного берега на другой.

Лыжи, конечно, иногда ломались. Я поломал две пары беговых лыж. Но ещё в начальных классах. Лыжи были деревянные, на валенках. Одни поломал крепко[5]. Катался всё к той же Валове, только с другой её стороны, по полю. День морозный, лицо щиплет. Лыжня словно железная, посерёдке несколько огромных ям (видимо, до этого, пока лыжня не затвердела, кто-то упал). Ямы я увидел, уже когда нёсся на полной скорости, сощурив глаза от яркого солнца и холодного ветра. Из глубокой лыжни выскочить не сумел. Как упал, ничего не помню. Одна лыжа переломана в нескольких местах, кисть левой руки не двигается. Я подобрал ушанку, лыжные палки и уцелевшую лыжу и пешком по тракторной дороге, по которой недавно вывозили сено, пошёл в деревню, прямиком к маме на работу в совхозную контору. Только подходя к конторе, я понял, почему у меня не двигается кисть левой руки. Из запястья торчала щепка от лыжи где-то с мизинец. Она проткнула кожу и под кожей прошла сантиметра четыре вдоль по руке, заклинила сухожилия, которые двигали кисть. Крови почему-то не было. Я назвал её вслух занозой. Рядом торчала ещё одна, маленькая. Я выдернул их и так обрадовался, что рука стала двигаться, что забыл о сломанной лыже. Мама меня не стала ругать и отправила домой.

Второй раз я сломал лыжи не серьёзно: просто врезался в забор и отломил кончик. Но благодаря этому случаю катание моё на беговых лыжах качественно изменилось.

Отца дома не было. Он ушёл в лес к ночам[6], и починить лыжи никто не мог. На следующий день перед уроком физкультуры я рассказал учительнице о своей беде.

– Ну ладно, – улыбнулась она, – я тебе школьные дам, на ботинках.

Ботинки велики. Лыжи деревянные, все истёртые. Но на улицу я их выносил с особой осторожностью, так как таких лыж в школе было всего несколько пар. Казалось, что я не иначе в космос лететь собираюсь. Учительница сказала, что нельзя, чтоб в дырочки на ботинках набился снег, и надо, чтобы дырочки точно угодили на штырьки креплений. Помню, надевая лыжи, словно перед долгой дорогой, я сел на школьное крыльцо. Несколько минут сосредоточенно вставлял ботинки в крепления, и всё мне казалось, что не попадаю на штырьки. Зажать крепления помогла учительница. Она, видимо, уже устала ждать.

Лыжи не поехали сами собой, но ощущения были совсем другие. Ботинки, когда я снимал их, пахли особенно, намокшей кожей.

Отец охотился несколько дней, и ломаные лыжи сиротливо стояли в холодном коридоре, приткнувшись друг к другу носами (одним целым, а другим сломанным), словно сандалии какого-нибудь застенчивого паренька при разговоре. Придя в следующий раз на физкультуру, я снова попросил школьные лыжи на ботинках. Честно говоря, мне уже казалось, что мои, на валенках, безвозвратно потеряны и я всегда буду ходить на школьных, которые намного удобнее и на которых так ловко поворачивать. Но учительница сказала в конце урока:

– В следующий раз свои приноси.

В субботу отец, ещё не успевший побриться после охоты, заросший чёрной щетиной, сидя на полу около печки, приладил с помощью жести от консервной банки конец к моей лыже. После такой операции лыжа, закованная на сгибе в металлическую броню, разрезала снег как ледокол, а, когда катишься с горки по дороге, ещё и шубурчала по-особенному. Но я уже оценил, что такое лыжи на ботинках, и, видимо, неосознанно мечтал о них. И вот вскоре родители купили мне лыжи на ботинках. Деревянные, довольно широкие, жёлтые с зелёным. Назывались они «Турист». Отец сам прикрепил металлические крепления, сам провертел в ботинках отверстия под штырьки. Лыжи, правда, были два метра длиной. Но это нисколько меня не смущало, тем более что никакого конькового хода мы ещё тогда не знали, а для классического – длинные лыжи даже лучше. На «Туристах» я спокойно пробегал до пятого класса. А потом появились полупластиковые лыжи (в магазинах). Учительница посоветовала купить:

– Конечно, они лучше.

Вечером мы с мамой пошли в наш сельповский магазин. Было уже темно. Магазинчик небольшой. Рублен из лафета. Пониже обычной избы, зато длиннее и с двумя крыльцами. С одного крыльца, видимо, магазин, а с другого – склад. Лыжи снова двухметровые, дорогие, но мама мне их купила. А вот креплений подходящих не оказалось. Пришлось ехать за ними в Вельск.

К полупластиковым лыжам не сразу удалось привыкнуть. Хотя они ехали быстрее, но зато ехали и вперёд, и назад. Замучила отдача. В горки (которых у нас очень много) я взбирался с большим трудом, крепко упираясь палками. Болели руки. Я приходил на физкультуру то на деревянных лыжах, то на полупластиковых. Но месяца через два привык, особенно когда узнал секрет, что надо мазать под колодкой мазью на отдачу. Мазь эту мы покупали в том же магазине. Она продавалась в наборе: шесть брусочков мази, завёрнутых в фольгу и бумагу. Каждый брусочек соответствовал определённому температурному режиму от +2 до –30. Мази отличались по цвету: самая «тёплая» – розовая, самая «холодная» – чёрная. Нас интересовали только брусочки розовой мази – именно ими надо было смазывать лыжи под колодкой. За школьное время мы с братом накопили штук пять наборов с выбранной из них розовой мазью. Все остальные бруски оставались нетронутыми.

Кроме лыж нам нужны были и хорошие лыжные палки. Помню, замечательные лыжные палки нам купили в Архангельске. До этого были алюминиевые, довольно тяжёлые. Кружки, упирающиеся в снег, всегда ломались. Новые палки оказались в два раза легче (из какого-то другого сплава). Ручки и кружки красного цвета. Пластик на кружках одновременно крепкий и гибкий, поэтому не ломался. И ни у кого таких не было. Мы долго бегали с этими палками. Потом ходили с ними на охоту. В лес, на рыбалку, на охоту брали только одну лыжную палку, чтоб при подъёме в гору, где надо, упереться, где надо – сбить снег с нависшего над лыжнёй дерева, попробовать на плотность и свежесть лосиный след. А вторая рука у охотника всегда свободна – надо успеть вовремя скинуть ружьё. Поэтому лыжные палки потеряли свои пары, разошлись по разным местам и знакомым, а потом и вовсе пропали. Поэтому вдвойне было удивительно лет через пятнадцать найти одну из палок у деда, который продолжал ей пользоваться, когда ходил на зимнюю рыбалку. Правда, у палки уже обломалось кольцо.

Во время учёбы в нашей Липовской школе мы даже один раз ездили в Вельск на соревнования. В команду отобрали и меня, и брата. До районного городка Вельска сто километров. Водитель нашего школьного автобуса ездил медленно (как и положено водить школьный автобус), поэтому мы опоздали к началу соревнований. Я ещё немного задержался в салоне. Слышу, мне кричат:

– Мурашев! Мурашев!

Я схватил лыжи, палки и бегом туда, откуда кричали. Народу много. Учительница:

– Скорей! Скорей!

Я на ходу цепляю лыжи.

– Мурашев Андрей, подготовиться.

И только я подъехал к линии старта, судья уже махнул рукой. Со мной стартовал небольшого роста парень. Он по одной лыжне, я по другой. Сильно толкаясь палками, я ушёл вперёд. Метров через двести лыжня повернула вправо и пошла в гору. Наполовину поднявшись в неё, я вдруг заметил, что меня никто не догоняет. Тогда я приостановился. Наконец появился мой соперник, он почему-то был довольно высоким и шёл коньковым ходом.

– Куда бежать-то? – спросил я у парня.

– А ты на сколько бежишь?

– На три.

– А это на пять.

Что было делать? Вернулся обратно, и в протоколе записали, что я сошёл с дистанции под именем моего младшего брата Андрея. Как оказалось позже, когда учительница диктовала по телефону членов команды, организаторы посчитали, что она случайно повторила два раза одного и того же участника. Так что меня в списках вообще не было. Надеясь на то, что я что-нибудь выиграю (всё-таки я старше), учительница поставила меня под своей фамилией. Брат бежал за кого-то другого, кто не поехал. К сожалению, из нашей команды особо отличившихся не оказалось (кроме меня, конечно). Так закончились мои самые большие лыжные соревнования.

Одним из любимых мест нашей рыбалки на реке Пуе был День Песен, то место, где Валова впадает в речку. Начинали приходить туда ещё ранней весной. Пуя – большая, глубокая, тёмная – несла свои воды мимо нас. Все кусты обвешаны прошлогодней наносной травой, которую приволокло половодьем. По этим пучкам травы понятно, какой большой была вода, выше наших голов. Некоторые кусты поранены льдом. Только-только распускаются первые листочки. Листопрошиб. Солнце палит, стараясь дать силы всему живому и даже неживому. На солнце хорошо, а от реки прохлада. Здесь, около Валовы, есть небольшой залойчик[7]. Видимо, часть давнишнего староречья. Вода в нём прогревается быстрее. Именно сюда, в залой, набиваются с быстрины мейвы. А мы, несколько человек, окружаем залой и ловим этих жадных до корма рыбок. Иногда кто-нибудь оторвёт крючок, а запасного нет. Возьмёт скрепку от тетради, кое-как привяжет. Смотришь: нет-нет и ему удаётся вытащить рыбку.

Мейвы были двух видов: краснопёрки и обычные. Когда вода чуть спадёт, становится видно, как клюют мейвы. Краснопёрки хватали червя резко, азартно, они были яркие, в момент поклёвки словно загорались на солнышке. Обычные мейвы походили на мойву из магазина. В залое чаще клевали именно они, а краснопёрки брали уже потом, когда спадёт вода, прямо на течении. Там же, на течении, став старше, мы ловили ельцов, пескарей и хариусов.

День Песен, День Песен… Раньше здесь на двух берегах Валовы проводили такой праздник: День песен. Маленьким я пару раз застал эти широкие гулянья. Народу набиралось много. Были сколочены дощатые прилавки, с которых торговало местное сельпо. На бугорке над Валовой оборудовали лавочки для зрителей и проходил концерт. Помню, я на своём первом велосипеде «Уралец» во время праздника хотел переехать по узкому пешеходному мостику через Валову. Но как раз в это время навстречу пошла девчонка с открытой бутылкой лимонада в правой руке. Я хотел её объехать. Девчонка отскочила в ту же сторону, куда я направил велосипед. Из бутылки с пеной плеснулся лимонад, а мне пришлось полететь с мостика прямо в ручей. Благо высота всего около метра. Под мостиком оказалось мелко, и я только немного замочил одежду. А летом это не страшно. Помню, что очки мои слетели с носа. Я испугался, что они разбились, стал шарить рукой по камешнику. Вдруг вижу: очки, совершенно целые, лежат на плоском гладком камне прямо в воде – и дужки аккуратно сложены. Я поднял их осторожно, будто уж это не мои очки, а какие-то особенные. Надел их прямо мокрыми, по стёклам сбегала вода. И только тогда обернулся и стал подниматься. Девчонка с лимонадом давно ушла, словно она мне показалась. Я выпрямил руль велосипеда, выбрался на дорожку и покатил дальше. Никто и не видел, как я упал, все были на концерте.

Вскоре праздник День песен перестали проводить. Осталось только название места да сколоченные прилавки и низенькие, вкопанные в землю лавочки. Со временем они стали гнить, и старшие ребята сожгли лавочки на костре.

Вдоль по Валове шёл забор из шестиметровых досок, протянутых вдоль. Он огораживал место для пастьбы коров. Речку этот забор переходил струнами алюминиевых проводов. На другом берегу пастбище продолжалось, а реку перегораживали, чтоб коровы в этом месте не вышли, не выплыли. Натянутые течением алюминиевые провода всегда останавливали и цепляли на себя наносную траву. Иногда к ним прибивало какую-нибудь ветку или корягу. Нередко висел на проводах чей-нибудь поплавок. И я всегда удивлялся, как они не лопнут. А сквозь них бежала и бежала, побулькивая, вода, а может, это они бежали вверх по течению, разрезая воду. Именно здесь, в нескольких метрах от этих проводов и места впадения Валовы, я ловил своих первых налимов на донки.

Однажды я подцепил крючком удочки леску, вытянувшуюся вдоль по берегу. На вид она казалась старой, словно зеленоватой, вся в тине. На одном конце лески крючок и гайка, другой конец привязан к кусту где-то в метре от кромки воды. Это была донка. Так мне сказал мой одноклассник и заядлый рыбак Мишка. Казалось, что в воде донка ещё с прошлого года.

– А давай её поставим, – предложил Мишка.

– Давай! А как?

Мы поймали мейву, насадили её на крючок за «затылок» – самое крепкое место. Потом закинули донку в речку.

Донка была признана моей, так как я её выловил. По детской простоте я почему-то поверил, что донка ничья и потерянная.

На другой день на донку попал довольно большой, около килограмма, налим. Со светло-жёлтым пузом, пятнистый, слизкий. Сам толстый, а хвост вдруг резко сужается.

Мы наживили донку снова. То и дело бегали её проверять, немного приподняв леску, старались почувствовать: не тянет ли? Но никто не тянул. Сколько разговоров было в тот день, разных планов и предположений! Мы не заметили, как подошли старшие ребята. Я показал им свой улов. Налим, положенный в полевую сумку, казался меньше, чем в тот момент, когда я его выводил за леску. Один из ребят стал расспрашивать, как и где я его поймал. А потом взял моего налима и швырнул на середину реки. Он шлёпнулся в воду, показался напоследок своим жёлтым брюхом и пропал в волнах перебора.

Я повернулся к парню.

– Это Колина донка, – сказал он с хрипотцой в голосе, словно сам уже расстраивался, что выкинул налима и ему было жалко такой красивой рыбины.

Нас не ругали, не били. Я догадался, что та донка на самом деле чужая, только давно не проверенная. Мне стало стыдно. И я вдруг понял, что можно, а что нельзя, что правильно, а что нет. Словно донка при забросе, на секунду разрезав воду, отделила одно от другого.

Но рыбалка на донки уже захватила нас. На другой день мы с Мишкой, как сговорившись, принесли свои самодельные донки. Правда, у меня не было подходящей лески, и я нашёл только какую-то уж совсем толстую и грубую. Для кого она была куплена? Тогда мне казалось – для кита. Леска оказалась настолько грубой, что висела растянутой пружиной и не распрямлялась даже от тяжёлой гайки.

Мы вырезали складными ножами небольшие колышки, заостряли их. Привязав покрепче свободный конец донки к колышку, втыкали его в дно так, чтоб не было видно. Маскировали леску, чтоб никто не заметил и не проверил. Правда, мою леску маскировать было бесполезно: она и в воде шла витками.

У Мишки закидывать получалось плохо. Он часто не мог забросить на нужное расстояние или швырял вдоль по берегу. Я же закидывал точно на длину лески. И самое главное, не перебарщивал. Если кинуть слишком сильно, то наживка оборвётся с крючка и донка будет стоять впустую. По паре налимов мы с Мишкой в том году поймали. Зато к следующей весне стали готовиться заранее, особенно я.

Бабушка каждый год ездила в Архангельск. Она взяла меня с собой, и там, в Архангельске, в одном магазине, за стеклённой витриной я увидел уже готовые донки. Леска средней толщины, мягкая, гибкая. Крючок одинарный, но нормальный, довольно порядочное грузило из свинца. Леска намотана на пластиковые мотовильца. Бабушка купила мне три штуки. Позже оказалось, что леска на мотовильцах очень длинная, и я сделал из каждой донки ещё по одной, снабдив их крючками и гайками. После этого, когда мы ездили с бабушкой в Архангельск, всегда заглядывали в заветный магазин за донками. Это был обычный хозяйственный магазин, где маленький уголок уделялся рыболовным снастям. Самое интересное, что больше нигде я не мог найти таких донок. По крайней мере, в нашем Вельске. Удивительно было и то, что рядом с этим магазином располагался продовольственный, в котором торговали замороженными куропатками прямо с перьями.

Школьниками налимов мы ловили каждую весну. Первый раз приходили, как только в залое начинали клевать мейвы. Вода ещё большая. Река казалась тёмной и холодной. Она как-то величественно, полногрудо и грозно несла свои воды мимо. Пахло оттаявшей землёй. Под ногами чавкала грязь от недавних ручейков. Мы закидывали донки, но налимы не попадали. Может, оттого, что донки сносило, а налимы держались на определённом расстоянии от берега. Наконец вода спадала. На переборах показывались волны, обозначая, что в тех местах мелко. Донки уже не сносило. Налимы брали довольно часто, но не всякий раз удавалось вытащить рыбину на берег. Иной раз налим забирался под какой-нибудь камень, а вытащить его оттуда или просто снять зацеп издалека, с берега, сложно. Мы дёргали леску под разным углом, заходили для этого то выше, то ниже по течению. Иногда удавалось вытащить налима, а иногда леска обрывалась. Тогда приходилось снимать обездоленную донку и дома приводить в порядок, привязав новый крючок и гайку.

Однажды мне вместо налима попала щука килограмма на полтора. Когда я пришёл проверять донки, то увидел, что одна утащена вверх по течению. Когда я поднял из воды натянутую струной леску, оказалось, что донка зацеплена[8]. Долго бился, чтоб снять зацеп: ослаблял и снова натягивал леску, переходил по берегу с места на место, подолгу сидел на корточках, не предпринимая ничего, надеясь, что как-то само отцепит.

Обрывать донку совсем не хотелось. Метрах в трёх-четырёх от берега в реке виднелся большой камень, его макушка вот-вот должна была показаться из воды, чтоб обсыхать на солнышке. Я забрёл в речку, сколько позволяли сапоги, и прыгнул на камень. Камень был не скользкий (летом он лежал практически на берегу, не обрастал водорослями), и я удержался на его спине, не ухнув в холодную весеннюю воду. Я долго дёргал леску с камня, результат был таким же, как и до этого. Леска, натянутая струной, звенела, резала воду, когда я перехватывал её из одной руки в другую. Река играла что-то своё на этой натянутой струне, и, когда я замирал на несколько секунд в бессилии, пальцы мои чувствовали вибрацию, передаваемую рекой леске. Наконец я поднял руки вверх насколько мог, приподнялся на цыпочки и стал дёргать. Я уже решил дёрнуть со всей силы и, скорей всего, оторвать. Как вдруг почувствовал, что напряжение лески ослабло, а там, на крючке, есть рыбина. Она уже даже показалась у поверхности мутноватой весенней воды. И почему-то мне почудилось, что это огромный налим. Да я и ждал налима! Как я спрыгнул с камня и оказался на берегу, я не помнил. Удивительно то, что в сапоги совсем не зачерпнул. Моментально выбрал леску, и вот уже рыбина на берегу. Щука. И как я мог ошибиться, приняв её за налима… Увидев мою удачу, ко мне подошёл брат, потом Мишка. Я приподнял щуку на леске, и леска, видимо, повреждённая зубами, тут же лопнула. Когда вынимали крючок, оказалось, что в пасти щуки захвачено три маленьких миноги. Таких длинных, как черви, рыб я ещё никогда не видел. Да и никто из нас. И откуда эта хищница принесла показать нам миног?

Помню, когда я учился в десятом классе в районном городе и домой приезжал только на выходные, мне очень захотелось снова половить налимов. Несколько меев я добыл на ручье Кукино около пожарного водохранилища (в Пуе они тогда ещё не клевали). Вода на реке большая. Но меня это не остановило, я закинул донки в самых уловистых местах. За ночь вода в реке резко упала. Когда я пришёл проверять свои коротенькие в этот раз донки, оказалось, что они полностью лежат на берегу. Такой неровный зигзаг лески, а в конце гайка и крючок. Я снял донки и больше налимов не ловил.

Весенняя рыбалка на налимов плавно перетекала у нас в рыбалку на хариусов. Повзрослев, мы стали ходить шире и вверх и вниз по течению. Но излюбленным местом всех ребят был перекат, тянувшийся сразу после впадения в Пую небольшой, но быстрой реки Леменьги. Впадала она между деревнями Леменьга и Залеменьга. Всё просто в названиях: одна деревня стоит на реке, а другая – за рекой.

Об этом хариусном месте я узнал всё от того же моего товарища Мишки, который сам жил в Залеменьге. Ловил хариусов сосед Мишки Коля, парень на несколько лет старше нас. Он взял Мишку с собой. Мишка рассказал мне об этом в школе, рассказал, что поймал несколько хариусов и завтра таскать меев не пойдёт. Хариусов! Поймал хариусов.

Я знал, что они пойдут к Леменьге, знал, как идти туда, но ни разу там не был.

Никакой речи о ловле меев уже и быть не могло. Сразу после школы, прямо не переодеваясь, я снял с забора своё новое сосновое удилище, положенное вдоль по жердине[9], и осмотрел его. За этим удилищем я сам ездил за десять километров на бор в то место, где много вытянулось тонких сосенок. Помню, поторопился окорить. Привязал к раме велосипеда. И вёз осторожно – светлое, пахучее, липучее. Ехал, марая смолкой штаны. Радостный, раскрасневшийся, весь пропахший этой смолкой. Дома, уже по темноте, по холодку, который особенно студил взмокшую спину, привязал удилище к жердине забора на проволоку. Специально притянул покрепче в нескольких местах, чтоб его не извело[10], чтоб оно высохло таким же стройным, как росло.

И вот наконец удилище мне понадобилось. Я привязал к нему леску, поплавок, грузило и крючок. Забежал домой, переоделся. Выпил два больших бокала молока с белым пахучим хлебом и отправился к устью Леменьги.

Денёк стоял тёплый, ласковый. Я вспомнил, что таким же тёплым было парное молоко из-под коровы. Вспомнил, что у нас на днях отелилась корова, и мама пока доит её три раза в день вместо двух. От этого стало совсем хорошо.

По своей деревне и до поворота на День Песен мне всё было знакомо, и дошёл я довольно быстро. А дальше началась Залеменьга. Местные собаки меня не знали, набежали, залаяли. Я стоял и не решался идти дальше. А собаки, наверно, боялись меня с такой огромной палкой. Пришлось вернуться и пойти ловить меев на День Песен. Но это совсем не радовало. Я всё смотрел вниз по течению реки. Где-то там впадает Леменьга, там хариусы. Всё во мне рвалось туда. И я решился идти к Леменьге вдоль берега. Кое-где приходилось преодолевать сырые заболоченные места, пробираться сквозь кусты. С новым длинным удилищем это было непросто. До Леменьги я добрался только перед самой темнотой. Коля с Мишкой уже, конечно, ловили там. Но, как я понял позже, пришли они не очень давно, так как хариусы активно клевали на самом закате, и раньше приходить смысла не было.

Леменьга впадает в Пую двумя протоками. Одна основная, собственно русло. Вторая состоит из двух ручейков. Между основным руслом и ручейками – островок, прижавшийся самым высоким своим местом к Пуе. Весной по большой воде ручейки маленькой протоки постепенно становятся полноценной рекой, которая, почуяв свою силу, заливает островок вовсе. И будто не было его тут. Будто всегда Леменьга широкая и полноводная текла безо всякой преграды. Но вот снеговая большая вода спадёт, убежав в море. И начинает появляться островок. Сначала только одной макушкой своей. Гладкой, мокрой и совсем без травы. Кажется, что это спина огромной рыбы, которая собирается нырнуть в глубину, ударив хвостом. Вот на этой спине и стояли Коля с Мишкой.

Перебраться на островок не было никакой возможности. Я бродил по берегу, закидывал удочку, но ничего не клевало. Из-за надвигающейся темноты, из-за тумана плохо видно, что делается на островке. Наконец Коля побрёл через Леменьгу к берегу. Мишка сидел у него на кукрах[11]. Бродни Коли едва не заливало водой, бьющей в голенища. Когда он перенёс Мишку, снова пошёл на островок за рыбой и удочками. Мишка тоже в броднях. На нём шерстяная шапка, шерстяной свитер, рыбацкая брезентовая куртка. А я был только в рубашке и лёгком пиджаке и уже постукивал зубами от холода. Но не уходил, хотелось увидеть улов. Мишка смотрел на меня смущённо. То ли оттого, что они не перенесли меня на остров, то ли оттого, что он рассказал мне чужой секрет про хариусное место, и теперь ему было неловко перед Колей.

Наконец Коля принёс Мишкин улов. В маленьком бидончике плавало три хариуска. Всего лишь раза в два больше меев. Позже мы всегда таких отпускали. Но тогда отпустить их было нельзя – это были первые пойманные хариусы.

Ребята быстро собрались и ушли. Я тоже поплёлся домой. На этот раз прошёл деревней, не обращая внимания на собак. До самого дома так и не согрелся, сильно устал. Только гордость заставляла нести тяжёлую удочку, а не скинуть её на землю и тащить волоком.

Во всех окнах нашего дома горел красноватый свет. Мама и бабушка уже волновались за меня. Бабушка напекла шанег. Они были ещё тёплые.

Я поел, напился чаю с шаньгами. Мне стало тепло и хорошо. Засыпая на ходу, я едва добрался до постели.

Назавтра после школы меня успели «поймать» и не отпустили на рыбалку. Попал я на устье Леменьги только через несколько дней. Вода за это время сильно упала, остров стал довольно широким. Кое-где маленькая протока уже делилась на два ручья. Я понял, что в этих местах можно попробовать перебраться на остров. Так я и сделал. Чтоб было вернее, притащил и кинул в протоку несколько больших камней – устроил себе бродик. Правда, перебираясь, всё равно зачерпнул один сапог.

Оказавшись на острове, не обращая внимания на хлюпанье в сапоге, сразу же закинул удочку. Но никто не клюнул. Я вылил воду из сапога, выжал носок и после долго закидывал удочку. Течение раз за разом стремительно проносило поплавок мимо острова. Вдоль кромки воды лежал мокрый гладкий-гладкий песок, по которому никто ещё не ходил, и я был первым.

Мне так и не клюнуло. Раздосадованный своей неудачей, перебираясь обратно на большую землю, я зачерпнул и второй сапог.

Позже, когда стал старше, я выловил у этого острова много хариусов.

Место впадения Леменьги в Пую стало любимым у всех ребят-рыбаков. Отсюда редко удавалось уйти без улова. Видимо, Леменьга вместе со своими водами приносила много корма, и рыба здесь держалась. Иногда остров оккупировало до десятка ребят. Мы ловили через удочки друг друга, поплавок заплывал за поплавок, лески путались. Но никто и не собирался уходить в другое место. Часто человека два стояли в воде (где-нибудь на отмели или на заветном камешке). Стояли не только в сапогах, но и прямо в кедах, замочив штаны по колено и выше. Стояли часа по два, стуча зубами. Иногда кто-нибудь из ребят приходил в огромных броднях, деловито стоял в реке особенно долго. Потом тяжело, словно замороженный, выходил на остров и поочерёдно выливал на песок из каждого бродня по хорошему ведёрку воды. Оказывается, бродни, в которых он пришёл, отцовские, с несколькими дырами. Бродни отец уже решил не заклеивать и «с барского плеча» отдал сыну попробовать, что это такое. А может, сын и сам их стащил откуда-нибудь с чердака, где дырявые бродни лежали уже несколько лет «на всякий случай».

У острова я упустил своего самого большого хариуса. Тогда мне было уже лет четырнадцать. Я приноровился выводить хариусов по воде. Сначала они упирались, но потом сдавались и шли пословно[12]. Какого размера был мой упущенный хариус, не знаю. Когда он клюнул, я не смог сдвинуть его с места. Мне даже показалось на какое-то время, что это зацеп. Но потом леска выскочила из воды. На другой день в том же месте снова клюнуло. В этот раз удалось протащить рыбину по воде метра два, но на поверхность она так и не вышла. Удочка гнулась, леска звенела и вот снова выскочила, ослабла. Мне кажется, я до сих пор помню напряжение, с каким тащил рыбину, дрожь удилища, а потом дрожь в руках. На следующий день хариус больше не клюнул. Может, более удачливый рыбак выловил его, а может, он ушёл в свои заветные места. Мне кажется, причиной схода оказался слишком маленький для такой рыбины крючок. Из-за маленького крючка я отпустил на устье Леменьги ещё одного хариуса, правда, у самого берега. Этого мне удалось вывести. Тащил его издалека. Сам стоял в воде и потихоньку к берегу брёл. Хариус уже уморился, не дёргался. На спокойном, без течения мелководье его хорошо было видно в лучах закатного солнышка. Все плавнички и хвост розоватые. Ребятам, что на острове стояли, наверно, было завидно, что я такого красавца тащу. А я до этого небольших хариусов подтягивал к самому берегу и лихо так выкидывал из воды. Решил и этого так же, лихо. Но он оказался тяжеловатым, крючок выскочил из губы. Хариус постоял секунду, развернулся и медленно уплыл обратно на течение.

Конечно, ловили хариусов мы не только около устья Леменьги. Постепенно узнали все хорошие места и разные способы лова.

Мне нравилось ловить хариусов без поплавка, но с грузилом. Надеваешь на крючок всё того же червяка и закидываешь леску на течение. Ждёшь секунд десять. Вытягиваешь и снова закидываешь. Червя, наверно, в переборе несёт по дну, перекидывает через камни. Но вот хариус схватил. Чувствуешь это потому, что мелкая дрожь от его рывков по леске и удилищу передаётся рукам. Словно маленький разряд тока. Тогда надо подсекать. Почему-то иногда хариусы не брали на обычную поплавочную удочку, а вот так со дна хватали.

Особый способ лова – «на муху» или «по воде». Правда, обычно использовали не муху, а слепней, которых ловили у себя дома на стеклённых верандах или друг на друге.

– Стой, стой, – услышишь иногда сзади.

Замрёшь на секунду и тут же получишь ощутимый шлепок по спине.

А вслед за тем раздосадованное:

– Не поймал.

Ещё ловили на кузнечиков. Бывает, стоишь с удочкой на реке, поднимешь глаза от поплавка, а на соседнем бугорке несколько ребят, присев на корточки, скачут с места на место – наживку добывают. И сами на кузнечиков похожи.

Мне рыбалка «на муху» как-то не удавалась, редко-редко вытягивал я хариуса. Ловили в серёдке лета, вода в реке совсем маленькая. Во многих местах всё поросло травой. Через каждые десять метров торчат затылки камней, буравящих воду. И мне, наверно от моего невезения, казалось, что рыбе и прятаться-то негде. Хотя именно в это время то тут, то там на поверхности реки видны всплески и круги от жирующего хариуса.

А вот брату моему на этой рыбалке везло. Он всегда возвращался с богатым уловом. Находил узкие протоки, прятался за деревья, за буруны от камней. Ловил на всё. Иногда насадит штук пять комаров на крючок, пустит этакий деликатес по воде, смотришь – уже тащит хариуса.

Хариусы, берущие на муху, бывают чудаковатые. Однажды я ловил с поплавком. Но ни на червя, ни на ручейника не клюёт. Глухо. Зато какой-то чудаковатый хариус с удивительной настойчивостью стал хватать за поплавок. Булькнет, утащит под воду, немного повозит и выплюнет. И так раз за разом. Я уже собирался дополнительный крючок к поплавку привязать, но чего-то постеснялся, а надо было бы.

Разговаривая о том, где кто ловил, мы использовали теперь свой топонимический язык: «ниже камня», «у дерева», «там, где большой ушёл», «в повороте», «в протоке» и так далее. Были, конечно, и общие, давно устоявшиеся названия: «День Песен», «Студенец», «Баллончик», «Питерцева мельница», «Старая речка».

Особенно запомнились мне Питерцева мельница и Баллончик. Здесь мы купались. Баллончик – довольно глубокая протяжённая яма среди переборов. На Баллончике, метрах в десяти от берега, лежало огромное тракторное колесо, видимо, спущенное кем-то с крутой залеменьской горы. До этого колеса мы с ребятами доплывали и стояли на нём, как на подводном острове. Купались минут по десять, потому что вода в реке Пуе холодная. Поэтому на берегу мы почти всегда жгли костёр, грелись и обсыхали около него. На Баллончике, в конце ямы, я однажды увидел налима. У нас дома откуда-то появилась маска для плавания под водой. Я много плавал с ней, изучая речное дно и разыскивая беззубок, которых мы ели. Безжалостно открывали раковину, отрывали красную «ногу» и жарили её на том же костре, около которого грелись. И вот, разыскивая беззубок, в конце ямы я увидел ржавое сплюснутое ведро с выпавшим дном. Я его слегка пошевелил. Как в классических рассказах, из ведра выскочил огромный налим. Стремительно уплыл к берегу, буквально ткнулся в него. Понял, что перепутал направление, и стрелой пронёсся мимо меня на глубину. В другой раз, плавая с маской, я нашёл под водой застрявшую на камнях сеть. Не знаю, у кого унесло её. Сеть оказалась не совсем рыболовной. Зелёная, с мелкой ячеёй, толстой ниткой. Всего скорее, это было крыло от курмы[13], по которому рыба шла в морду[14]. Но для меня в то время это было великой находкой.

Однажды на Баллончике я поймал щуку на крюк[15]. Мы с ребятами решили порыбалить целый день, с костерком. Пришли на реку ещё на рассвете. Перебрели на другой берег и напротив Баллончика развели костёр. Ловили тут же. Клевали только пескари, и мне пришла мысль наживить одним из них крюк. Там, где мы находились, не поставить – везде течение. Пришлось снова перебродить реку и ставить крюк на Баллончике. Но и здесь я долго искал подходящее место. Весь берег оказался таким каменистым, что кол, на который вешался крюк, попросту невозможно было воткнуть. Наконец мне удалось найти какую-то расщелину между камней. Кол воткнулся в неё так ловко, что, казалось, его не свернёшь, словно он корнями прирос.

Наладив крюк, я вернулся обратно к костру. Стою себе, ловлю пескарей, которые, кстати, очень вкусные, когда их жаришь. Стою, иногда посматриваю на свой крюк на том берегу. И вдруг вижу, как из-под кола выскакивает разогнавшаяся щука. Она, разбив водную гладь, выпрыгнула, наверно, на полметра в высоту, а пролетела по воздуху, описав дугу, добрый метр. Вся нитка с крюка тут же размоталась, кол начал дёргаться. Мы все, кто был у костра, – бегом вниз по течению, где мелко, и, не разбирая брода, вздымая кучи брызг, черпая сапоги, перебрались на тот берег. Потом к Баллончику, к крюку. Сердце моё оборвалось: чёрная резинка висела вольно, нитка ослабла. Но вот последовал новый рывок. Не помню, как у меня в руках оказался кол: выдернул ли я его или отломал. Но он оказался у меня в руках, как удилище. Я передал его кому-то, потянул за нитку, которая резала воду: так как яма без травы, щука ходила вольно и широко. Представлялось, что она огромная. Но, когда я выкинул её на берег, оказалось, что щука сравнительно небольшая. В первые секунды я даже не мог понять, как это так: простая рыба, преодолев колыхающуюся грань между водной и воздушной стихиями, вдруг преобразилась и уменьшилась в разы.

– Хватай, а то уйдёт! – крикнул мне кто-то.

И я, упав на колени, прижал прыгающую в траве щуку к земле. Несомненно, это была удача. Позже я переловил щук несчитано, но это было позже. Удивительно, что второй раз воткнуть кол я не смог, не нашёл той расщелины между камней. Пришлось положить кол в воду, но ничего не попало.

Помимо Баллончика мне ещё запомнилась Старая речка. И даже не само место, а одна из рыбалок на этом месте.

На Старую речку обычно ходили в походы школьники. Семьи ходили отдохнуть, сварить уху. Благо идти совсем недалеко, километра четыре и всё по сосновому бору, а около реки ждёт удобная полянка.

Помню, в серёдке лета я прикатил сюда на велосипеде. Прямо по разъезженной в сырых местах тракторами, избитой коровьими копытами дороге. День стоял очень жаркий, жужжали комары и слепни. Сначала не ловилось вовсе, а потом стали клевать огромные пескари. С усиками, с тупой мордой, с мелкой серебристой чешуёй. Чтобы не испортить их, я вырыл в прибрежном песке ямку, в которую насочилась вода. По одной опускал туда рыбок.

В жару стоять в сапогах в воде одно удовольствие. Пескари уже перестали клевать, и я закидывал в места поглубже, надеясь поймать кого-то посущественнее. Постепенно отходил всё дальше и дальше от моего прудика. И наконец оказался метрах в пятидесяти ниже по течению.

Надвигалась гроза. Словно сквозь деревья ползла огромная тёмная туча. Всё притомилось от жары и духоты и, казалось, спало. Я, наверно, тоже чуть засыпал. Только вороны сидели на одном из деревьев и о чём-то ругались. Сначала прилетела одна, потом вторая. Теперь уже сидело штук пять. Они постоянно каркали, то и дело спархивали, снова садились на деревья, менялись местами друг с другом. «Не нравится, что гроза идёт?.. И чего они сюда прилетели, за несколько километров от деревни? Наверно, привыкли что-нибудь собирать после походников…» И тут я понял, что они воруют мою рыбу. Кинул удочку на ближайший песчаный островок и побежал по воде к моей луже, от которой взлетели вороны.

– Эх вы! – закричал я и замахал руками.

Когда подбежал к лужице, оказалось, что от моего улова осталось две расклёванные головы. Я снова закричал на ворон, замахал на них руками. Но они даже не пошевелились. И тут грянул оглушительный гром. Поднялся ветер, туча вдруг показалась очень страшной и близкой. Вороны всё-таки сорвались с деревьев, сбиваемые с полёта ветром, унеслись куда-то в сосняк. Я побежал за удочкой, упали первые тяжёлые капли, хлестанул дождь. Стало страшно. Сначала показалось, что вода в реке потемнела, потом закипела от дождя. Казалось, что островок, на котором лежит моя удочка, сейчас на глазах затопит. Я поднял удочку. Удилище было скользкое и почему-то пахло пылью. Кое-как закрепил леску. Сверкнула молния, и снова затрещал гром. Я уже весь вымок. Выбежал на берег, схватил велик, удочку привязывать к раме не было времени. Я стал подниматься по тракторной дороге в гору. Здесь шум дождя мешался с шумом ручейков, бурлящих навстречу по обеим колеям, они кипели мутью, сосновыми иголками, разным сором и пеной. Небо ломалось и лопалось надо мной, его резали молнии. Поскальзываясь на глине, кое-как добрался до ровного места. Деревья гнулись от ветра. Я поставил удочку к ближайшей сосне и сел на велик. Вся дорога в пузырящихся лужах. Кроны деревьев, поливаемые дождём, тоже кипят. Ехать приходилось против ветра, казалось, что велик, утопая колёсами в воде и раскисшей земле, стоит на месте. Я жал на педали изо всей силы. И вот, когда въезжал в деревню, заметил, что стало светло и гроза уже прошла. Выглянуло солнце. Всё кругом заблестело и казалось новым и другим. И даже велосипед казался новеньким, как из магазина. Я вытер лицо руками, пригладил волосы и засмеялся. А удочку потом не нашёл, так, наверно, и стоит под сосной.

Такой была рыбалка на Пуе около Липовки и Залеменьги. Совсем по-другому мы рыбачили около деревень Михайловка и Туймино. И Пуя здесь тоже казалась совсем другой.

Мой отец из Михайловки, а дед и прадед из Туймино. Если от Михайловки до реки надо спускаться под крутую гору, то Туймино стоит прямо на берегу.

В Михайловке нынче жил дед. На реке у него всегда ждала нас, прицепленная на замок, лодка-осиновка[16]. На лодке этой мы с братом плавали с самого детства, правда, попервоначалу раскачиваясь из стороны в сторону, как в люльке.

Излюбленной нашей рыбалкой стала ловля щук на крюки. Как-то так получилось, что отец в то время не занимался крюками, но у деда в старой корзине нашлось несколько рогаток с толстой леской и огромными крючками. Надо было поймать рыбы, а в сетки из-за жары почти ничего не попадало. Мы поехали с отцом в ночную, он между делом поставил несколько рогаток, наживив ершами, которых мы с братом поймали. И вот на этих мелких колючих слизких ершей попали самые настоящие щуки.

Помню, ночевали в тот раз около Власовича мельницы (когда-то там стояла мельница) на песчаном мысу, поросшем кустами. Отец развёл костёр, нарубил ивовых веток для лежанки. Поверх веток расстелил рокон[17], холодный и чуть мокрый от вечерней росы. После того как поели, мы с братом легли спать. Но мне, как обычно, долго ещё не спалось. Я лежал на спине, закинув руки за голову, широко раскрыв глаза, словно старался что-то увидеть в темноте. Иногда поворачивался то на один бок, то на другой. Смотрел на потрескивающий костёр, слушал переливы реки.

Мысок, на котором мы расположились, словно полуостров в виде листка берёзы. С одной стороны затхлое староречье, с другой – бьёт течением перебора Пуя, стараясь перегрызть черенок листочка и побежать напрямую через староречье. Рядом с костром чернеет вытащенная на песок лодка. К ней приставлено белое новенькое весло лопатой…

Я проснулся на рассвете. Отец не спал, шевелил палочкой в костре. Не знаю, ложился ли он вообще. Выше по течению приглушённо шумел перебор. Над всем висел одеялом густой туман. Я тут же побежал на самый край мыска, чтобы посмотреть, как сетка. Но ничего не видно. Не то что сетки и реки, а даже того места, где вода соединяется с землёй.

Потом мы с братом несколько раз бегали смотреть, но всё ещё ничего не могли разобрать. Иногда там, куда мы вглядывались, стали слышны тихие глухие всплески. И каждый раз казалось при этом, будто кто с берега случайно уронил пару комков глины. Вскоре на переборе проснулись хариусы, туман просветлел. Стало понятно, что где-то поднялось солнце. Туман, до этого спокойно лежавший, стал суетливо бежать куда-то, истончился. Уже стало видно шест, к которому привязывали сеть, и белые крупные поплавки её, уходящие в туман. Все они лежали на поверхности воды спокойно: значит, ничего не попало.

Отец тем временем вскипятил чай со смородиной. И пока мы завтракали, словно от горячего чая, туман вдруг пропал. Хотя ещё виден кое-где в далёком повороте реки среди деревьев тонкой кисеёй, пронизанной солнцем.

Обе сетки теперь можно хорошо рассмотреть с края мыска. Ни один поплавок не подтоплен, так что на улов нечего и надеяться. Около сеток и по всей поверхности реки, почему-то кажущейся немного белесоватой, словно молока в неё добавили, булькает мелкая рыбка, свободно проходящая сквозь ячеи. В лесу со всех сторон поют птицы. Я услышал это пение вдруг, словно до этого было совершенно тихо. Видимо, весь я был поглощён выглядыванием сеток и ничего не слышал, пока не лопнула на ушах моих тонкая плёнка, как только что расточился и лопнул туман.

В конце курьи стоял крюк, и брат заметил, что леска натянута, поблёскивает на солнце и иногда подёргивается. Я ничего этого не видел, даже кола не видел. С детства носил очки, которые не очень помогали. Зато у брата зрение было отличное. Позже, на врачебных комиссиях он легко читал не только самую нижнюю строчку, но и все выходные данные таблицы: тираж, номер заказа и адрес типографии. Поэтому я уже не смотрел в сторону крюка, а смотрел на брата и по выражению его лица старался понять, что там.

– Сидит, – наконец сказал брат, и мы побежали к отцу.

Он спокойно отнёсся к нашему известию. Дал мне в руки весло, чтоб я выхлестал скопившуюся в носу лодки воду. Брату велел залить из котелка едва дымивший костёр. Рюкзак уже был собран.

Отец спихнул осиновку в воду, усадил нас и, шагнув одной ногой в лодку, второй оттолкнулся от берега.

Сначала мы проплыли вдоль сеток, потом мимо крюков. Теперь и я видел, как один размотанный крюк кто-то сильно тянет. Отец определил, куда утащена леска, и осторожно, крадучись, подплыл с противоположной стороны. В последний момент рыбина всё-таки почуяла нас и метнулась в сторону, но отец успел подцепить леску веслом. Леска зазвенела. Рыбина блеснула жёлтым в воде и хотела уйти под лодку, но отец не дал и в ту же секунду перекинул щуку через борт к нашим ногам.

Она была довольно большая. Изгибалась, грозно хлопала хвостом по дну. Около морды на поводке и леске нарвана пучками трава. От щуки пахло щучьим запахом свежести. Мы с братом вместе вдохнули этот запах, знакомый с самого младенчества. И стало нам хорошо и радостно. В тот день мы поймали ещё одну щуку, и два крюка оказались размотанными впустую. Посоветовавшись с дедом, отец решил наделать новых крюков. Дедовых было мало, да они и не годились. Крючки у них огромные и одинарные, леска для размотки короткая. Дело в том, что дед привязывал крюки не к колу, а к сухой жердине, которую кидал на траву так, чтобы конец с крюком выходил на чистое место. Если хватала щука покрупнее, то она, размотав леску, попросту утягивала жердину на несколько метров в ту сторону, куда ей вздумается. Этакие крупные щуки во времена моего детства водились реже, да и вырубать каждый раз жердину совсем не хотелось.

Мы не стали вырезать крюки (вернее, рогатки из деревянных рогулек), а сделали из старой транспортёрной ленты с зернотока[18]. По структуре она напоминала ремень привода вентилятора в машине, только широкая и не такая твёрдая. Отец нарезал эту ленту на прямоугольники в полтора-два спичечных коробка размером. Вместо лески использовали капроновую нитку, которая лучше наматывалась и была крепче. Поводки сделали из тонкой проволоки. Крючки-двойнички пришлось купить.

Щуки брали отлично. Помню, поставишь крюк, отплывёшь метров десять, замешкаешься чего-то, а крюк-то уже размотан. Правда, сходов случалось тоже немало: то ли щуки чувствовала грубые поводки, то ли были мелковаты и выплёвывали живца, не заглотив его.

Живцов мы теперь не ловили на удочку, а ездили с мордами на Глухое озеро за карасями.

Глухое озеро находится недалеко от центральной дороги прямо посерёдке бора между Михайловкой и Палкином. Такое название, понятное дело, дано ему не потому, что до него трудно добраться. А, всего скорее, из-за непонятности, таинственности и гиблости места. Некоторые считают, что озеро – не что иное, как воронка от огромного метеорита, поэтому круглое и прямо среди бора. Учитель истории рассказывал нам, что это типичный пример перехода озера в болото.

Глухое озеро на самом деле имеет круглую форму и находится посерёдке бора, берега его на самом деле болотистые и ходят под ногами ходуном, так как состоят из тонкого слоя земли и сплетения корней растений – этакого ковра, лежащего на воде. Посередине озера виднеется небольшой островок травы. Вдоль берега растут белые лилии и жёлтые кувшинки. Дно до невероятности илистое, поэтому забросить морду прямо так нельзя, её надо повесить над дном на жердине, кинутой на берег.

Мордочки мы ладили из фильтров от тракторов и больших машин, вместо рукава пластиковая воронка с сероточки[19]. Внутрь мордочки для приманки клали хлеб и сухари.

Бывало, приедешь на велосипеде или с отцом на мотоцикле, спустишься к озеру. С воды сорвутся ночевавшие здесь утки, сделают круг и унесутся на Пую. Лилии только-только ещё распускаются с ночи, просыпаются, ещё в сжатом состоянии, но уже видно их белые сложенные лепестки. Вдоль по берегу черника, зеленоватая ещё голубика и ближе к воде совсем белая, не заметная от этого, клюква. Пахнет багульником, болотиной и чуть затхлой водой. Комаров здесь, в низине, как пыли, и все они голодные. После того как набрал воды в бидончик и намочил руки, кажется, эти комары нападают ещё сильнее, летят на мокрое. Осторожно подходишь к месту установки первой мордочки, к жердине, наполовину уткнувшей свою вершинку в воду. Под ногами хлюпает, по ковру-берегу идёт едва заметная волна, переходит на воду, бежит к серёдке озера, искажая отражения облаков и только что поднявшегося из-за сосен солнышка. Ухватишься за жердину, потянешь морду кверху, а она идёт тяжело, словно завязла, но как только появляется на поверхности, вся блестящая от стекающей воды, сразу становится легче. В иной морде нет ничего, а в иной – на треть блестит, шевелится карасиное золото. При такой удаче – сразу полный бидончик. Тут уж мелочь – обратно в озеро.

Домой приедешь, отберёшь самых крупных карасей – и на реку. Оставшееся в бидончике золото выльешь в бочку с водой, набранной для полива огорода. Плавают караси там, а их почти и не видно на дне, спинки тёмные, незаметные. Это про запас – не каждый раз удавалось съездить на озеро, да и попадало не всегда.

Половив несколько дней, отец отдал всю рыбалку в наши с братом руки. Правда, по малолетству мы сразу убавили количество крюков и ставили их только у самой деревни.

Но вот беда, щук мы вытаскивали редко. Дед, проверявший свои сети, заодно проверял и наши крюки (чтоб рыба не попортилась). Сказать деду, чтоб он этого не делал, мы, конечно, не могли. Поэтому стали ездить раньше. Но всё равно каждый день нас ждала в холодильнике уже почищенная щука. Дед, видимо, не понимал нашего желания вытащить упирающуюся рыбину самим, не понимал нашего азарта. Когда мы приезжали к нему, как казалось нам, очень рано, дед говорил нам, какие крюки надо наживить.

Но иногда нам всё-таки везло. Дед проверял сети очень рано, и до нашего прихода на какой-нибудь крюк успевала схватить щука, живая, не из холодильника.

Год за годом мы всё чаще стали ловить на крюки, облавливать всё новые и новые места. Вообще, рыбалка с помощью крюков была у меня одной из самых любимых. Плавали обычно вверх по реке, уже намного выше Михайловки и Туймина. Пуя там в основном тихая, с медленным течением. Хотя есть и переборы, но всё так зарастало травой, что уже казалось, что это не перебор, а мелководье. Иногда трава оказывалась настолько густой, что лодка едва пролезала сквозь неё. Приходилось плыть стоя, толкаясь в дно длинным шестом. В лодке всегда лежала старая сточенная коса, которой мы выкашивали маленькие кулишки от водорослей, чтоб в это место закинуть живца и он ходил вольно, не цепляясь за траву. Иногда колы вырубать не хотелось, и мы привязывали крюки к прибрежным кустам, к топленикам – брёвнам, один конец которых лежит на дне, а второй чуть выкуркивает на поверхность воды. Старые, потемневшие, потрескавшиеся, с выгнившей болонью[20] и торчащими сучками, они остались, наверно, ещё с тех времён, когда по Пуе шёл сплав. Подплывёшь к крюку, привязанному на такой топленик, и всё думаешь: «Схватила на него щука да на дно утащила брёвнышко. Вот не найти будет». Но ничего подобного не случалось. Как-то на крюк, привязанный за куст, попала удивительная щука. Она каким-то образом закинула размотанную нитку высоко на ветки куста. То есть уже после того, как попалась, перелетела через куст в невероятном акробатическом прыжке. Самое удивительное то, что именно в этой щуке, когда мы её чистили, оказались косточки птицы, съеденной, конечно.

Помню, в один год я пропадал на реке почти всё лето и по крайней мере половину лета ночевал на реке около костра. Сенокос прошёл как-то быстро, но и в эти дни мы ловили. Потом отец вместе со вторым лесником долго работали на прореживании бора вдоль реки. Мы с братом ездили с ним: собирали грибы да ловили рыбу. Лето было удивительное – щука лучше брала днём. Проплывёшь в одну сторону, крюки проверишь – щук шесть попало, плывёшь обратно – ещё шесть щук. И так можно плавать туда-обратно, только живцов меняй. Кончились караси – сел на велик и на Глухое озеро или пешком напрямки.

После того как отец закончил прореживание, мы ловили кому-то на свадьбу, ещё куда-то. Я столько нагрёбся веслом в том году, что руки и пресс у меня стали просто железными. Пять километров против течения легко давались минут за сорок. Сколько же этих самых километров я проплыл в том году? Сотни. И куда уплыл за это лето? Что нового увидел в такой далёкой стране?

Конечно, ловили мы не только на крюки, но и на удочку, и в сети. Вспоминается, как попадёт в сети то небывалых размеров сорожина, то огромный тёмный окунь, которого сложно удержать в руках, приходится прижимать к животу. При этом боишься, как бы колючками не поколол. Бывает, щука искусает всю рыбу в сети, а потом, этакое полено, и сама заусится, зацепившись за нити зубами, напихав их в пасть. Одновременно и огорчительно и радостно, когда в новой сети обнаружишь вдруг две огромные дыры: бобёр прошёл туда и обратно. Оглянешься и как-то сразу увидишь его свежий лаз, несколько срезанных веточек, тоненькую осинку, наполовину очищенную от коры.

– Ух ты! – помашешь в сторону лаза кулаком и улыбнёшься.

Но простая ловля в сети меня не так привлекала. Больше нравилось ботание[21]. На этой рыбалке переезжаешь с места на место. Булькаешь длинным ботом[22], пугая рыбу. А брызг сколько! Весело, особенно в тёплую погоду. Правда, сетку приходится всё время переставлять. Зато сразу видно: попало – не попало. Мне нравилось плавать от Михайловки вниз, ставить сетку поперёк реки и гнать в неё рыбу. Иной раз дно такое каменистое, что шестики сложно воткнуть. Первый-то шестик заколотишь прямо в берег, где земля, а до противоположного берега сети чуть-чуть не хватает. Второй шестик никак не втыкается – течение тянет сетку, выворачивает шестик. Отец велит мне вылезти из лодки на какой-нибудь камень и держать шестик, который не смогли воткнуть, и тетиву[23] руками, а сам уплывает вверх по реке метров на сто. Река мелкая, вся в камешнике, так что хорошо видно дно. Как же интересно смотреть! Сначала никого нет у сети. Потом вдруг зацепилась какая-то маленькая рыбка, заблестела серебряным листиком, слегка задёргала, словно нерешительно, поплавок.

Но вот отец начал ботать. И первыми прибежали ельцы. «Эта рыба пословная», – говорит дед. «Пословная» – это значит легко ботается, пуганёшь немного – и готова на несколько сот метров бежать. Другое дело хариус, его поперёк реки ни за что не заботаешь – не боится. Некоторые считают, что он просто не вниз по течению убегает, а вверх. Люди пробовали снизу вверх ботать – без толку. Я сам несколько раз видел, как на переборах крупные хариусы отвернут от весла лодки и дальше стоят на своём месте.

…И вот отец начал ботать – побежали ельцы, и ты знаешь, что это оттуда, от отца. Мелочь сквозь ячеи проскакивает, а крупные остаются. Вот уже два поплавка затряслось. Когда отец подплывает ближе, к сетке наведываются сорожины. Эти не летят стрелой, как ельцы, не суются сразу в сеть. Уплывают обратно, снова возвращаются, пугают друг друга, суетятся. Отец, стоя в лодке, орудует ботом, старается не пропустить их, и, уже когда совсем поджимает, сорожины решаются на прорыв. Самые хитрые обходят сеть прямо около меня, огибая шест. Мелочь проскакивает: некоторые рыбки с ходу, некоторые на секунду задержавшись в ячее. Ельцы попадают в основном посерёдке, сорога и окуни около берега. Недалеко от шеста, который я держу, заусился окунь и очень сильно дёргает поплавок. В сети уже рыбок пятнадцать. Поплавки подёргиваются то тут, то там, словно пульсируют, я держу один палец на тетиве и чувствую общий этот пульс.

Отец всё ботает, он почти вплотную подплыл к сети. Кажется – зачем? Вдруг вся сеть резко дёргается, поплавков семь посерёдке тонут. От неожиданного рывка меня чуть не сбивает в воду. Это ударила щука, стоявшая до самого последнего. Чтобы она лучше заусилась, отец ещё несколько раз ударяет по воде ботом. Крупные брызги долетают до меня, действуют ободряюще, пропадает оцепенение от долгого удерживания шестика и сети. Отец направляет лодку ко мне, одновременно разворачивая её в нужное положение. Перехватывает шестик. Я прыгаю в лодку на своё место, чтоб подгребать веслом, отец уже выбирает[24]. Мелочь не вынимаем – это потом – на берегу и когда будем в следующий раз закидывать. Надо постараться поднять щуку. Она крупная и не может по-настоящему зауситься в слишком мелкую для неё сетку. В таких случаях иногда поднимаем, а иногда уже и нет её. Попала – хорошо, и не попала – тоже хорошо. Но сколько раз я видел, как отцу удавалось схватить щуку, стоявшую около сетки, прямо руками. Вдруг наклонится вперёд, буквально повиснет над водой, вот-вот упадёт, рука в воду по самое плечо, лодка накренится, черпанёт немного. Я накренюсь на другой борт, чтоб уравновесить. Смотришь: достал щуку, держит за жабры, кинул в нос лодки прямо через меня, обдав каплями с хвоста, – и дальше выбирать сеть.

Уже потом, когда поплывём вниз по течению и я буду править, отец сядет на свою мокрую от ботания беседку[25] и только улыбнётся, выжимая рукав пиджака.

Капли с рукава падают в речку. Сквозь несколько слоёв выбранной сети и обрывки водорослей поблёскивают, подёргиваются рыбинки, в носу лодки ударяет хвостом щука. Слегка пахнет тиной, водорослями из сети и рыбой. С берега тянет сладковатым запахом травы.

Плыть хорошо. Я почти не гребу, только иногда поправляю незаметным движением весла лодку, чтоб она шла вдоль реки. Место здесь глубокое, течение едва заметно. Мы в тени. Комаров мало, и они почему-то в основном крутятся около сетки. С прибрежных кустов капает влага осевшего тумана. Далеко впереди, в повороте, дорожкой блестит солнце на переборе. На ближайших полянах тарахтит трактор – косит. У нас уже накошено. Сегодня гребля. На сенокос надо попасть к десяти, и отец думает, закидывать ли ещё или хватит. Мы молчим. Тихо. Только чмокают, упавшие с кустов, крупные капли влаги. Я совсем не управляю, положил весло перед собой, поэтому лодку потихоньку разворачивает, уже поставило поперёк речки. И я знаю, что скоро отец будет видеть то, что видел я, а я – то, что отец.

Весной, в начале июня, когда вода уже спала, а трава только-только появляется в реке, мы ездили на рыбалку поездом. Это особая рыбалка, на которую требуются четыре человека, и меня на неё не брали лет до двенадцати.

Ещё в детстве будоражило и тревожило меня слово: «поездом». Почему-то в первую очередь представлялся настоящий поезд, каким мы добирались из Вельска в Архангельск. Уже потом, после поезда, вспоминал про рыбалку.

Уедет отец с мужиками к ночи, и наутро меня будить не надо. Подскочу – и бегом к старой бане. А там полный таз крупной рыбы, блестящей, словно облитой серебром и тёмным до черноты золотом. Иной раз чуть позже проснёшься, и рыбы уже нету, осталась только широкая доска, с высыхающими на утреннем тёплом солнце крупными чешуйками. Над доской носятся назойливые мухи. А где-нибудь в сторонке сидит соседская кошка и с урчанием доедает рыбьи потроха. Наша кошка Мурка, видно, уже наелась. Постоишь немного, послушаешь кошачье урчание, посмотришь на мух, которым ничего не досталось, понюхаешь запах свежей рыбы, мешающийся с запахом подпорченной (похоже, что-то из потрохов с вчерашнего дня куда-то завалилось, а может, это от слитой вчера воды, в которой ополаскивали рыбу). Вдруг почувствуешь, что мухи и комары как-то настырно в глаза полезли. Наверно, задумался о чём-то и перестал отмахиваться. Потрясёшь головой и побежишь домой пить парное молоко с белым хлебом.

Плавать поездом мне нравилось. Хорошо, тепло, ночи светлые. Рыбалка интересная. Для неё необходимо две лодки. А у нашей семьи Мурашевых всегда на реку две, а то и три лодки спущено. Две хорошие, а третья совсем старая, так, через речку переправиться, недалеко сплавать или половить карасей в староречье. Поэтому без нас рыбалка не обходилась. Плавали, конечно, мужики из других деревень на резиновках и щитовках, но это всё не то.

Меня отец стал брать поездом, только когда я по-настоящему окреп физически и стал хорошо управлять лодкой. Да и понятно: там всё мужики, а я пацан – как бы не подвёл. Но воспоминания мои о причастности к рыбалке поездом начинаются намного раньше. Помню, как-то отец сказал мне:

– Пойдём, лодки поможешь перегнать. Сможешь грести?

Я замер на несколько секунд в улыбке от такого предложения. Мне было лет семь, и я никогда ещё не плавал один на лодке. Я, конечно, согласился. И пока шли до реки, мне всё казалось, что земли не касаюсь, а поверх одежды накинута какая-то особая наэлектризованная рубаха.

Две лодки надо было перегнать всего метров четыреста, до того места, где их можно будет погрузить на тракторную телегу. Дело в том, что мужики за две ночи спустились по реке поездом от Михайловки до Липовки. Обратно загонять лодки против течения по частым переборам – лишний труд, поэтому их отправляют в Михайловку посуху. Среди двух ходовых лодок одна всегда была новая, ещё светлая, а вторая – старая, потемневшая, слегка латанная. Отец оставил себе старую лодку, а меня посадил в новую, дал весло и оттолкнул от берега. Он, конечно, мог перегнать обе лодки по очереди или привязать одну к другой, но доверил плыть мне. Видно, был уверен и во мне, и в лодке. Я плыл зигзагами. Лодку мою несло то к левому, то к правому берегу с риском врезаться на полном ходу в этот берег. Едва мне удавалось отвернуть, хотя веслом я работал изо всех сил, загребая то с одной, то с другой стороны. Лодка качалась от моих усилий, качалась река, качались берега и небо. Мне казалось, что наша Пуя – стремительная горная река, а сам я – маленькая щепка в её бурном потоке. Но мне всё-таки удалось доплыть до нужного места и не перевернуться, не выкупаться[26]. Отец уже ждал на берегу (в какой-то момент он обогнал меня, хотя плыл до этого позади). Отец захватил лодку, вытащил её нос на камешник. Я оглянулся назад. Мне всё ещё казалось, что я там, на реке, загребаю веслом и борюсь с течением.

А в двенадцать лет я уже прекрасно плавал на осиновке хоть сидя, хоть стоя, хоть с веслом, хоть с шестом. Поэтому отец и взял меня на рыбалку гребцом к себе в лодку.

Моя первая рыбалка поездом началась от Касковы, небольшой речки, впадающей в Пую выше Туймина. Проплыть надо было до Михайловки, километра три, с этим мы справились за вечернюю зорьку.

Выплыли, когда солнце только-только спряталось за лес, а вода в реке хранила ещё красноту заката. Кричит коростель, поют птицы, жужжат, пищат комары. Лодки носами тянутся к противоположным берегам. В носах гребцы. Приходится отпускать лопату[27] глубоко, чтоб не было слышно бурления. Загребаешь один раз к берегу, один раз вдоль по лодке, один раз к берегу, один раз вдоль по лодке. В корме лодок главные рыбаки, те, что поездок[28] ведут. Иногда они стоят, а иногда сидят. Когда место глубокое, то четырёхметровые шесты, к которым прилажен поездок, почти полностью под водой. В это время сложно гребцам. Кажется, не двигаются лодки с места, привязал их кто-то. Один раз к берегу, один раз вдоль, один раз к берегу, один раз вдоль. На всю лопату, на всю лопату. Но вот самую глубь прошли, шесты уже на полтора метра из воды торчат. Впереди чуть блестит рябью мелкое место (приволока), а за ним и перебор. Лодки пошли ходчее, поддаются уже, их вроде даже чуть понесло течением. По рукам, когда они чуть расслабились, словно лёгкий ток прошёл.

– Хэ! – кричит отец.

Значит, надо грести назад, лодки сплываются вместе, из воды поднимают поездок, и в его сети, в самом кармане, когда он только появляется из воды, с булькотом трепещется десятка полтора мелкой белой рыбы, два средних окуня и щука.

– А я не почувствовал её, – говорит рыбак, который ведёт поезд во второй лодке.

– Так она в мой угол ударила, – отвечает отец.

– Я слышал, как окуни подёргивали. Да всё думаю: не будем подымать, дождёмся. А уйдут так уйдут…

Всё, разговор окончен, рыба вынута. Пока её вынимали, мы, гребцы, загнали сдвоенные лодки метров на десять выше того места, где закончили ловить. Снова расплылись каждый к своему берегу. Я разогнал лодку, чтоб легче шла, но уже снова завели поездок, загнали его к самому дну. Лодка моя словно встала, её как будто даже потянуло назад. А назад оглядываться некогда, надо плыть вперёд: на полную лопату, один раз к берегу, второй – вдоль борта. Тянем, тянем поездок к приволоке, поджимаем рыбу.

– Смотри не перегоняй, – говорит отец еле слышно.

Но я хорошо знаю его голос, все интонации его, и сразу понимаю, в чём дело. Нос моей лодки чуть впереди носа второй. А это нехорошо – надо, чтоб поездок шёл ровно. Я гребу несколько раз только к берегу и то не сильно. Совсем не грести нельзя – поездок вывернет карманом по течению, и тогда дело пустое.

Вот уже и приволока. Лодку понесло. Река в этом месте сужается. Я резко выворачиваю нос вдоль по течению, чтоб боком не наскочить на камень и не перевернуться. Меня задевает по лицу свесившейся над водой ивиной, обдаёт её горьковатым запахом. Отец кричит: «Хэ!» Хоть и так понятно, что пора вынимать.

В кармане поездка несколько щук, хариусы, мелочь. Лодки сплылись, прижались к берегу. Шумит перебор, плескает о борта. Я упираюсь веслом в дно. Гребец с соседней лодки в броднях вышел на мелководье и придерживает нас, разминая ноги. Проплыть дальше нельзя, там хорошая хариусная ямка, надо её обловить. Кто курит, тот закурил. Я мочу руки в воде, отмахиваюсь от комаров. Пахнет мокрой сеткой, лопушками, которые, выйдя из лодки, потревожил второй гребец. Лопушки и тонкая длинная трава осока дрожат на течении, словно куда-то бегут. Отец расхваливает шест, которым он ведёт поезд. Тонкий, лёгкий. Отец принёс его осенью из Чугл, а это километров семь по лесной дороге. Я глажу светлый шест ладонью. Шест-путешественник.

В ту мою первую рыбалку поездом нам попало хорошо. Отец раскидал рыбу сначала на две кучки: одна нам, а вторую он разделил ещё пополам двум оставшимся рыбакам. Делилось просто. Отец брал двух примерно одинаковых щук и раскидывал в разные кучки. Так же поступал с другой рыбой. Иногда одна большая щука равнялась двум средним, а окунь – небольшой щучке. Делил всегда отец.

Позже я много раз плавал поездом: и выше, и ниже Михайловки. И всё с отцом. Часто вскрикивали рыбаки заветное: «Хэ!» Поднимали поезд. Бывает, булькается, трепещется в сети рыба, а бывает, что и нет. Случались зацепы. Хорошо, если с лодки поезд снимется, а нет – приходилось самому смелому нырять и под водой отцеплять ячеи сети с колодины или брошенного когда-то давно старого ржавого троса. Иногда дыры прорвём в самой серёдке кармана. Сидим на комарах и зашиваем на скорую руку, стягиваем ячеи, на этот случай всегда нитки запасены.

Отец рассказывал, что как-то дыру не заметили, да и некогда было рассматривать – впереди река кипит. Огромный косяк ельцов, наверно собравшийся с полреки, поджатый к приволоке, пошёл на прорыв. Видно было, как тёмная полоса в поездок потянулась. Подняли, а в кармане дыра огромная. Потом шутили, что ельцы сами дыру пробили.

После того как отец умер, мы плавали поездом только один раз. Опять от Касковы. Но неудачно.

Особое дело – рыбалка зимняя, когда рыбу приходится добывать из-подо льда. Зимней она только называется. Но в основном проходит осенью, сразу после ледостава, и весной, начиная с марта, когда становится теплее, а рыба клюёт активнее. Иногда эта рыбалка продолжается до самого мая (если лёд держит).

В первый раз я попал на зимнюю рыбалку не на речку, а на Палкинское озеро, широкий, до трёхсот метров, и глубокий разлив реки Пуи. Сколько мне тогда было лет, не помню, ходил в первый класс или нет, не знаю. Но отец взял меня с собой. Мы ночевали в деревне Палкино, что стоит около озера, у папиной сестры тёти Наташи. Резиновые сапоги у меня новые: оранжевые, а вдоль подошвы и ободком по голенищу – чёрные полоски. Нравились мне эти сапоги, почему-то надолго оставшиеся в памяти как рыбацкие. По случаю моего первого выхода на лёд мама купила мне в Вельске зимнюю удочку. Довольно большую. С ножками-подставкой, с двумя закрытыми катушками. На одну катушку, видимо, предполагалось наматывать леску потолще (на крупную рыбу), а на другую – потоньше. А может, с разными мормышками. Когда отец сверлил мне буром лунку, он сказал, что раньше таких буров не было и он пробивал лунки топором. Я с уважением посмотрел на бур. А потом долго смотрел на сторожок закинутой удочки. Но он не шевелился даже чуть-чуть. Мы, кстати, сторожки называли кивками, потому что, когда рыба дёргает, они начинают кивать тебе. А в тот раз не шевелился. Наконец будто кто-то клюнул, и я подсёк, как учил отец. Но безрезультатно. Такие подсечки повторялись несколько раз. Через полчаса я запутал обе лески. Внутрь катушек, видимо, попала вода, и они замёрзли, не крутились, а может, там леска запуталась. Отец с трудом наладил мне удочку и сказал, чтоб я лишнего не дёргал. И я упорно стал смотреть на сторожок. Видимо, клевало совсем плохо. Отец поймал лишь с десяток рыбок. Когда на озеро пришли тёти-Наташины дети, мои двоюродные братья и сёстры, которые были старше меня, я остался с ними, а отец побежал по озеру поискать рыбу. Сидеть давно уже надоело, и ребята меня позвали на берег, на Могильник. На высокий, крутой холм весь в соснах. По холму можно было весело сбегать, катиться вниз, искать на вытаявших местах перезимовавшие ягоды брусники. Уже позже я узнал, почему место это называется Могильником. Когда проводили электричество и копали яму для столба, наткнулись на могилу. Вызвали учёных. Они обнаружили на этом месте большое кладбище чуди белоглазой.

Набегавшись по берегу, мы спустились на лёд и стали заталкивать в лунку жердину, которая лежала около моей удочки. Мы брались за жердину все вместе, ставили стоймя и резко запихивали в лунку. Сухая жердина с брызгами выскакивала обратно как ракета. Мы едва успевали убежать в сторону. Наконец, когда и это надоело, ребята вспомнили, что я приехал на рыбалку, и очень удивились, что я ничего не поймал, ведь они пропадали на реке и озере с самого детства и никогда не возвращались без улова. Ребята решили мне помочь, но оказалось, что на обеих мормышках давно нет наживки.

– А где наживка-то? – спросил Димка.

Я посмотрел на жердину и вспомнил, что отец приклеил кусочек теста к её комлю[29], чтоб я не потерял.

– На чего ловил-то? – снова спросил Димка.

Я показал на жердину:

– На тесто, – и чуть не заплакал.

Ребята, наверно, поняли, что теста уже нет, и побежали искать короедов или ручейников. А я успел за это время окончательно и непоправимо запутать удочку. Так бесславно закончилась моя первая зимняя рыбалка. Правда, пару небольших сорожин мне всё-таки удалось вытащить. Отец подсёк их на свою удочку, которую сразу передал мне. Это, конечно, удивительное дело, когда чувствуешь, как кто-то упрямо тянет там, подо льдом, и упирается. Сначала я даже опешил от этого, и рыбка могла уйти. Но потом опомнился и стал лихорадочно выбирать леску, выскальзывающую из моих рук. Как я второпях не оборвал свою первую рыбинку об лёд вместе с мормышкой…

Удочка у отца была совсем маленькая, а вместо катушки – мотовильце, на которое наматывалась леска. Долго ещё радовала она нас удачей и почему-то всегда ассоциировалась с крупной рыбой. Моя же двухкатушечная удочка куда-то быстро пропала. Вместо неё появились две (мне и брату) похожие на отцовскую, только побольше.

Помню ещё одну мою зимнюю рыбалку на Палкинском озере. Вернее, один момент, связанный с ней. Я уже учился тогда в третьем классе и считался большим. Мне поручили на эту рыбалку отпросить с уроков младшего брата, что я и сделал. Помню, мне казалось это делом очень важным, и я побаивался. На удивление, учительница первого класса серьёзно выслушала меня, а брату сказала: «Собирайся, Андрюша».

После этого ещё несколько раз съездил на рыбалку с отцом, а потом стал ездить самостоятельно.

Все липовские ребята-рыбаки любили Палкинское озеро. Мы добирались туда (за четырнадцать километров) пешком, на велосипедах, на попутных машинах. За школьные годы дорогу до Палкина я изучил до мелочей: вот дойдёшь до этого столба, а после него будет берёза кривая, а там место, где я видел тетёру глухарную[30], которая бродила вдоль по бровке, как курица, и не обращала на меня внимания. И так далее.

Особенной и запоминающейся рыбалка была, конечно, в дни школьных весенних каникул. Каждый день с утра все заядлые рыбаки-школьники собирались на автобусной остановке. Человек двадцать. В толстых штанах и фуфайках[31] или в тёплых куртках. В ушанках и шерстяных шапках. Кто-то в броднях, кто-то в резиновых сапогах, а кто-то и в валенках с галошами. Толстые штаны, часто великоватые, с трудом удавалось засунуть в узкие голенища сапог и валенок. От этого штаны на ребятах походили на шаровары. Рыболовные ящики были у всех, как совсем маленькие, так и большущие отцовские. В основном самодельные. Если ящики имелись у всех, то ледобуры таскали с собой только два-три человека.

Часто приходили на остановку за полчаса до автобуса. Шутили, разговаривали, радовались каникулам, предстоящей рыбалке. Правда, точного расписания у автобуса не было. Совхозный автобус, который привозил в Липовку из Георгиевского и Палкина работников в совхоз, возвращался без пассажиров. Вечером, снова без пассажиров, автобус катил из Георгиевского в Липовку забрать работников. Вот этими двумя «пустыми» рейсами мы и пользовались. И не только мы, но и всякий, кто хотел доехать до Палкина или Георгиевского по какой-то надобности. Что, конечно, было очень удобно. Возможно, автобус даже специально курсировал для перевозки простых людей.

Приедешь в Палкино, идёшь по деревне, хрустишь ломким ночным ледком. По дороге колеи кое-где продавлены до самой земли. В этих местах обычно лужи, и к хрусту и звону ледка присоединяется бульканье. Кажется, старинная деревня, наполненная солнцем, радуется этому звону и хрусту, весёлому разговору. Солнце уже припекает, жарко – хочешь не хочешь, а фуфайку расстегнёшь. С крыши, пока ещё нерешительно, капает. Со старого провисшего потока[32] свесилась сосулька, тоже слезит, блестит на солнце. Хочется подпрыгнуть и сорвать эту сосулю, лизнуть. Почему-то верится, что она сладкая и вкусная. Вот и озеро, окаймлённое с одной стороны бором, а с другой – лугом, поднимающимся на высокий холм. Вдоль по берегу сухой жёлтый камыш.

Заходили мы обычно через Зимник – огромную курью[33]. На льду ещё лежит снег сантиметров двадцать. От захода в озеро разбегаются две натоптанные тропинки – к противоположным берегам Зимника. Между ними несколько узких дорожек и множество одиночных следов во всех направлениях. Лёд толстый. Верхний слой его рыхлый, из застывшего маслуза[34], поэтому сначала шнековый бур идёт легко, потом начинает затыкаться. Чтоб было легче крутить, приходится несколько раз вытаскивать бур и стряхивать с него нарезанное ножами крошево. Под конец дело продвигается медленно-медленно, по миллиметру. Но вот наконец бур провалится, в лунку хлынет вода. Толщина льда по самую рукоятку. Чистишь лунки от крошки либо буром, выдернув его несколько раз вверх вместе с водой и крошевом, либо специальной ложкой, а то и попросту лодочкой ладони. Наморозишь её, потом сунешь в карман, а вторая рука уже в ящик за удочкой тянется, не терпится. Вообще, на озере лунок много, особенно после выходных или после того, как пройдут районные соревнования по рыбалке. Некоторые лунки промёрзли очень толсто. Бывает, легче просверлить новую, чем эту. Значит, сделаны они прямо перед морозами. Но чаще на лунках тонкий ледок. Его мы прошибали со второго или третьего раза каблуком сапога. Пробьёшь, выкинешь льдинки и удочку закидываешь. Иногда дырка получается намного меньше прежней лунки – закрайки остались. Мелкую рыбу в неё вытаскивать удобно, а вот если подцепится лещ – беда – не пролезет. Бывали лунки, наоборот, огромные, размером с тарелку, на которую в день рождения торт выкладывают. Это осенние лунки. Под снегом их разъело, и наконец они вытаяли. Такие дыры опасны, в них можно и провалиться.

В некоторых местах всё иссверлено, лунка на лунке: значит, хорошо клевало. Мы любили такие места, здесь наверняка, хоть и мелочи, наловишь. Важно найти центральную лунку. Около неё обычно накидано пустых домиков от ручейников, втаяли в снег крошки земли, а следы от ящика с разных сторон. Эта лунка всегда подкормлена, и с неё можно снять сливки: за пять минут поймать два десятка рыбок. Главное, не торопиться. Стоит сразу решить, с какой стороны лунки удобнее сесть. Наживка должна быть наготове, а руки тёплые. Ловили мы на ручейников, дождевых червей и тесто. Червей копали под полом бани на другой день после помывки. При этом безжалостно выворачивали половые плахи. А отец после ругался. Ручейников ловили в Палкино на реке или в ручье Валова. Пуя от Палкинского озера метров на триста – четыреста вниз по течению покрывалась льдом только в самые сильные морозы, то есть вольно бежала почти всю зиму. Этим мы и пользовались. Бродили по реке, переворачивали топленики, утонувшие доски, камни и собирали с них ручейников – небольших червячков в домиках. На Валове всё происходило проще: в полынью засовывали веник еловых лап, а на другой день осторожно вынимали и трясли. Упавшие на снег ручейники были хорошо видны на снегу.

Тесто каждый делал по своему рецепту. Кто-то добавлял растительное масло, кто-то анис или валерьянку. Я, кроме всего прочего, мелко-мелко нарезал вату и замешивал это крошево в тесте. Такая хитрость не давала рыбке слишком быстро сорвать тесто с крючка. Бывает, хорошо клюёт только у кого-нибудь одного. Мы ходим около него, всё ближе подсаживаемся. Наконец кто-то спросит:

– Дай-ка теста твоего попробовать.

Человек расщедрится – даст одному, другому. Мы довольны, закинем и ждём. А всё равно у нас не клюёт.

На каждой удочке привязывали по две мормышки. Кто-нибудь насадит на один крючок червяка, на другой – тесто и скажет:

– Бутерброд для рыб.

Обедали вместе. Соберёмся, костёр разложим, накипятим чая с брусничником, сидим разговариваем. Брали с собой хлеб, яйца и сало. Хлеб жарили на костре. Как-то я взял с собой шаньги, которые напекла бабушка Оля. Шаньги на морозе замёрзли напрочь. Я положил их на костёр на палочки. Они нагрелись так, что намазанное поверх масло зашипело. А может, бабушка масло внутрь положила. Шаньгу разрезала и положила. До чего же эти шаньги были вкусные!

Все за раз у костра, конечно, не сидели. Человек пять напьются чаю, другие пять человек подошли. И так друг за дружкой все поедим. Иной раз котелок на сучке оставляли, чтоб на следующий день не таскать. Термосы с собой не брали, они были со стеклянными колбами и часто бились. Начнёшь чаёк наливать, а в чашку зеркальные стеколышки посыплются. Посмотришь в остатки разбитой колбы, а там твоя недовольная физиономия отражается.

На автобус с озера выходили тоже заранее, чтоб не опоздать. А иной раз и опоздаешь. Тогда пешком четырнадцать километров топаешь и на другой день становишься умнее.

Очень здорово ловить на Палкинском озере, когда снег со льда сошёл. Верхние рыхлые слои льда тоже растаяли. Остался только самый крепкий, намёрзший с осени по первым морозам (сантиметров тридцать – сорок).

Идёшь по озеру. Солнце уже вовсю тёплое, ласковое, отражается от гладкого льда. Мы все загорелые, словно на югах побывали. Да и как по-другому? Солнце вдвойне нас шпарит: сверху, да ещё ото льда и снега. На левом берегу озера, по лугу, снег уже весь согнало, а на правом берегу, в бору, он ещё лежит, много, рассыпчатый и рыхлый, перемёрзший в утренники. Но когда возьмёшь на рукавицу и понюхаешь – пахнет головокружительной весной.

Лунку просверлишь, а лёд как толстое стекло. Втянешь рыбку в лунку, а рыбка от ледового стекла отражается, как от зеркала. И кажется, что уже не одну рыбку тянешь, а двух. Но поднимешь из воды: «бульк» – а рыбка всего одна. Хотя по две мы тоже вытаскивали. На каждой удочке пара мормышек – вот по две рыбки и вытаскивали. А я как-то привязал одну большую мормышку да выше два крючка-заглотыша, так вовсе по три рыбки тягал.

В это время мы ловили щук на крюки (жерлицы) как на озере, так и на реке. Ставили их ближе к берегу. Просверлишь лунку, спустишь крюк с живцом на определённую глубину. А сверху привяжешь к палочке, кинутой поперёк лунки. Я ставил около самой травки. Бывает, что и глубина-то всего метр с небольшим, а щука гуляет вовсю. Попадали как мелкие, так и крупные. Иной раз крюк только опускать начнёшь, а щука уже схватит живца, почувствуешь, как руку дёрнет. Смотришь, крюк размотался, но не до конца. Стоишь и не знаешь, что делать. Опустишь крюк – спугнёшь, отойдёшь от лунки – спугнёшь. А стоять и ждать тоже глупо. Может, она схватила, накололась на крючок, да и выплюнула. Так можно полгода стоять и ждать, впустую время тратить. Я обычно отходил – спугну так спугну. Потом уж, минут через пятнадцать, придёшь: попала – хорошо, нет – сменишь живца, да и всё. Но как-то раз я не ушёл, смотрел на полураспущенный крюк. Нитка чуть-чуть колеблется – это щука живца заглатывает, орудует. Перехватила, наверно, и с головы заглатывает. А импульсы от её движений по нитке мне передаются. Через какое-то время нитка с резинки крюка колечками потихоньку стала спадать, разматываться. Съела щука рыбку, пошла дальше гулять. Да, видно, вдруг почувствовала, что во рту что-то мешает (поводок). Резко рванулась. Нитка на крюке моментально размоталась, пустую резинку под лёд уволокло. Тут я за дело взялся, потащил за нитку, вывел щуку в лунку, схватил за жабры. Вот только что она рыбку слопала, теперь я её поймал. Иной раз щука в густую траву уйдёт и там зацепится: тянешь, тянешь, а всё без толку. Прикинешь, в какую сторону нитка утянута, пройдёшь в эту сторону три-четыре метра, просверлишь лунку и веткой с сучком, словно кошкой[35], щупаешь, ищешь. И вот бывает же! Подцепишь нитку. А щука, она, оказывается, тут и есть, уж тянет, палку дёргает. Вытащишь щуку на лёд всю в траве. Сколько радости, что достал ту, которую и не надеялся вытянуть: думал, уж всё, обрыв будет.

А заразился я этой рыбалкой на Пуе, в местечке Красное, что чуть выше Туймина. В Красном две большие глубокие курьи: одна – на правом берегу, другая – на левом. Весной река уже давно бежит, а в курьях ещё крепкий лёд. Иной год такой крепкий, что в мае с него ловят.

Так вот, приехали мы как-то с братом и ещё одним парнем в Красное. Зашли на лёд. Ловим, ловим, а всё без толку – не клюёт. До этого в Красном один мужик ловил щук на крюки, а теперь их убрал. И в нескольких местах валялись уже чуть распухшие, дохлые рыбки (снятые живцы). Брат ради шутки подцепил на свою удочку дохлую рыбку и кричит:

– Клюёт! Клюёт! – а сам смеётся.

Мы и верим и не верим, но всё-таки побежали к нему. А лицо его вдруг изменилось:

– Сидит. Сидит. – Сам тянет, а вытянуть не может. – В лунке застряла!

Мы побежали на подмогу, да уж поздно, брат пустую леску вытащил без мормышек. Мы поняли, что это щука схватила. Собрали дохлых рыбок, стали пробовать. Сколько же их, этих щук, там было: моментально всех наших рыбок сорвали – которых с крючка, а которых вместе с мормышками. И всё. Надо бы живцов, да мелочь не клюёт: видно, боится даже шелохнуться от засилья щучьего, запрятались по потаённым местам. А поймать-то щуку охота.

Недалеко от курьи лежала перевёрнутая ванна, в которой замешивали цемент. Мы смекнули, что кто-то использовал её вместо лодки. Нашли весло и поплыли втроём. Ванна, вернее, корыто качалось из стороны в сторону, через борта иной раз едва не захлёстывала вода, но на другой берег мы перебрались. Во второй курье мелочь в одном месте клевала. Правда, удалось поймать всего несколько ершей и одну сорожинку. Кое-как с нашей драгоценной добычей переправились обратно. В этот раз к делу подошли серьёзнее. Придумали такие «снасти»: леску привязать не к удочкам, а к палочкам. Живца на крючке кинуть в лунку, опустить на нужную глубину, а палочку отнести в сторону и воткнуть. Когда щука схватит, то мы увидим, как палочка упадёт и её потащит к лунке. Вот тут-то мы щуку и подсечём. Мы сделали как задумали. Взяли леску потолще, припасённую на всякий случай. Отрезали несколько кусков метров по пять, привязали крючки побольше и закинули наши ловушки… Нам не пришлось долго ждать. Одна за другой палочки попадали (почти одновременно) и очень быстро понеслись по льду к лункам. Можно было подумать, что щуки ходили косяком и прочёсывали курью цепью в надежде найти хоть немного мелочи. Но вытянуть щук оказалось не так-то просто. Тянешь, а она упирается, не даётся. Даже кажется, что зацепило. Потом – раз! – леска ослабла. Вытянешь, а рыбки уже нет, забрала. Короче говоря, всех наших живцов пришлось отдать щукам, а взамен получить только одну. Вытащил её брат. Удивительная это была щука – из пасти её наружу торчало несколько разного цвета и размера мормышек, словно украшения. И всё не наши. Щука эта напомнила какую-то сказочную хозяйку Пуи-реки.

Но особенная радость и ощущения – половить рыбу по первому льду. Он ещё совсем тонкий, иногда бур и ни к чему – пешнёй или топором лунок наделаешь. Если не было ещё снега, то лёд прозрачный. Всё видать под ним – и траву, и пузыри воздуха, в мелких местах дно и кое-где рыбу.

Здорово клюёт в это время щука. Сквозь лёд видно, как растянут крюк, сначала щука ушла в одну сторону, потом повернула. Опутала петлёй пук травы, завязала его веником и ушла вглубь. Подойдёшь к этому пуку травы, осторожно просверлишь лунку и возьмёшься за нитку уже после зацепы. Едва успеешь схватить нитку, а она уже натянется, резанёт пальцы руки. Щука пойдёт гулять. Видно, как она упирается, не сдаётся. Вот уже идёт под самым льдом, вот уже под ногами. Вытащишь из лунки, направишь крюк заново – и дальше. А лёд блестит на солнце как стекло. Солнце яркое. Жёлтая трава на берегу вся в инее. Сосновый бор почему-то кажется тёмным, почти чёрным, отражается в озёрном зеркале. Идёшь по этому блестящему льду. Рюкзак тяжелит щука, на плече разложенный ледобур. От ходьбы стало жарко, суконная куртка распахнута, уши чёрной меховой ушанки задраны кверху. Может, для того, чтоб не только видеть всё вокруг, но и слышать. Радость переполняет до слёз. Будто прямо по воде идёшь.

Если Валова течёт с одной стороны Липовки, то Кукино – с другой. Кукино впадает в Валову. Ручей совсем короткий, но в трёх местах перегорожен запрудами трёх пожарных водохранилищ. Одно водохранилище около Заручья (в начале Липовки). Его строили на моих глазах. Долго ездил по грунтовой насыпи трактор, трамбуя её. Наконец рукотворное озеро набралось воды, и она полилась через трубу. Два других водохранилища находятся напротив совхозного гаража и маслозавода. Одно маленькое, а второе большое – Щербатское озеро. На нём мы зимой играли в хоккей. Ребята моего возраста почему-то все бегали без коньков, это называлось «на валенках».

Играли после школы. Уже давно темно, с трёх часов дня, но с маслозавода и гаражей светят фонари, да и луна полная, так что видно вполне сносно. Бегаем, бегаем, гоняем шайбу от ворот до ворот. Наконец устанем, ляжем на лёд и смотрим на чёрное небо в звёздах, на луну. Отдышимся, вскочим – и снова шайбу гонять. Поле для игры чистили деревянными щитками, распахивая снег в стороны. Иногда на льду почему-то появлялись глубокие и широкие трещины. Смотришь в такую трещину и удивляешься, как глубоко промёрзло. Как-то маленькие ребята накидали на поле камней, которые вмёрзли. Старшие узнали, кто это сделал, и решили проучить. Бить не били, а заставили каток заливать. Вскоре и сами включились в работу. Воду таскали вёдрами из проруби, в которой матери полоскали бельё по субботам. Заливали до тех пор, пока камни не скрылись под водой. Зато уж хоккейное поле в том году было лучшей пробы.

Если ребята моего возраста играли в хоккей «на валенках», то ребята постарше катались на коньках. Придёт какой-нибудь один на озеро и скажет:

– Давай вы все против меня?

Мы согласны:

– Давай.

– Давай.

А нас человек десять.

И вот старшеклассник нарезает круги на коньках, ведёт шайбу. А мы за ним гурьбой с криками, размахивая клюшками. Похоже это на то, когда воробьи или ласточки от своего гнезда отгоняют ворону, намерившуюся птенца украсть. И вот несёмся, галдим. Наконец и вратарь не выдерживает, бежит нам на помощь. Старшеклассник пользуется этим, на скорости объезжает ворота и эффектно забивает шайбу.

Но мы не отчаиваемся, готовимся к своей атаке. Даже о чём-то перешёптываемся, договариваемся, словно в самом деле комбинации готовые есть. Кивнули друг другу головами, побежали лавой, с криками. В защите никто не остался, все нападающие. Мешаем друг другу. Поскальзываемся, падаем. Вскоре шайба потеряна, и мы снова облепили со всех сторон старшеклассника, рвущегося к нашим воротам.

Крючок клюшки обматывали рулонным медицинским пластырем. Помню, я несколько дней подряд ходил в медпункт, пластыря всё не было. А потом привезли. Как я радовался, когда мне досталось целых два рулончика!

Летом на Щербатском озере, пока его не затянуло тиной, мы купались (вода прогревалась скорее, чем на реке). Здесь я проплыл свои первые пятнадцать метров кролем. На озере мы ловили карасей в морды на хлеб, часто катались на длинном шестиметровом плотике. Кататься начинали ещё весной, как только сойдёт лёд. Плотик предназначался для полоскания белья, но мы его угоняли. Он был очень намокший, тяжёлый и легко тонул. Залезут на него три-четыре человека, и из щелей между досок, настланных поверх брёвен, появится вода. Доски скользкие, иногда в мыле. Плот тяжело покачивается. Немного теряешь равновесие, и не сразу удаётся подгадать, чтоб твои покачивания совпадали с покачиванием плота. Ради шутки перейдём на один конец, а он потонет. Кто с самого края стоит, может и сапоги зачерпнуть. Если наберётся на плот человек шесть, то он весь скроется под водой. Издали едва угадаешь очертания плота, а то и этого не сделать. Солнце заходит, озеро блестит золотом, посерёдке его несколько ребят застыли столбами, и только один или двое осторожно ходят между ними. От берега-то кое-как оттолкнулись, а дальше не знают, что и делать. Одно неосторожное движение – плот может потонуть любым своим краем, накрениться. Управлять плотом практически невозможно. Толкаешься, толкаешься шестом в вязкое дно, а кажется, всё без толку. Плот почти не двигается. Толкают те двое, что посмелее. Остальные стоят, согнув ноги в коленях, расщеперив руки в стороны для равновесия. Страшно. Вода-то ещё весенняя, холодная. Наконец кое-как причаливает плот к ближайшему берегу. Все по очереди спрыгивают с плота, начерпав в сапоги, и разбегаются по домам. А потом взрослые с руганью отгоняют плот на место. Проходит несколько дней, и те же ребята, хоть и боятся, снова лезут на плот и снова отталкиваются от берега.

Недалеко от Щербатского озера было второе водохранилище, небольшое. Между этими двумя водохранилищами ручеёк тёк свободно (всего-то метров сто, а то и меньше). Но на этом отрезке Кукино всегда водилось очень много меев и нючей. Мы, закатав рукава рубах, ловили их руками под берегом, под камнями. Шаришь на ощупь в холодной воде, уже пальцы сводит. Наконец удаётся прижать рыбку к илистому дну или раскисшему, с корнями травы, берегу. А она так и старается между пальцами проскользнуть. Осторожно перехватываешь рыбку двумя руками и вынимаешь из воды.

Как-то мы ловили таким макаром и свою добычу складывали в небольшую лужицу, выкопанную в песке. Но этим не ограничились. Кто-то предложил перегородить ручей, как мы перегораживали весенние ручейки на грунтовой дороге. Запруду решили устроить прямо в бетонной трубе, выходившей от маленького водохранилища. Из ближайшего дома принесли лопату, и работа закипела. В дело шло всё: палки, камни и, конечно, песок. Нам удалось остановить ручей. Весь отрезок его до Щербатского озера обсох. Только кое-где остались небольшие лужицы. В них и прямо по мокрому песку копошились мейвы и нючи. Мы кинулись их хватать, собирали как ягоды и складывали в нашу лужицу. Удивлённые испуганные лягушки, лишившиеся воды, не знали, куда спрятаться, и смотрели на нашу ораву недружелюбно. В лужице уже давно кишело, даже пришлось её немного расширить. Наконец рыбки из всех легкодоступных мест были собраны, остались только две глубокие ямы. Меев в них набралось много, мы ловили их с берега; пользуясь тем, что без ручья ямы стали мельче, бродили по ним в своих коротких сапогах. В азарте мы так увлеклись, что не заметили, как прорвало плотину. Из трубы хлынула вода. Широко разливаясь по пойме ручья, пенясь, мутя песок, она понеслась на нас. Кто не успел отскочить, почерпнул сапоги. Конечно, смыло всю нашу добычу. Но мы уже забыли про неё и с криками, хлюпая сапогами, неслись по берегу рядом с потоком, наблюдая, как смело и решительно ручей возвращается в свои владения.

На Кукино между двумя водохранилищами я впервые рыбачил на удочку. С отцом. Мы были с братом совсем маленькие, и отец специально для нас устроил эту рыбалку. Привёл на место, заприметив меев заранее. Мы сидели, как мне казалось, на крутом бережке. А бережок-то, наверно, сантиметров двадцать над водой. Ещё совсем весна, солнце яркое, молодая зелёная травка только-только поднялась над землёй. Отец сидит на корточках. И сейчас мне даже кажется, что мы такие маленькие, что уместились у отца на коленях: брат на одном, а я на другом. Но нет, конечно, нет. Я стою, обняв отца, прижимаясь к его рабочему пиджаку, пропахшему лесом, смолой и костром. А младшего брата он действительно посадил на колено. Удилище короткое, размером с малинину. А может, это малинина и есть? Нет, ивинка. Отец закидывает леску выше по течению. И вот весёлый ярко-красный поплавок, крутясь на бурунах, быстро несётся к нам, проплывает мимо. И вдруг уходит под воду. Под водой он не такой весёлый, а какой-то тёмный. Отец подсекает, и к нам навстречу летит маленькая рыбка. Мейвы клюют одна за другой. Иногда какая-нибудь отцепится от крючка и упадёт на самый край берега. Тогда я бегу её хватать, прижимая к земле. Брат, хотя ему хочется, не подбегает к самой кромке воды. Боится. Для него Кукино всё ещё огромная река. Иногда отец даёт подсечь нам. Вытащенные рыбки летят от наших стараний далеко в сторону, в сырое место. Здесь растёт речной лук. И рыбок надо брать осторожно, чтоб не порезаться о жёсткие листья лука. Подняв рыбку, я вспоминаю, какой вкусный этот лук. Отец научил есть. Вытаскиваю несколько штук из земли. Отец сполоснёт в воде, достанет сердцевинки «ножечки», чтоб не повредить язык. А потом даст нам с братом, возьмёт и себе. Мы с удовольствием едим нежную белую часть. Для нас это и недосягаемое мороженое, и невиданные пока бананы.

Мне кажется, в этот день меев и нючей наловили очень много. Когда пришли домой, мы с братом задремали. Устали, бедолаги. Проснувшись, я пошёл на кухню. На плите на сковородке шипело и скворчало. Пахло жареной рыбой. Раскрасневшаяся мама в косынке сказала:

– Зови всех!

Особо приятно было есть рыбу, добытую своими руками. Мы с братом сидели, как настоящие рыбаки и словно чуть-чуть взрослые. Как хозяева какие-то. Прожаренные, пропаренные мейвы с лучком, с молочком просто таяли во рту. Их можно было есть прямо с косточками.

Как-то, уже взрослым человеком, я при маме рассказал гостям про этот замечательный обед. Но мама только удивилась. Она не помнила такого. Мы долго спорили с ней. Я рассказывал про удилище из малины, про речной лук… Мама сказала, что на рыбалку мы ходили, но меев она не жарила. Она объяснила, что жарила, наверно, мойву, купленную в магазине. А наших меев сварили курам. Я согласился, но всё-таки до сих пор верю, что ели мы тогда меев, а нючи?.. – нючи пошли на корм курам.

Недалеко от Щербатского озера была развёрнута грандиозная стройка. Возводили не что-нибудь, а спортзал и бассейн для совхоза. К сожалению, стройка остановилась в конце восьмидесятых. Пока работы ещё велись, нас с ребятами привлекала огромная яма, выкопанная рядом со стройкой. Глубокая, метров пятнадцать в длину и метров десять в ширину. В первую же весну в яму набралось воды, и мы катались по этой луже на плотиках. Так и говорили: «Пойдём на плотиках кататься!» – и все знали, куда идти. В качестве плотиков использовали поддоны от кирпичей, притащенные со стройки. Конечно, дощатые поддоны с трудом выдерживали даже нас, но всё-таки плавали. Мы устраивали круголужные путешествия, небольшие корабельные баталии.

Как-то мы с соседом Серёгой решили поменяться плотиками прямо посерёдке лужи. Сплылись и собирались одновременно перепрыгнуть с «корабля» на «корабль». Кто-то из нас замешкался, мы оказались на одном плотике, который быстро тонул под нашей тяжестью. Серёга уже почерпнул сапоги, а мои длинные, почти по колено, пока ещё не скрыло. В этот момент Серёга рыбкой нырнул в лужу, а я в ту же секунду прыгнул на порядочно отплывший второй плотик. Приземлился на него только на колени, конечно, вымочился. Когда причалил к берегу, Серёга уже разделся и отжимал одежду за кучей глины. Стуча зубами (всё-таки май), он попросил встать на шухере, боялся, что придут девчонки, а он тут голый.

Когда мы бежали домой, я спросил, зачем он прыгнул. А Серёга ответил:

– Тебя хотел спасти. Зачем обоим купаться.

Вскоре строительство совхозного спортзала прекратилось, и мы стали играть на стройке. Обычно в ляп. И как никто из нас не разбился? Каким чудом? Везде лежал битый и целый кирпич, какие-то железяки. Мы бегали по недостроенным стенам, лихо перепрыгивая с ходу через широкие оконные проёмы, залезали на небольшой чердачок-площадку, переходили по качающейся доске через какой-нибудь пролёт.

За ручьём Кукино мы с братом и соседом Димкой собирали берёзовый сок – одна из первых наших радостей весны.

Переполненное Кукино шумит талой водой, кое-где ещё лежит снег. Рыхлый. Пройдёшь по нему ради интереса, чтоб по последнему снежку. Возвращаешься обратно с полной банкой, а оставленные на снегу следы стали огромными, как у здорового мужика, до земли протаяли. Вскоре и этот остаток зимы слизнёт теплом.

Берёзы выбирали потолще, с густой развесистой кроной. Зарубки на ней ёлочкой вниз (может, и по-варварски) делали топором. Для того чтоб бежало в банку, поставим коринку или палочку. Но сначала первые капли прямо в рот, иногда и языком слизнёшь с шершавой коры вместе с мелким мусором. Или банку подставишь, наберёшь на донышке и выпьешь. А уж потом поставишь настояще. Утром, до школы, проверим – три литра, после школы проверим – опять три литра. Только не всегда: иной раз банка наклонится в сторону, и сок каплет мимо. Придёшь, и так жалко, что сок зря пропал. А потом, через несколько дней, сока становится меньше, и вот он вовсе перестаёт идти. По стволу берёзы ползают муравьи, тоже сок собирают, который подтекал. Но он уже портится, краснеет. Залепишь раны на берёзе чем-нибудь да и пойдёшь.

Как-то мы узнали другой способ сбора сока. Рядом с нашим домом жил старик. Мы, ребята, дали ему прозвище – Сулейман, за то, что всех он нас звал сулейманчиками.

– Ох вы, мои сулейманчики!

– Эх вы, сулейманчики!

При этом он делал вид, что хочет поймать нас, разводил руки в стороны и чуть шевелил пальцами. А сам улыбался. Мы, конечно, разбегались. Вот этот Сулейман всегда собирал много сока и делал из него квас. Как-то мы проследили за ним. Сулейман нашёл берёзу с толстой веткой, нагнувшейся к земле. Он отпилил эту ветку сразу после сгиба. Получилось что-то вроде крана самовара. И с этого крана закапало очень сильно, буквально побежало. Сулейман повесил прямо на отпиленную ветку огромную кастрюлю с марлей против сора и муравьёв и снимал сок раза три-четыре в день. Правда, чтоб добраться до ветки, Сулейману пришлось сколотить лесенку и забираться по ней. Вот из-за этой лесенки и сока он, наверно, и умер. Как-то ребята, собиравшие сок по соседству, видели, что Сулейман упал с лесенки. Поднялся, покряхтел, покряхтел и ушёл. А на другой день его нашли мёртвым у себя дома.

Как хочется иной раз попить чистого берёзового сока! Холодного, прямо из переполнившейся трёхлитровой банки. Да хоть из кружки. Но жалко ранить берёзу. Погладишь её ладонью, прижмёшься к стволу щекой – и того довольно.

Как-то после учёбы я приехал в Липовку, когда берёза уже распускает листья и сок не бежит. Но по рассказам знакомых я знал, что есть такие тенистые места в низинах, где берёзы совсем ещё голые и могут дать сок. А берёзового сока очень хотелось, хотя бы глоток. Я нашёл такое тенистое место. Деревья здесь, в самом деле, словно и не слышали про весну. Может быть, под корнями у них лежал лёд. Я рубанул по облюбованной берёзе, но сок не пошёл. Вместо этого послышался едва различимый то ли вздох, то ли стон: «Ааххх». Я почему-то подумал, что лезвие топора вошло не слишком глубоко, и ударил ещё раз. Снова довольно продолжительный звук: «Ааххх». Это вздыхала берёза, вздыхала в месте зарубки. Стало не по себе, что впустую, без дела, поранил дерево. Казалось, внутри его совсем недавно поднимался сок, но вот перестал. И вместо него из невидимых пор вышел воздух. Я взглянул вверх на голые ветки, засунул пальцы в сделанные мной раны, но там было сухо. Залепил их скорей и пошёл домой. Что-то изменилось во мне в эти секунды. Вскоре я уже шагал по солнечному редкому леску. Под ногами радовал глаз вечнозелёный папоротник. Деревья вокруг в пухе только распускающейся листвы. Везде поют птицы. Высоко в небе летят журавли. Большой плотницкий топор в моих руках блестит отшлифованным лезвием. Тогда от всего этого мне стало легче, а тяжёлый вздох дерева я помню до сих пор.

За ручьём Кукино, если подняться в горку через небольшой лиственный лесок, открывалось поле, на котором несколько лет подряд совхоз сеял горох. По простоте сердечной я думал, что этот горох сеяли специально для всех жителей деревни. И все ходили туда, и взрослые и дети. Среди гороха были промяты тропинки. Мы насобировали полные платяные сумки, пакеты, конечно, сами наедались до отвала, а иногда ещё накладывали в заправленные в штаны футболки, за пазуху. И так шли. Стручки выпирали сквозь ткань футболок, и казалось, что они выпирают из набитых до отвала наших животов. Пока идём до дома, гороха опять захочется. Сядем на лавочку и раскрываем стручки. У молодых «шанег» свой вкус, у толстых с желтизной – свой. Кожуру кидали в ведро, как лакомство для коровы или ещё какой-нибудь скотины.

Только через несколько лет наших походов за горохом я услышал от кого-то: «Надо агроному не попасться. А то на коне прискачет и плёткой выстегает». Но так ни разу никто и не приехал. И мне кажется, что совхозники на самом деле оставляли небольшой кусочек поля с горохом, чтоб ребята полакомились.

За Кукино мы собирали свои первые грибы-красноголовики (подосиновики). Правда, они здесь росли не красные, а ярко-оранжевые. До этого мы собирали подосиновики с отцом на бору, и шляпки у них были тёмно-красные, почти как у белых грибов, ножки толстые, крепкие. Уже позже каких только красноголовиков по всему нашему лесу я не видел! Разной формы, размера и, конечно, цвета. Попадались как тёмно-коричневые, так и совершенно белые, альбиносы. Иной раз насобираешь четырёхведёрный кузов одних шляпок, плотно уложенных одна к другой, и пойдёшь домой. Перекусишь, баню натопишь и начнёшь грибы резать, на проволоки над железной каменкой нанизывать, сушить – дух грибной по всему двору гуляет.

А первые наши самостоятельно собранные красноголовики были с ярко-оранжевыми шляпками. Такими яркими, что каждая походила на солнышко, нарисованное на детской картинке. Росли они семейками штук по семь. Увидишь один, самый большой, подойдёшь, а там в траве ещё несколько штук. Три семейки найдёшь – и готово, на жарёху насобирано. Димка, сосед, и вовсе наловчился выглядывать красноголовики в отцовский мощный бинокль прямо из дома. Места запомнит, а уж потом пойдёт собирать.

Позже за Кукино, как раз до совхозного поля, сделали осек[36], в котором пасли частных коров. Такой же осек был и за Валовой, только побольше. В то время в Липовке набиралось более пятидесяти частных коров. Пасли их по очереди, поэтому в пастухах, или генералах, приходилось бывать один раз в два месяца. Сначала мы ходили с отцом, потом вдвоём с братом, а потом я один. Когда завели вторую корову, пасти приходилось два дня подряд. Но вообще мне нравилось. Отец или мама соберёт коров с одного конца деревни, я или брат – с другого. Загонишь коров в хорошую траву, сам расстелешь рокон на земле и ляжешь досыпать (вчера с ребятами до полночи пробегал). Трава ещё холодная, в росе, но пахнет так пряно и вкусно, что против воли заснёшь. Через полчаса вскинешь голову. В глаза резанёт светом. Солнышко уже пригревает, сушит росу. Присмотришься: коровы все ходят спокойно, жуют. Какая хвост подняла, другая лепёшки на землю шлёпает. Повернёшься на бок и опять уснёшь, свернёшься калачиком. Через час снова проснёшься. Сядешь. Тепло стало. Коровы чуть ушли в сторону. Встанешь, рюкзак за спину, рокон под мышку. С вичкой обойдёшь стадо. Покричишь, подожмёшь его в какой-нибудь угол, покажешь, что генерал здесь, никуда не делся. Теперь рокон расстелешь поближе к коровам и в том месте, через которое они всего скорее могут уйти. Ляжешь и то ли спишь, то ли не спишь, этакая дрёма. И кажется, что ласковое солнце сплело из своих лучей колыбель и качает тебя в такт работающим где-то по соседству желвакам коровы. А ты хоть и спишь, но чуешь, как передвигается стадо, как жуют траву коровы, дышат, отмахиваются от гнуса, шумно ложатся на землю, скрипя суставами. Иной раз какая-нибудь подойдёт совсем близко, щиплет уже, кажется, у самой головы и вот сейчас за волосья схватится. Вскочишь, крикнешь:

– Ух ты! – рукой махнёшь. Оглядишь стадо: всё нормально. На большее тебя не хватает. Запутавшись в колыбели из лучей солнца, снова ложишься и дремлешь.

На самом деле+ коровы подходят близко, потому что чуют хлеб в рюкзаке и хотят им полакомиться. А ведь если замешкаешься, какая-нибудь ушлая подцепит рюкзак рогами, растрясёт его и добудет себе лакомый кусочек. Между тем солнце уже вовсю шпарит, роса высохла, от земли тепло пошло. Просыпаешься в поту. Коровы ползут в кусты, половина стада легла. Какая-нибудь корова обязательно расположилась напротив. Лежит, жуёт жвачку, ушами шевелит и внимательно смотрит на тебя. Иногда головой дёрнет или фыркнет на слепней и мух, жужжащих вокруг неё. А так всё смотрит и смотрит на тебя, что-то своё думает. Хотя глаза у неё осоловелые, в дрёме. И кажется, знает она какую-то тайну, важную для всех. Нынешним умом думаешь: а что если бы с ней в гляделки сыграть? Наверно бы, проиграл. Утонул бы в её осоловелых и, может, потому бездонных глазах. А корова всё глядит и глядит. Может, она, как бравый солдат, ждала приказа от своего генерала: «В атаку! В последний бой!» Но генеральские погоны пока надевать рано. Коровы наелись и отдыхают. Встанешь, обойдёшь стадо, прикинешь, все ли коровы в куче. Время уже к полудню, можно костерок развести, чаёк вскипятить. Котелок маленький, литровый – из жестяной банки. Вскипает моментально на небольшом костерке. Дрова, тоненькие ветки, прогорели как спички, огня уже не видно, только дымок. Иногда он повернёт в твою сторону, обдаст едкой теплотой. Скинешь сапоги, портянки размотаешь, постелешь на траву, чтоб проветрились, просохли. Сидишь, голыми пальцами ног пошевеливаешь.

Чай сладкий, горячий, солнечные лучи в кружке купаются, вкусу добавляют. Из паужны[37] два варёных яйца, огурцы, несколько перьев молодого лука, вырванных прямо с корнем, чёрный хлеб. Хлеб посыпан солью, от этого он словно мокрый слегка, но какой вкусный! Конечно, мама что-нибудь и сладкого положила.

Наешься, почему-то сразу зазеваешь, захочется разлечься на траве, как коровы, и жевать, вернее, дожёвывать кусок хлеба или огурец, и подрёмывать.

Но дремать не стоит. Костёр, словно понимая это, вдруг дунет в глаза остатками дыма, да такого едкого, что до слёз. Встанешь, пройдёшься босиком вдоль стада туда-обратно. Главное, в коровью лепёшку не угодить. Ступням невероятно хорошо. Кажется, от них, размятых неровностями и травой, поднимается какая-то особенная кровь, прикоснувшаяся к земле.

Дремать нельзя потому, что пора превращаться в генерала. Коровы уже чего-то надумали, с них словно слетела дрёма, висевшая до этого над стадом в виде прозрачного ажурного тюля, привязанного за рога. Но вот одна корова встала, вторая, замычали, пошли.

Бежишь к рюкзаку, шлёпая босыми ногами. Наскоро наматываешь портянки, натягиваешь сапоги. Рюкзак уже предусмотрительно собран. В руки гибкую генеральскую вицу, пошёл генеральский голос отрабатывать:

– Куда пошли?! Эх вы!!!

Теперь надо их направлять. Сначала «голову» приостановишь, потом фланги. Коровы не сразу поймут, в чём дело. Пробежишь пару раз от фланга к флангу, и вот они повернули, пошли в нужном направлении. Пустишь их по ручейку напиться, потом через лес в тенёчек, потом в дальний угол к забору. Главное, чтоб не разогнались чересчур, а то не остановишь, и они самостоятельно будут ходить.

После нескольких «переходов» коровы промнутся, порастрясутся и снова начнут щипать траву, правда, не так рьяно, как утром.

Надо следить, чтоб подчинённые твои от безделья не бодались, не копали землю рогами. Очень важно заметить, если какая-нибудь корова загуляла, а потом рассказать об этом хозяину.

К вечеру коровы начнут продвигаться к выходу: наелись, вымя уже полное, да и каждая хозяйка приготовила что-нибудь вкусное для своей кормилицы. Но пасти по времени еще больше часа. Пропускать коров к узкому горлу выхода ни в коем случае нельзя. Собравшись в кучу между двумя рукавами забора, они могут поранить друг друга.

Как-то осенью, когда травы в поле уже почти нет и коровы рвутся домой почти с обеда, я пожалел одну нетель[38]. Пропустил её к выходу. «Пускай, – думаю, – пасётся сзади меня, никуда не денется». Но остальные коровы, заметив, что одна из них перешла через невидимую черту, решили, что уже всё, можно. Можно идти. И вдруг ринулись к выходу лавиной, взлягивая на ходу. Тут как бы не затоптали.

Чтобы коровы не прошли, займёшь самое удобное место, какой-нибудь наблюдательный пункт на бугорке. Тех, что ломятся напрямую, просто поворачиваешь, и они, отбежав немного, вдруг как ни в чём не бывало начинают щипать траву, может быть, показывая, что во всём послушные. Но есть хитрые коровы. Такие пробираются далеко по кустам, обходят вокруг, чтобы выйти на чистое место где-нибудь за соседней горушкой и пройти к воротам незамеченными. Но я, конечно, разгадываю их немудрёный план. В нужный момент огибаю горушку с другой стороны и появляюсь перед лазутчиками как из-под земли. Обхитрённые коровы стоят с десяток секунд в замешательстве, они своим коровьим умом никак не могут понять: как это так, только что никого не было – и вот человек. Может, они даже думают, что им это кажется. Но вот я взмахиваю вицей и кричу:

– Эх вы!

Они резко, одним толчком поворачиваются и бегут обратно. Но хитрых своих планов не оставляют и минут через пятнадцать снова идут в обход и снова удивляются моему появлению. Как-то такие прорывы прямо с полудня делала одна молодая коровка. Она недавно отелилась и, видимо, рвалась к своей телушке. Корова эта пробиралась по кустам особенно незаметно, а выскочив на чистое место, неслась галопом. Я, в свою очередь, как спринтер бежал ей наперерез, прыгая через ямы. Часто её удавалось остановить только перед самым забором, когда она уже намеревалась с разгону, как заправский скакун, перемахнуть его, возможно, повредив вымя. Ох и набегался же я в тот день.

Но это всё – если день погожий и трава хорошая, сытная.

В дождь или в морозгу, понятное дело, не поспишь. Ходишь и ходишь в роконе или плаще, а к вечеру всё равно промокнешь, как-то отсыреешь. Хорошо, если успеешь в такой денёк разжечь костёр, погреться около него. Даже когда от него один дым останется, тоже хорошо: будто ты не один.

Ещё хуже дождя, когда травы нет. Коровы неспокойные, всё куда-то убрести норовят. Иногда на два-три стада делятся. Заползут куда-нибудь в кусты, и не видать их. То и дело бегаешь, разыскиваешь, упражняешься в устном счёте, пересчитываешь. Иной раз выгонишь стадо в деревню, а одной коровы не хватает. Бегаешь, ищешь, а её всё нет и нет. Хозяин тоже разыскивает, кричит по имени:

– Милька! Милька!

Наконец в каких-нибудь неприметных кустах, в каком-нибудь дальнем углу, вдруг шевельнётся ветка, ещё раз. Присмотришься и заметишь среди листьев тёмный коровий бок с белым пятном-звездой. Вот ведь! Корова стоит как ни в чём не бывало. То ли потерялась и во времени и в пространстве, то ли забылась чем-то своим. А может, нашла сладкую травку и тайком от остальных её жевала.

Погонишь коровку, и она пойдёт пословно напрямую к выходу, будто только меня и ждала. Самое время, кажется, закричать на неё, хлестануть вицей, чтоб помнила и больше не пряталась. Но рука не поднимается. Во-первых, радостно, что нашлась, а во-вторых – не хочется одним ударом рушить какую-то личную тайну, появившуюся у этой скотинки.

Ещё сложнее пасти коров поздней осенью, где-нибудь в середине октября. В это время стадо гоняют далеко на сенокосные поля, на отаву. Хорошо, если выдался погожий денёк, но часто сеет дождик. Холодно даже в свитере, тёплой куртке и суконных портянках. Понятно, что забора в полях нету и за коровами надо следить ещё внимательнее. Здесь уж если потеряется, то в ближайшем лесу сыскать сложно.

Кроме частных коров на полях пасётся большое колхозное стадо. И надо не прохлопать глазами момент, когда оно покажется на горизонте. Если оно подойдёт близко, может случиться беда. Два стада, как две воинствующие группировки, выставят вперёд рога и пойдут в атаку. Дружелюбные до этого коровы превратятся в страшные танки. Тут, пожалуй, одному генералу не справиться и самое время разжаловать его в рядовые. Хорошо, колхозных коров пасут два-три человека на конях.

Осенью земля холодная, коровам на ней лежать нельзя. Пару минут какая-нибудь отдохнёт, и уж бежишь её поднимать. Нельзя давать есть много клевера, так только, полакомиться. От холодного осенью клевера у коровы может сделаться заворот кишок, и она умрёт. В те дни, когда я был в пастухах, подобный случай произошёл в соседней деревне. А клевер в отаве выглядел лучше, гуще и зеленее, чем другая трава, даже успевал выпустить головки. Поэтому коровы издали шли к нему.

Если посерёдке поля сено убрано, то по закраям его, в закутках и на частных наделах – копны. Разные: колоколом, яичком, кособокие и стройные. Видно, что их топтали люди, приехавшие в нашу деревню из разных мест Архангельской области. Редкая из копен стояла в ограде от скотины. Поэтому коровы немилосердно трепали бока у этих копен, если, конечно, их не отгонишь. А копен несколько. Вот и бегаешь от одной копны к другой – гоняешь. Иной раз спрячешься за копну, вожмёшься в неё. Знаешь, что идут две коровы, торопятся, наверно, мысленно сенцо жуют. Выскочишь, когда они уже рот откроют, пуганёшь. Какая-нибудь даже вздохнёт от удивления:

– Ооххх!

После этого долго не подходят.

Интересно, что коровы не трогают копну, если она стоит непочатой, с тёмным слежалым сеном сверху. Но вот какая-нибудь самая ушлая догадается вырвать клок золотого с зеленцой сенца, и уже всё стадо стремится к ней. Видимо, яркое свежее сенцо хорошо заметно на тёмном фоне копны, и, конечно, по ветру далёко разлетится запах. Даже если копна почата день, два или даже неделю назад, коровы всё равно стремятся к ней, как к своей кормушке. Но особенно они любят какие-то определённые копны. К ним их тянет, как магнитом. Видимо, эти копны складывали с солью и, пока топтали, высыпали пачки две-три.

За день на такой осенней пастьбе так вымотаешься и набегаешься, что едва домой придёшь. Закроешь глаза, и всё мерещатся коровы. Чёрные, чёрно-белые, рыжие. Большие и маленькие. Жующие траву, мычащие, рывком головы в сторону и вверх выдёргивающие пук сена из копны так резко, что сенинки летят по ветру. Где они, эти коровушки?

Дед мой и отец были штатными охотниками. Поэтому многое у меня и брата было связано с охотой, которой мы дышали с детства во все наши маленькие лёгкие. На чердаке, привязанные за рёбра крыши, висели связки капканов, от кротоловных до огромных волчьих. Капканы валялись и на дощатом полу кучами: ломаные и со слабыми пружинами, различных номеров[39] и конструкций. С утяжелителями, толстыми и тонкими цепочками, тросиками. Особенно мне нравились рысьи и заячьи. По размерам дуг и пружин они выглядели даже больше волчьих. Правда, железо для этих капканов использовалось какое-то тонкое, а пружины оказывались в несколько раз слабее. (Может быть, конечно, они ослабли от времени.) Но мне нравилось, что я уже лет в десять мог взвести их и правильно установить побивку. Взведёшь, осторожно отпустишь руки и выдохнешь, что капкан не сработал, не щёлкнул у тебя перед носом, не ударил по пальцам или не защемил рукав пиджака. Поставишь капкан на пол, оглянешься вокруг, словно надеясь, что кто-то похвалит, но никого нет. Только связки капканов на балке крыши, сушатся на жердинах сети, в углу желтеет берестяной короб. Пахнет пылью, ржавым железом и кирпичом печной трубы. Кое-где из щелей между крышей и срубом пробивается дневной свет. Окно где-то далеко на фронтоне словно опушено белым светом. А на чердаке полумрак. Слышно, как по двору прошёл отец с бидоном воды на тачке. Снова пошёл за водой, пустой бидон звенит громко, а тачка не охает и кряхтит, как в первый раз, а молодецки ухает и покрикивает. По дороге проехала машина, приостановилась, видимо, напротив отца, который уже вышел на дорогу. Около курятника кудахчут куры. Снова взглянешь на капкан. Стоит. Представишь, как на побивку наступает зверь, иногда для наглядности сунешь в капкан палку или ручку старого вичного веника, а потом долго выручаешь её из железной хватки. Но больше я любил побивать капкан не так. Вдруг резко сунешь руку под дугу и смело нажмёшь на побивку. Капкан сработает, чуть даже подскочит, нисколько не повредив мне. Ребята, которые не знали, как действует капкан, поражались моему «трюку».

Кроме капканов на чердаке можно было найти различные правилки[40] для сушки пушнины, охотничьи широкие лыжи, лыжные палки, время от времени рога лося (которые отец обычно дарил) или клыки и шкуру кабана.

В доме около печки, начиная с осени, у нас всегда сушились какие-нибудь шкурки: куничьи, беличьи, норочьи. После того как шкурки высыхали на правилках, они висели какое-то время привязанные за гвоздик в матице. Проснёшься, откроешь глаза и в полумраке утра увидишь, что прямо над тобой чернеет шкура выдры. С утра отец снял её с правилки и повесил досыхать. Поднимешься с кровати и потрогаешь хвост выдры. Сам он пушистый, а мездра[41] чуть жирная.

Как-то у нас, привязанные к матице, висели шкуры двух крупных волков. И хотя до потолка два семьдесят, шкуры почти касались своими хвостами пола. Отец добыл этих волков случайно. Пошёл проверить капканы, и вдруг недалеко от деревни, где заканчиваются совхозные поля, наш пёс Соболь стал странно себя вести. Соболь был одной из лучших наших собак, и отец понял – что-то не так. Соболь убегал в лес, лаял и возвращался обратно к хозяину. Он лаял так, словно дразнил кого-то. Так и оказалось. Бесстрашный пёс выводил на хозяина волка. Сначала волк гонялся за собакой где-то вдалеке, потом стал набегать всё ближе. Пёс каждый раз прибегал к хозяину, а потом возвращался дразнить волка. Тот уже даже несколько раз мелькнул за деревьями. Отец понял, в чём дело, и приготовился. Наконец волк не выдержал и понёсся за собакой, на глазах сокращая расстояние. Отец выстрелил.

По следам он узнал, откуда прибежал волк. Там на снегу серело что-то ещё. Это был второй волк, вернее волчица. Рядом всё истыкано копытами лося. Видимо, пара волков поджала лося, двухгодовалого бычка[42], к самым деревенским полянкам. А он не хотел выходить на чистое и к человеческому жилью. В критический момент лось дал отпор и убил нападавшую волчицу копытом, а сам ушёл невредим. Самец, пока волчица ещё сохраняла свой естественный запах, находился при ней, может быть в надежде, что она встанет. Как только запах пропал, голодный волк решил полакомиться своей подругой. Уже выхватил пару кусков с живота. В это время и подошли отец с Соболем.

Волчицу отец ошкурал в лесу, а волка принёс домой. Он лежал в предбаннике на полу. По окраске до мелочей походил на нашего Соболя. Когда я приоткрыл дверь в предбанник и взглянул на волка, то в первую секунду подумал, что это Соболь. Я даже растерянно обернулся назад, ища взглядом нашу собаку. Соболь стоял около моих ног, помахивая хвостом. Абсолютное совпадение окраса доказывало, что в его жилах подмешана волчья кровь. Правда, волк был в два раза больше.

По осени или добытых «на ружьё» зверей отец обычно оснимывал[43] прямо в лесу. Но вот зимой в холода приносил домой. Замёрзшие в ледышку, они долго оттаивали около печки или на печке. А мы рассматривали. Куницы, хорьки, норки, выдры.

Как-то отец принёс в рюкзаке рысь. Я тогда лежал в постели с сильным гриппом. Температура поднялась к сорока, а то и выше. На мне было навалено несколько тёплых одеял и какая-то тяжёлая шуба. Слабость была такова, что я не мог повернуться под этой горой утепления. Мама боялась за меня, потому что у меня синели губы. И вот отец принёс рысь. Ему удалось взять её живой. Он связал ей лапы и торопился принести и показать.

Помню, в доме все вдруг оживились. Я почувствовал это оживление. В комнату вошла мама. Она на удивление весело и легко сказала:

– Там папа рысь принёс. Хочешь посмотреть?

Я, конечно, хотел.

Мама отвернула в сторону шубу и одеяла и помогла мне встать. Ноги, руки, всё тело сильно ломало, но я пошёл сам. Я не понимал, как я иду, но шёл. Протопал по комнате, по коридору, по холодному коридорчику и оказался на кухне.

Помню отца, присевшего на корточки, с улыбающимся лицом, красным от мороза и ветра. Он уже без шапки, но ещё в суконной куртке, на которой кое-где пристали снежные ледышки. Большие валенки все в этих ледышках-катышках. На плечах у отца, на суконной куртке, тёмные натёртости от лямок рюкзака. Сбоку в лицо мне заглядывает мама. Она сдержанно-испуганно улыбается, словно поджимает губы. Печка топится: играет огонёк сквозь щёлочки дверки. На плите что-то шипит – жарится. Помню огромный серый рюкзак-колобок на полу, с чуть задубевшей от снега и мороза тканью. Отец распахнул его, что-то показывает. Но рысь я не помню. Я смотрел несколько секунд, но не помню рыси. Вдруг я почувствовал, что сильно замёрз. Может, от обледеневших валенок отца, может, оттого, что прошёл через холодный коридорчик. Мне кажется, что уже в бессознательном состоянии побрёл назад, цепляясь за стенки и косяки. Голова болела. Каким-то образом оказался опять на своей кровати под горой утепления. Почувствовал на лбу холодную ладонь мамы и уснул. А на другой день проснулся без температуры и быстро пошёл на поправку.

Наша охота с братом началась с ловли кротов. Штатные охотники, такие как отец, всегда летом в межсезонье занимались кротоловством. На незатейливых шкурках кротов можно было неплохо заработать. Меня впечатлило, когда наш двоюродный брат, который чуть старше, с помощью деда наловил за месяц на хороший магнитофон.

Отец приносил кротов помногу, шкурки растягивал с помощью гвоздиков на широких досках и сушил прямо на улице. Мы смотрели, как он это делает. И наконец, взяли несколько кротоловок и пошли на охоту сами. Не знаю, по сколько лет нам было, но заборы и калитки ещё казались очень высокими, а мне с большим трудом удавалось взвести самые слабые кротоловки.

Отец рассказывал, а может, даже показывал, как надо ставить кротоловки на переходе нор через тропинку. Мы вроде сделали всё по правилам. Спустились к Валове, где проходила тропинка к нашей полоскальне, и прямо перед ручьём, отмахиваясь от комаров и марая лица землёй, поставили несколько кротоловок. Но кроты не попадались. Хорошо, если кротоловки оставались целыми, но часто коровы втаптывали наши проволочные капканы в землю. Я смутно догадывался, что ставили мы вовсе не в норы, а в глубокие следы от коровьих копыт. Но почему-то надеялся. Брат был совсем маленьким и доверял мне. Каждый раз, когда мы раскапывали очередной глубокий вдавыш от коровьего копыта, нам казалось, что всё-таки это нора и она в самом деле продолжается.

Наконец мы отважились пойти дальше, ушли за Валову. Нашли место, где земля твёрдая и коровы не могли её продавить, нашли и нору. Точно настоящую.

Не сразу, но крот попал. Невозможно описать нашего удивления и радости, когда, потянув за кротоловку, из земли мы вдруг вытянули крота. Я посмотрел на брата и смог сказать только:

– Ля-ля-ля.

Брат мне ответил:

– Ля-ля-ля.

Мы шли домой и несли свой трофей с таким чувством, словно добыли медведя.

Шкурать не умели. Пришлось ждать отца. Когда он пришёл, то объяснил, как и что надо делать. Вместе с нами наколотил шкурку. Пятью гвоздиками: четыре по сторонам и один вверху, где нос. Получилось что-то вроде домика с детского рисунка или открытого конверта. В том году это был наш единственный крот. Можно сказать, мы ограничились одним зверем.

Позже отец чаще стал брать нас с собой. Потом показал путики[44] недалеко от деревни. Первый раз кротоловки разнёс и расставил вместе с нами, а проверяли мы сами или иногда с отцом.

Кротов ловят обычно в июле, когда они начнут активно «гулять» по своим норам, а молодняк уйдёт из семьи и сделает новые ходы. В это время шкурка зверя становится спелой: шёрстка красивой, а мездра – белой и крепкой. Отец говорил, что спелая шкурка очень крепкая на разрыв:

– Никогда не порвётся.

Ловили мы кротов по лесным тропинкам и дорогам. По дороге очень удобно идти и, конечно, сразу видно, где крот прошёл. Это основная нора, потому что копать твёрдую утоптанную землю тропинок и дорог не так-то просто, и крот ползает одним ходом. Иногда он преодолевает дорогу и вовсе поверху, а потом снова уходит в землю. Капканы ставили с той и другой стороны дорожки, чуть раскопав нору. Самая беда в это время – комары и мошка. Опустишься к земле, а они тут и есть, снизу-то их больше. Пока нору раскапываешь, кротоловку устанавливаешь, минута кровососущих насекомых: облепят все ладони с тыльной стороны, лицо. Некоторые заберутся в рукава или за пазуху, если ворот плохо застёгнут. А вокруг столько кисеёй висит: пищат, жужжат, в глаза, в уши лезут. Дуешь на них, дуешь, как богатырская голова на Руслана, да всё без толку. Тут вместо Руслана сотни всадников с острыми носами-копейцами. Что поделать? – терпеть их укусы: руки-то заняты и в земле, много лицо не пообтираешь. Наконец установишь кротоловку, укрепишь её, сверху брешь в норе закроешь пучком травы или мхом. Поскорее поднимешься, и бежать. Как же хорошо, легко лицу, ветер его омыл. Кажется, что сняли с головы кусающий, щекочущий мешок. Но это ненадолго, через несколько десятков метров следующая нора.

…Как-то раз, помню, на одной небольшой речке в низине да в безветрие захватили меня комары, мошка и слепни. Чуть только не задыхаешься, чихаешь да отфыркиваешься. Тут сколько руками ни маши, лицо ни утирай – не отобьёшься. Комариной мази у меня не было, да я в то время ею и не пользовался, не переносил разной химии. А в накомарниках в деревне никто не ходил, словно и не знали про их существование. Комары, мошки, кажется, уже так лицо искусали, что на нём живого места нет. А они ещё добавляют: колют и колют, ползают по коже. Пот по ранкам течёт, от этого ещё больнее. Иной раз умоешься из речки водой, кровь смоешь, и на несколько секунд облегчение. Но потом комары на мокрое ещё сильнее летят.

Наконец поднялся от речки, вышел на бугорок. Думаю, станет легче. Но не тут-то было – нету ветра. Кусают со всех сторон, под рубашку, в рукава лезут. Кажется, комаров столько, что, лишь смирись с судьбой, подхватят они тебя за руки, за ноги и унесут по воздуху, куда им надобно, доедать… Выскочил на совхозные поля, не отстают, грызут, кусают. Кажется, ещё больше стало. А слепней сколько! Ладно, думаю, выйду на большую дорогу, на асфальт – вот полегчает. Но и на асфальте не отстали, кусают, ползут в глаза, в нос. А каждое прикосновение для растревоженной кожи неприятно до нервного тика. Я уже и побегу – всё без толку. Бежишь, бежишь, топая тяжёлыми резиновыми сапогами по асфальту, обернёшься, а весь этот гнус, другим словом и не назовёшь, за тобой шлейфом летит, уже догоняет. Хоть реви. На моё счастье, ехал по дороге мужик на мотоцикле с коляской, остановился, посадил на заднее сиденье, только после этого комары отстали. Как же было приятно подставлять искусанное, напотевшее лицо встречному ветру! Хорошо помню, как подъезжает, тарахтя, зелёный мотоцикл «Урал». За рулём пожилой серьёзный мужик в синем шлеме. Я проворно хватаюсь за кольцо-ручку заднего сиденья, заскакиваю на него, и мы едем. Я так и не узнал, что это был за мужик. Может, он не из нашей деревни и, может, приезжий. Но каждый раз вспоминаю его добрым словом.

Дома я посмотрел на себя в зеркало. Лицо чуть припухшее и всё словно в мелких частых порах – дырочках от укусов. Казалось мне, что кожу с лица сняли, потом долго чем-то намазывали, мяли, кололи. Наконец, выделали (как выделывают шкурки животных) и напялили на голову сохнуть, словно на правилку. А на следующий день – снова идти в лес.

Иногда на узкой, поросшей травой тропинке кротовую нору не видно. Тогда ищешь её ногами: идёшь коротким шагом, приступая на пятку, этак пританцовывая: «Встану сперва на носок, а потом на пятку!» Удивительное, конечно, чувство, когда каблук сапога проваливается в маленький подземный ход – вот и нора.

Сначала кротов попадает много и на всех норах. Потом на новоделах (ходах молодых кротов) капканы остаются пустыми. Зато на центральных норах попадает исправно. Отец называл такие норы старинными. Они обычно глубокие, красивые на вид и хорошо вычищены от земли. Возможно, на них ловил ещё дед, а может быть, они были проложены ещё до его рождения.

Я заметил, что, сколько ни лови кротов, в итоге число их не уменьшается. Остаются старинные норы, с каждым годом появляются новые. Позже, когда кротов перестали добывать, они пришли в деревню.

Весной, перед тем как сдавать основную пушнину, отец приводил в порядок и кротовые шкурки. Мы с братом выкладывали их на полу, как карты гадальщика. Получался красивый большой коврик. Очень радостно было знать, что к сдаче пушнины, настоящему делу, причастны и мы.

Вскоре мы стали с братом не только заниматься кротами, но и ловить на ближайших к деревне ручьях норок и хорьков. Помню, что долгое время даже самые маленькие капканы нам удавалось зарядить только с помощью ног. Для детских рук пружины оказывались слишком тугими, и мы боялись прищемить пальцы. У способа заряжать капканы ногами – свои минусы: необходима твёрдая поверхность. На земле, на снегу капкан попросту вдавливается в мягкое и рыхлое, а пружины совсем не поддаются. Бывало, на досках чердака до того ловко натренируешься взводить, что уж считаешь себя мастером. Но придёшь на ручей, а ничего и не получается. Хоть дома взводи, а потом до места неси. Так отец поступал с волчьими, только верёвочками для надёжности свяжет, а при установке вязки перережет. Я, конечно, так не делал. Приловчился заряжать на корнях деревьев. Тут необходима особая виртуозность – корень округлый, с него капкан соскакивает, а если ты ещё и в мягких валенках, вовсе беда.

Когда я чуть подрос, то уже легко стал заряжать капканы на колене. Помню, тогда шалаши на норку я делал, словно дома строил. Для этого надо было ловко и в нужном месте перегородить ручей. Сначала положишь прямо в воду валежину, по которой зверь пойдёт. Потом лишние проходы ёлочками заткнёшь. Сверху, с берега на берег, ольховых жердей накидаешь (словно это стропила крыши). На жердины елового лапника накладёшь. Вот и готов шалашик.

Я рубил ольшинник и еловые лапы где-нибудь в сторонке, чтоб не привлекать внимание человека и лишний раз не пугать зверя. Но при устройстве шалаша сильно усердствовал: затыкал ёлочками проходы до такой степени, что, заиленные, они плохо пропускали воду. Из-за медленного течения ручей в этом месте быстро покрывался льдом, а потом и маслузом, вода шла верхом. Капканы замерзали (закипали). И тогда ловить дальше не было смысла. Но крыша у шалашика получалась очень прочная. Как-то к деревне подошло большое стадо кабанов. Они легко перебрались через Валову по моему шалашику, как по мосту. Ставил капканы я не только в шалашиках, но и устраивал что-то подобное под небольшими деревянными мостиками через ручьи.

Однажды под мостиком ставил капканы на ручье Черничном. Был выходной. Я проснулся пораньше, а на улице выпал первый снег. Ещё с ночи приморозило, поэтому снег не тает. Лежит на деревьях, на траве, на грунтовой дороге. А белый от снега свет вливается в окна, и кажется, что в комнатах от этого светлей.

Я быстро позавтракал, собрал, что нужно. Надел резиновые сапоги с толстыми портянками, тёплые брюки, ушанку и новую фуфайку, которую только на днях купила мама. Когда вышел на улицу, то даже чуть не задохнулся от радости и свежего морозного воздуха. В фуфайке тепло, хорошо, а лицо чуть холодит. И кажется, что обновлённая, побелённая снегом земля чем-то сродни моей новой фуфайке, от которой ещё пахнет магазином. Снег на траве, на заборах, на деревьях искрится на солнце. Под тонкой снежной простынёй, постеленной на грунтовую дорогу, угадываются затвердевшие следы от протекторов машин, велосипедных колёс (узкой полоской), каблуков сапог. На редких лужах лёд не тонким стеклом, а уже довольно крепкий. Его продавливаешь с трудом почти всем весом, иногда с хрустом. В пролом набегает мутная вода лужи и смывает снежные белила со льда.

Сразу за деревней из канавы выскочил заяц. Он побежал как-то нерешительно. Может, боялся первого снега, а может, думал, что всё ещё серый – зеркала-то нет поглядеться.

Ёлочки я срубил заранее. Перешёл ручей по мостику и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Только пройдя метров пятьдесят, вернулся. И прямо с мостика прыгнул к ручью. Это маскировка следов от любопытного человека – зачем каждому знать, что я здесь капкан ставлю.

Помню, долго возился, ползал под мостиком, рискуя зачерпнуть сапоги, согнувшись так, что спину заломило. Наконец всё поставил. Осторожно вернулся на следы и пошёл домой. Новая фуфайка моя вся была изгваздана в песке и земле, в какой-то грязи. Довольный и переполненный светлым морозным днём, я не придавал этому значения. Заметив грязь, мама ни слова не сказала, а на кухне уже ждал вкусный горячий обед.

Кроме капканов ловили мы ещё в плашки, проскоки. А как-то пробовали ловить в ледовую западню. Для этого набирали железное ведро воды и выставляли его на улицу. Когда сверху намерзал толстый лёд, в нём пропиливали аккуратное отверстие, воду выливали, а ведро заносили в тепло. Оказывалось, что вода замёрзла не только сверху, но и по краям вдоль стенок и на дне. Чуть постоит ведро дома, металл нагреется, и лёд отойдёт от стенок. Тогда достанешь из железного ведра – ледяное. Потом утащишь на санках куда-нибудь к ближайшему ручью. В отверстие сунешь приманку. Зверёк залезет внутрь, а обратно по ледяным стенкам выбраться не сможет. Правда, по-моему, никто в такую ловушку так никого и не поймал. Но замораживать эти ледяные вёдра было интересно.

Хотя я делал шалашики тщательно, звери мне не попадали. Брат ставил капкан кое-как, привязывал его на верёвку. При этом часто оказывался с добычей. Видимо, я слишком сильно думал о своих ловушках. Позже заметил, что, как только забудешь о них, сразу попадёт.

Из ружья первый раз я выстрелил лет в семь, а может, раньше. Правда, по цели. И конечно, мечтал об охоте. Будоражили рассказы отца о том, как началась его охота с ружьём. В семь лет он уже добыл своего первого рябчика. Жили они в деревне Михайловке. Его мама, моя бабушка Ирина Ивановна, пошла полоскать бельё на ручей Татаурово. Взяла с собой сына, а он взял ружьё. И вот на соседнем бугорке на осинке выглядел рябчика. Целился с приклади[45], тяжёлое ружьё покачивалось, но всё-таки попал. Рябок упал не сразу, перепорхнул через вздрогнувшую от выстрела Ирину Ивановну и упал замертво рядом с бельевой корзиной – гольтинницей. Словно кто специально положил первый трофей сына к ногам матери. На охоту отец ходил вместе с соседом-одногодком. Для обоих ружьё было слишком велико: нести как обычно, на ремне, нельзя – приклад по земле волочится. Поэтому клали они его себе на худенькие плечики, как брёвнышко: у одного приклад, у другого ствол. И так отправлялись на охоту, словно несли не ружьё, а небольшую пушку. Стреляли с приклади. Наверно, подготовка к каждому выстрелу тоже была похожа на наводку дальнобойного орудия.

Долгое время я думал, что отец вовсе не мажет никогда, все его выстрелы достигали цели. Помню, как на моих глазах он взял двух уток, разлетевшихся в противоположные стороны, сначала выстрелив в одну, а потом во вторую, при этом быстро развернувшись корпусом на сто восемьдесят градусов.

Не забыть мне своего первого открытия охоты на боровую и водоплавающую дичь. Не забыть какого-то запаха или чувства от этой охоты. Открывали охоту всегда в последнюю субботу августа. И обычно все охотники в один день. Это было как праздник. Ещё за неделю до открытия отец пообещал мне, что даст выстрелить из ружья. И я по-своему готовился, представлял, как это будет. Вечером за день до открытия мы заряжали патроны. Отец доверил мне насыпать дробь металлической меркой. Мы сидели на полу. Сначала отец из гильз шилом вытащил старые капсюли, потом заколотил новые. Бездымный порох «Сокол» тоже насыпал сам. Когда вгонял в патроны бумажные пыжи, они заходили со скрипом. После этого начиналась моя работа. Из тяжёлого, пока ещё полного мешочка я нагребал металлическую мерку дроби «чуть-чуть с горушкой» и осторожно высыпал её в патрон. Один раз дробина укатилась под диван. Я долго искал её там на ощупь, возя по пыльному полу ладонью, и наконец нащупал. Когда вылез из-под дивана с раскрасневшимся от напряжения лицом и опустил дробину в патрон, отец сказал:

– Вот её-то как раз бы и не хватило.

Не знаю, спал ли я в пятницу, накануне открытия охоты. Наверное, спал. Как обычно перед чем-нибудь захватывающим, долго не смыкал глаз и всё глядел в невидимый в темноте потолок, пока вдруг не провалился в сон. Отец разбудил меня среди ночи. И я тут же вскочил на ноги. В доме все и всё спало, поэтому удивительно, что во мне оказалось столько энергии и бодрости. На кухне горел свет. На моё удивление, там на табурете в углу сидела мама. Она чему-то улыбалась. Посерёдке кухни лежал большой туристический рюкзак-колобок. Рядом, приставлено к кухонному шкафу с плохо закрытым ящиком, двуствольное ружьё. Чёрный цвет стволов особенно чёрный на белом фоне. Я знаю, что ружьё шестнадцатого калибра. Отец уже полностью одет, даже перепоясан патронташем. Справа в патронташе два самых крайних патрона – это пули, на всякий случай. Они заряжены в пластиковые гильзы с капсюлем жевело. Дальше идёт несколько патронов крупной дроби, а потом латунные гильзы, которые мы заряжали вчера. Вдруг я увидел на стуле свою одежду и стал быстро-быстро одеваться, путаясь в рукавах. Мама весело кивнула отцу в мою сторону.

До реки Пуи прямо в ночи нас довёз на мотоцикле сосед Олег. Отец хотел открыть охоту в родных местах, на плёсе выше Туймина. Олег уехал. Помелькали фары между деревьями и пропали, а потом затих и рокот мотоцикла. Мы остались на полянке одни. Развели огонь, пили чай и разговаривали. На небе высыпали августовские звёзды, большим блином висела луна.

– А может, в луну выстрелишь? – в шутку предложил отец. – Самый первый охоту откроешь?!

Словно изображая выстрел, костёр щёлкнул какой-то дровиной и пустил пучок искр. Я посмотрел на луну. Она была какая-то щербатая, словно кто-то уже стрелял в неё. Отец улыбался, он придерживал над костром на палочке наш маленький котелок, который должен был вот-вот закипеть. Я понял, что отцу очень хорошо, что он выбрался на открытие охоты, сидит у костра вместе со старшим сыном и пьёт чай. Я вдруг засмеялся:

– Нет, не буду стрелять!

– Ну и правильно, а то совсем темно станет.

От костра тепло, пахнет дымком и свежезаваренным «с горсти» чёрным чаем. До сих пор, кажется, долетает до меня этот запах крепкой заварки.

Ещё в темноте мы спустились к реке. Сразу почувствовалось, как свежо. Но долго ещё я хранил на лице тепло огня. Перед тем как войти в тёмную воду, отец со скрипом разогнул свои бродни. Потом на кукрах перенёс меня на другую сторону реки. Вода касалась моих ног, и я специально вытягивал носки, чтоб бороздить её. С берега реки практически не видно, будто и нет вовсе. Прошли немного вверх по течению, и я старался не отставать, а отец заботливо придерживал ветки, чтоб они не хлестнули мне по лицу.

Вскоре мы нашли удобное место, берег здесь спускался двумя уступами-ступенями, а рядом под берёзой, мне на удивление, стояла большая доска. Отец положил её на уступ, и мы сели. Удивительное дело видеть, как пробуждается земля. Вернее сказать, как она рождается.

Помню, я подрёмывал, убаюканный тишиной, и сон мой мешался с явью.

Сначала чирикнули первые птицы. Отец шепнул мне, а может, подумал: «Птицы петь начали – светает». Потом птичьих голосов стало всё больше. Их пение обняло нас со всех сторон. Словно до этого птиц не было, а вот они слетелись. Стало как будто светлее, вернее, ближайшие предметы стали заметнее. Передо мной открылась тёмная река, травинки. Одна из них поднималась из воды, вернее, угадывалась в нескольких метрах и нервно дрожала. Я понял, что эта дрожь – от течения, и стал напряжённо присматриваться. Слышно было, как в реке булькаются рыбы, но всё небольшие, а я ждал, когда ударит щука. Я знал, как бьёт щука, по недавней рыбалке. Но сильных всплесков всё не было и не было. А я всё ждал и ждал. Я так сильно подался вперёд и всматривался и вслушивался, что мог упасть и скатиться в реку, и отец осторожно поддерживал меня и чуть пересаживал, но не ругал. А может быть, я засыпал в таком положении и поэтому чуть не падал. Вдруг выше по течению что-то забулькалось, всплески повторялись раз за разом. От первого из них я так вздрогнул, что сон мой как рукой сняло, а на затылке словно сильным ветром волосы взъерошило и открылся какой-то новый орган, чующий по-новому всё, что происходит вокруг. Я повернул лицо с вытаращенными глазами к отцу, всем своим существом потянувшись к всплескам. Отец хотел что-то сказать, но в этот момент там, где плескалось, закрякало. Сразу стало всё понятно. Я выдохнул и сел спокойно.

Тёмную реку недолго было видно, вдоль по ней, по берегу, пополз туман. Не видать даже моей дрожащей травинки. Хотя иногда она вдруг появляется на секунду. Если посмотреть вверх по реке – туман там словно клубится, посмотреть вниз – тоже клубится. Стало как будто светлее. Особенно посветлело где-то вверху. Наверное, уже встало солнце, поднялось над лесом, но не в силах пока приподнять пелену тумана и выбраться из-под неё наружу. А может, это от тумана, разлитого воздушным молоком, стало светлее. Вдруг послышался свист утиных крыльев. Отец вскинул ружьё и выстрелил. Из ствола вылетело несколько искр. От грохота выстрела, кажется, содрогнулся и пришёл в движение туман. Слышно было, как утка упала в воду. Отец встал, сделал шаг вперёд и, направив ружьё вниз, на реку, добавил из второго ствола, чтоб не было подранка. Из ружья снова высыпались искры, а туман от звука выстрела заколыхался. Отец сел обратно на нашу доску и внимательно посмотрел на меня. Потом сломал ружьё и достал пустые гильзы. Одна из них выпустила маленький клубок дыма. Пахнуло этим дымом. Отец дал мне подержать гильзы, а сам вставил в ствол патроны и осторожно, едва слышно, щёлкнул затвором. Гильзы на моих ладонях, ударившись одна о другую, тихо звякнули. Я вспомнил про искры из ружья и спросил у отца шёпотом:

– А почему были искры?

Отец ответил не сразу, видимо, ему не хотелось говорить. Но он всё-таки сказал:

– Темно ещё, поэтому видно.

Я не стал спрашивать, почему он не достаёт утку, понял без слов, что он не хочет рушить чего-то ценного, чего-то очень важного.

Взглянув на реку, я вдруг заметил, что её видно до другого берега, а туман совсем истончился. Он бежал над рекой полупрозрачными волокнистыми обрывками. Кусты на противоположном берегу в нежно-белом пуху тумана. Они словно светятся. Над ними и вовсе светло. Там над лесом поднялось солнце. Уже пронзило в нескольких местах своими лучами зыбкую пелену тумана, на глазах, кажется, превращающегося в капли, оседающие на всём. Прибрежные кусты опустили свои намокшие гривы, и с них давно капает. В речку набухшие капли падают с чпоканьем то тут, то там. Сам я, кажется, умываюсь лёгшей на моё лицо росой. Вот уже жёлтое солнце хорошо видно. Оно словно желток в яичнице-глазунье. И я почувствовал, как мне хочется есть, даже будто запахло свежим чёрным хлебом и чем-то ещё. Смотрю, а отец в самом деле достал хлеб, огурцы и два помидора. Разложил всё это на рюкзаке. У кусков хлеба, заблаговременно посыпанных солью, чуть отсыревшие края. Они-то самые вкусные. Мы молча едим, похрустывая огурцами. Выше по течению реки уже несколько раз стреляли. Там, около озера, утки держится много. Выстрелы слышатся всё чаще и чаще, иногда гремит настоящая канонада. Уток гоняют по озеру, по реке. А у нас здесь тишина и благодать. На реке зеркало чистой воды, окаймлённое травой. Моя травина и другие тоже легко дрожат от течения. В зеркале отражаются тёмным – прибрежные кусты, светлым – небо и белые облака. А солнце, разлитое по поверхности воды золотом, кажется живым, вытягивает к нашему берегу свои лучи.

Отец решает сходить за уткой. Он встаёт, со скрипом до конца разгибает бродни, осторожно спускается с крутого берега. Видно, как ему приятно размять ноги. Отец разбивает сапогами водную гладь, зацепляет солнечный луч, идёт по небу, по облакам. Всё дальше уходит в дрожащую траву. А мне невыносимо хочется спать, я клюю носом. Вдруг отец вскидывает ружьё, целится, целится, но не стреляет. «Далеко, – понимаю я. – Зачем». Отец, словно на самом деле так думает, перекидывает ремень ружья через голову и уверенно уходит к противоположному берегу. От него остался только след-дорожка на воде. Вернее, в траве. Но не в той, что стоит стоймя и нервно дрожит. А в той, что в воде, вытянулась нитями вдоль по течению. После водоросли выровняются, закроют дорожку, но пока её видно.

Из Михайловки в Липовку мы возвращались по лесным дорогам. Я, видимо, выспался, потому что возвращался бодрый и весёлый. Может, я выспался прямо на реке, а может быть, в доме у деда. Но выспался очень хорошо, сладко и радостно. Пока шли по лесу, отец приманил на манок и добыл несколько рябчиков. А мне дал выстрелить по консервной банке. Я долго целился с приклади и наконец нажал курок. Ружьё громыхнуло – и банки на сучке как не бывало. Попал. Мы посмотрели, как хорошо попало. В каком-то азарте я снова стал вешать банку и думал, что будем стрелять ещё. Но отец остановил меня:

– Хватит.

А я подумал: «В самом деле, хватит». Зато попадание это запомнилось надолго. Вообще, отец довольно часто стрелял по цели. То пристреливал ружьё, то пробовал новый порох, то расстреливал старые патроны. И я, когда было дозволено стрелять мне, часто мазал. Видимо, уже тогда сказывалось моё плохое зрение. Как-то отдыхали на берегу реки всей семьёй. Стреляли по очереди. Мама изрешетила шляпку огромного гриба-красноголовика. Брат сбил с ветки блестящую консервную банку. Мне досталось стрелять по старой, чёрной, горелой в костре, банке. После моего выстрела она едва шевельнулась, словно от ветра. На боку банки осталось две царапины от прошедших ширкачём[46] дробин. Я тогда оправдывал себя тем, что банка тёмная, её плохо видно, из-за этого и промазал.

Со временем я научился стрелять, компенсируя проблемы со зрением большим опытом. Это как если на велосипеде едешь и не думаешь, как педали крутить. Так и тут: само как-то. Благодаря такому опыту я неплохо попадал не только в неподвижную цель, но и влёт.

Помню свой последний выстрел из ружья. Мне уже тогда шёл третий десяток. Дядька, с которым мы охотились, решил попробовать, хорошо ли зарядил пули. На лесной делянке он положил чурку на пень, долго целился и попал прямо в серёдку. Мне казалось, что это слишком просто, и я выстрелил почти не целясь, но мы не нашли пули. Тогда я прицелился наверняка. На удивление, отверстие осталось одно. Внутри у меня похолодело – второй раз промазал. Но дядька обрадовал меня:

– Пуля в пулю. Одна в другую, – и показал мне пальцем, что отверстие чуть изменилось.

Своего первого рябчика я добыл лет в одиннадцать. В тот год отец мне доверил ружьё. Мы пришли на открытие охоты как два настоящих охотника. Я несколько раз целился в уток, но почему-то не стрелял. Мне всё хотелось, чтоб наверняка. Палить направо и налево у нас в семье было не принято. И вот так я никого и не добыл. Мы снова возвращались в Липовку по лесным дорогам. Отец нашёл большой выводок рябчиков, на манок собрал их в кучу, а охотиться отправил меня. Помню, казалось мне, что попал я в чудесную страну. Рябчики взлетали у меня из-под ног, садились на ближайшие деревья, бегали по веткам и земле. А я всё шёл с ружьём наперевес и не стрелял. У меня попросту глаза разбегались. Мне всё хотелось, чтоб какой-нибудь рябчик сидел на месте и совсем не шевелился. Но привязывать его за лапку никто не стал. Отец ничего не сказал мне на то, что я даже не попытался выстрелить. А через несколько дней мы поехали на Хохляцкие выруба на большие лужи, где часто садились утки. Уток в этот раз не было. Мы заглянули в лес поискать рябчиков. Отец ушёл вглубь, а я остался на кромке выруба. Вдруг ко мне прилетел рябчик. Он сел на высокую ёлку, и его плохо было видно. Я стал подкрадываться. Нашёл такое место, где за ёлкой никаких деревьев не было. Поэтому всю верхушку видно на просвет. Наконец заметил рябчика. Он уже почувствовал опасность, щебетал и чуть подпрыгивал на ветке, собираясь улететь. Сердце моё билось невероятно быстро, при этом сам я был абсолютно спокоен. Осторожно взвёл курок, прицелился и выстрелил. Рябчик упал камнем. Я не побежал к нему сразу. Сломал ружьё, перезарядил и только потом пошёл за трофеем. В это время в отдалении послышался звук выстрела отцовского ружья. Он тоже добыл рябчика. Странно, но мне до сих пор помнится не громовой звук выстрела, а тихий щелчок взводимого курка. Этот щелчок – знак того, что настал решающий момент, что у тебя остались считаные секунды, и даже доли секунды. В эти мгновения весь ты собираешься, весь сосредотачиваешься, превращаешься в слух и зрение, кажется, срастаешься с ружьём в одно целое и даже тянешься стволом к цели. А выстрел – это просто выдох, всё уже сделано.

Я подождал отца, и мы вышли из леса вместе. Около мотоцикла нас ждал мужик, вместе с которым мы приехали на охоту.

– Одного он, второго я, – похвастался отец.

Мужик только кивнул. Отцу было важно, что сын добыл первого рябчика.

Позже я научился сам приманивать рябчиков, научился подходить так, чтоб не улетали. Добыть рябчика стало обычным делом. В детстве меня удивляла строчка: «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Рябчики сравнивались с недостижимым ананасом, считались едой богачей. А у нас в семье суп из этого деликатесного мяса ели часто. Просто рябчиков добыть проще всего. Мясо у них белое, нежирное, варится быстро. Его легко можно приготовить даже в походных условиях за считаные минуты. Как-то к нам приехал знакомый из Архангельска. Ему подали простой суп из рябчиков. Как же гость нахваливал суп:

– Ну и рыба! Вот так рыба!

С ноября начиналась охота на пушного зверя, поэтому почти все осенние каникулы мы проводили с отцом в лесу.

Как-то так получалось, но к этому времени (или прямо в это время) уже выпадает снег, а иногда даже речки встают, покрываются тонким, но крепким первым льдом.

…Просыпаемся мы с братом раньше, чем в школу, хоть и каникулы. На улице темно. Сидим на кухне, пьём чай с хлебом и маслом и глядим в окно. В темноте виден белый снег по земле и тёмные очертания забора и изогнутой черёмухи. Мы сидим и представляем, как по такому же снегу где-нибудь в лесу ходят звери. После чая съедаем по тарелке супа. Это на завтрак! И ничего удивительного – в следующий раз удастся поесть только вечером.

Одеваемся и выходим на улицу. От горячего супа и свежего воздуха хочется спать. Но не просто спать, а дремать, в колыбельке раскачиваться.

Охота ещё не начиналась, а уже так хорошо и радостно.

Собаки с утра не кормлены. Две молодые сучки то и дело заглядывают к нам на веранду и тут же ускакивают куда-то в темноту, выныривают оттуда в клин света, идущего из дверей. Скулят, иногда кусают друг друга понарошку. Скулят и кусаются они оттого, что очень им хочется на охоту, но боятся, что их не возьмут. То, что хозяин собирается, давно почуяли, и вот скулят. А что с ними делается, когда отец выносит ружьё на веранду и даёт нам с братом подержать! Собаки подпрыгивают и уже не скулят, а словно разговаривают на своём языке каким-то нутряными голосами:

– Ауиу. Ав! Ав! Ауиув! – спрашивают и одновременно утверждают: – И мы пойдём. И мы пойдём.

А взрослый пёс Соболь стоит в стороне, ведёт себя спокойно. Он знает, что без него дело не обойдётся и всё будет так, как надо.

Шерсть у собак взъерошена, то ли от предвкушения охоты, то ли от холода. Приглаживаешь эту мягкую, чуть прохладную шерсть, а она остаётся взъерошенной.

Выходим до света. Морозит. Под ногами скрипит. Случайно заденешь какое-нибудь дерево, и с него сыплется снег, с травинок сыплется. Обернёшься назад, на деревню. Там горят несколько фонарей, они уже бледнеют перед зарёй, открывающейся на горизонте.

Пока дойдёшь до большого леса, станет светло. Но это ещё не день, а предрассветье. Всё будто наполнено лёгким дымом, остатками ночи. То тут, то там голубые и сероватые пятна. Кажется, что в такие минуты можно увидеть воздух. Он словно не прозрачный, а голубоватый и сероватый. Кажется, что даже можно вырезать кусок этого воздуха, как кусок льда.

И вот прямо на опушке залают собаки. Сначала с визгом и только несколько раз, словно захлебнутся, словно горло у них свело. Это значит, с земли белку подняли, вид видели. А вот уже залаяли настояще – белка на дерево поднялась, и они знают, на какое. Лают заливисто, азартно – первая белка сегодня. Лают в три голоса. Но, несмотря на их азарт, мы с братом понимаем, что это белка. Не куница, не глухарь. Каким-то образом мы уже различаем по интонациям, на кого лают собаки. То ли отец объяснил нам, то ли мы впитали это знание вместе с воздухом, которым дышал папа, рассказывая нам на ночь сказки про зверей.

И вот собаки лают в три голоса. Лай поднимается, упирается в ещё темноватое низкое небо. В морозном воздухе лай далеко разлетается по лесу, будит его жителей, предупреждает об опасности. Где-то в низине отдаётся эхом, словно там тоже собаки.

Главное – точно определить, где лают. И вот уж мы бежим туда. Впереди отец, а мы за ним. Снег, сыплющийся с деревьев, падает на лицо, и кажется, что снег этот чем-то пахнет, может быть, радостью. Снег всегда пахнет, когда тает. Метров за пятьдесят до облая начинаем подходить медленно, подкрадываемся. Белку нельзя спугнуть. На дереве она собак не боится. Достать они её не могут. Шевелится, если надо, перепрыгивает иногда с ветки на ветку (и тогда на секунды в сплошной стон мольбы перерастает лай: «Вот она!»). Так белка ведёт себя только с собаками. Увидит человека, определит, что это человек, и замрёт, спрячется где-нибудь за стволом, за сучком. Сложно углядеть её тогда. Но сколько раз я замечал: если подойдёшь неслышно и будешь стоять где-нибудь за ёлочкой, то белка обязательно сама покажется. Иногда приходится ждать несколько минут. Смотришь на сосну или ёлку, и не видать ничего. Но вот белке надоело, она начинает заниматься своими делами и на собак внимания не обращает. Иногда появляется белка в каком-нибудь неожиданном месте. Вдруг сучок небольшой оживёт и запрыгает. Но это пока человека не заметит. Поэтому мы подходим осторожно.

– На ёлке, – еле слышно говорит отец.

И мы с братом глядим на эту высокую ёлку изо всех сил, но ничего не видим. Собаки от радости, что хозяин рядом, начинают лаять с новым рвением. Мы ждём. Гремит выстрел. Белка, сбивая с еловых лап снег, падает вниз. Одновременно с выстрелом резко прекращается собачий лай. Замирает эхо. И на секунду становится совсем тихо. Мы уже бежим к нашей добыче и кричим:

– Нельзя! Нельзя! – боимся, что в азарте собаки схватят белку и попортят шкуру.

Но не всегда белку увидишь. Иной раз подойдёшь, подождёшь, подождёшь, а она всё не шевелится. С одной стороны посмотришь, с другой, с бугорка какого-нибудь – всё без толку. Тогда приходится стучать. Вырубишь колот или возьмёшь какую-нибудь сушинку, приставишь к стволу ели, на которой зверёк, отведёшь верхний конец колота в сторону и ударишь так, чтоб ёлка содрогнулась. Колотили, как могли, мы с братом. Отец смотрел. Ударим раз, посыплется сверху на нас снег и мелкий мусор. Ещё раз ударим, ещё больше, кажется, летит. Секунду подождём, снова ударим. Все уже мы в снежной пудре, как булки, а сверху посыпаны кое-где тёмными мусоринками, как маком.

И вдруг после очередного, особенно хорошего удара отец кричит:

– Хэ! – Это значит: всё, заметил, и стучать больше не надо. А сам уже целится. Гремит выстрел. Сразу прекращается собачий лай, и на секунду воцаряется тишина.

Иной раз белка и вовсе пойдёт с дерева на дерево прыгать. Не выдержит, подумает, что лесоповал. Собаки вслед за ней по земле перебегают, наверх смотрят и скулят с лаем. Отец стреляет, но белка не падает сразу. Зацепилась за сучок. Собаки скулят, прямо плачут.

Отец шепчет:

– Чирей в ножки, чирей в ножки… – Он видит, что уж всё. А это пришёптывание я слышал только несколько раз. Мне кажется, кто-то близкий говорил так, и отец повторяет его слова.

– Чирей в ножки, чирей в ножки, – а сам на всякий случай держит ружьё на изготовке.

Но вот белка падает камнем, и собачий лай обрывается. Так мы охотились до вечера. День короткий – часов до четырёх. Особенно меня будоражил собачий лай на рассвете и уже в потёмках. Деревья и снег другие, собаки другие. Пар, вырывающийся из их рта, заметнее. Мне кажется, что и белка другая. А может, даже не белка, а куница или какой-нибудь другой зверь. Отец рассказывал, что как-то собаки залаяли и вовсе в темноте. И только благодаря луне что-то можно было рассмотреть. Собаки лаяли на берёзу. Присмотревшись, отец заметил тёмное пятно. Он выстрелил, вниз упала белка. Отец положил в рюкзак и хотел идти, но собаки не унимались, отозвать их было просто невозможно. Тогда отец поверил им. Он так и сказал:

– Поверил собакам.

Стал высматривать ещё. Нашёл тёмное пятно побольше. После выстрела с дерева упала куница. Тогда собаки замолчали. Видимо, куница загнала белку и уже собиралась поужинать.

Возвращались мы с охоты в темноте. Одежда вся в приставшем катышками снегу, лица раскрасневшиеся. Сами устали, еле идём. Плечи и руки болят от тяжёлого колота.

Но как хорошо войти в дом, в тепло. Скинуть одежду и сесть за стол. Ешь мамин суп или котлеты, и кажется, что с каждой ложкой потраченные силы возвращаются вдвойне или втройне. И чувствуешь, что все движения твои стали какими-то настоящими, неторопливыми, мужскими.

Отец напялит беличьи шкурки на правилки и поставит сушить на печь. Мы осмотрим каждую внимательно, определим, куда дробь попала, найдём тех, что не доспели слегка (мездра синеватая местами).

Когда ложишься спать, лицо всё ещё раскрасневшееся. Кажется, что к нему прикасаются царапучие сухие ветки ёлки, а на щеках тает снег, пахнущий радостью, свободой и бесконечностью мира.

Первый раз отец взял меня к ночи в избушку лет в семь. Охота на пушного зверя ещё не началась, но надо было поправить и приготовить жёрдки[47] на куницу. Ночевали мы в избушке на ручье Рябовьем. Стояла прекрасная тёплая осень в своём цветастом жар-птицыном оперении. Жёлтые, красные и оранжевые листья буквально горели, пропитанные солнечными лучами. Помню, мы шли очень долго. Сначала дошли до Старой речки и переправились через Пую. Вода была ещё летняя, и отец по броду перенёс меня на кукрах.

Хотя идти всего километров десять, но на дорогу ушёл весь день. Где-то надо было поправить жёрдки, где-то установить. Посмотреть, ходят ли куницы по прошлогодним путикам, были ли у поваленных осин лоси, живёт ли на небольшой речке Уфтюге выдра и каких она размеров. Под вечер я совсем устал. Спросил у отца, далеко ли идти. Он ответил:

– Километр.

Минут через пятнадцать (а может, прошло несколько секунд, а мне показалось, что минуты) я снова спросил, и отец ответил:

– Километр.

Так я спрашивал несколько раз. И, как мне кажется теперь, слышал один и тот же ответ.

Наконец мы дошли. Избушка оказалась довольно просторной, высокой. Отец затопил печку и достал из рюкзака рыбник. Что же это была за вкуснятина! Большой, просто огромный, рыбник[48] с хариусом. Отец поймал этого хариуса накануне нашего похода, а бабушка с утра успела запечь. Я помню не так рыбу, как сами корочки. Снизу и по бокам они были совсем мягкие, настолько пропитались рыбьим соком. Я выскреб всё это алюминиевой ложкой, а потом прибрал и твёрдые корочки. Отец весело глядел на меня. Его лицо при свете свечи походило на лицо какого-то сказочника. Не помню, что мы ели ещё, помню только чудесный рыбник. После ужина я сразу завалился на лежанку. И хорошо выспался. Полной темноты, когда в железной печке уже совсем истлели дрова и стали теплом, когда потушена свеча, я вовсе не боялся. Эта темнота и тишина, когда я проснулся под утро, казалась мне родной, светлой и тёплой.

К моему удивлению, на рассвете отец принёс откуда-то сливочное масло и наладил бутерброды. Масло было жёлтое, и казалось – это кусок поднявшегося солнца, чуть растаявшего. Когда вышли на улицу, отец показал мне, где нашёл сливочное масло. Оказывается, он принёс его ещё несколько дней назад и в пакете повесил под крышей избушки, так чтобы и мыши не достали, и солнце лучами не растопило.

Как возвращались обратно домой, я не помню. Видимо, дорога показалась мне лёгкой после абсолютной темноты и тишины избушки, после царского рыбника и солнечного масла.

Вспоминается ещё один мой поход в избушку из ранних. Мне было лет девять. Мы ходили с отцом на три ночи. Уже началась охота на пушного зверя, а на земле лежал тонкий слой снега. Избушка, в которой мы ночевали, находилась в двадцати четырёх километрах от деревни, на реке Большая Уфтюга, около Горелого моста, когда-то построенного лесозаготовителями. Помню, у ручья Перечного наткнулись на свежие следы медведя. Отец прошёл по ним метров сто и отступился. Сказал, что это шатун[49]. Я совсем не испугался, с отцом я ничего не боялся. Но по своей детской наивности почему-то подумал, что медведь шёл на задних лапах, ворочал головой и чего-то высматривал. Хотя, возможно, отец мне сказал, что в каком-то месте медведь шёл на задних лапах. Тогда я совсем не умел читать следы.

На Горелом мосту отец рассказал, что в этом месте в реке живут огромные хариусы. Когда-то он вытащил пару штук, а третий оборвал леску.

Избушка стояла на слиянии двух ручьёв. Совсем маленькая (метра два с половиной на два с половиной). Низкая. С односкатной крышей. Внутри даже мне приходилось пригибать голову, чтоб не задеть потолок. Зато эта избушка была новая. Брёвна свежие, золотистые, пахнущие смолой, а прогревалась моментально.

Нам надо было просушить одежду и сапоги, поэтому с вечера хорошо накочегарили. От жары хотелось пить. Вода оказалась невероятно вкусной. Позже я узнал, что из одного ручья она обычная, а из другого – сладковатая.

Отец откуда-то из укромного места принёс лосиное сердце и отрубил кусок. Мы сварили из него суп. Долго лежали на лежанке и разговаривали. Отец почему-то не тушил огарок свечи в консервной банке, до краёв заполненной наплавленным парафином. Я стал считать брёвна на потолке, но смутился и перестал. А отец сказал:

– Семнадцать потолочин. – Потом помолчал и добавил: – Всё уже пересчитано. Каждый сучок изучен.

Нельзя и представить, сколько ночей он провёл в избушке.

Вдруг на улице, сразу за стеной, у которой мы лежали, зло залаял Соболь.

Отец тут же вскочил и снял сапоги с жердины, на которой они сушились. Подождал немного. Соболь взлаял снова. В голосе его появились какие-то новые нотки. Они чем-то походили на поскуливание. Отец открыл маленькую дверцу избушки. В проёме тут же появился Соболь. Он положил голову на порог. Глаза его отражали свет.

– Соболь, – сказал я зачем-то.

Тот сразу завилял хвостом.

– Ну чего? – спросил у него отец.

Соболь завилял хвостом ещё сильнее, так что заходило ходуном всё его тело.

В открытую дверь избушки натёк холодный воздух. Сначала он ворвался в духоту, и даже стало проще дышать. Но теперь сделалось холодно.

Отец заметил это, глянул на меня и осторожно закрыл дверь. Соболь пропал за ней. Отец тут же намотал портянки и натянул сапоги. Сложил в печку поленья и растопил её. В этот момент снова залаял Соболь. Отец накинул куртку и вышел на улицу. Его долго не было. Печка растопилась, в избушке стало опять тепло, и я, до этого укутавшийся в одеяло, скинул его. Свечка почти догорела. Я потушил её, так как от печки было достаточно света. Вдруг отец крикнул несколько раз очень громко:

– Хэу! Хэу! Хэу!

И тут же забрался в избушку. Достал новую свечку, поджёг и поставил в банку.

Минут через двадцать снова залаял Соболь. Отец открыл дверку, вышел на улицу, долго стоял не шевелясь. Я, укутавшись в одеяло, видел только его ноги. Потом отец крикнул несколько раз и вернулся ко мне.

– Волки, – сказал он тихо.

Когда в следующий раз залаял Соболь, я попросился с отцом на улицу, и он разрешил. Я долго возился, надевая сапоги, ноги словно разбухли и плохо влезали в голенища. Когда мы вышли на улицу, Соболь ждал нас, он жался к нашим ногам и поскуливал. Снег таял, с деревьев капало. Из трубы над крышей избушки вырывались пучком искры – отец перед выходом подкинул дров. Я посмотрел на небольшой прямоугольник открытой двери, освещённый красноватым светом свечи. Мне подумалось, как грустно смотреть Соболю на этот прямоугольник двери с улицы, из темноты, особенно когда рядом волки. И тут я понял, почему отец не закрывает дверь. Он хочет, чтоб шёл свет и волки боялись. Мы попытались затащить Соболя в избушку, но он заскулил и вырвался. Любая неволя, замкнутое пространство были для него намного страшнее волков. Он никогда не заходил в помещения. И только к старости стал ночевать во дворе[50] или в будке под верандой.

Наконец стало прохладно стоять. Отец снял с гвоздя ружьё, повешенное под крышу вниз стволом. Выстрелил в темноту. С деревьев посыпалось. Соболь рванулся, залаял зло, пробежал метров десять в ту сторону, откуда посыпалось, но потом вернулся. Отец перезарядил ружьё, мы снова забрались в избушку. После свежего воздуха и прохлады очень хотелось спать. Я скорее закутался в одеяло и быстро уснул.

Утром, как только открыл глаза, сразу вспомнил про ночные происшествия. Отец уже растопил печь и пристраивал на дрова котелок с вчерашним супом. Я не стал ничего спрашивать у него, соскочил на пол и с силой толкнул дверь. На улице рассветало, и было уже сине. Метрах в трёх стоял Соболь. Он вилял хвостом. В шерсти его застряли мелкие щепочки. Этими мелкими щепочками-крошками трухлявого дерева усыпан весь снег около большой чурки. Вчера на ней отец колол сухостойные дрова. В чурке воткнут топор. Снег заметно подтаял, осел и стал похож на лежалый, случайно подмоченный сахар. Деревья с вогнутыми тонкими ветками стояли чернее, чем вчера. Я закрыл дверь и почувствовал вкусный запах супа из лосиного сердца. Позже, когда совсем рассвело, отец нашёл волчьи следы. Волк был один. Он долго бродил вокруг избушки, боясь подойти близко, а потом ушёл. Помню, что на другой день отец оставил меня в этой избушке на полдня, а сам пошёл проверять капканы. Вот тогда я и почувствовал, что значит остаться совершенно одному. Когда вокруг километров на пять никого из близких, даже собак. Нет, я не испугался. Наоборот, обрадовался этому новому состоянию. Мне показалось, что я увидел и услышал мир по-новому, стал частью его. Помню, вышел из избушки. Представил, какая она маленькая оттуда, сверху, и я маленький. А вокруг всё лес, лес, звери. Я запрокинул голову. И в это время в небе пролетела стая косачей[51], штук двадцать. Я уже хорошо знал, как выглядят косачи, и удивился, что они пролетели так низко над избушкой, на верный выстрел. Вслед за этой стаей пролетела вторая, потом ещё и ещё. Иногда косачи тянулись длинной полосой по два и одному в ряд. Так косачи пролетали очень долго, стая за стаей. А я всё смотрел, и смотрел, и смотрел. У меня затекла шея. Куда летели эти косачи? На какие кормовые места?

Вскоре пришёл отец. И теперь я понимаю, что, вероятнее всего, это он или Соболь согнали косачей с какого-нибудь ближайшего застарелого выруба. А собрались они в стаю перед зимой. Но тогда великий смотр косачей оставил самое глубокое впечатление от охоты. Долгое время маленькая избушка ассоциировалась с этими птицами.

Были, конечно, не только походы с ночёвкой. Как-то пошли мы ставить капканы на бобров на речку Каскову. Осень стояла очень дождливая, и по лесу во всех сырых местах – огромные лужи. Но я не боялся этого: недавно мне купили бродни. Я разогнул голяшки и часто шёл напрямую, буравя воду в лужах. За плечами у меня висел рюкзак, в который отец положил самый настоящий капкан. Отец перед выходом спросил:

– Я тебе капкан положу. Унесёшь? Потом посмотрим, кто в него попадёт.

– Конечно, унесу.

И вот я несу этот капкан. Разогнул бродни и бреду прямо по лужам, не разбирая дороги. С нами пошёл брат отца дядя Витя. Он в красном непромокаемом роконе, в красных непромокаемых штанах. Но лужи ему приходится обходить, так как сапоги короткие. А я бреду напрямую.

Мы долго ходили по лесу (видимо, отец что-то ещё проверял), потом вдоль реки. Почему-то не было взято с собой паужны. Наверно, мужики надеялись вернуться до обеда, но не вышло. Со временем я сильно устал. Капкан в рюкзаке казался очень тяжёлым, лужи – целыми морями, а мокрый еловый лес – однообразным. Вдруг я упал прямо в лужу. Правда, с краю её. В бродни набежало воды. Сначала мне показалось, что я упал специально, чтоб отдохнуть. Но это было не так. Я крикнул отца и дядю, от которых чуть отстал. Они сразу вернулись. Ругать меня не стали. Наоборот, словно виноватились, словно упал в лужу я из-за них. На сухое место положили чей-то рюкзак, меня посадили на него. Кто-то из них стал выжимать носки, кто-то штаны. Помню, штаны намокли только с одного края. Отец достал сухие носки. Стало тепло и хорошо. Дядя порылся в своём рюкзаке и в кармане, в пакетике нашёл корку белого хлеба. Эта корочка показалась мне невероятно вкусной. Один запах, вырвавшийся из пакетика, подействовал так, что у меня закружилась голова. Кусая чёрствый хлеб, я почувствовал, как с каждой секундой ко мне возвращаются силы. Уже через несколько минут я как ни в чём не бывало бежал вслед за отцом и дядей, правда, по возможности осторожно обходя лужи. Может быть, так подействовала на меня эта корочка хлеба, а может, любовь близких.

Вскоре мы закончили все наши дела и вышли на светлую полянку, с которой видно Туймино, а вдалеке на холме – Михайловку. Кстати, оказалось, что в рюкзак отец положил не один капкан, а два. И долго я оправдывал свою усталость тем, что нёс вес в два раза больший, чем предполагал. Оба капкана отец поставил. Но на меня зверь шёл всё-таки плохо. В один из них вовсе ничего не попало, а во второй сунулась крупная кряква.

Так, в рыбацких и охотничьих походах, я постепенно узнавал нашу местность, дороги, дорожки, заветные тропы. Узнавал и запоминал названия речек и ручьёв, горок, перелесков, вырубов. Часто отец рассказывал, откуда пошли названия, вспоминал, что и как произошло в том или ином месте. Случалось, мы ходили напрямик, тогда расположение дорог и тропинок вдруг изменялось и выстраивалось в настоящую общую сеть. Мне очень нравилось, когда отец говорил:

– Здесь мы переснимемся[52] на лежнёвку[53]!

Или:

– Переснимемся на ручей.

– Спустимся ложком[54].

– Пройдём по-за полем.

Одно слово «переснимемся» что стоило. Дядька, тот про предстоящий поход не говорил: «Мы тут пойдём», «Я здесь пойду». Всегда говорил так: «По Мутному спустится вниз, по дороге в гору поднимется, направо от тесков[55] повернёт». Словно это не мы пойдём, а кто-то другой.

Во время охоты и рыбалки я не просто узнавал нашу землю, а научался её любить, понимать. Она становилась мне родной. Казалось, что она часть меня, а я её часть. После рассказов отца о людях, живших давно-давно и ходивших по нашей земле, я полюблял этих людей вместе с их недостатками, полюблял людей, живущих рядом с нами.

Помню, как-то отец очень сдружился с лесохимиком, собиравшим живицу. Дело в том, что летом живица с сосен в специальные коробочки набирается быстро, а зимой едва-едва бежит. И вот летом работает целая бригада лесохимиков, а зимой остаётся только один человек. В основном следить за всем и охранять бочки, оборудование. Человек этот наведывался в деревню раз в две недели, а остальное время жил в лесу. Вот с ним и сдружился отец. Что было, конечно, неудивительно: лесохимик радовался каждому живому человеку, как близкому родственнику, а отцовская тропка проходила недалеко от его избушки.

Помню, пошли мы как-то на охоту на лыжах. И сразу после рассвета уже подходили к избушке лесохимика. Хотя избушкой её назвать было сложно. В лесу стоял полноценный маленький домик в несколько окон, с дощатой пристройкой. Туалет чуть на отшибе. А в избе стол, рукомойник, железные кровати с тюфяками, нештукатуреная печка из красного кирпича с настоящей плитой. Меня всегда удивляла эта изба, когда она вдруг появлялась среди сосен. Большая и словно неродная для леса.

В тот день из трубы шёл дым, а лесохимик стоял рядом с входной дверью, без шапки, и улыбался нам. Он хотел зазвать в гости на чай: «Макароны с утра сварил, горячие ещё». Отец поговорил с ним немного, но от чая отказался. Надо ещё было много сделать за этот короткий зимний день. На обратном пути отец обещал зайти. Лесохимик вошёл в избушку и вернулся с двумя большими глухариными крыльями, которые показал мне:

– Вот, папа мне твой принёс глухаря. Я из него суп сварил.

Оказалось, что недалеко от избушки отец наехал лыжами на уснувшего в снегу глухаря, не дал ему взлететь и каким-то способом добыл. Свой трофей отдал лесохимику, «хозяину» этих угодий.

Лесохимик долго не отпускал нас, похвастал, что на днях поймал на крюк щуку, правда, единственную за всю зиму. Щука оказалась без икры, он её почистил и заморозил.

Основная наша задача, которую мы должны были выполнить в тот день, это проверить капканы на волков. На одном из болот остались зимовать кабаны. Они протоптали в снегу дорожки и по ним бегали. К середине зимы дорожки превратились в глубокие траншеи. Про кабанов узнали волки и перерезали всех или почти всех. В двух местах под ёлками лежали огромные кости. Я удивился тому, каких же размеров были кабаны и как волки справились с ними. Сначала мы обошли кабанье болото вокруг, проверяя, есть ли заходы волков, а уж потом подошли к застарелым траншеям и останкам животных. Оттепелей и большого снега не было, поэтому капканы мы не трогали и не переставляли. Я, конечно, был огорчён, что ничего не попало, но отец в том году взял на этом месте одну волчицу, после чего вся стая ушла.

…Когда на обратной дороге мы подошли к избе, уже начало темнеть. В окошке домика горела свеча, из тёмной трубы снова шёл дым.

Лесохимик едва не прокараулил нас. Но отец, верный своему слову, снял лыжи, очистил их от снега и поставил к стенке избы. Я сделал то же самое. Лесохимик, видимо, услышал, что мы возимся на улице, и открыл дверь. Бывает, что когда идёшь на лыжах и уже втянулся, то не чувствуешь усталости. Но как только снял лыжи или постоял немного – кажется, и ног поднять не можешь. Я с трудом вошёл в избу. На столе стояла сковородка с кусками жареной щуки и разогретыми макаронами. Отец съел пару ложек, а я, незаметно для себя, одолел всё остальное. Часто потом я просил маму, чтоб она нажарила рыбы с макаронами, но так вкусно не получалось никогда. После этого обеда, как после корочки хлеба, у меня снова появились силы, которых хватило на путь в десять километров до деревни.

Помню, как мы с отцом пошли проверять капканы на рысь. Опять на лыжах. Идти надо было очень далеко, но я упросил отца управиться выводень[56]. Я тогда уже хорошо бегал на спортивных лыжах и даже выступал на соревнованиях, поэтому был уверен, что справлюсь.

Что-то отцу надо было проверить, и мы зашли в лес со стороны совхозного гаража через Старую речку по рыбацкой лыжне. Она вся истоптана, так как многие ходили на рыбалку без лыж. Вела эта «тропинка» до Хитрого – места, где в зиму собиралась рыба в глубоких ямах. Я уже несколько раз ходил на рыбалку на Хитрое, и именно этой дорогой.

От Хитрого начиналась, собственно, отцовская лыжня. Она поднималась от реки в гору и уходила в лес. Отец проложил её ещё осенью и всё время поддерживал. Поэтому была она очень плотная, накатанная. Правда, шли мы словно в траншейке почти по колено. Зато такая лыжня никогда не будет проваливаться и продержится до самой весны. По такой плотной лыжне, когда навалит много снега, любит ходить рысь. Для рыси лыжня и держалась.

Погода стояла хорошая. Мороз небольшой, около минус десяти. Несколько дней назад выпал снег, лежащий пухом на лыжне. Отец шёл впереди сбивал этот пух, поэтому мне было идти легче.

При подъёме на одну из горок я заметил на дереве повешенную буквой «Л» сломанную посерёдке лыжу. По камусине[57] на подножнике и устройству крепления догадался, что это наша. Ещё ничего не успел спросить, как отец опередил с ответом:

– Сломал на этой горке. Бракованная оказалась.

Я улыбнулся, мне было удивительно, что и отец может сломать лыжи.

– А что будешь делать, если лыжу сломаешь? – спросил он. И сам ответил за меня: – Домой надо возвращаться.

– А если недалеко до избушки осталось? Несколько километров?

– Домой, пока силы есть, потихоньку.

– А если надо капканы проверить? – не унимался я.

– Домой, говорю. Дома новые лыжи возьмёшь и пойдёшь. Хорошо, если лыжня такая, как эта, – легко выйдешь. А если слабая? Чуть оттепель – и всё.

– Ну а если скрепить чем-нибудь, как-нибудь отремонтировать?

– Домой. Скрепи и иди домой. Не шути с лесом.

Через несколько минут отец, обычно неторопливый, вдруг прибавил ходу, а потом и вовсе побежал. Я решил, что он хочет проверить, как я бегаю, и показать, как он может. По рассказам отца я знал, что он всегда хорошо бегал на лыжах. В школе обгонял старшеклассников, а в армии выступал на серьёзных соревнованиях. Отец шёл в накат, резкими, редкими и широкими шагами. Я частил изо всех сил, но, к моему удивлению, стал отставать. Гонка продолжалась минут десять. Но потом отец сбавил ход, и я догнал его.

– Свернула, – сказал отец. Лицо его чуть раскраснелось.

– Чего? – Я запыхался. И ещё не знал, как оправдаться за отставание.

– Рысь свернула. Что, не видел?

– Нет, – я забыл про всю недавнюю гонку, про то, что хотел оправдаться, и даже дыхание словно восстановилось. Всё моё внимание было направлено на отца.

– Не заметил, значит, следов? Рысь по лыжне долго шла, а метров за двести до капканов свернула. По своим делам. Ну да ладно.

Мы потихоньку пошли дальше, вывернули с лыжни капканы и поставили заново. Этот способ ловли рыси хорошо известен. После Нового года, ближе к февралю, когда снегу навалит очень много, а наста ещё нет, рыси становится тяжело ходить вцело[58], и она, чтоб отдохнуть, не прочь прогуляться по лыжне или тропинке. Главное, чтоб лыжня была рыси по пути. Для этого охотник с осени, а лучше с прошлого года, наблюдает, где рысь обычно ходит. Потом натаптывает лыжни в нужном направлении. Они должны быть очень плотными, чтоб зверь не проваливался нисколько. Если на волка, лису и даже зайца капкан надо обрабатывать (например, парить в еловых лапах), то рысь не боится запаха железа. Вернее, игнорирует его, словно считает ниже своего достоинства обращать внимание на такие мелочи. Поэтому гордо идёт дальше.

В этот день рысь нам не попала, «свернула по своим делам». В избушке мы перекусили и пошли обратно, обойдя капканы небольшой петелькой по другой дороге.

Мне хотелось успеть на мультфильм, который показывали вечером по телевизору. Но отец шёл не спеша и спешить не собирался. Когда я проговорился ему про мультик и своё желание, он попросту сказал:

– Беги. Дорогу знаешь.

И я помчался. Лыжня, словно отполированная лыжами, блестела. Я в каком-то диком азарте не давал себе роздыху и всё бежал и бежал. Иногда задники лыж хлопали по лыжне при слишком резких шагах. Ветки деревьев цеплялись за меня, словно хотели остановить, алюминиевая лыжная палка стукалась об эти ветки и стволы деревьев с глухим звяканьем. Скрипели крепления лыж. Я вспотел и как-то так разгорячился, что казалось: вокруг не мороз, а жара. Уже стемнело, но я не обращал на это внимания и всё бежал. Когда съезжал под гору, где висела буквой «Л» сломанная лыжа, потерял шапку. Возвращаться за ней не стал. Казалось, что на поиски шапки уйдёт столько времени, что я никуда не успею. По рыбацкой лыжне в темноте бежать оказалось очень неудобно. Она вся истоптана, исковеркана. Поэтому лыжи шли неровно, а уставшие ноги выворачивало. Наконец показались огни Липовки. Я поднаддал из последних сил, зная, что дома отдохну. Спустился к Кукино, снял и закинул на плечо лыжи. Уставшие ноги с трудом перенесли меня через высокий бруствер центральной асфальтированной дороги. На асфальте слой снега так утрамбован колёсами машин, что он кажется белым отполированным льдом. И почти такой же скользкий, как лёд. Но без лыж шагать по твёрдому одно удовольствие. Так, наверно, чувствует себя моряк, спустившийся на сушу, или космонавт, вернувшийся из полёта. Перейдя дорогу, я вспомнил про мультфильм и, оказавшись на тропинке, ведущей в гору к нашему дому, снова пошёл быстрей. Около бани что-то вдруг дёрнуло меня обернуться. И сначала я не поверил своим глазам: на асфальте, закинув свои широкие лыжи на плечо, стоял отец и разговаривал с каким-то мужиком. Они, видимо, только что поздоровались и вот теперь разговаривали. Их хорошо видно в свете фонаря соседнего дома. Свет этот отражается от ледяного снега дороги. Я сделал несколько шагов вдоль бани и снова обернулся. Отец только что спустился с бруствера на тропинку и ходко шёл по ней. За спиной его, засыпанный снегом, виднелся рюкзак. Не успел я раздеться, как на веранде послышались шаги отца. Через несколько секунд он вошёл домой. Уже без рюкзака, который, видимо, оставил на веранде. О чём-то думая, он снял свою лесорубную шапку, покрытую катышками налипшего, затвердевшего снега, и тут же спросил:

– Ты чего шапку потерял?

– А мне голове не холодно, – беспечно ответил я.

– Голове ему не холодно. На, – отец достал шапку из кармана и протянул мне.

Мультик уже начался и даже перевалил за середину. Но он меня больше не интересовал. Улучив момент, когда мы с отцом ужинали, я спросил:

– А как ты меня догнал?

– Догнал? – удивился он. – Да я же напрямик пошёл. Через Дедово.

И тут я вспомнил, что знал эту дорогу, несколько раз ходил по ней. Но зачем-то, как запрограммированный, побежал вокруг, через Старую речку, по ухабам и рытвинам. Это был для меня серьёзный урок. Быстрота и сила в охоте вовсе не главное, и, может быть, даже стоят они на последнем месте. А от расстояния, пройденного за день, вовсе не напрямую зависит количество добычи.

Отец довольно часто охотился вместе с одним мужиком. Все его звали Платонычем. Приходился он мне двоюродным дедушкой по линии мамы. Звал я его «дядя Володя». Платоныч был старше отца лет на пять. Очень выносливый, неприхотливый. Но в охоте понимал мало. Как-то они с отцом обходили выруба уже по готовым лыжням. В одном месте путик, огибая капканы, делал кружок километра в два, а потом сворачивал на основную лыжню. Отец с Платонычем разошлись по противоположным сторонам кружка. А потом хотели встретиться. Отец вышел на основную лыжню раньше и пошёл по ней, надеясь, что дядя Володя по уговору последует его примеру. Но вышло по-другому. Платоныч не разобрался, где основная лыжня, и пошёл на второй круг. Это неудивительно: для неопытного человека лыжни, по которым пройдено много раз, кажутся одинаковыми. Особенно если человек торопится, догоняет кого-нибудь и не обращает внимания на местность. Платоныч ускорился, но догнать никак не мог. Отец подождал какое-то время, потом вернулся назад и по следам определил, что Платоныч ушёл на третий круг. Отцу пришлось его подождать и перехватить. Как-то Платоныч догонял отца, но уже по прямой лыжне. Дожидаясь, отец сошёл с лыжни полшага и курил. Платоныч с наката с горы проскочил мимо него, даже задев за плечо, но не заметив. При этом крикнул:

– Да где он?

Мне всё время казалось, что дядя Володя считает: чем больше он пройдёт, чем больше напилит дров для избушки, чем лучше прочистит дорожки, тем больше зверя добудет. Хотя какая-то логика в этом есть.

Курьёзные случаи, подобные этим, происходили и со мной. Как-то мы с братом уже в начале февраля пошли в избушку с ночёвкой. Дня, конечно, на все дела не хватило. К избушке подходили часов в восемь. Ночь (по-другому её не назовёшь) стояла тёмная – ни звёзд, ни луны не видно. И только снег белеет – вот и весь свет. Среди чёрных в ночи ёлок и вовсе темно. Если идти по просеке, потом рекой и дорогами – до избушки километра три с половиной. Если резануть напрямик через лес – то выйдет чуть больше километра. Мы решили срезать, и получилось удачно, в лесу нигде не сбились… А потом на чистом месте чуть поплутали. Вдруг я вижу впереди свежий след. Когда набьёшь глаз, то уже в кромешной темноте угадываешь след, вплоть до куньего.

Ну вот, я заметил след. «Лоси?» Привычно достал коробок и чиркнул спичкой, которая сразу потухла. Однако я успел заметить, что след – совсем свежая лыжня.

– Лыжня. Свежая, – сказал брату.

Тот ничего не ответил. Но я понял, что ему, как и мне, удивительно видеть свежую лыжню здесь, далеко от деревни. Всегда удивительно и тревожно видеть свежую лыжню после того, как забрался в какую-нибудь глухомань. Дело в том, что зимой, по глубокому снегу, редко кто уходит далеко от деревни.

После второй зажжённой спички я определил, что по лыжне прошли двое и, всего скорее, направляются к нашей избушке.

– Двое, – обрадовал я брата. – Наверно, у нас в избушке. Но ничего, избушка наша, поместимся.

А куда деваться? Ночевать где-то надо. Мне не было страшно. Я уже представлял, что в избушке тепло и пахнет супом. А значит, не надо растапливать печь, колоть дрова, а можно войти, развесить сушиться одежду и прилечь отдохнуть.

Мы пошли по лыжне. Но уже метров через сто, сделав круг, вернулись на то место, где я чиркал спички. Лыжня оказалась нашей. Как же мы с братом смеялись! Он, до этого вовсе измотанный, вдруг приободрился. Мы быстро сориентировались по местности и нашли избушку. Очистили от снега лыжи и поставили их стоймя. Накололи дров, растопили печь. Развесили сушиться одежду, поставили чайник. Через полчаса уже запахло жилым, стало тепло. И мы разлеглись на лежанках, как на царских перинах. Перед готовкой ужина всегда хочется полежать, а то и немного поспать в этой сладостной теплоте. Особенно после длинного дня, тёмной ночи, снега и холода.

Эту избушку я искал ещё раз. Снова стояла тёмная ночь (самая настоящая, перевалило за двенадцать). Я был в лесу уже три дня, сильно вымотался и шёл на морально-волевых. Лес весь чёрен – недавно стояла оттепель, и снег с веток стаял. Под деревьями тонкая, едва живая, корочка наста. На ней всё-таки лежит пудра свежего снега. Задувает сильный ветер, качает деревья, иногда со скрипом. Ветер подхватывает снежную пудру, пересыпает её с места на место, подкидывает. Пудру эту то и дело ощущаешь на разгорячённом лице и ладонях. Она сразу тает, и лицо от этого мокрое.

До избушки оставалось пройти метров триста по дорожке. Вернее, эту дорожку приходилось представлять. Пара затёсок на деревьях, сломанная ветка, сырое место да небольшой бугорок – вот и все ориентиры. По свету (пока светло) вроде понятно, а в темноте – всё другое. И вот потерял я эту воображаемую дорожку, ниточку, протянутую из ночи, тёмного леса – в избушку, тепло и свет.

Я чувствовал, что избушка где-то совсем рядом, и пошёл наугад. Но раз за разом обманывался. Возвращался по своим следам, заходил снова чуть правее или левее – всё бесполезно. Я сел на лыжи, посидел. Знал, что засыпать нельзя, как бы ни хотелось. Решил прочёсывать местность, проходя туда-обратно через каждые двадцать метров. Следов натоптал много, поэтому возвращаться и искать дорогу там, где потерял, смысла уже не было. В одном месте для ориентира воткнул лыжи, чтоб знать, где уже всё проверено. Оказалось, что пешком ходить нисколько не хуже, так как в ельнике снега немного. Вдруг наткнулся на дрова, заготовленные отцом. Под ёлкой стояло двухметровое брёвнышко. Отец разрезал его бензопилой на чурки, но не до конца. Такое брёвнышко можно закинуть на плечо, унести куда надо, а уж потом отломать по одной чурке, дорубая топором недопилы.

Найденные дрова потерять нельзя. От них до избушки, скорее всего, метров пятьдесят, не больше. Я погладил шершавое холодное брёвнышко рукой. Пальцы попадали подушечками в запилы. Коры на брёвнышке почти нет, отец выпилил его из сухой сосны. Я не побежал сразу искать избушку, не стал торопиться. Напряг память, и вдруг всё прояснилось в моей голове. Я понял, где нахожусь относительно избушки и дорожки. Увидел и саму заколдованную дорожку, ниточку к жилью и теплу. Но и тут я не побежал, да и сил уже не было. Я шёл осторожно, всё время оборачиваясь на отцовские дрова, словно без них пропадут и избушка, и тропинка, и сам я. Оборачивался и старался запомнить ту ёлку, где стоял отцовский кряжик[59]. И дрова меня не подвели. Вскоре из ёлок вывернула избушка. Я поскорее растопил печку, в большой кастрюле поставил плавиться снег, набив его плотно. Наелся всухомятку сухарей, подвешенных под потолком в мешочке, и улёгся спать.

Наутро, по свету, оказалось, что вчера я всё вокруг избушки избродил, недалеко стояли и лыжи. Каким же образом каждый раз я проходил всё мимо и мимо?

На лыжах за год я нахаживал очень много. И по мелкому снегу, и по глубокому, в морозы и оттепели, по насту, на рыбалку и охоту. К концу сезона мне казалось, что лыжи – это продолжение моих ног. Я не задумываясь съезжал с самой крутой горы. Но не задумываясь – это не значит бесшабашно, это значит – заранее зная, как спускаться, делая всё на автомате. На скорости я перескакивал огромные лежащие деревья, как акробат переходил по жердинам ручьи, мог забраться в любую гору.

Лыжи у нас были широкие, с надёжными креплениями. Под ногой, обутой в валенок, – камусина. Скользящая часть пропитана смолой – чтоб снег не приставал. Но иногда он всё-таки пристаёт, тогда стоит натереть лыжи парафином… Как-то шли с отцом. А снег к лыжам пристаёт, словно на клей, с трудом можно отчистить. Сначала вроде было ничего, пока скользишь, с силой лыжи продёргиваешь. Потом стало приставать больше. Об какое-нибудь деревцо лежащее обчистишь – и дальше идёшь. Наконец стало невмоготу. На каждую лыжу пристанет килограмм по пятнадцать, потом обвалится от собственной тяжести. Но и на лыже снег остался, никак её продёрнуть не можешь. Смотришь, снова по глыбе налипло. Отец сказал:

– Разводи костёр.

А чего его разводить? Рядом трухлявый берёзовый пень, тут же смолёна на сушине. Я снег распорхал, утоптал. Пень кинул на землю, чуть раскрошил, коры нарезал. Нащипал топором смолёны и из неё костёр разжёг прямо на трухлявом пне. Делов-то. Отец тем временем лыжи от снега почистил. Потом над костром подержал, чуть обсушил. Достал огарок свечи и давай лыжи натирать. То свечку над огнём подержит, то лыжу. Так и свои, и мои обработал. Костёр догорел, и мы дальше пошли. Тут я и оценил отцовскую науку – лыжи скользили. Уже километра через два спросил:

– А откуда у тебя свечка?

– Да что-то, думаю, погода на тепло, захватил в избушке на всякий случай.

После того я всегда носил с собой огарок свечи, а то и два. Если оттепель, а идти надо, разведёшь костёр, натрёшь лыжи – и дальше. Даже если лыжи не так ходко пойдут, как после отцовской работы, то всё равно хорошо, ведь отдохнул.

В избушке лыжи готовить ещё проще. Высушишь, натрёшь свечкой, на жердину под потолком положишь кверху скользящей стороной. Там от тепла парафин так растает и впитается в дерево, что лучше и не надо.

На лыжах мы часто сидели, отдыхали. В обед решил чайку попить из термоса. Протоптал яму в снегу, с краю её лыжи пристроил и сел на них. Сидишь, ножками помахиваешь и чаёк попиваешь. Ноги в этот момент хорошо отдыхают.

…Как-то было очень много снега. Лоси на чистом месте, при этом не коровы, а быки, грудью снег задевали, а иногда даже разбивали. Ну вот, решил я в одном месте с лыж слезть, пешком прогуляться, и провалился по шейку. Дёрнулся туда – дёрнулся сюда – как в зыбучих песках завяз. С трудом выбрался обратно на лыжи и с тех пор ещё больше их стал любить и беречь. А снегу в том году было столько, что засыпало все заборы. Помню, когда я проходил по натоптанной тропинке мимо нашей бани, то казался себе великаном, так как голова моя поднималась выше скатов крыши.

Если на охоту мы брали самые лучшие лыжи, на рыбалке обычно пользовались старыми, уже истёртыми. Бывали случаи, что на реке маслуз, а то и вовсе вода на лёд выступила (это весной). Местами этой воды сантиметров по десять. И вот идёшь на лыжах прямо по этим налёдным лужам, воду рассекаешь, волны в разные стороны расходятся. Но и без лыж нельзя. Лёд уже худой, тонкий. Местами тёмный и страшный. Одна надежда на лыжи – площадь опоры большая – и не провалишься. Сколько раз бывало, проскочишь какое-нибудь место, смотришь, а сзади уже полынья: худой лёд или надувной снег провалились в воду, потемнели, напитались влагой, как сахар-рафинад, и тут же их течение утянуло. Зияет чернотой полынья.

При большом морозе лыжи скользят хуже. Лыжня так затвердевает, что похожа чем-то на обычную доску или пенопласт. Иногда кажется, что это даже наждачка. Нет, лыжи скользят, снег к ним не прилипает. Но всё равно словно по мелкой-мелкой наждачке катишься. Помню, как-то по большим морозам мы несколько дней подряд выносили мясо лося. Столбик термометра не поднимался выше минус тридцати. Выходили ещё в темноте. От Липовки до Михайловки шли пешком по дороге, потом надевали лыжи и – ещё двадцать пять километров. Пока идёшь по лесу, вроде ничего. Но вот спустишься в ложок, к ручейку или в низинку – и там, наверно, к минус сорока поджимает. А тебя оттуда как пробку выжимает, вернее, сам выскакиваешь, чтоб не заледенеть. Выбираешься из низкого места жалким маленьким человечком, муравьём. На ходу кожу потрогаешь – нет, не застыла. Смотришь – уже и мокрость в носу оттаяла, и ресницы не в инее. А останавливаться в такую погоду нельзя. Хорошо, посерёдке пути избушка. Там можно чайку попить, отдохнуть. В ту сторону идём, обязательно печку в избушке подтопим, чтоб хоть чуть живо было до нашего прихода. Обратно возвращаемся с ношами, километры даются тяжелее. Печку в избушке топим получше и чай кипятим.

В том году помогал выносить мясо дядька Володька (Платоныч). В один из дней он напёк блинов в русской печке и взял с собой. Каждый блин был скручен в трубочку. На морозе они, конечно, крепко застыли, и мы их оставили в избушке, чтоб они хоть немного отошли.

Мороз стоял особенно сильный. В избушку я вернулся где-то на час раньше мужиков. Скидывая ношу, вдруг вспомнил, что в избушке ждёт что-то хорошее. Этим хорошим оказались блины. Если на улице минус сорок, то в избушке, благодаря протопленной с утра печке, всего минус пятнадцать. Это уже большое облегчение. Понятное дело, что блины остались такими же ледяными. Я снова растопил печь, накипятил чаю. И вот наконец взял один блинчик. Они уже начали отходить, но всё ещё оставались твёрдыми. Свёрнутые в трубочку, показались они мне такими вкусными, словно мамины вафли, которые она пекла в вафельнице. И даже вкуснее. Во рту они таяли одновременно и как вафли, и как мороженое. До сих пор помню этот вкус, и помню, что напёк их дядька Володька. Несколько раз, пока он ещё был жив, я говорил ему про эти вафли-блины. Но он ничего не отвечал, а только как-то, что было несвойственно для него, смущался.

Помню одну свою рыбалку, на которой понял, что такое холод. И что ко всему надо относиться серьёзно и ответственно. Я тогда уже учился в десятом классе в районном городе Вельске, жил в интернате-общежитии. Уезжал из дома утром в понедельник, а возвращался в субботу. Был полон сил, и детская моя осторожность, ответственность и страхи относительно леса и реки пропали. Казалось мне, что всё могу и везде мне море по колено. Помню, мы ещё загодя договорились с моим другом Колей (который на два года младше меня), что на весенние каникулы пойдём к ночи на рыбалку на Пую за хариусами.

Я приехал из Вельска в обед. У Коли каникулы уже начались, и он был полностью готов. Я быстро скидал в рюкзак что надо, намотал портянки, надел резиновые сапоги, накинул суконную куртку – превратился из городского паренька в деревенского, и мы поехали. Это, конечно, были безалаберные, безответственные сборы. Я не взял тёплых вещей, запасных носков, портянок. А чего, в самом деле? Погода стояла прекрасная. Солнце тёплое, ласковое, в небе ни облачка. Всё уже, кажется, дышит весной. Обманулся я ещё тем, что в Вельске весь снег давно сошёл не только с дороги, но и с тротуаров. Вельск южнее, и всё-таки это город.

Коля оделся основательно. Под тёплыми штанами двое спортивок, вместо сапог – валенки с чунями. Шапка, куртка и свитер соответствующие. Вид Коли не вразумил меня, и я остался налегке.

У нас был один на двоих велосипед. Коля сидел на раме, а я крутил педали. От этого мне стало не то что не холодно, а даже жарко. И про то, что бывают холода, я забыл. Сначала мы съездили в Палкино, чтобы насобирать на свободной ото льда Пуе ручейников. Пока я бродил по реке, оказалось, что один сапог у меня прохудился. В сапог попала холодная вода, и портянка намокла. Но и это меня не остановило и даже не смутило. Тем более что до Михайловки снова пришлось крутить педали. Жарко стало до такой степени, что я ехал в расстёгнутой куртке.

Из Михайловки на лыжах мы вышли только к вечеру. Ночевать собирались в лесохимовской избе. Она находилась на ручье Мутном в километре от реки. До Мутного вниз по Пуе шесть километров, шли невероятно долго, хотя почти не ловили. Видимо, стало приставать к лыжам. К месту впадения Мутного в Пую добрались уже ночью. С неба светили звёзды, и заметно холодало. У меня оказались мокрыми не только портянки, но и тонкие штаны, надетые без спортивок.

На берегу Пуи, прямо около ручья, стояла лесохимовская будка, старая, разбитая. Когда-то лесохимики жили в ней летом. Плестись ещё километр до избы совсем не хотелось. Тем более что лыжни к избе не было, и пришлось бы идти вцело. Вместо лыжни мы нашли следы волков, которые зачем-то подходили к реке, а потом вернулись в лес. Решено было ночевать в будке. Правда, стёкла в двух её окнах были выбиты. Вместо них натянута, прорванная уже, плёнка от толстых мешков из-под комбикорма. Весь пол в будке выстлан старыми осыпавшимися еловыми лапами. Лежанка узкая, короткая, больше похожая на лавочку, прибитую к стенке. Крепкий стол. В углу ржавая буржуйка с прогоревшим колосником. Дверь плохо закрывается, а если хлопать сильнее, трясётся вся на слабых навесках и готова сорваться вовсе. Ещё, когда хлопнешь посильней, с потолка из пролома во внутренней обшивке что-то сыплется. И вдруг я понял, что, весь сырой и замёрзший, полностью отвечаю за Колю, который на два года меня младше.

Первым делом заткнули, закрыли пробоины в окнах. Как оказалось позже, это было лишне. Я побежал за дровами, но найти их оказалось не так-то просто: всё сухое, что может гореть, в радиусе ста метров вырублено, выломано, выпилено. Я с трудом раздобыл несколько сушинок сомнительного качества. Штаны мои заледенели. Ощутимо чувствовалось, что с каждой минутой мороз становится сильнее. На небе звёзды, а вместо луны комета с огромным хвостом. Я своим маленьким топориком нарубил с сосен побольше смолья. Коля уже кемарил на лавочке. Развели огонь. Дрова горели плохо, тяги совсем не было. И половина дыма, а то и весь, шёл в будку. Поэтому кое-где пришлось вытолкнуть наши затычки, а иногда приоткрывать дверь. Дым не заполнял будку полностью: от пола до верха печки (сантиметров пятьдесят) его не было. Тёплый дым, валивший из печи, ниже её опуститься не мог. Для того чтоб выбраться на улицу, ему хватало разных дыр. Дым ел глаза и иногда набивался в будку так густо, что не видно стен, потолка и даже поднятой вверх руки. Мы кое-как перекусили тем, что было, и Коля лёг спать. Сначала он, подогнув ноги, лежал на лавочке головой в сторону окна, но дым иногда подходил к лицу и мешал. Тогда Коля развернулся ногами к окну, а головой к печке. С этой стороны ножка узкой лавочки, прибитой к стенке, оказалась надломленной, поэтому лавочка наклонена. Это было нам на руку. Голова Коли как бы свисала и оказывалась уже ниже уровня дыма. Я сильно мёрз и остался за кочегара. Приморозило ещё сильней. В маленькую топку буржуйки много не положишь. Я кидал пару круглых полешек, обломки еловых лап с пола и обязательно несколько щепок смолёны, тогда горело веселей. Сидел сгорбившись на рюкзаке перед печкой так, что верхняя часть головы в дыму, а глаза и нос – нет. Но для этого приходилось чуть наклоняться к печи. Штаны на коленях стали мокрые и даже тёплые, а вот сзади – ледяные. Раз в полчаса я будил Колю, боялся, что он задохнётся. Иногда вставал, открывал дверь, выпуская лишний дым. Глядел на небо, перечерченное огромным хвостом летящей кометы, всё в мерцающих звёздах.

Через несколько часов то ли будка прогрелась, то ли печка, но дыма стало меньше. Густо он висел только под потолком. В какой-то момент мне пришло на ум снять сапоги. Оказалось, что ступней своих я уже не чую. Чтобы как-то согреться и разогнать кровь, я стал прыгать козлом прямо на еловых лапах. Но не чувствовал боли. Я остервенело топал с размаху на самые колючие лапы, наступал одной ногой на другую. Наконец левая с болью стала отходить. В этот момент почувствовал неописуемую (до слёз) радость. Но вторая нога так ничего и не чувствовала. Я уже мысленно лишился пары пальцев, когда по-другому взглянул на добротный (из обрезной доски пятидесятки[60]) стол. Не задумываясь разломал его. Расколол одну из досок столешницы и кинул в топку. Огонь загорел веселее. С последней надеждой сунул замёрзшую ногу прямо в топку. Не помню, обжёг я её или нет. Но сначала ничего не чувствовал. Потом вдруг стало ногу крутить, вертеть с сильной болью. Как сладостно разлилась эта боль ступни по всему телу! Кровь пошла к ноге. Я совал на всякий случай в печку то левую, то правую ногу. Ощупывал их, тыкал в пальцы еловыми палочками.

Стола для обогрева хватило до самого рассвета. Последней я кинул в топку ножку. Она почему-то горела хуже, но это уже было не важно. На улице становилось заметно теплее. Мне удалось прикорнуть часа на полтора, сидя около печки.

Вышло весеннее солнышко, всё заиграло, запоблёскивало в его лучах: и снег, и лёд на реке, влага на кустах и деревьях, замёрзшая с вечера. Первым делом мы встали на лыжи и пробежали вниз по реке километра два-три. Наконец я согрелся. Рыбалка у нас не клеилась. Но это казалось не важным. Я радовался оттого, что пережил эту ночь. Вспоминал следы волков, яркие звёзды и огромную загадочную комету. Коля весело делился своими впечатлениями.

– Просыпаюсь. А ты босиком скачешь. Потом просыпаюсь – стол ломаешь, – заливался он. – Потом вообще ноги в печку сунул.

Я смеялся вместе с ним. Коля поймал хорошего хариуса. Я порадовался, что хотя бы он придёт не с пустыми руками. Когда вернулись домой, оказалось, что столбик термометра опускался ночью до минус двадцати пяти. А на другой день пришло настоящее тепло и основательно затаяло. Как ни удивительно, после этой ночёвки я даже не простыл. Когда рассказал отцу о своих приключениях, тот спокойно заметил:

– Вот теперь ты узнал, что такое настоящий холод, теперь ещё надо узнать, что такое настоящий голод, – и всё.

Больше так безалаберно к рыбалке и охоте я не относился. Даже летом брал с собой про запас два свитера и сухие портянки или носки. Этим чем-то напоминал себе героя Джека Лондона из «Любви к жизни», который, пережив страшные лишения и голод, долго ещё прятал сухари про запас. Со временем моя потребность брать с собой запасные вещи переросла в разумную привычку. Как ни странно, но часто запасные вещи пригождались если не мне, то кому-нибудь из товарищей.

Как-то весной видели мы сразу трёх медведей (почти как в сказке). Снег сошёл ещё не везде, но уже начались настоящие весенние деньки. В лесу от этого словно распара стоит, всё напитано влагой. Прошлогодняя трава мокрая, мягкая, ступаешь на неё неслышно, как на ковёр.

Мы с отцом и братом пошли проверять дальний глухариный ток. И вот километрах в пяти от деревни увидели медведей. Благодаря мягкой безветренной погоде подошли к ним вплотную. Они нас не замечали до самого последнего момента, впрочем, как и мы их. Поэтому я вскрикнул от неожиданности, когда вдруг в нескольких метрах из-за огромной поваленной осины вскочил бурый годовалый медведь. Он так перепугался, что не знал, что делать. От страха сразу сел на зад, пробежал метра три и снова шлёпнулся на зад. Так он делал несколько раз. Видимо, бедолаге казалось, что мы не иначе как с неба свалились и окружили со всех сторон. Два других медведя – чёрная медведица и медвежонок – были чуть подальше. Они перебежали дорогу и пропали за деревьями.

Почему-то ещё две встречи с медведями мне запомнились особенно.

Однажды в конце ноября я пошёл ставить капканы на норку. Снегу уже напало по колено. Но начало таять. Я шёл напрямик через лес. Со мною было несколько собак. Вдруг они залаяли. И так ярó, азартно, на несколько голосов. Лай переместился с места на место. «По зверю», – решил я и побежал к собакам. Они остановили кого-то прямо у ручья. Остановился и я, прислушался: сквозь лай слышно, что кто-то громко шипит. «Неужто норка?» – подумал я по неопытности. Но когда подошёл метров за тридцать, увидел, что на сосне, которую обступили собаки, сидит медведь. Он залез выше середины дерева и оттуда смотрит на собак. Я – не знаю, на что надеясь, наверно, взять зверя голыми руками, – побежал к дереву. Но медведь не стал меня дожидаться. В доли секунды, быстро перебирая лапами, он оказался на земле среди собак. Мне сначала даже показалось, что он попросту упал вниз, так быстро он оказался на земле. Собаки окружили его, но не тут-то было. Медведь повернул голову в мою сторону и так оскалился, что все собаки сразу отскочили. А он пошёл прыжками невероятно быстро. Кинувшиеся за ним собаки вскоре отстали и вернулись ни с чем. Я так понимаю, что они и загнали его на дерево только благодаря тому, что он вылез из берлоги, залитой водой. Уходить ему не хотелось, а хотелось спать.

В другой раз я наткнулся в начале ноября, наоборот, на засыпающего медведя. Снова пошёл без ружья. Брать его не было смысла: недавно стояла оттепель, а потом чуть приморозило, поэтому появился тоненький настик, и в лесу стояла шоркоть[61]. При такой погоде добыть кого-то на ружьё практически невозможно.

Я ставил капканы на куницу, развешивал приманку (тухлое мясо и требуху). Уже темнело. Помню, приманка получилась хорошая, пахучая. Я достал очередной кусок и вдруг услышал, как метрах в трёхстах от меня кто-то заухал, заохал, заогрызался. И одновременно с этим залаяла собака. Иногда она замолкала на несколько секунд, тогда замолкал и зверь. Как только начинала лаять снова, сразу отвечал ей и зверь. Тогда ещё совсем неопытный охотник, я догадался, что это медведь, который, видимо, решил завалиться спать, а тут ему мешают, какой-то заяц на ухо лает (собака была белого цвета, и только на спине около хвоста серенькое пятно). Позже я даже представлял, каково было медведю. Сон одолевает, уже никакой мочи нету, пора заваливаться аж на всю зиму, а тут будят и будят. Помню, отец рассказывал, как у него собака облаяла медведя, который раскопал муравейник и улёгся в него заместо берлоги. Наверно, резко ударили морозы, и прижало. Когда отец подошёл к медведю, он вдруг поднялся на задние лапы и громко прорычал. А потом опять опустился в муравейник и уснул. Видимо, и моего медведя прижало, а может быть, какие-то проблемы с берлогой были.

Правда, тогда, в потёмках, без ружья, когда вдруг залаяла собака и заохал медведь, я ни о чём об этом ни размышлял, а хорошенько струхнул. Что если собака разозлит зверя и он кинется за ней? Конечно, собака будет жаться ко мне. Тогда что? Наученный отцом, как быть в таких ситуациях, я не дал страху овладеть мной. Спокойно оправил все капканы и пошёл дальше. Собака полаяла ещё несколько минут и догнала меня. Через пару часов мы добрались до избушки. Ночью, когда я выходил подышать свежим воздухом, где-то в небе пролетали запоздалые лебеди. Они так пронзительно и истошно кричали на притихший лес, что подступал комок к горлу и делалось не по себе. Ночью встала река. Когда я вернулся в деревню, термометр показывал минус девятнадцать. Мне почему-то очень жалко стало запоздавших лебедей, летевших из последних сил. Их крики связались у меня с охами и ворчанием медведя. Его тоже стало жалко. А берлогу я так и не нашёл. Сразу этого не сделал, что-то помешало. А потом, уже на лыжах, не получилось. Хотя я не очень и стремился её найти.

Как-то раз столкнулся с барсуком нос к носу. Проверял тогда кротоловки. Лето, жарко, гудят комары. Тропинка идёт среди высокого черничника. Ягоды, правда, ещё совсем зелёные. Но иногда найдёшь случайно земляничку сладкую. Иду я, вниз на землю смотрю, чтоб ни одной норы не пропустить. Присел к очередной кротоловке, нагнулся к самому черничнику, так что его листочки лица касаются. И тут вдруг прямо к моему носу – звериный нос. Барсук (в это время года он рыжий) шёл себе спокойно по тропинке, тоже в землю смотрел, личинок и муравьёв разыскивал, а тут я. Посмотрели мы друг на друга в упор. Я опешил, а он сильно перепугался – рванул в сторону и скрылся за деревьями. Долго я после рассказывал ребятам об этой встрече. Иногда даже бахвалился, что мог бы догнать барсука и поймать. Но отец, услышав это, сказал:

– Не догнать. А если бы догнал, мало бы не показалось: тебе шутка, а он свою жизнь спасает.

Отец вообще баловства и шуток в лесу не любил и всячески пресекал это в нас. «С лесом шутить нельзя», – говорил он.

Однажды я чуть не утопил выдру. Было это в начале марта, когда на реке кое-где открываются полыньи. Иду на лыжах. На наст насыпано сантиметров десять лёгкого, как пух, снега, поэтому идти мягко и неслышно. Солнце яркое, небо синее. Лыжи разбивают снежный пух легко. Впереди видны только их кончики, словно это перископы двух подводных лодок рывками идущих под снегом. Я выкатил из леса к реке и вижу, что у противоположного берега сидит на льду крупная выдра. Меня не видит. Я всё ближе и ближе, подошёл в упор, осталось только на реку спуститься, катануть прямо к ней. Но тут собака моя не выдержала, залаяла: «Не видишь, мол, хозяин, зверя!» Выдра тут же в полынью. Но, видать, воздуха не набрала, чтоб плыть. Выкурнула, голову выставила и ну дышать громко: «А-ха, а-ха, а-ха!» Набрала воздуха и уплыла. Видно, чуть не утонула. А может, захлебнулась. Ничего удивительного, всякое бывает.

Однажды зайчик прибежал прямо к моему костру погреться. Стоял декабрь. Снегу уже насыпало много, но на лыжах ещё рано ходить. В обед разжёг костёр, накипятил чаю. Как раз хотел собакам по корке хлеба дать. А они уже стоят на изготовке, хвостами виляют. Вдруг вижу боковым зрением – бежит маленькая белая собачка: прыг, прыг, остановилась у костра, уши навострила… Да это заяц! Я, как назло, ружьё далеко в стороне оставил, пока до него пятился, заяц не стал дожидаться, ускакал. Самое интересное, что и собаки за ним почти не побежали, сразу бросили. Словно для них этот заяц – старый приятель, любитель у костра посидеть. Всего скорее, они попросту помнили, что я им хотел хлеба дать, и посчитали: лучше корка хлеба в зубах, чем заяц в лесу.

В другой раз заяц пробежал между мной и дедом. В серёдке ноября мы пошли дрова пилить. У меня на плече бензопила «Дружба», дед рядом со мной бок о бок. Только вышли из деревни за дорожный знак «Михайловка», смотрим: выскочил навстречу заяц. Мы приостановились, а заяц ведь не повернул, напролом пошёл, проскочил между нами. Да так, что задел мою ногу и ногу деда. У косого глаза так расположены, что впереди он ничего не видит, всё время голову надо чуть поворачивать.

Однажды ко мне в упор подошёл лось. Иду я себе по лесу. С одного края дороги – заросший иван-чаем и малинником выруб. С другой – елово-берёзовый лесок. И вот залаяла у меня собака метрах в тридцати. Тявкает и тявкает. Слышу, что-то потрескивает. Неужто, думаю, на людей. А сам какими-то своими мыслями занят. «Если на людей, то нехорошо». И стал тихонько кричать, так чтоб и людей не испугать:

– Нельзя! Ко мне! Ко мне! Кому сказал: ко мне!

Он и пришёл, только не пёс, а лось. Но я настолько уже поверил, что это человек, что сначала мне показалось, что идёт ко мне грибник или ягодник какой, а над головой коричневый пестерь несёт. А это не пестерь, а огромные рога. И хозяин их тоже немаленький. Подошёл ко мне лось так близко, что только-только нельзя морды рукой достать. Стоит лось и смотрит на меня, чуть голову повернув: «Чего, мол, звал?» Видно, скучно ему, хочется с кем-нибудь постоять рядом, если не поговорить, так хоть помолчать. А я чего? У меня и дар речи пропал при виде такого великана. Мало ли что ему на ум взбредёт. Я осторожно так руками махнул, чтоб без резких движений. Потом ещё раз, ещё. Наконец он меня заметил, а когда заметил, ещё постоял пару секунд, словно хотел сказать: «Звал, звал, а теперь гонит». Потом развернулся – и в лес. Собака за ним. Но и тут не сразу убежал, перескочил дорогу метрах в тридцати от меня. Хотел, видимо, проверить, точно ли я не хочу с ним поговорить: «А может, уже передумал? И снова зовёт?»

Помнится ещё одна заботная норка. Это было в конце апреля. Река Пуя на несколько километров вниз по течению от Палкинского озера уже вскрылась. Но вода стояла маленькая, почти летняя, а в курьях остался ещё вполне крепкий лёд. И вот когда я шёл вдоль реки, в одной из курей заметил норку. Я осторожно подкрался к берегу и стал наблюдать. Курья образовалась в повороте реки и была вытянутая, лёд стоял вдоль по берегу метров на шестьдесят. В середине курьи он выпирал далеко в реку. Течение старалось оторвать этот кусок, раскрошить, но пока не могло. Вот по этой льдине и бегала норка. Я не сразу догадался, что она делает. Добежав до края льдины, норка прыгнула в воду и пропала. Я даже подумал, что обнаружил себя и испугал зверька. Уже хотел уйти, но через минуту норка появилась с другой стороны льдины. Пересекла её и вновь скользнула в воду. Наконец я сообразил, что норка промышляет рыбу. Пробежит льдиной вверх по течению реки, потом нырнёт и спустится вниз по течению. Снова вылезет на льдину. И так раз за разом, как челнок. И ведь догадалась, что против течения плыть трудно и проще вылезти на льдину и пробежать нужное расстояние. Видя такое усердие норки, я предположил, что в курье полно рыбы. Моё предположение позже подтвердилось. Палкинские рыбаки приметили, что в это время, сразу после вскрытия реки, рыба часто прячется под оставшийся лёд. Мало того, случается, что большие косяки её спускаются по ночам с озера вниз по Пуе, а днём прячутся всё под тот же лёд.

Долго я наблюдал за трудолюбивой норкой. Она так сосредоточенно скакала по льдине, так отрешённо от всего, что совсем не замечала меня. Казалось, что каждый раз, пересекая льдину, она настраивается на очередной нырок в тёмную глубину. Её настрой и отрешённость походили на настрой спортсмена на Олимпийских играх, идущего на мировой рекорд. Возможно, она хотела поймать какую-то определённую намеченную рыбину и строила план атаки. Я решил проверить, на самом ли деле норка не замечает меня, или мне удалось удачно подкрасться. Я поднялся во весь рост и подошёл к самому берегу. Норка не обратила на моё появление никакого внимания. Она не замечала ни льда, ни открытой поверхности реки, ни жёлтой прошлогодней травы по её берегам, ни рыхлого апрельского снега, ни высоких деревьев, ни неба, ни солнца. Вся она была сосредоточена на себе и на том подводном, не видимом глазу, мире.

Вообще, норки и особенно выдры часто используют подобный способ ловли рыбы: ныряют в одну полынью, выныривают в другую, что ниже по течению. И сразу возвращаются по льду к первой полынье. Идёшь по реке и смотришь, что от полыньи к полынье целая дорога натоптана.

Иногда норки воруют рыбу из морд, поставленных на налимов. Морды ставят зимой, поэтому их рыбалка-воровство тоже подлёдная. У моего двоюродного брата Димки морды стояли на маленькой речке. И вот одна норка повадилась рыбу воровать.

– Придёшь, – рассказывал брат, – а в морде один-два налимчика. Зато между двумя слоями льда штук двадцать припрятано. Я их соберу – и домой. В другой раз придёшь – то же самое. Думаю, зачем мне и морды вытряхивать!

Хитрая норка ныряла, заплывала в морду и вытаскивала по одному налимчиков, а потом прятала их под тонкой коркой второго льда. Я думаю, она, конечно, не всех рыб прятала, пару штук съедала. Но ведь это за работу!

Правда, не всем норкам удавалось выбраться из вичной морды обратно. Несколько раз попадали они деду, несколько раз мне. Как-то, помню, с трудом вынул морду из иордани[62]. Когда поднимал, внутри ловушки всё так и закипело – она оказалась полная рыбы. Но когда вытряхивал улов на лёд, среди налимов выскользнула к моим ногам крупная норка. Пожадничала, нырнула в морду за рыбой, да там и осталась. Конечно, шкурки пойманных норок не пропадали. Они шли на сдачу в заготовительные пункты или на ушанку кому-нибудь из родственников и знакомых.

Больше всего в лесу, конечно, встречались рябчики. Я высвистывал их на манок. Они прибегали и прилетали иногда совсем близко. Несколько раз едва не садились на голову, но, заметив человека, пропархивали ещё несколько метров. Наверно, ёкало у них сердечко, когда вдруг среди ёлок вместо собрата появлялся охотник. Однажды рябчик сел в каком-нибудь метре от меня. Я стоял по горло в малиннике, а рябчик сел на утычину[63] среди веток малины. Он, конечно, щебетал от страха и чуть вздрагивал. Я долго наблюдал за ним. Видел, как работает его глаз под красной бровью. Стрелять не было смысла: я бы задел его ружьём. Наконец рябчик улетел, да так далеко, что не удалось найти. Может, и к лучшему: повидался он с человеком и остался цел и невредим. Однажды я поймал рябчика-малыша руками. Это случилось весной. Вообще, как говорил отец, рябчик только вылупится, ещё скорлупа с хвоста не слетела, а уж летать умеет. В самом деле, без этого ему нельзя: быстро хищники подберут. Вот и тот весенний выводок совсем маленьких рябчиков при виде меня сразу разлетелся по ближайшим деревьям. Разлетелся – это, конечно, громко сказано. Они попросту расселись по нижним веткам. Но я успел заметить, что один рябчик спрятался под лежащее на земле дерево. В этом месте под деревом образовалось что-то вроде норки. Вот туда-то и нырнул рябчик. Я осторожно заглянул под валежину. Рябчик сидел там в своей маленькой комнатке. Я взял его в руки. Он оказался меньше воробья. Боясь что-нибудь повредить малышу, я отпустил его обратно. Но тот уже не доверял ненадёжному укрытию и тут же вспорхнул на дерево к своим братьям. Его мать вовсю щебетала, опасаясь за выводок, и я поскорее пошёл дальше.

Не менее интересной получилась встреча с глухарятами. Я собирал грибы на бору за Михайловкой, опустился к Глухому озеру. Смотрю, тетёра глухарная не улетает, квокочет, всяко на себя внимание обращает. Но я внимания не обратил, иду дальше. А она от выводка меня в сторону отводила. Но не удалось, наскочил я на то место среди черничника и кочек, где глухарята спрятались. Они уже довольно крупные, нескладные и, видно, только-только научились летать. Двое взлетели удачно и ухлопали почти над самой землёй метров на тридцать в сторону матери и там упали. Пять остальных решили с самого начала подняться от земли повыше. Но один за другим врезались в тонкую, с удилище толщиной, сосенку и упали вниз. Их грандиозный полёт чем-то походил на полёт каких-нибудь глупых птиц из мультика. Глухарята взлетели хвост в хвост и так же друг за другом врезались в сосенку и посыпались вниз, как шишки. Бедная сосенка затряслась от неожиданной бомбардировки её ствола. Упав на землю, глухарята уже не стали делать повторной попытки подняться в небо. Разуверившись в своих крыльях, они улепётывали от меня как могли. Вообще, глухарь – это большая, тяжёлая птица, очень сильная. Но иногда на взлёте она может запутаться в ветках деревьев. Как-то отец ещё с одним лесником и лесничим сидели недалеко от реки у костра и пили чай. У всех лица загорелые за лето, все в светло-коричневых энцефалитках[64] и чёрных резиновых сапогах. У отца и его товарища энцефалитки поношенные, у лесничего – Ирины Павловны – новая. Рядом рюкзаки, тоже поношенные, выцветшие, кое-где с бахромой на истёртых лямках. Костёр догорел, ветер подхватывает с него слабый дымок и, дунув на золу, показывает, что кое-где ещё есть угли, загорающиеся красным. Рядом с костром стоит закоптелый котелок, дышит парком. В котелке заварены веточки смородины, две из них выглядывают наружу. Чай со смородиной приятно пахнет. Неожиданно откуда-то сверху пикирует глухарь и прямо под разлапистую огромную ёлку метрах в сорока от костра. Такие ёлки часто растут невдалеке от рек и ручьёв, там, где заканчивается лес и начинаются, хоть и небольшие, пойменные луга. Обычно эти ёлки насыщенно-зелёные, пушистые. Нижние ветви у них огромными лапами, почти все живые, прижались к земле, переплелись с травой и кустарником. Поэтому образуется под ёлкой что-то наподобие шатра. Там довольно темно, а в дождливую погоду – сухо. Вот в такой шатёр с полного хода влетел глухарь. Отец, недолго думая, схватил топор и побежал к ёлке.

– Куда? Не догнать! – смеялись ему вслед лесник и Ирина Павловна.

Но отец и не думал останавливаться и уже подбежал к ёлке. Глухарь оказался в западне, ему мешали вылететь еловые лапы. К костру отец вернулся с добычей, каким-то образом ему удалось отрубить голову птице, как обычному домашнему петуху. Таких удачных случаев у отца бывало много. Зверь на хорошего охотника, в самом деле, идёт.

Как-то в одной из курей на реке Пуя по весне по тонкому льду провалился лось. Видимо, вокруг пролома лёд оказался крепким. Лось не мог его сломать, не мог и вылезти. По рассказам отца я понял, что крупный бык касался задними ногами дна, а передние лежали на льду. Так он и умер. Похоже, даже не захлебнулся, а попросту переохладился. После того как лёд растаял, отец с одним мужиком на лодке оттащили лося к берегу, чтоб не лежал в воде. Долго ещё, обходя эту курью, я находил огромные кости, мощные челюсти и внимательно рассматривал их. История с лосем врезалась мне в память. Я решил, что всегда надо вытаскивать из реки утонувших животных, чтоб они не портили воду, и вообще помогать всему живому вокруг, беречь, словно ты хозяин в лесу, а не гость, и отвечаешь за всех и каждого.

По примеру отца мы вытащили из реки зайца, а потом лосёнка. С зайца ползла шерсть, он уже начал портиться. Кое-как веслом выкинули мы его на берег прямо с лодки. Лосёнок казался живым. Ножки длинные и тоненькие. Копыта чистые, отдраенные водой. С лосёнком пришлось повозиться. Я даже вылезал на берег и цеплял утонувшего сосунка чем-то вроде верёвки.

Осень стояла тёплая. Листья с деревьев уже осыпались, лежали на земле пожухлым ковром. В лиственных лесах сквозь голые ветви стало хорошо видно. Мы возвращались домой после нескольких дней, проведённых в лесу, шли по старым вырубам, заросшим ольхой, ивой и берёзой. То и дело с деревьев слетали рябчики. Иногда их можно было заметить издали. Когда рябчики сидели по два-три рядом, то с большого расстояния они походили на чудесные плоды, неожиданно преподнесённые осенью. Добыть рябчиков не удавалось: впереди бежали собаки и сгоняли их. К вечеру стало примораживать. Заприхрустывала листва под ногами. Сам воздух, до этого влажный, словно замёрз, кристаллизовался. Словно протянулись по нему во все стороны ледяные канальчики-струны. Поэтому в вечерней тишине стало слышно далеко-далеко. В такие дни кажется, что если остановиться, прислушаться особенно хорошо, поймать момент, то можно услышать за десятки километров простой человеческий разговор.

Когда стало примораживать, мы пошли скорее, чтоб не замёрзнуть. Вечернее солнце уже пряталось за высокий клин ельника вдали. Красное, нарумяненное холодом, оно слегка румянило всё вокруг. Раскрасневшиеся лица брата и отца от этого света тоже стали будто чуть краснее. Но как-то по-особенному, словно сама кожа излучает тёплый розовый свет. В этот момент залаяли собаки. Они залаяли очень далеко, так далеко, что казалось, они лают где-то в глухо закрытой комнате. Иногда слышались повизгивания, какие-то странные переливы. Отец медлил, о чём-то думал. Мы с братом переглянулись и стояли как можно тише, чтоб не мешать отцу прислушиваться. Он посмотрел в нашу сторону, перекинул ремень ружья через голову и вдруг побежал. Мы рванули за ним.

Бежали по прошлогодней, прихваченной инеем траве, по хрусткому ковру листьев на земле. Спускались в ложки, поднимались на возвышенности, перепрыгивали рытвины, замшелые пни. Мне казалось, что собачий лай со скулежом не только не приближается, но даже удаляется. Вскоре пришлось расстегнуть суконные куртки, чтоб стало не так жарко. Никакого мороза уже не чувствовалось. Солнце зашло, от него по горизонту осталась только розовая подсветлённая полоска на небе, которое на глазах из голубого превращалось в тёмно-синее. А отец всё бежал и бежал. Я удивился, как у него хватает сил. Брат почти совсем выдохся. Мне каждый десяток метров давался с трудом. А ведь я считался спортсменом. Но одно дело бежать кросс в кедах и спортивном костюме, и совсем другое – в суконной куртке, тёплых штанах и тяжёлых резиновых сапогах, которые бухают как колодки. Вдруг, когда мы поднимались из одного ложка, перед нами на горке появились наши собаки: одна, вторая, третья. Их словно кто сюда переместил, так неожиданно они появились. И я сначала никак не мог понять, как это так: собаки все с нами, а там, где-то дальше, продолжается жалостливый лай и скулёж. Мы поднялись на горку, и отец остановился. Он стал прислушиваться. Если раньше казалось, что до лающей собаки ещё далеко, то теперь стало ясно, что осталось каких-нибудь триста-четыреста метров. Просто до этого мы продвигались по логу, а туда лай скатывался уже приглушённым, далёким.

Мы стояли на склоне большого холма. Там, внизу, шумела на перекатах лесная речка. Оттуда слышался лай. Он повторялся иногда эхом на противоположной стороне реки, в сосняке. Отец сначала пошёл быстрым шагом, а потом снова побежал. Нам с братом передышка помогла: мы восстановили силы и совсем не отставали от отца, тем более что бежать приходилось всё время под гору. Собаки, словно сумасшедшие, вились волчками у наших ног, иногда стремглав неслись к реке, а потом так же быстро возвращались обратно. Уже почти стемнело. По земле белел сказочным пушком иней. От этого казалось, что мельчайшие пылинки света рассыпаны кое-где, и лишь благодаря им ещё видно. Иногда с неба проносились редкие снежинки. Это были даже не совсем снежинки, а скорее крупинки замёрзшей в воздухе влаги, которая ещё недавно поднималась от земли.

Речка Малая Уфтюга с шумом перекатывала свои тёмные воды по камням. В темноте эта маленькая речка, набравшая дождевой воды, казалась больше и страшнее. Собака на другой стороне уже не лаяла, а плакала. Казалось, что перейти речку, не вымочившись по колено, просто невозможно. А мне этого вовсе не хотелось, тем более, сейчас, по холоду. Но отец быстро нашёл брод. Мы переправились на другой берег по каким-то камням, лежащим особенным образом. Никто из нас не почерпнул сапоги, хотя в одном месте пришлось почти прыгать. Собака, почуяв нас, плакала и жалилась.

На другой стороне в Уфтюгу впадал ручей. На нём был сделан большой, замаскированный от любопытного глаза шалашик на норку. Так как я уже много видал таких шалашиков, то даже в темноте заметил его. Собака больше не плакала. Отец спрыгнул в ручей, присев на корточки, заглянул в шалашик, сунувшись в него по самые плечи. Когда он выкурнул обратно и посмотрел на нас, я угадал, что он улыбается, и тоже зачем-то улыбнулся в ответ. Потом встал на колени, опёрся руками о край бережка, свесился вниз насколько мог и заглянул в шалашик. В это время отец чиркнул спичкой, и я разглядел на толстой жердинке совсем маленькую собачку. Она сидела, прижав уши, глазки её блестели, а левая лапка, зажатая небольшим капканом, была поднята чуть вверх и словно протянута в нашу сторону.

Спичка уже погасла, а я всё стоял на коленях, неловко свесившись, и смотрел в темноту шалашика.

Нет, это, конечно, не щенок, а взрослая собака. Таких заводят старушки или одинокие женщины. Едят они мало, могут жить дома, а лают громко и заливисто. У нас в семье, по понятным причинам, всегда держали лаек, и я никакого толка не видел в маленьких вредных собачках и даже презирал их.

И вот одна из них сидела в капкане. Наверно, она ушла в лес со своей хозяйкой или хозяином, а может быть, сдуру увязалась за кем-нибудь. В лесу по неопытности потерялась. Почуяла приманку в шалашике. Позарилась на это протухшее мясо, сунулась туда и попала в капкан.

Отец между тем снял ружьё, рюкзак и подал их брату.

– Давай, – сказал мне. – Давай твои рукавицы. Надену двое, чтоб не прокусила.

Я встал и подал отцу свои широкие суконные рукавицы. Ручеёк, в котором он стоял, совсем небольшой, а вот берега у него высокие, почти по грудь, и крутые. Удивительно, что такой ручеёк смог прорезать в земле настоящую траншею. Сверху отец, стоящий в ручейке, казался совсем маленьким. Он поправил рукавицы, присел на корточки, снова забравшись по плечи в шалашик. Долго медлил чего-то, словно застыв. Наконец принялся вызволять собачку. Она, на удивление, не только не лаяла, но даже не скулила. Через несколько секунд отец поднялся и отступил на пару шагов. Собачка долго не показывалась из шалашика. А когда показалась, то снова стала жалиться. Она не могла выбраться на крутой берег. Отец подхватил её сзади рукой и помог. Собачка при этом смешно царапала по земле лапами, словно на самом деле ползёт. Как только оказалась наверху, сразу легла на спину перед обступившими её лайками. Они были просто великанами против такой мелюзги и почти не обратили на собачку внимания. А когда мы пошли, убежали вперёд. Куда-то пропала и собачка. Её не было видно всю дорогу до дома. Но ощущение, что она где-то рядом, может, у самых ног, не покидало меня, как, наверно, и отца и брата.

Нам пришлось делать большой крюк, но это ничего. Вскоре на небе высыпали звёзды и показалась луна. Стало светлее. Иней чуть посверкивал серебром.

Собачка дала о себе знать только один раз, когда мы переходили вброд через Пую. Уже когда оказались на другом берегу, собачка вдруг снова заскулила. Она припоздала и боялась ночной переправы. Но долго скулить не стала. Мы услышали, как она сначала вошла в воду, а потом выбралась на берег ниже по течению, снова немного скульнув. Отряхнулась. Больше мы её не видели и не слышали. Я так и не узнал, чья это была собачка, из Липовки или соседней деревни.

Рассказав эту историю про собачку, хочется рассказать и про наших лаек, которых я помню.

Мухтара застал я уже взрослой и даже стареющей собакой. Он и появился у нас взрослым. Как я понял, хозяева вывезли его в лес и там оставили. Может быть, конечно, так я понял своим, ещё слабым, детским умом. Во всяком случае, мужик, который привёз его, рассказывал, что около трассы (километрах в пятидесяти от нашей деревни), в одном и том же месте бегает охотничья собака. Мужик ездил в районный центр несколько раз за неделю и каждый раз видел эту собаку. Когда останавливал машину напротив собаки, она подбегала и чего-то ждала. Наконец мужик забрал собаку (которая не сопротивлялась) с собой и привёз отцу.

Мухтар быстро прижился и до самой смерти был на удивление преданным псом, видимо, в благодарность, что его приютили. Не знаю, почему назвали Мухтаром, но он хорошо откликался на это имя. Казалось, что он всё понимал. С ним разговаривали не только мы, но и соседи. Сядешь на лавочку около дома, он подойдёт: или голову на колени положит, или так встанет и молчит. Ему говоришь что-нибудь, рассказываешь, рукой по голове гладишь. И сначала вроде и не веришь, что понимает:

– Эх, Мухтар ты Мухтар, чего пришёл? Жарко тебе? – как обычно с собаками разговариваешь.

А он то ухо прижмёт, то глаза зажмурит, то так посмотрит тоскливо и понимающе, то в нужный момент мокрым шершавым носом в ладонь ткнёт, что не заметишь, как начнёшь с ним взаправду говорить, словно с другом. И неожиданно становится хорошо и радостно.

Мухтар был западносибирской лайкой серого с переливом окраса. Широкогрудый, отчего, возможно, несколько медленный. Когда ластился и помахивал хвостом, чуть поскуливал, но так, словно песню радости и любви пел. По охотничьей части оказался у Мухтара один дефект: у него не было хорошего верхнего чутья, поэтому он не мог найти зверя просто по запаху, разносимому ветром. Ему нужны были обязательно свежие следы. Между тем видел и слышал отлично, этим частично компенсировал свой недостаток. Работал он хорошо, особенно по белке и глухарю. Но за зверем далеко не уходил, лаял не ярó, а так спокойно-спокойно, с расстановкой и глухо. С Мухтаром отец добыл своего первого кабана, который оказался очень жирным, как хорошо откормленная свинья. И мясо тоже оказалось мягкое и вкусное. Больше отец не добывал таких жирных кабанов.

Мухтар как-то быстро постарел и одряхлел. Помнится мне, что ещё успел он побывать в капкане и сломал лапу.

Умер Мухтар в своей будке под верандой, тихо и незаметно. Несколько дней не выходил из неё, а потом умер. Отец забрался под веранду, вытащил мёртвого пса и положил в мешок. Мы отнесли его на ту сторону Валовы на бугорок и положили вместе с Туманкой, чёрным щенком. Его недели две до этого взял себе брат Андрюха. Брат привязался к щенку, а щенок к нему. Но в тот день, когда мы собирались хоронить Мухтара, какой-то мотоциклист, конечно по недосмотру, сбил Туманку. Помню, брат сильно расстроился. Нет, он не плакал, но стоял словно парализованный, пока мы закапывали собак. Позже у нас откуда-то появилась мягкая игрушка: чёрный щенок. Его звали Пиратом, и брат долго, вплоть до армии, а может и дольше, хранил его.

Вторая собака, которую я помню, – Найда. Отец привёз её через пару лет после появления Мухтара. Тоже лайка западносибирской породы. Окрас, как и у Мухтара, серый с переливами. Но всё-таки какой-то особенный, более насыщенный, а перелив словно живой, словно всё время в движении. Найду отец взял специально для приплода, при этом с трудом удалось выпросить. Это была не простая собака, а помесь с волком. Она прожила у нас, наверно, год или полтора. С ней никто не охотился. Да и как можно было охотиться с такой собакой на первых порах. Привезли её настолько злую, что просто ужас. Она сидела на цепи и никого к себе не подпускала. Даже кормить приходилось, подвигая тарелку с едой длинным черенком от граблей. Этот черенок зверская собака неожиданно и зло успевала схватить и искусать. Но через несколько месяцев Найда подобрела, её даже иногда пускали вольно. Но всё-таки оставалась она какой-то дикой и невоспитанной. Легко перемахивала высокие заборы, носилась как угорелая, нас хозяевами по-настоящему не признавала. Два раза она укусила за палец десятилетнюю девочку, нашу родственницу. Как-то эта девочка приехала к нам в гости, и вот ей досталось. Через несколько месяцев девочка приехала снова, и снова её укусили за ту же руку. Чем она не понравилась Найде, не знаю. Помню, что тогда кто-то сказал: «Палец прокусила». Но к медикам обращаться не стали. Я так понимаю нынешним умом, что «прокусила» вовсе не палец, а кожу наджабрила. Собака, наверно, попросту сжала зачем-то ладошку девочки, а кусать вовсе не собиралась.

Первый приплод от Найды родился мёртвым. Второму повезло больше. У нас появились три щенка. Почему-то один из них оказался чёрным, а два серые, такие же как мать. Чёрного у нас украли. Два серых быстро подросли. Мы не могли нарадоваться на них. Высокие на ножках, тонкие, в профиль как резные. Гладкая их шерсть была даже не серой, а серебристой. Поэтому чем-то напоминали подросшие торопливые щенки рыбью мелочь. В это время, когда уже, кажется, все опасения за жизнь щенков были позади, в деревню пришла собачья чумка. Я помню, что щенкам делали уколы, но одного из них болезнь забрала. Остался только Соболь. Ему предстояло отрабатывать за двух или даже трёх собак. Все свои надежды отец возлагал на этого щенка. Для охотника собака – кормилица наравне с ружьём. Она, наверно, так же важна, как крестьянину лошадь, а может, даже важнее. Мама рассказывала, что сначала отец охотился с собаками дедушки, русско-европейскими лайками. Потом несколько раз пытался привезти породистого щенка из питомника из Кирова, но всё неудачно.

Двух первых своих белок Соболь нашёл в шесть или в семь месяцев. И что удивительно, нашёл их скорее, чем Мухтар, залаял своим визгливым ещё голосом. Но после этого детство захватило его, заподкидывало кверху мячиком, стало гонять по полянке кругами, просто так, от радости, заставляло бесшабашно и безрезультатно ловить красивых пёстрых птичек. Всё для щенка было ново, удивительно и невероятно.

Помню, как отец пришёл с охоты и сказал про первые удачи Соболя:

– Сегодня нашёл пару белок. Ну, думаю, всё, путёвая собака. Тут у полянок нашёл, с ходу. Ну, думаю!.. А потом, смотрю, стал за птичками бегать. Про всё забыл…

Отец вроде ругался, но говорил так радостно, что стало ясно: собакой он доволен, и доволен очень.

Детству тоже должно быть время. Съел щенок двух белок, насытился, и стало ему радостно. Про детей в таких случаях говорят: «Серёдка сыта – и кончики играют».

В год Соболь уже работал по-настоящему, но пока в подмастерьях у Мухтара. И как заправский подмастерье, повторял за взрослой собакой почти всё. Он быстро схватывал и применял охотничьи приёмы, накопленные Мухтаром за годы жизни, и вскоре стал главной собакой. Преемственность при воспитании охотничьей лайки – самое верное средство. Никакая дрессировка не заменит живой передачи опыта от старой собаки – молодой. Задача хозяина – вовремя найти щенка, а потом контролировать, чтоб ниточка, связывающая поколения, не прервалась.

Соболь оказался универсальной охотничьей собакой. Он шёл практически по любому зверю и птице. Обладал невероятным обонянием, отличным слухом и зрением. По запаху мог легко найти куницу, далеко ушедшую ве́рхом, и больше пользовался верхним чутьём. Был одновременно вязкой и послушной собакой, то есть, если отец отзывал его от зверя, он бросал лаять.

Как и Мухтар, Соболь отлично понимал человеческую речь. Возможно, по каким-то интонациям. Идём по лесной тропке, впереди развилка. До этого Соболя не видно, широко по лесу бегает, зверя ищет, а тут появился, недалеко от нас вертится. Отец скажет:

– К избушке пойдём!

Или:

– Направо, Соболь!

Или:

– Сегодня напрямую к реке!

И Соболь уже стремглав бежит в нужную сторону. Как понимал? Когда стал старше, уже не надо и говорить. На развилке он сидит, ждёт. Махнёшь рукой в нужном направлении. И готово – побежал. Покажешь на какой-нибудь старый след, который вовсе запах потерял, – пойдёт по нему беспрекословно, вприглядку.

Часто зверя брал хитростью. Никогда не лаял на лося сзади, только спереди, чтоб лось не убегал, а останавливался. Старался сделать так, чтоб лось к отцу ближе подошёл, на чистое место показался. Однажды выманил таким образом и подвёл к отцу на выстрел волка. Зайца умел перехватить на кругу. Не гнался за ним, а ждал в засаде и в нужный момент выскакивал и давил. Когда шёл за куницей, то сначала лайнет пару раз – это значит, наверх, на дерево, поднялась. Лайнет ещё раз: куница спустилась и вот снова поднялась. И только когда зверя найдёт и уверен, что он здесь, залает настояще. Наполнится лес его лаем. Наполнится и что-то у тебя внутри, сердце словно чуть заподрагивает вслед за лаем.

Как-то Соболь дрался с рысью. Помню, отец пришёл из леса поздно, мы уже ложились спать. Это было в декабре. Снега напало уже много, почти по колено. Но ходили ещё без лыж. Это самое такое время, когда на лыжах ещё плохо ходить, потому что в ельничке снега мало, весь брусничник видно, а в сырых местах выступает вода и лыжи можно заморозить. С другой стороны, пешком по чистому месту идти тяжело, ноги наломаешь. Но если каждый день в лесу, то уже натоптаны тропинки, и вроде ничего. Охотники обычно ходят пешком: «На лыжах ещё надоест за зиму».

Вот в такое переходное время и попалась отцу рысь. Соболь догнал её.

– Снег глубокий. Пёс прыжками идёт, а рысь всё одно рысью, на то она и рысь… – рассказывал отец.

Дело происходило на Большой Уфтюге, около Горелого моста. Соболь нагнал рысь, начал драться и остановил. Благодаря этому отец успел подбежать и добыть зверя. Моему детскому воображению представлялось, что драка происходила прямо на Горелом мосту, как настоящий серьёзный поединок.

Рысь поцарапала Соболю морду и порвала ухо. В тот день отец, придя из леса, первым делом обработал раны собаке и накормил её чем-то вкусным, а уж потом показал нам шкуру.

Волчья порода в Соболе проявлялась не однажды, но чаще всего в драке с собаками. И Мухтар, и Соболь, если на них нападали, всегда прижимались задом к забору или дому, чтоб тыл был защищён, а врагу выставляли пасть с зубами – попробуй тронь. Но это в деревне. А если нападут в чистом месте? Как-то я пошёл с Соболем смотреть кротоловки. По небольшой тропе за Валову. И тут на него напала целая свора собак. Пять штук. Всё это были охотничьи лайки и принадлежали одному человеку. В первую минуту я опешил, но не от испуга, а от того, что увидел. Из клубка дерущихся собак стали одна за другой вылетать эти самые собаки. Они вылетали как попало метра на два в сторону и на метр в высоту. Дрыгая ногами, иногда переворачиваясь в воздухе и шлёпаясь то на спину, то на бок. Некоторые тут же вскакивали и, разъярённые, кидались обратно в клубок, некоторые возвращались в драку с опаской. А собаки всё вылетали и вылетали одна за другой, в разные стороны. Я понял, что это орудует Соболь. Каким-то образом, каким-то своим приёмом, взяв за шкирняк, он выкидывал врагов. Опомнившись, я побежал на помощь, закричал:

– Эх вы! А ну, пошли!

И собаки, видимо, уже получившие хорошей трёпки, тут же отступили и пропали из виду. Остался только Соболь. Он, широко расставив лапы, крепко стоял на всех четырёх и всё ещё скалился, показывая крепкие зубы и морщиня нос.

Крыс и мышей Соболь давил между делом. И около дома, и в лесу. Если снега уже много, часто собаки идут по натоптанным человеческим тропинкам и только за зверем сворачивают и уходят в лес. Так вот, бежит Соболь впереди тебя, сунет голову в снег и достанет оттуда мышь, большую, толстую, положит рядом с тропинкой и дальше бежит. Ещё раз голову сунет, ещё мышь достанет. И так это у него получается, словно фокусы показывает.

За кошками не то чтобы гонялся, но давил особенно наглых. Я один раз сам видел. Бежит Соболь по дороге, и вот сбоку из чьей-то калитки выскочила кошка, чёрная, зашипела. Я не заметил, как что произошло. Шагал я метрах в трёх-четырёх от Соболя. Его туловище закрывало от меня кошку. Но, видно, та напала. Соболь как будто даже шаг не сбавлял, даже и головы не поворачивал, бежит дальше. Смотрю, а на земле лежит кошка, и уже неживая. Давил он мастерски, хватал чётко за шею. Молниеносная реакция и знание, куда кусать, давали ему преимущество перед собаками и перед многими зверями. Как-то уже ближе к старости Соболь на моих глазах сумел поймать рябчика. В другой раз умудрился с воды взять утку. Об этом случае рассказывал отец. Стоял уже конец октября, лист с деревьев осыпался. В это время над Липовкой шла перелётная утка, которую у нас называют «чернь». Утка похожа на гоголя, но окраской совершенно чёрная. Бывает, где-нибудь на реке, на тихом плёсе, собирается этих уток по несколько сотен. На чернь нарвался как-то отец. Правда, не на реке, а в лесу. У нас на Хохляцких вырубах есть три лужи разной глубины и площади. Лужи эти можно назвать прудиками. Самая большая из них такая, что ружьём, пожалуй, не дострелишь с одного берега до другого. Вот на одной из этих луж отец и наткнулся на уток. Он тогда уже ходил с промысловым одноствольным ружьём двадцать восьмого калибра. Но даже с таким маленьким ружьём можно было надеяться на удачу. Отец подкрался и выстрелил. После громкого, с перехлопами, взлёта стаи на воде осталось четыре утки. Ещё одна, видимо подраненная, поднявшись, сразу опустилась в соседнюю небольшую лужицу. Как оказалось, на свою беду. Рядом с этой лужицей стоял Соболь. Он дождался, когда утка подплывёт к берегу, и, осторожно высунувшись из травы, прыгнул и схватил подранка за шею. А потом принёс отцу.

Не обошлось, конечно, и без проблем. Охотничья собака может задавить и домашнюю скотину. В летнем курятнике, а вернее в собачьем вольере, родители завели цыплят-бройлеров. Ухаживала за ними бабушка. Цыплята выросли уже довольно большими, когда Соболь каким-то образом забрался в вольер и задавил семь курочек. Бабушка тут же, в вольере, поучила его подвернувшейся под руку штакетиной, что так делать нельзя. Соболь не огрызался а, забравшись в угол и наклонив голову, терпеливо сносил побои. Да и много и сильно ли бабушка могла поколотить собаку даже в сердцах? Но после этого случая Соболь не только не нападал на домашнюю скотину, но даже не смотрел в её сторону, словно ему было противно на неё смотреть. С первого раза всё понял.

Настоящим хозяином Соболь признавал только отца, которого слушался беспрекословно. Нас, его детей, он слушался, но не всегда. Сходишь с ним на охоту, и если ничего не добудешь, то беда, на другой день уже не пойдёт, сколько ни зови, словно обидится. А может, попросту без доверия к тебе относится. Помню, в этих наших походах в лес меня поражало терпение Соболя. Охотиться на пушного зверя ещё рано, но собак с собой берёшь: мало ли, глухарь попадётся. И вот засвистят рябчики, начнёшь к ним подкрадываться. Соболь эту мою дичь не пугает. Ляжет где-нибудь и ждёт. Я по неопытности подкрадывался долго, иногда по часу. А за это время уже забудешь, куда пошёл, забудешь и про Соболя. Наконец выйдешь на дорогу. Забросишь оставленный рюкзак на спину, ремень ружья перекинешь через голову. И только сделаешь несколько шагов, смотришь, из ягодника Соболь поднялся, словно появился откуда-то. Поднялся и побежал вперёд меня как ни в чём не бывало.

По деревне Соболь впустую почти не бегал, только с нами. Да ему и некогда было: на охоте выбегается, вымотается. Как начнётся сезон, если дома, свернётся калачиком и лежит около калитки. И кажется, спит крепко. На самом деле всё, что происходит вокруг, контролирует. Иногда голову приподнимет, посмотрит. Мне даже казалось, что он ложится таким образом и часами не шевелится только для того, чтобы не пропустить момент, когда выйдет на крыльцо отец, собравшийся на охоту.

Вообще, Соболь был очень серьёзным псом. Не любил пьяных. Как-то к нему полез обниматься и ласкаться мужик:

– Соболь, Соболь. Ты мой друг. Ты меня понимаешь.

Соболь огрызнулся, задел клыком нос незадачливого друга и порвал его. Пришлось мужика везти в больницу и зашивать ему рану. В другой раз старшие ребята подговорили малыша сесть на пса как на лошадку и прокатиться. И снова Соболь огрызнулся. Слава богу, что наши деревенские люди в обоих этих случаях не написали жалобу и не заставили отца убрать[65] собаку.

Сдал Соболь как-то быстро, за год. Так всё вроде бегал, бегал, искал зверя. А потом вдруг какую-то его главную жилу перерезали, и всё. На Соболя стало жалко смотреть. Короткая шерсть поменяла цвет, стояла ершом. Именно ершом и чем-то напоминала старый, отслуживший свой век ёршик для мытья бутылок. До этого густой пушистый хвост больше походил на изогнутую, слегка подпушённую проволоку. В позвоночнике у Соболя, видимо, что-то надломилось, и спину выгнуло дугой наружу. На лапах, которые хуже держали, он просел.

До промыслового охотничьего сезона оставалось ещё больше месяца. Но было ясно, что Соболь не сможет его открыть, особенно после первых настоящих приморозков. В лес с нами он ходил редко, даже если отец брал с собой ружьё. Теперь уже не лежал калачиком около калитки, а всё время проводил в будке под верандой, где умер Мухтар. В будке, наверно, было темно и тихо. Я помню, что перед последним своим походом в лес он не выбирался из будки дня три. И даже когда свистели есть, он не появлялся. Мне даже подумалось, что Соболь помер или впал в забытьё и уже ничего не смыслит и не видит. Но заглянуть внутрь я не решался.

В тот день мы задумали пойти с утра за грибами. Соболь, видимо почуяв сборы на веранде, выскочил из своей конуры. И мне показалось, что выскочил как-то бодро, совсем по-молодому, словно собаку подменили. Правда, это длилось недолго, но чудесное преображение я успел заметить. Перед тем как мы вышли, отец посоветовал Соболю не ходить. Именно посоветовал, а не приказал. Соболь посмотрел на него, чуть приподняв голову, скульнул и, помахав хвостом-проволокой, обогнул хозяина и вышел на дорогу.

Мы ходили за овдинцами – грибами для соления. Их в лесу оказалось мало. Они чуть переросли и уже разворачивались в воронки. Погода стояла морочная, а до этого лили дожди. Всё в лесу сыро и мокро, чавкает под ногами. Грузди и волнухи до краёв наполнены дождевой водой – словно то тут, то там стоят чаши с вином. Особенно красивы грузди. Во время дождей они совершенно освободились от опавшей листвы. Белые-белые, не тронутые ни червём, ни жёлтой гнильцой. Будто из слоновой кости вырезаны. Иногда они напоминают не чаши, а редкие красивые цветы. Такие цветы можно сравнить с первыми подснежниками весной.

Соболь шёл всю дорогу, склонив голову и почти уткнувшись носом в землю. Он машинально перебирал лапами в одном темпе, казалось, что взял какой-то редкий след и боится его потерять. На самом деле он, наверно, попросту весь был сосредоточен на том, чтобы не упасть, и поэтому почти не замечал ничего вокруг. Как только мы останавливались, он ложился. Благодаря опыту не всегда Соболь оказывался позади, иногда он обгонял нас, удачно срезав дорогу. Но в основном всё-таки плёлся сзади.

Так как грибов было мало, короба и корзины мы набрали только к вечеру. А к асфальтированной дороге вышли и вовсе в полной осенней темноте. Но в Липовку возвращались не по трассе, а по старой грунтовке. Это километра на полтора дальше, зато безопаснее для собак. Грунтовка, петляя, несколько раз пересекает трассу. Помню, мы благополучно пересекли асфальт в одном месте. Соболь тащился сзади. И тут откуда-то появилась машина. Вернее, осветили дорогу её фары. Видимо, до этого машины не было видно за горой. Но казалось, что фары зажглись только сейчас или переключились с ближнего света на дальний. Соболь стоял посерёдке дороги, топорщащаяся ершом шерсть его светилась. Он успел поднять голову и посмотреть в сторону машины. Из открытой пасти его вырвался парок. Машина нисколько не притормозила. Теперешним умом я думаю иногда: «Может, водитель принял Соболя за волка? Ведь он так был похож на волка по окрасу». Послышался тихий хлопок. Мы поставили корзины и побежали туда:

– Соболь! Соболь!

Он не шевелился, но махнул нам несколько раз хвостом на прощание.

Отец поднял его на руки:

– Совсем пёс лёгкий стал.

Мы унесли Соболя в лес и оставили. До дома шли молча, разговаривать совсем не хотелось. У меня на душе было больно и одновременно светло. Я шёл и вспоминал жизнь Соболя с самого его щенячьего детства.

На другой день рано утром мы вернулись за Соболем и отнесли его на пересечение двух грунтовых дорог. Отец хотел похоронить его почему-то именно здесь:

– И на бугорке, и у сосен, и люди иной раз пройдут.

Позже я понял его задумку. По этим дорогам мы часто ходили на охоту. И вот сядешь на пересечении дорог, отдохнёшь, вспомнишь старое.

Когда Соболь был в самой своей силе, у нас появилась ещё одна собака – Чара. Отец выменял её совсем маленьким щенком на медвежью шкуру. Чара была такой маленькой, что ещё только-только научилась ползать. Её кормили молоком, а спала она на кухне вместе с курицей, отморозившей себе гребень. Курица каждый раз удивлённо квохтала, когда к ней под бочок ползла Чара, но, сама находясь на кухне на птичьих правах, щенка не прогоняла.

Чара подросла, и мы увидели, какая она красавица. Западносибирская лайка коричневого окраса и словно с картинки к нам сошла. Всё в ней соответствовало породе. Имела Чара самую настоящую родословную. Но вот беда, в охоте ничего не понимала. Отец долго списывал это на то, что щенком Чара попала сначала на кабанов, а потом на волков. В лес она ходила и даже начинала лаять вслед за другими собаками, но как-то беспорядочно и ошалело. Она чувствовала, что вот где-то близко зверь, чувствовала общее напряжение. Перевозбуждалась, начинала лаять, бегать, скакать, этим только портя всё дело. Зато матерью Чара оказалась просто превосходной. Она заботилась о щенках, учила, как себя вести. В отличие от других собак, на охоту от надоевшего потомства не рвалась. Помню, как-то она ощенилась в срубе новой бани. Захочется посмотреть интересное – придёшь к срубу. Он стоит на фундаменте из нескольких камней. Уже под крышей. Подождёшь немного. Вот из лаза в углу около большого камня выглянет Чара, проверит, кто пришёл: свои или не свои, сам генерал или его солдаты. Чара выглянет и обратно в сруб спрячется. А уже потом, через несколько секунд, вылезет по-настоящему, красиво изогнув спину. Вслед за ней появятся все четыре щенка. Окраской в мать. Вышагивают словно на параде. Чара проведёт их туда-обратно несколько раз, позволит погладить. Потом проводит в лаз. Сама обернётся: «Ну разве я не молодец?» И в лазе скроется вслед за щенками.

От Чары у нас появились Мухтар и Стрелка. Мухтар из первого или второго помёта. Он был коричневого окраса, но не такого чёткого, как у Чары. Больше рыжеватого с тёмно-серым. С широкой сильной грудью. Не то чтобы он ничего не понимал в охоте, но оказался какой-то неполноценной собакой. Может быть, на нём сказался перелом в общем отношении к охоте. Например, шкура белки резко упала в цене, порох и дробь подорожали. Если удавалось подбить белку с одного выстрела – это уже было невыгодно, порох и дробь стоили дороже. Приходилось отучать собак от того, чтобы они шли по белке. А они часто всё равно лаяли заливисто, требовательно и ждали, когда же прозвучит выстрел.

Мухтар хорошо шёл по крупному зверю: лосю, медведю. Но лаял слишком ярó, подбегал слишком быстро. Поэтому лось под ним стоял плохо, зато медведь, наоборот, останавливался и даже, раззадоренный, гонялся за наглой собакой.

Мухтар оказался проблемным псом. Время от времени он нападал на вольно гуляющих по деревне овец и давил их. Я раз видел издали, как он ловким движением закинул на спину полугодовалого барашка и понёс. Приходилось платить.

Мухтара мы отдали дядьке в Вельск, подальше от мелкой живности. Первым делом, надо сказать, он нашёл дядьке медведя на берлоге. Через пару лет Мухтар пропал прямо в городе. Сорвался с цепи и, почувствовав волю, куда-то убежал навсегда.

Стрелка родилась через несколько лет после Мухтара. Оказалась серого с белым и рыжим окраса и с шерстью не такой короткой, как у остальных собак, а чуть подлиннее. Щенком она очень любила поесть. Иной раз наестся так, что раздуется как мяч. Именно глядя на Стрелку, я понял, почему некоторых собак называют Шариками. Такие наедятся и превращаются в настоящие шары. Стрелка так и осталась немного толстоватой и чуть короткой на лапах. Она росла вместе с кошечкой. Вместе спали, греясь друг о друга, вместе лакали молоко из миски, вместе играли. Когда Стрелка выросла, на кошек не обращала никакого внимания. Нет, она к ним не ласкалась, замечая, что они против, но и не гонялась, не бегала. Ну, кошка и кошка. Что-то выключилось у неё в мозгу, и напрочь пропала любая собачья ненависть ко всем этим наглым мяукающим и шипящим. Но вот беда, точно так же она относилась и к куницам. Самое удивительное: почему? Ведь куницы не из кошачьих и только по внешнему виду напоминают их. Во всяком случае, за куницей она не шла. Бывает, Мухтар старается изо всех сил, конечно, по мере своих личных возможностей. Но по запаху найти не может, и только когда увидит куницу на дереве, залает. Чара бегает как угорелая. А Стрелка тявкнет пару раз и лежит где-нибудь под ёлочкой. Ждёт, чем закончится суматоха. Крикнешь ей: «Стрелка, ищи!» Она выскочит, ещё пару раз лайнет – и под другую ёлку. Весь вид её говорит: «Ну зачем всё это, не понимаю».

Когда вошли в полную силу Стрелка и Мухтар, снова поднялась цена на пушнину, и особенно на белку. Пришлось заново обучать собак этой охоте. Но непосредственная передача опыта от поколения к поколению прервалась, и обучение происходило не так-то просто. Удивительно, что сначала собаки боялись есть белок. Дело в том, что, когда добудешь белку, сразу шкураешь её, тушку отдаёшь нашедшей собаке или делишь пополам, резанув охотничьим ножом. Есть лайки, которым нельзя давать белок целиком, такие быстро наедаются, а уж после этого не работают. Им дают в виде поощрения только лапки или голову. Соболю можно было давать белок целиком. Наевшись, он так же хорошо продолжал искать зверя просто ради охотничьего азарта. Бывает, ошкураешь белку, кинешь Соболю тушку, он её на лету поймает поперёк туловища. Потом ловким движением подкинет кверху, так чтоб развернулась головой вниз и стало удобнее есть. Заглатывал он всегда с головы. Смотришь: хрусть, хрусть – в несколько приёмов, как печенюшку особо сладкую или сухарик маковый, проглотил. Поэтому мне было удивительно, когда я, добыв первую после длительного перерыва белку, кинул её собакам. Они долго не притрагивались к тушке. Нюхали её, перекатывали носами по снегу. Наконец Мухтар осторожно взял белку краем рта, надкусил голову. Он долго грыз эту голову, словно она оказалась железной, а к самой тушке так и не притронулся. Пришлось забрать мне белку с собой на приманку. Через несколько дней охоты собаки расчухали, в чём дело. И уже с нетерпением ждали, когда я закончу шкурать белку и кину полагающуюся им долю. Но ели они всё равно как-то неловко, медленно, даже с чавканьем. Больше походили не на охотничьих лаек, а на дворовых, не знающих воли псов, аппетитно чавкающих доброй горбушкой хлеба из хозяйской руки.

Если Стрелка не шла по кунице, то отлично шла по лосю. У неё была своя особая манера облаивать этого зверя. Она не останавливала его, не старалась подвести к хозяину, как Соболь. Она попросту садилась на зад метрах в десяти от лося и, глядя на него, словно стараясь загипнотизировать, негромко размеренно лаяла. Иногда, испугавшийся сначала, лось через пару минут успокаивался и даже продолжал кормиться, уже не обращая внимания на глупую собаку. К сожалению, Стрелка тоже была падка на деревенских барашков. Возможно, от этого и пострадала. Как-то она попросту не пришла домой.

Хотя один раз до этого Стрелка и Мухтар уже пропадали у нас недели на две. Видимо, кто-то, зная, что это хорошие охотничьи собаки, увёз их. Потом охотился с ними и даже добыл лося. Наверно, одновременно с этим собаки наткнулись на угол нашего путика и по нему справили дорогу домой. То, что с ними недавно добыли лося, я понял по набитым битком животам. Иногда они отрыгивали куски не переваренного ещё мяса, как волки, и вновь заглатывали его.

От Стрелки у нас родился Соболь (белый Соболь). Он был такого же роста, как мать, но по окрасу почти весь белый. Чуть только серого на ушах, на одной лапке, да серое пятно на боку около хвоста.

Щенком Соболь любил всякую еду зарывать про запас: косточки, кусочки мяса, хлеб, даже какие-то палочки. А потом забывал о своих захоронках. Делал он это обычно на картофельном поле, где мягкая земля. Иной раз копаешь картошку и вдруг найдёшь косточку – сразу знаешь, чья работа.

Как-то мы резали бычка. Собакам достались кишки. Получил свою порцию и щенок Соболь. Он быстро наелся и, понятное дело, пошёл прятать оставшееся мясо. Стрелка даже и не думала отнимать его. Она села в тени около забора и внимательно наблюдала, куда щенок зароет мясо. Как только Соболь закончил своё дело и довольный убежал, Стрелка подошла к захоронке, раскопала её и съела. Так повторялось не раз.

Соболь шёл по зверю примерно так же, как Стрелка. Даже перенял манеру лаять на лосей спокойно, сидя на заду. Иногда я шутил, что, наверное, лоси принимают Соболя за зайца и думают: «Что это такое? Заяц начал лаять». Боялись мы, что Соболя и пристрелят вместо зайца. Но погиб он не так. Когда не стало отца, охота наша разладилась совсем. Пушнина снова упала в цене, и заниматься добычей зверя стало невыгодно. Соболь оказался не у дел, но на охоту рвался изо всех сил. Как-то в начале ноября, уже после приморозков, он пристроился к одному местному охотнику. Тот старался прогнать Соболя, кричал на него. Но хитрый пёс украдкой на порядочном расстоянии шёл следом. Наконец, преградой для него стала река. Она уже наполовину замёрзла. На тихих местах образовались далеко выдающиеся в реку льдины. Около самого берега белые, посыпанные снежной пылью, а дальше становящиеся всё тоньше и тоньше, а потом и вовсе превращающиеся в прозрачное стекло, перед которым подрагивает вода. Середина реки ещё бежала. А на мелком броде Старой речки можно было переправиться в сапогах с длинными голяшками. Так и сделал охотник. Жалея свою лайку, он перенёс её на руках. Шёл осторожно, так как боялся поскользнуться на обледеневших камнях. Оказавшись на другом берегу, охотник показал Соболю, переставшему прятаться, кулак.

Охотник пошёл одним берегом, Соболь – другим. Через пару километров охотник повернул в лес. Река в этом месте была особенно глубокой. Соболь не знал, что делать. Он метался по берегу, скулил и жалился. Наконец решительно спрыгнул на лёд заберега, сделал по нему пару прыжков, оставив у берега на снежной пыли следы, и скользнул в воду, чуть обломав самую кромку прозрачного стекла. На другой стороне выбраться на лёд он не смог. Ледяной заберег обломался только в самом начале, а дальше не пускал собаку, резал лапы, словно ножом. Соболь скулил, когти скребли по скользкому, но не за что было зацепиться. Охотник слышал последние вскрики собаки, но думал, что та попросту скулит на противоположном берегу, и не пошёл на помощь. Да и что бы он мог сделать?

Когда погиб Соболь, я вспомнил слова отца: «У нас Соболи своей смертью не умирают». В самом деле: один утонул, другого – сбила машина. Мама рассказывала, что до этого был ещё один Соболь. Очень высокий на лапах. Благодаря своим длинным лапам он пару раз уходил от волков, а в третий раз не смог.

После гибели белого Соболя мама сначала вовсе не хотела брать собаки. Да и к чему? Я уехал учиться, охотой как таковой никто не занимался. Но потом она взяла щенка у одного охотника. Не чистокровного, конечно. Помесь карело-финской лайки с каким-то крупным псом. Мама брала не для охоты и выбрала того, что потрусливее да поглупее. Просто чтоб дом охранял, а на людей не кидался. Таким он и вырос. Назвали его, недолго думая, Мухтаром. В начале своей жизни, месяце на восьмом, попал Мухтар под машину. Я как раз приехал домой на побывку и помню, как мама плакала: «Хвостом-то шевелит, глядит. Не знаю, что будет». Она думала, что он помрёт. Сильно покалеченной оказалась задняя часть. Мухтар долго отлёживался и за это время превратился в философа-мыслителя. Когда подойдёшь к нему, смотрел одновременно на тебя и куда-то внутрь себя. Казалось тогда, что под шкурой скрывается другое существо и глаза принадлежат ему. Наконец Мухтар стал привставать. Две передние лапы работали отлично, левая задняя тоже ничего. А вот правая задняя подтянулась к животу и, казалось, совсем помертвела. Мухтар научился бегать на трёх лапах. Но, видимо, что-то ещё оказалось переломано кроме лапы. Весь зад собаки стал сохнуть. Вскоре иссох так, что перед и голова перевешивали. Сколько раз я видел, как Мухтар пытался ускориться, задняя лапа его отрывалась от земли, зад поднимался в воздух, и он бежал метров десять только на передних лапах, как цирковая собака. Где-то через год омертвевшая лапа начала оживать и постепенно разгибаться. Зад налился силами. До этого казалось, что голова и грудь от одной собаки, а зад от другой. Теперь туловище стало пропорциональным. Шерсть набрала густоту. Мухтар забегал на всех четырёх лапах. Но, помня свою неполноценность, драться с собаками долго опасался и старался всё решить миром. У мамы он регулярно давил кур. Мама его наказывала, но всё время прощала.

В школу я пошёл в полные семь лет, и даже в семь с половиной. Может, поэтому почти все дисциплины мне давались легко. А может, мне так казалось.

Своё самое первое 1 Сентября помню немного. Солнечное утро. Настоящее осеннее, когда ощущается уже прохлада, но прохлада особенная – с предчувствием скорого ласкового тепла. Трава уже начала жухнуть. Цветы кое-где опустили свои начинающие чернеть по краям листья. Но сами бутончики выглядят очень красочно и нарядно, даже наряднее, чем летом. Они, перед тем как завянуть, красуются изо всех сил. И в этом своём желании чудны. Пахнет травой, пахнет землёй. Грунтовая дорога светло-коричневого цвета, песок на ней не такой светлый, как в летнюю жару. Натяжелённый недавними дождями и обильной росой. Его словно только что выкопали из ямы и приготовили для замеса раствора, чтобы класть печь.

Сам я в новенькой школьной форме синего цвета, с новым ранцем за спиной. Мама дала мне маленький букетик, и я вышагиваю по дороге. И вдруг соседка напротив, открыв калитку, дарит мне огромный букет. И теперь у меня два букета: один маленький, а другой большой. Соседка дарила такие букеты каждое первое сентября. И не только мне, но и трём-четырём другим ребятам. У соседки дочь учительница, живёт в Мурманске. Поэтому первого сентября соседка срезала почти все свои цветы и дарила детям, чтобы они подарили своим учителям. И вот начало моей учёбы запомнилось мне именно огромным букетом и радостью, с которой мне вкладывали его в ладошки.

Первые полгода я ходил в старую школу, привезённую из Михайловки и переделанную, как мне объяснили, из приходского дома. Деревянная, двухэтажная, она пахла стариной и патриархальностью. Всё добротное, крепкое, настоящее. Вышарканные, но вновь умело покрашенные ступени, тяжёлые широкие перила на второй этаж. Печное отопление. В коридоре стоял бак и большая алюминиевая кружка. На баке написано: «Кипяченая вода». Когда я хотел пить, каждый раз неизвестно откуда подлетала старшеклассница, помогала мне открыть кран и набирала полную кружку воды, которую мне с большим трудом удавалось осилить.

Именно в этой школе когда-то давно сочинили частушку: «Трошка парень удалой! За простые три рубля спрыгнул со второго этажа!» Частушка двоякая. С одной стороны, этот Трошка – и в самом деле удалой, раз рискнул сигануть с такой высоты. Вроде и ни за что. С другой стороны, прыгнул он за «простые три рубля» – значит: жадный.

Запомнилось, что спортзал в школе был оборудован в самом просторном классе. Места для занятий спортом, конечно, не хватало. Это стало заметно после того, как я увидел спортзал новой школы. Он оказался настоящим дворцом. С высоким потолком, просторный, с большими окнами. Правда, поначалу в нём стояла холодина, не уступающая дворцу Снежной королевы.

В новую школу мы перешли в середине учебного года. Перешли как-то просто и безболезненно. Всё там было новое, пахнущее краской. Раньше мы сидели за двухместными партами, совмещёнными с лавками, с наклонными столешницами, с откидными крышками, чтоб удобнее садиться. В новой школе у нас появились светлые столы на железных ножках и отдельные стульчики. Теперь я скучаю по старым партам. Тяжёлым, громоздким, сделанным, может быть, местным мастером. За партами этими, выкрашенными в голубой цвет, сидело несколько поколений школьников. На некоторых откидных крышках ножом грубо вырезаны инициалы, ещё какие-то надписи. Они врезаны так глубоко, что краской ни за что не закрасишь. Хотя уже столько слоёв этой самой краски, что надписи можно легко вырезать прямо в ней, как в дереве. Последний раз, видимо, красили старшеклассники. Они перестарались и так сильно намазали парты, что на торцах во множестве застыли набухшие капли. Кое-где краска отколупалась до самого дерева, и замечаешь, что каждый слой немного отличается от другого оттенком. Так, наверно, изучают культурные слои земли археологи.

Начальные классы располагались внизу. И почему-то, видимо из-за нехватки учителей, были совмещённые. Я учился сначала в сдвоенном классе первый-третий, потом в сдвоенном – второй-третий, а потом сам пошёл в третий. Поэтому часто шутил: «Программу третьего класса я знаю на отлично, потому что проходил её три года». Для современных школьников это покажется диким. В самом деле, как представить такую картину: первый класс пишет контрольную, а третий разбирает задачу у доски. Или наоборот. Помню, во втором классе влепили мне кол за поведение. А мой друг и сосед Сергей Лоскутов из третьего класса, как человек, видимо, уже познавший подобное, утешал меня: «Ничего страшного, со всеми бывает». И я, в первые минуты поражённый этим колом как молнией, успокоился. И каким-то чудом сообразил, что оценки вовсе не главное, что учишься для себя, для интересу. Нет, пятёрки я любил, но в голове у меня произошло чёткое разделение на то, что есть знания и есть оценки, без которых тоже никуда.

Что касается совмещённых классов, то в некоторых деревнях, таких как Тимонино, работала своя начальная школа. И все три класса занимались у одной учительницы. Да и классы иногда насчитывали по одному-два человека. После окончания такой начальной школы ребята ездили уже в Липовскую девятилетку. Из некоторых деревень им приходилось выезжать часа за полтора, а то и больше, до начала учёбы. Домой они приезжали, естественно, тоже позже. Поэтому учиться ребятам из других деревень было куда сложнее, чем нам.

Помню, когда влились в наш пятый класс (четвёртый мы «перепрыгнули») ребята из Георгиевского, они принесли какой-то свой мир, новые настроения, самобытность. Липовка всё-таки относительно новая деревня, да ещё и центральная усадьба совхоза. Все мы были более-менее правильные и одинаковые. Нет, позже, конечно, каждый из нас развился в личность (внутренние качества – они всегда покажут себя). Но на липовских был общий налёт советского времени. Георгиевские (по крайней мере мальчишки) вобрали в себя какую-то глубинную, старинную правду и знание. Знание у каждого чуть-чуть отличалось, но сшибить их с этого своего знания было нельзя.

Перейдя из начальной школы в среднюю, мы стали проводить вечера. Центральным предметом их становился ведёрный самовар, правда электрический. Кто-то из ребят приносил его, и он стоял и кипятил воду на чай.

На вечере один показывал фокусы, второй – танец, третий – читал стихотворение. Обязательно организовывались дискотека и чаепитие. Вкусную печею нередко делали сами девчонки. Но, несмотря на всё это, от вечеров мне больше всего запомнился, стоящий где-нибудь в углу, ведёрный блестящий самовар. Он, казалось, дулся и пыхтел от напряжения. Рядом с ним всегда стояло оцинкованное ведро холодной воды, в котором плавал пластиковый ковшик. И представлялось, что время от времени самовар так перегревается, что схватывает полный ковшик холодной воды и выпивает его, чтобы остыть.

О всех предметах, которые преподавали в школе, рассказывать нет смысла, а был у нас такой предмет – ОПТ. На ОПТ мы занимались общественно полезным трудом. Помогали одиноким женщинам и старушкам. Обычно кололи или прикладывали[66] дрова. Или ещё что-нибудь делали. И как-то проходило всё это дружно, легко и радостно. Никто не ходил вразвалочку, каждый бегал бегом, старался быстрей да побольше наработать, словно занимаемся мы общественно полезным делом не для одинокой старушки, а для всей страны и для всего мира. Но выходило, что общественно полезным оно оказывалось для нас, для наших сердец и душ.

Ещё на ОПТ мы занимались школьным огородом, сажали сосенки и смородину около нашей новой школы. Иногда за саженцами ходили и на уроках труда. Ходили только ребята. Обычно весной, когда снег уже сошёл, земля оттаяла, но молодая травка ещё не пробилась сквозь прошлогоднюю траву и листву.

Листва шуршит под ногами. На деревьях вот-вот начнут лопаться почки. Кажется, затронь какое-нибудь деревцо, тряхани, и почки зачпокают одна за другой. И уже знаешь, что вскоре во всех лужах запоют свои песни лягушки.

Солнце шпарит. Днём так разогревает, что можно идти в одной школьной форме. И она в ярких солнечных лучах на фоне всего серого резко выделяется – насыщенного синего цвета с алюминиевыми светлыми пуговицами, поэтому кажется совсем новой. Прогуляться в такой солнечный день в ближайший лес – одно удовольствие. Найдёшь подходящую сосенку, выкопаешь и несёшь. А потом около школы посадишь. Жалко, что далеко не все саженцы приживались. На другой год придёшь к своей сосенке, а она засохла. Выкопаешь и на её место сунешь новую. Но, несмотря ни на что, часть деревьев всё-таки прижились и уже высоко поднялись к небу.

Раньше около старой школы был свой настоящий сад. С высокими деревьями, немного заросший. Когда-то, наверно, его заложили одни из первых учеников. В саду, кроме берёз и осин, росли смородина, малина, черёмуха. Некоторые ребята умудрялись собирать там грибы. Но особенными деревьями считались две или три яблоньки. На них росли маленькие яблочки, которые мы называли тыблочками. Правда, росло их как-то очень мало. Когда я второклассником узнал, что в саду есть яблоньки, я стал приезжать на своём первом велике туда каждый день. Яблоньки были усыпаны мелкими, с горошину величиной, ягодками. Невкусными и вовсе не похожими на яблочки. Сколько я ни приезжал на своём велосипеде, картина не менялась. Но каждый раз, крутя педали, я надеялся: «Вот сейчас приеду к старой школе с заколоченными окнами, а там висят яблоки на деревьях». Непонятно, на что я надеялся, ведь фрукты не вырастают за один день, как грибы. Наверно, мне казалось, что где-то не заметил уже большого наливного яблочка. Иногда, бывало, я ехал по каким-то другим делам или просто катался в удовольствие. Но вот вспоминал про тайну сада и поворачивал в сторону школы. Жителям юга, наверно, сложно меня понять. Для нас же, северных ребят, любое яблоко всегда было лакомством, а тут появлялась возможность найти яблоко самому и посмотреть, как оно висит на ветке. Желание моё долго не исполнялось. Но вот однажды (видимо, я куда-то уехал недели на две, а может, и больше, и не проверял своих яблонек)… А может, это произошло уже на следующий год или даже через два года… Но вот, помню, я приехал к школе и чуть не упал с велосипеда. Я наверняка бы упал, если бы ездил чуть похуже. Но к тому времени я наколесил столько километров, что считал велосипед продолжением своих ног, а он, казалось, слушался меня, как добрый конь.

Ещё подъезжая, я взглянул на яблоньки и на крайней увидел два тыблочка: одно рядом с другим. Я не помню, как остановился и не упал. Но долго сидел на велике, запрокинув голову и уперевшись концами кед в землю, чтоб не завалиться в ту или иную сторону. Тыблочки висели довольно высоко. Видимо, уже кто-то тряс яблоньку и собирал урожай. Но эти тыблочки почему-то остались. Рядом с ними на ветке несколько золотистых сенинок, каким-то образом попавших на дерево. Я оглянулся по сторонам, положил велосипед на землю и забрался на забор. Балансируя на носочках, с большим трудом дотянулся до ветки, пригнул её и, захватив сразу оба, сорвал свои заветные плоды. Я не помню вкуса тыблочек, не помню, каковы они были на ощупь. Помню, что когда приехал домой и показал их маме, она вовсе не удивилась. Сразу значимость моих тыблочек померкла.

Чтобы плодоносили эти яблоньки ещё раз, я не помню. Но я откуда-то взял или кто-то мне сказал, что в саду есть настоящая яблоня. Где-то в центре его. И вот я так сильно поверил в это, что целый день, как настоящий исследователь, мысленно разделив сад на квадраты, искал заветную яблоню. Я даже ребят убеждал, что она есть. Мне всё казалось, что яблоню не могут найти, потому что яблоки на ней растут редко и их мало. Представлялось, что в этом году выросло и вовсе одно яблоко. Большое, жёлтое. Такое я ел только один раз. Казалось, что висит оно на уровне моего лица. И вот, пробираясь через заросли сада, вдруг наткнусь на него, прямо чуть не врежусь… Яблока я так и не нашёл. Зато нашёл красную черёмуху, про которую многие не знали. До чего же вкусные оказались ягоды с этой черёмухи!

Иногда из сада, по подставленной доске, через окно, мы забирались в старую школу. И словно оказывались в другом мире. Приятно было попасть с летней жары в прохладу. Изолированные от всех, мы бегали по коридорам, играли в войнушку, в ляп, ещё в какие-то игры. И кажется, школа радовалась детским голосам. Внутри всё хорошее из школы было вынесено. Местами пахло плесенью. В одном из кабинетов валялась целая гора просроченных противогазов. Словно происходила какая-то катастрофа, может, ядерная война. А противогазы приготовлены на случай газовой атаки.

Кучи списанных противогазов хранились везде: и на совхозном складе, и в совхозной конторе. Помню, как-то я захотел себе плавательные очки, и мы с мамой сделали их из старого противогаза, вырезали ножницами. Приладили какую-то резинку. Получились огромные, с металлическими ободками, два глаза от водолаза. Я нырял в них, и они, конечно, протекали. Но я всё равно нырял. Видно было ещё хуже, чем просто открытыми глазами. Когда выныривал, вода сбегала по стёклам снаружи и внутри, лилась по лицу, словно я плакал. И становилось видно.

А школьный сад почти весь спилили, когда рядом с ним поставили пекарню и стали печь хлеб. Сначала разобрали старую школу на дрова, а потом выпилили и сад.

В школе на переменах мы играли в ляп на крыльце, в ляп от стеночки до стеночки, в ляп на лестнице второго этажа, где ляпали друг друга ластиком. Ребята стояли на верхней площадке, а вóда на межэтажной и оттуда пытался в кого-нибудь попасть.

Но сейчас, когда я вспоминаю наши игры, меня особенно удивляет и страшит игра в слона. Мы разбивались на две команды человек по пять. Одна из них выстраивалась к стенке слоном. Первый вставал, уперевшись руками в стенку. Второй, нагнувшись, обхватывал его за талию. Так выстраивалось от головы слона его тело. Фигура, конечно, больше походила не на слона, а на вытянутого многоголового коня. Сцеплялись крепко и ждали. В это время приходилось подумать о головах. Они были хоть и не очень умные, но их стоило поберечь. Наконец кто-нибудь из слоников кричал: «Ну, давай!» Ребята из второй команды стояли у противоположной стенки холла. И вот, хорошенько разбежавшись, один за другим запрыгивали на слона. Чтоб дальше пролететь, приходилось руками отталкиваться от спины крайнего слонёнка. Некоторые прыгуны улетали до самой стенки. И если каждый наездник садился на своего слонёнка, то никаких проблем не было. Слон отталкивался от стенки и вышагивал к противоположной, а наездники смеялись и подпрыгивали на нём. После чего уже наездникам приходилось выстраивать конослона, и игра продолжалась. Но чаще применялась особая тактика. Посовещавшись, прыгуны старались своими телами нагрузить одно или два самых слабых звена. Разбежавшись, второй угадывал на уже прыгнувшего первого, а третий залетал на второго, выстраивая настоящую пирамиду. Несладко в такую минуту было «слабому звену». Ноги его дрожали, лицо становилось красным. Когда все оказывались на слоне, тот осторожно, пошатываясь и качаясь, разворачивался и шёл к противоположной стенке. Сейчас он уже не походил на коня и появившейся горбатостью оправдывал своё название. Безжалостные наездники пытались при этом сделать подножку, понимая, конечно, что если они проиграют, то им тоже придётся туго. Иногда вся эта громада падала, и бедным слоникам снова приходилось выстраиваться от стенки. Но у тактики давить на слабое звено имелись свои недочёты, и существенные. Тот, кто запрыгивал на самый верх, должен был хорошо уметь это делать. Чуть-чуть промажь он – и всё, скатился вниз. А если даже угадаешь, наверху ещё надо удержаться. Скатишься – команда проиграла, и пожалуйста, к стенке выстраивать слона, так и не успев прокатиться. Понятное дело, что вся эта игра сопровождалась криками и комментариями не только играющих, но и зрителей. А учителя ничего не имели против. Играть в слона, конечно же, можно и трое на трое, и двое на двое, и даже вдвоём. Но вдвоём – это просто катание друг друга по очереди с весёлыми криками:

– А ну, пошла, моя лошадка!

Меня удивляет одно: как ни у кого из нас не переломился позвоночник? Видимо, тогда наши тела ещё весили немного, но были уже физически крепкими.

Ещё одна игра, в которую несколько ребят нашего класса сосредоточенно играли, – это классики. Обычно весной, когда около школы оголится асфальт, ещё новый и ровный. И такой он гладкий и тёмный после снега, что непременно хочется по нему погулять, нарисовать на нём что-нибудь. Солнце уже печёт, и на улицу можно выбегать в одной форме, не боясь озябнуть. Кажется, солнечные лучи с разным успехом отражаются от всего. От асфальта, от прошлогодней травы, от деревьев, от кучи снега, сгрудившегося в тени, и, конечно, от оконных стёкол. Наверно, всё, что ни есть сейчас на земле, после зимы хочет, чтоб в нём отражалось солнце.

Отражается солнце и от нас, высыпавших на улицу. От нашей тёмно-синей формы, от металлических пуговиц, от металлической октябрятской звёздочки, от взъерошенных волос, в глазах наших.

Когда мы шли играть в классики, мы не называли их так. Просто говорили: «Пойдём прыгать!» Чертили мелом человечка из клеточек: три на тело вдоль, потом две поперёк – на руки. Одна на шею. И потом овальная голова, тоже разделённая на две половины. Этакий инопланетянин. Конечно, человечек часто стирался, приходилось подкрашивать. Но потом кто-то из учителей или взрослых соседнего дома заметил наше увлечение и вывел краской аккуратные клеточки. А может, это сделали по обязанности. В одном месте, правда, рука художника дёрнулась, и линия получилась неровной. Она ушла на уголке внутрь. Это приходилось учитывать: в клетке места и для камешка, и для ног меньше.

Сначала мы искали битки: плоские камешки, маленькое гладкое стёклышко от бутылки (такое гладкое, словно отшлифованное морем) или кусочек шиферинки.

Найдёшь хороший камешек, и это уже половина успеха в игре. Поэтому на поиски не жалели времени, а потом берегли свои битки. Как-то мне попался очень хороший камешек: небольшой и не маленький, плоский, тёмно-синего цвета. Он был сравнительно нетяжёлый для камешка, а когда кидаешь, почти не прокатывался дальше и останавливался на нужной клетке как примагниченный. Я очень берёг чудо-биту, после окончания игры до следующей перемены прятал её под большой камень. Неделю мне сопутствовал грандиозный успех, а потом камешек пропал, и сколько я ни искал, больше не мог найти такого. Помню, до этого я на каждой перемене подхватывал первую попавшуюся биту и играл ею. Мне нравилось, что каждый раз всё по-новому. Но после чудо-камешка я больше так не делал.

Игра начиналась всем известно и просто. Сначала кидаешь биту на первый квадрат, пропрыгиваешь, потом на второй квадрат и пропрыгиваешь, и пошёл дальше[67]. Первый раз проходишь все клетки на двух ногах, потом на одной, крестиком, боком, задом, со второй клетки… Что только не придумывали. Главное, оговорить заранее. И прыгать надо не абы как – артистично, быстро, словно летишь, а то нет никакого смысла.

И вот мы прыгали. Яркое солнце слепит и, кажется, старается заполнить собой всё вокруг. На деревьях поют птицы. Перед школой гомонят ребята. Девчонки, может быть глядя на нас, пытаются прыгать через резиночку. Небо голубое. Где-то в небе кричат гуси. От школы, от её угла, наискосок тянется тень. В тени сугроб рыхлого, посеревшего от грязи снега. Иногда ветер сдувает со снега холод и наносит на нас. Это дуновение ощущается так сильно, что, кажется, в холодильник заглянул. Но вместе с повеявшим холодком вспоминаешь недавнюю зимнюю рыбалку, масленичные гулянья, катание на лыжах и на санках. И сразу понимаешь, что зима уже ушла и не вернётся, и ничего подобного в этом году не будет. Зато впереди каникулы, берёзовый сок, летняя рыбалка, купание в речке, футбол, ягоды и грибы.

А пока мы прыгали по очереди как мячики: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Раз – с разворотом – и в обратную сторону: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Это прыгала в нас сама северная весна, богатая солнцем и солнечными зайчиками.

В школе каждый год проводили новогоднюю ёлку. Мы на неё приходили в костюмах. Кем я только не был: и звездочётом, и шахматным королём, и богатырём. Но особенно удачным оказался костюм Бабы-яги. Мы, как всегда, готовили его вместе с мамой. На волосы пошли нити толстущего каната, обрывок которого висел на крыше бани. Видимо, цепляясь за него, отец ползал чистить трубу. Канат так растрепался и так был измазан в саже, что на самом деле походил на седые волосы Бабы-яги. Кривой огромный нос делали по вечерам. Сначала вылепили его из пластилина, а потом обклеивали слой за слоем маленькими обрывками бумаги. Когда мы выкрасили нос в телесный цвет, он стал очень походить на нос настоящий. Раскраска лица, одежда, особым способом повязанный платок и метла уже были делом десятым.

Помню, я немного опоздал на начало представления. Переоделся в костюм у мамы на работе в совхозной конторе. А оттуда до школы метров сто, не больше. Вбегаю на крыльцо, поднимаюсь на второй этаж, где проходила ёлка. И вот на межэтажной площадке меня останавливает одна из учительниц:

– Стой! Стой! Рано ещё! – и хватает за руку.

– Что? – спрашиваю я.

Лицо учительницы из испуганного и удивлённого превращается в улыбчивое:

– Иди, иди! Другая.

Я прохожу оставшийся пролёт, и мне становится радостно оттого, что меня перепутали с настоящей Бабой-ягой из представления. Малыши, которые смотрят сказку, тоже, видимо, путают. Они оглядываются на меня с опаской и всё ждут, когда я начну скакать, кричать и пугать их. Но я ничего такого не делаю. Поэтому со временем они успокаиваются.

Когда раздавали подарки за костюмы, до меня никак не доходила очередь. Я уже стал подумывать, что это из-за того, что опоздал, и мне вовсе ничего не полагается. Но оказалось, что я взял главный приз, который вручали последним. Помню, как из общей большой коробки достали грузовик:

– За лучший костюм награждается Серёжа Мурашев!

Разочаровался я, конечно, сильно. Ведь я не любил и никогда не играл в машинки. Но тогда разочарования своего не показал, принял приз с благодарностью и только маме сказал о своей неудаче. Всем раздавали такие прекрасные подарки: домино, кегли, мячи, а мне достался грузовик. Я понимал, что стоит он дороже, но мне это было неважно. Куда девался этот грузовик потом, я не знаю. Я видел его только в тот день, когда вручали, и сразу отнёс маме на работу.

Последний раз новогодний костюм я делал в седьмом классе. Мне нравилось входить в образ, и при этом я не замечал, что почти все мои друзья костюмов не делают.

Хотя я уже был довольно взрослым, но костюмом мы всё равно занимались вместе с мамой. Мы, похоже, решили сделать костюм дядюшки Мокуса из мультика. Вернее, это мама предложила. Возможно, она увидела во мне этого героя. Времени на меня у неё оказалось немного: младшим брату и сестре костюмы были куда как нужнее. Мы долго клеили маленькую шапочку на голову. И не зря, именно она оказалась главным элементом моего костюма. Шапочка держалась на тонкой резинке. К сожалению, ещё до начала представления один из старшеклассников попросил примерить шапочку. Но схватил её так грубо, что резинка лопнула, а без неё мой головной убор не держался на голове. Пришлось носить шапочку в руках. Без неё я больше походил на мальчика в широких штанах с одной лямкой и большой пуговицей. После этого я уже не делал костюмы. А когда учился в девятом классе, их вовсе официально отменили. Приехала новая учительница и предложила провести новогодний вечер, как проводили у них в педколледже:

– Как у взрослых и без костюмов.

Это, конечно, проводилось только для старшеклассников. Малышам организовывали обычную ёлку.

Когда я услышал, что у нас будет вечер, а не ёлка, и без костюмов, мне почему-то стало не по себе. Обрывалась какая-то нить простой детской радости и сказки, при этом обрывалась раньше положенного срока.

Для вечера необходима была небольшая разборная сцена из трёх частей. Сцена должна легко собираться за несколько секунд силами ребят. И вот эту сцену наш девятый класс мастерил на уроках труда. Главным инженером по изготовлению стал Мишка, рукастый парень. У него всё, что мы изготовляли на трудах, получалось на ура. Пока все сделают по одной табуретке, он сделает две. Пока другие делают по одной толкушке, он выточит две. Одну вещь заберёт домой, другую оставит в школе. Почему бы, собственно, нет, если успевает?

Когда Мишка красил сцену в синий цвет, он на внутренней её стороне написал свои инициалы. Потом спросил:

– Твои писать?

– А зачем? – удивился я.

– Ну как зачем? Вот закончим школу. Уедем. А память о нас останется.

– Ну, давай пиши, – сказал я неуверенно.

И Мишка вслед за своими инициалами вывел мои. Огромными, сантиметров по тридцать, буквами.

Школьный новогодний вечер мне запомнился плохо. Без костюмов не чувствовалось праздника. В зале приглушённый свет, от этого темно и уныло. А ёлка и вовсе кажется инородным мешающим предметом. Сцену почему-то не стали использовать, а мне хотелось посмотреть, как её будут собирать и разбирать. Но через несколько лет сцену я всё-таки увидел. Пошёл осенью на охоту и, когда проходил мимо деревенской свалки за гаражом, увидел.

За гаражом у нас была именно свалка, а не помойка. Сюда сначала свозили ломаную технику: комбайны, машины без колёс, трактора. Мы ещё успели поиграть на свалке в увлекательную войнушку. Залезешь в бункер комбайна или в бочку молоковоза – вот тебе и окоп, и танк, и секретный штаб. Пока строишь планы, ребята из противоположной команды бросят внутрь «дымовуху» с настоящим дымом. Поневоле выскочишь наружу. А тебе сразу кричат:

– Та-та-та-та! Убит!

Но перед девяностыми всю более-менее сохранившуюся технику утащили обратно в гараж на запчасти, остальное сдали как лом. А на свалку продолжали свозить крупногабаритный мусор.

Сцену я узнал сразу, по инициалам. Она стояла на боку, словно специально внутренней стороной на дорогу. Поэтому инициалы хорошо видны: и мои, и Мишкины. Только буквы кверху ногами, и не сразу можно прочесть.

В школе довольно часто случались драки. Как-то на них даже мода появилась. И на перемене услышать: «Пойдём выйдем!» – стало обычным делом. Дрались в туалете или на улице за углом школы. Мне особенно запомнились две драки. Как-то георгиевские ребята нашего класса не поделили что-то с георгиевскими ребятами года на три младше их. Они привезли свою войну в школу. Вышли стенка на стенку. Вот только в нашем классе было всего три георгиевских парня, а в том, младшем, – больше десятка. Правда, мои одноклассники все рослые, а те, младшие, им едва по плечо. Драка не отличалась особой жестокостью. Со стороны она походила на старинное побоище из сказок, когда три русских богатыря вышли против несметного войска. Малышня подскакивала к ним по двое, по трое, окружала и тут же отлетала в разные стороны, падала на землю. Но повторяла приступ за приступом. Казалось, что нападают всё новые и новые силы неприятеля, сменяя своих только что павших товарищей. Видно было, что богатыри не бьют по-настоящему, а стараются откинуть в сторону противников, отчаянно молотящих руками наугад. Окружённые выкрикивающими время от времени зрителями, дерущиеся передвигались то в одну, то в другую сторону. Зрители в этот момент, чтоб не попасть в потасовку, волной отступали на пару шагов назад. Присутствие многочисленных зрителей придавало драке ещё большее сходство битвы трёх богатырей с несметным войском.

Драка продолжилась на следующей перемене, потом после школы и, наверно, не утихла в родной деревне. Со временем страсти улеглись. Но с чего всё началось и чем кончилось, для многих осталось неизвестным.

Вторую драку, которая запомнилась, я практически не видел. Мы, пятиклассники, узнали про неё случайно. На лестнице, ведущей на второй этаж, над межэтажной площадкой находилось окно. Расположено оно было очень высоко, так что взглянуть в него мог только взрослый человек. А нам, малышам, иногда тоже хотелось. Мы карабкались посмотреть как могли. Лесенкой служила батарея. В один из осенних дней первый, кто забрался на подоконник заветного окна, вдруг закричал:

– Дерутся!

Мы, кто успел и сумел, вскарабкались на батарею, поднявшись на носочках сколько можно, глянули туда, за окно.

Сбоку, недалеко от стенки, стояли четверо. Высокий худой девятиклассник в разноцветном спортивном костюме. Против него трое восьмиклассников в школьной форме. Один плотный, высокий, наверно здоровее девятиклассника. Шея сзади у него красная. Второй парень тоже здоровый, только низкого роста. Третий – щупленький, но он стоит в середине. Несколько секунд ничего не происходило. Солнце ярко освещало ребят. Может быть, поэтому такой красной казалась шея у крайнего парня. Ветер трепал спортивный костюм на девятикласснике. Ещё несколько секунд прошло в противостоянии. Вдруг девятиклассник быстро пнул одного здоровяка в живот, другому сунул пару раз кулаком в лицо. Куда-то попал и щуплому. Один здоровяк, согнувшись, держался за живот, другой повернул к нему голову, на его щеке и около виска красные пятна – видно, удары пришлись сбоку. Но вот трое снова приготовились, и снова возникла пауза. В это время раздался школьный звонок, подкинувший нас на месте, так напряжены мы были в ожидании следующей атаки.

Я оглянулся назад. По лестнице поднималась наша молодая учительница. Заметив своих учеников на батарее и подоконнике, она спросила удивлённо:

– Вы почему не на уроке? Быстро в класс!

– Дерутся! Дерутся! – загомонили мы, признав в ней не врага, а друга.

– Да? – снова удивилась она, подошла ближе и просунула свою голову между нашими.

– Интересно, – сказала тихо. Вдруг спохватилась: – Нечего тут смотреть! Быстро все на урок! – и стала подниматься на второй этаж.

Мы почему-то очень послушно поспрыгивали на площадку и побежали вслед за ней, как цыплята за курочкой, так и не увидев продолжения драки. Последним оказался я, и не потому, что замешкался или побоялся спрыгнуть на площадку прямо с батареи. Нет. Меня вдруг поразила мысль: «Учительница попросту заинтересовалась дракой, а когда увидела, не остановила её». Чтобы осознать эту мысль, мне потребовалось секунды две. И потом, на уроке, я всё думал об этом. Учительница наверняка знала, почему дерутся, в подробностях. Казалось, что в драке выяснялась какая-то справедливость, о которой знает не только учительница, но и почти все в школе. А ещё есть какая-то высшая справедливость, которую можно только почувствовать.

В драке мне больше запомнился девятиклассник. Поразило, что он один вышел против троих. При этом вёл себя так уверенно и смело, первым предпринял атаку, сразу показав, что просто так не дастся. Может быть, после окончания перемены ребята так и простояли весь урок в бездействии.

Хотя драки в школе и за её пределами случались часто, я практически в них не участвовал. Мне было физически нехорошо, когда я причинял кому-то боль со злости. Нет, я мог сильно сжать руку, стукнуть шутя в плечо или отсчитать положенное число щелбанов, выигранных в шашки. Но это всё было с какого-то негласного разрешения, в пределах игры. Драка сразу выходила за рамки закона. Пришлось бы сломать что-то в себе, чтобы начать драться не ради защиты.

Несмотря на то что в драках я практически не участвовал, однажды мне досталось. Нет, меня не особо побили, но выпало настоящее испытание страхом. Тогда мы первого сентября после летних каникул вернулись в школу. Окрепшие и подросшие, перешли в шестой класс. Переполненные впечатлениями, без устали делились ими… В какой-то момент подошёл ко мне девятиклассник из другой деревни, остававшийся к тому же за неуспеваемость пару раз на второй год. Он что-то спросил у меня. А я ответил шуткой, как часто делал в то время. И сразу же получил кулаком в лицо. Я не ожидал, что на слово моментально получу удар, и притих.

– Завтра рубель притащишь, – сказал девятиклассник тихо.

Я ничего не ответил. Он, видимо, решил, что у меня язык отнялся от страха, и был этим доволен. А я правда испугался, подобных ситуаций у меня ещё не было. Никаких денег я, понятное дело, и не думал приносить. А утром, собираясь в школу, и вовсе забыл про девятиклассника. Мне казалось, что произошла какая-то случайность и сегодня в такой солнечный тёплый день никто уже меня ни о чём не спросит. Но вымогатель нашёл меня. В этот раз с ним был ещё и приятель. Когда они подошли, то я понял, что где-то в подсознании ждал этого, но всё равно в первую секунду растерялся.

– Принёс? – спросил девятиклассник, потягиваясь.

– Нет, – ответил я тихо. У меня не хватило духу, сказать: «Не принёс и не принесу!»

Да и зачем это было делать? Накликать лишнюю беду? Хотя в книжках все честные и смелые герои говорили именно так.

Девятиклассник со своим приятелем чему-то улыбались, поглядывая на меня. Видимо, мой растерянный вид забавлял их. Девятиклассник, сцепив пальцы рук, всё потягивался, позёвывая. Он вытягивал руки то вверх, то вперёд. Потом прижал их к груди и вдруг резко ударил сразу обеими мне в лицо.

– Завтра принесёшь… – Он уже не улыбался.

С этого момента во мне поселился страх. Хотя, кажется, с чего бы? Ничего критичного не произошло. Пугал, прежде всего, этот резкий переход от улыбки и полудрёмы к хладнокровной жестокости. Но одно я знал точно: денег не принесу ни при каких обстоятельствах. Правда, и выхода из ситуации не видел. Почему-то никто из ребят не заступился за меня. Хотя многие в школе знали о моей беде. Об этом я догадался случайно. Возвращаясь домой, услышал, как крикнула кому-то одна из девчонок:

– Тебя будут бить, как Мурашева, – и тебя будем жалеть!

Я сразу вспомнил, что девчонки нашего класса в самом деле меня «жалеют», как умеют только девчонки, хотя до этого мне казалось, что я один со своей проблемой. Девчонки разговаривают как-то по-другому, вкрадчиво, уступают дорогу, а глядят особенно, сострадательно и с любовью, простой человеческой. Эта дружная поддержка придала мне сил.

Я почему-то не прятался от своего обидчика, не убегал. А обычно стоял около класса, в котором будет проходить следующий урок, на видном месте и с кем-нибудь разговаривал. Конечно, он находил меня без труда.

Как-то за меня всё-таки заступился старшеклассник из Липовки. Я стоял напротив окна, в которое светило слепящее солнце, поэтому всё время приходилось прикрывать глаза. Я стал их ещё больше щурить и прикрывать, когда заметил, что от окна ко мне приближается вымогатель. Он встал рядом и оглянулся назад. В это время, горбатясь и держа руки в карманах, подошёл девятиклассник из Липовки. Он тихо, но так, что я услышал, сказал вымогателю:

– Не трогай его, не надо.

Они ещё о чём-то говорили. Стояли напротив меня, и из-за их плеч и голов вырывались светлые лучи солнца.

В тот день мне почти не попало. А защитника я отблагодарил семечками. Он стоял рядом, всё так же держа руки в карманах и чуть вздрагивая почему-то. Потом попросил:

– Я тебе помог. Дай семечек.

Он, видимо, услышал их запах. А семечек у меня был полный брючный карман. Пахучих и ещё тёплых после жарки. Я стал щедро отсыпать ему семечки и выгреб всё. Не знаю, зачем взял тогда в школу семечки. В школе сорить нельзя, да и грызть их мне совсем не хотелось. Я помню, что в тот день после уроков объявили, что завтра на картошку. Это было моё спасение. На картофельном поле все на виду, и ко мне просто так не подойти.

На следующий день несколько ребят нашего класса, среди которых был и я, не пошли в школу, а сразу отправились на поля. Зачем, в самом деле, тащиться до школы, а потом ехать в переполненном автобусе, когда некоторые живут совсем недалеко от поля. О том, чтобы идти вместе, мы договорились ещё с вечера.

Оделись во всё рабочее, в резиновые сапоги. Взяли с собой вёдра. Хотя утром холодно, только едва не упал иней, денёк разыгрывался солнечный и тёплый. Мы оказались на месте намного раньше и стали ждать. Кто-то присел на перевёрнутые вёдра, кто-то бродил так. Сзади выкошенные сенокосы, покрытые молодой отавой. Впереди картофельное поле со срезанной ботвой и ровными аккуратными рядками-гребнями по два. Поле такое большое для нас, что, кажется, век его не выкопать. Сразу за полем, за ольшинником, выросшим вдоль по лугу, деревня. Длинный кирпичный зерноток, водонапорная башня, дома. Стёкла в окнах поблёскивают. Но оттуда, из деревни, всё никак не едет школьный пазик. Наконец, ждать надоело, и кто-то предложил:

– Пойдём до леса пока!

Опушка совсем недалеко: пожелтевшие листья берёзок, кажется, позвенивают от ветерка, как золотые монеты, небольшие осинки принарядились в красное и фиолетовое, между ними зелёные сосенки, ёлочки.

Мы составили вёдра одно на другое столбом и пошли. В лесу хорошо. По земле уж вовсю выкладывается неведомым художником ковёр из цветных листьев. Шуршащий под ногами. Опавшие листья вовсе не все одинаковые. И не только по размеру. Берёзовые: один не целый, второй с крапинками, третий с большим пятном в виде птицы, словно на свою жёлтую фотоплёнку скопировал тетерева в полёте. Осиновые и вовсе разные по цвету. Некоторые полностью прожили свой век, и теперь они одинаково фиолетовые. Другие не успели отцвести, ветер сорвал их раньше срока, и они с переливом. Ковёр сшит длинными стёжками сосновых иголок. В лесочке пахнет так, словно за брусникой пришли. Мы с отцом всегда ходили только за самой спелой ягодой. И вот вскоре пойдём. А запах – это запах иван-чая. Здесь он вытянулся вдоль по кромке поля тонкой полоской. С седыми волосами неулетевшего пуха, с пожухлыми красноватыми листьями.

Прямо у полянок мы нашли место, где весной кормились лоси. Наломано много верхушек у тоненьких осинок. Здесь лоси лакомились.

– А пойдём на озеро? – предложил кто-то.

Но тут же вспомнилось, что пришли на картошку. Поэтому одного разведчиком отправили на ближайший холм, чтоб посмотрел.

– Может, после первого урока приедут, – сказал он, уходя.

По правде говоря, часов у нас ни у кого не было, и мы не знали, сколько прошло времени. Стояли и ждали.

Наконец разведчик поднялся на холм. Он долго высматривал чего-то, словно считая тех, кто приехал. Мы стали подниматься. Вдруг он повернулся в нашу сторону и повертел отрицательно головой: «Не приехали».

– Иди сюда! Иди сюда! – закричали мы и замахали руками.

Он побежал под гору, немного неуклюже, раскачиваясь из стороны в сторону, словно под ногами у него болото. Солнце осветило его по-особенному, и показалось, что это только отражение в реке. И лёгкие волны расходятся в стороны, кривят отражение.

Довольные, что никто не приехал, мы пошли к озеру. У одного из ребят закинута морда на карасей, поэтому иногда мы даже начинали, не сговариваясь, бежать. Так нам хотелось вытянуть из воды морду с карасями. В этот момент, наверно, даже если бы мимо нас проехал к картофельному полю школьный автобус, мы бы его не заметили.

Озеро, или озерко, как называли его в деревне, было вовсе не озером, а небольшим прудом метров двадцать в диаметре. К нему вела тракторная дорога. Насыпь, перегораживающая небольшой ручеёк, кое-где обвалилась, но воду держала. Озерко находилось в лиственном лесочке. Вокруг озерка кусты, нависшие над самой водой. А в воде рогоз и ряска. Сразу за озерком небольшая полянка. На ней летом вырастают первые маслята и спеет земляника. Иногда частники ставят на полянке маленький стожок сена. Воспоминаний, связанных с озерком, куча. Однажды на открытие охоты мы с отцом наткнулись на озерке на огромную утиную стаю. Утки слетали с озера по несколько штук, и отец расстрелял весь патронташ. В другой раз в потёмках я подкрадывался к уткам сам. Прятался за стожок. А настырная сова раз за разом налетала на шорох и пыталась сесть то ли прямо на голову, то ли на ствол ружья. Эта совка каждый раз прилетала так неожиданно, что я вздрагивал от испуга.

Карасей на озерке ловил каждый из нас, поэтому подходили мы с особым чувством.

С озерка слетели две утки. Они стали подниматься почти прямо вверх через кусты. И казалось, даже застряли в ветках, на доли секунды зависнув на одном месте. Но потом всё-таки прорвались на свободу и улетели, посвистывая крыльями.

Мы не стали проверять морду сразу, а сначала обошли озерко: не ловит ли кто ещё? Но никто не ловил. Наконец за мокрый, потемневший от воды шпагат вытянули морду. Вся она в траве и тине, так что не сразу и разберёшься, где сама ловушка. Мордочка сделана из старого воздушного фильтра от трактора, а вместо рукава – воронка для сбора живицы. Внутри разбухшие куски хлеба, мёртвый жук-плавунец и четыре довольно крупных карася. Золотистые, они подпрыгивают один за другим, перевёртываются с бока на бок. Кажется, что они такие золотистые и красивые от солнца. Но нет, здесь, у озера, под кустами, темно и сыро. Мордочка побывала у каждого в руках, а потом мы закинули её обратно, замаскировали верёвку. И уже хотели идти, как на глаза попался красноголовик. Прямо у дороги. Небольшой, сантиметров семь ростом. Плотный. Ножка такая толстая, что едва не толще шляпки, которая уместилась на ножке как скорлупа от крашеного яйца, как касочка. Грибок, вылезая из земли и расправляя плечи, приподнял несколько слежавшихся, склеившихся листьев. Мы тут же бросились искать грибы, оббегали весь лесок, но так больше ничего и не нашли. Не стали срезать и красноголовик. «Маленький, удаленький, сквозь землю прошёл – красну шапочку нашёл». Да ещё и плащ из листьев на плечи накинул. Стоит красуется. Мне захотелось ещё раз посмотреть на карасей, но хозяин морды не разрешил.

Все уже поняли, что работы сегодня не будет. И меня спросили:

– Серёга, ты в школу сегодня пойдёшь?

Спросили, наверно, потому, что я никогда не пропускал уроков без уважительной причины и почти всегда был прилежным учеником.

Я подумал немного и ответил:

– Нет, не пойду.

– Давай тогда воду пить! – закричали все.

Пить хотелось давно, поэтому весело спустились к нашей Валове. Дорога разъезжена, колеи глубокие, глина выхлестнулась из них набок наплывами, затвердевшими на солнце. Некоторые совсем как камень, и на таких можно прыгать, а некоторые – рассыпаются под ногами. Через Валову мост, сам ручей спрятан в бетонную трубу. Мы спустились к нему: вода тихо журчит и переливается. Труба под текучим стеклом воды, и где мокро от брызг, вся покрыта изумрудной зеленью, и камни около трубы тоже. А дальше совсем чистая щебёнка разных цветов, завезённая при отсыпке дороги. Ниже по течению, как только заканчиваются россыпи щебёнки, видны большие вековечные камни, так покрытые зеленью, словно мхом. Некоторые обсохли, а некоторые под водой. «Мох» на них пошевеливает течением. Мы быстро напились, черпая из ручья пригоршнями. А потом долго смотрели сквозь воду с пузырьками на позеленелую трубу, на камни, на праздничную щебёнку. Здесь, у ручья, свежо, спокойно и умиротворённо от журчания. Вода подействовала на нас чудесно. Как будто перестало уже хотеться не только пить, но и есть, а сил заметно прибавилось. И сразу вспомнилось, что недалеко от дороги, по которой мы спустились к ручью, большая куча свезённых вместе рулонов сена. Захотелось там поиграть. В гору, наверное, мы шли ходчее, чем до этого спускались, а когда стало положе, и вовсе побежали. Рулоны лежали неплотно, как попало. И в одном месте образовалась пещера. Мы долго лежали в ней и болтали обо всём, что придёт в голову. Потом играли в ляп, в войнушку, боролись. И только когда солнце повернуло на закат, вдруг опомнились. А как только опомнились, сразу захотелось есть. Это произошло моментально, словно по команде, словно кто тумблер какой повернул. Вот только что играли, а тут остановились – и вернулись из нашего беззаботного мира в обычный. От столба из ведёр уже тянулась довольно длинная, чуть кривая тень. Она чем-то походила на указательный согнутый палец, когда кого-нибудь строжат: «Ух вы!»

Мы разобрали вёдра, но в деревню возвращались не по дороге. Каждый пошёл напрямик к своему дому через кусты и коровье пастбище.

На другой день меня вызвали к директору на первом же уроке. Для меня это было ужасно: за всё время учёбы меня не вызывали к директору даже на перемене, а тут во время урока. Видимо, за вчерашний прогул. К кабинету директора я подошёл, едва чувствуя себя. Внутри, в кабинете, тоже ничего не понимал. Мне казалось, что я маленький-маленький, а директор Тамара Ивановна просто огромная. Я долго не понимал, чего от меня хотят. Наконец понял, что меня вовсе не ругают, а что-то вкрадчиво спрашивают. Тяжёлый груз того, что я не пришёл в школу, свалился с моих плеч, я заулыбался. По вопросам Тамары Ивановны я понял, что она от кого-то знает про мою беду, про то, что у меня вымогают деньги. И знает чуть ли не лучше меня. Не помню, отвечал я что-то или не отвечал. Наверно, молчал как партизан и старался не выдать своих проблем. Но со следующего дня меня больше никто не трогал. Надо отдать должное Тамаре Ивановне, она всё уладила как-то тихо и мирно. Тогда я удивился, какой же у нас дружный класс. Девчонки посочувствовали мне, поддержали. А ребята?.. Может быть, я неспроста не пошёл в школу и остался на поле? Неосознанно я старался избегать встреч со своим вымогателем любыми способами. А ребята, почувствовав это, остались со мной в тот день.

Позже, на протяжении жизни, меня несколько раз терроризировали похожим образом. И каждый раз терроризировал самый отпетый хулиган. И каждый раз ему что-то не нравилось в моём поведении и в моей внешности. Но память о первом случае мне всегда помогала.

Что такое школьный выпускной вечер, я узнал за несколько лет до окончания Липовской девятилетки. Как-то наша учительница сказала, что надо выступить перед девятиклассниками и их родителями на выпускном вечере. Она отобрала трёх девчонок и трёх ребят, среди которых оказался и я. Мы стали репетировать танец. Почему-то негритянский. Я не помню, что и как мы делали, помню только, что в день выступления голые руки до локтя выкрасили чёрной гуашью. Лица, по-моему, не красили. Всё выступление продолжалось минуты две, не больше, но негритянские руки нас ухватили и задержали. В лабораторной кабинета физики, где имелась своя раковина, мы по очереди и вместе не меньше часа отдраивали краску. Девчонки справились быстрее. То ли намазали меньше, то ли сказалось женское умение. Девчонкам дали по подарку, и они ушли. А мы ещё с полчаса стирали чужую кожу. Иной раз мне даже казалось, что гуашь, превратившаяся в грязь, уже никогда не смоется.

В отличие от девчонок, нас пригласили к столу. Дело в том, что у одного из «негритят» выпускался старший брат, здесь же были и его родители. Нас усадили в центр стола, как дорогих гостей и важных людей. Но что же это был за стол! Он весь был заставлен угощеньями. Никогда я до этого и после этого не видел такого изобилия. Глаза разбегались. Бутылки лимонада разных сортов стояли одна к другой. Без долгих уговоров мы принялись за еду. Особенно приналегли на сладкое и лимонад. Конфеты разных видов, безе, зефир, вафли с начинкой, вафли без начинки, печёные орешки со сгущёнкой… Мы закидывали в себя всё без разбора, словно соревнуясь в том, кто больше съест. Со стороны, наверно, казалось, что мы на самом деле негритянские дети с необитаемого острова, которые ничего подобного не видели. Мы вышли из-за стола, когда уже потемнело, насколько может потемнеть в белую светлую ночь. Я так набил желудок, что казалось – еда стоит даже в горле. Нам дали каждому по бутылке лимонада. Мы поднялись от школы до клуба, спрятали лимонад и вернулись обратно. Нет, есть мы уже не могли. Мы долго стояли и смотрели на горящие окна второго этажа школы. Нам, видимо, хотелось запомнить этот пир и это изобилие. Домой я шёл еле-еле, переваливаясь с ноги на ногу. Можно было подумать, что и в руки, и в ноги, и даже в голову напихано сладостей. В руках бутылка лимонада. Побулькивает слегка. И вот кажется, что так же у меня в горле, как в горлышке бутылки, побулькивает лимонад. Мне уже верилось, что от этого лимонада я опьянел, – ныл затылок и чуть покачивало.

А на другой день меня начало рвать. Видно, объелся, и желудок решил выплюнуть все излишества. На бутылку лимонада смотреть не мог, и она досталась моему брату. С неделю я мучился, почти две недели ничего не ел и не пил, кроме крепкого чая с сухариками из чёрного хлеба. И потом долго ещё питался умеренно. Как-то, уже после болезни, меня встретила мама моего одноклассника:

– Серёжа, как ты за этот месяц вытянулся и повзрослел!

Я стал рассказывать, что испортил желудок, что долго мучился. Но она не слушала меня:

– Нет, ты очень вытянулся и повзрослел.

И тогда я взглянул на ситуацию по-другому: получил хороший жизненный урок, да ещё и скинул лишние килограммы.

В отличие от этого первого моего выпускного вечера, наш вечер не был таким шикарным. Прошло-то всего каких-то три-четыре года, но уже вовсю дышало перестроечное время. Родители с большим трудом справили мне новые ботинки, рубаху и тонкие светлые штаны. Ботинки были какие-то странные: непрактичные, тёмно-золотистые и без шнурков, да ещё на размер больше. Но зато совершенно новые. Позже, через шесть лет, когда умер отец, ботинки эти надели ему в последний путь. Так как не было у папы ботинок. А те, что он надевал редко-редко на выход, мы с братом давно уже износили.

…А в наш выпускной вечер застолья как такового не устраивали. Нет, может, родители сидели отдельно – а мы классом уехали в соседнее село Георгиевское на берег озера. Но больше всего мне запомнились последняя наша линейка и последний звонок. Мне всё чудилось, что на первом звонке, ещё первоклашкой, с колокольчиком ходил я и кто-то водил меня за руку. А колокольчик большой, тяжёлый. Медный, а может, под медь. Когда в школе отрубали свет (что случалось довольно часто), колокольчиком этим по старинке сзывали на урок или отпускали на перемену. И кажется, мы переносились в другой мир. Удивительно было слышать мелодичные вкрадчивые звуки колокольчика после наполняющего всё вокруг механического трезвона электрозвонка. Но ещё больше колокольчик мне запомнился как болеуспокаивающее. Как-то мой одноклассник Саня на ходу врезался в приоткрытую дверь учительской. Шишка на его лбу вскочила просто неимоверная. Даже кожа полопалась. Может, конечно, она просто рассеклась от удара. Казалось, что шишка только чуть поменьше школьного колокольчика, который Саня прикладывал ко лбу. И так, сначала в директорской, потом в перемену на подоконнике, пол-урока в классе, просидел Саня, прижимая ко лбу чудо-средство. К ушибу, конечно, надо прикладывать холодное. Сначала колокольчик был холодный, но потом-то он нагрелся. И зачем Саня держал его столько времени? А хорошо было бы – вспомнишь школу, и отступили тревоги и боли. А ведь школа – это детство.

…На последней школьной линейке мы, ребята девятого класса, должны были выступить – прочитать стихи от имени разных богов. Видимо, люди, окончившие девятый класс, уже недосягаемы для остальных школьников. Дали и мне стихотворение. И не кого-нибудь, а Зевса. Учительница очень переживала, хотела передать мои слова кому-нибудь другому: казалось ей, что голос мой недостаточно грозный и больше подходит для другого бога. Но всё-таки я остался Зевсом. Несмотря на маячащие в ближайшие дни экзамены, стихотворение выучил хорошо. Мы отрепетировали несколько раз в классе. Сейчас я не помню ни своих слов, ни тех слов, что читали одноклассники, да и тогда совсем не вдавался в их смысл. Как-то далеки они были от меня, и я не понимал, зачем это нужно.

И вот само выступление. Линейка проходила на нижнем этаже школы в широком холле. Ребята выстроились в ряды. Сначала первый класс, потом второй, третий и так далее. Сзади всех, сразу за восьмиклассниками, учителя. Все в нарядной одежде, одна из учительниц кутается в новый пуховый платок. Линейка выстроилась не только по классам, но и по росту: первый ряд самый низкий, потом повыше. И это очень похоже на ряды кресел в театре или цирке. Сначала шло всё как по маслу. Одноклассники мои прочитали то, что от них требовалось. Дошла очередь до меня. Я читал степенно, с расстановкой, наверно, как положено Зевсу. Об этой степенности и основательности просила меня учительница. И вот так же степенно и основательно я осёкся. Строчка вылетела из моей головы, и я замер с приоткрытым ртом, готовым уже произнести важные слова, и приподнятой для убедительности рукой. Зрители восприняли это с пониманием: со всеми бывает. И только одна первоклассница, стоявшая прямо напротив меня, прыснула, но тут же замерла. Видимо, она была из тех, что если палец покажешь – засмеются.

Я начал читать снова. Теперь, исправляя ошибку, делал это ещё артистичнее, ещё чётче выговаривая слова. На четвёртой строчке снова осёкся. Что-то сбилось у девятиклассника-Зевса, учащегося на четыре и пять. Первоклассница напротив меня в этот раз не удержалась и залилась колокольчиком. Её смехом заразился первый класс, а затем и линейка. Кто-то зашикал, зашептал, и волнение улеглось. Стало невероятно тихо. Я стал читать в третий раз. Перед забытыми словами (а в этот раз я их помнил) я сделал небольшую паузу, чтобы выговорить чётче и без ошибок. Этой паузы не выдержала первоклашка напротив меня. Заливаясь колокольчиком, она схватилась за живот и согнулась от разрывающего её смеха. Словно по команде почти половина первого класса тоже схватилась за животы. Линейка ходила волнами, смеялись даже учителя. Но моему упрямству не было предела. Я начинал читать ещё три раза. Теперь уже без всякой паузы, услышав роковые слова, первоклассница схватывалась за живот и заливалась колокольчиком. А вслед за ней взрывалась от смеха вся школа. Ребята уже ничего не могли с собой поделать и, кажется, смеялись не надо мной, а над первоклашкой и просто оттого, что хорошо и радостно. Наконец и я засмеялся, понял, что прочитать не получится. Рубанул рукой и вдруг, сам не ожидая этого, сказал:

– Короче говоря! Поздравляю всех наших учителей с этим днём! Ведь они учили нас всё это время, помогали нам. Спасибо!

Линейка взорвалась аплодисментами. А одна из учительниц даже подошла ко мне и поцеловала. Это был мой самый большой успех при чтении со сцены.

В шестом классе по какой-то программе в осенние каникулы я ездил от школы под Тулу. Отправляли в поездку от каждого класса по три самых лучших ученика. Хотя четверть ещё не закончилась, и неизвестно было, какие выйдут оценки, но на классном собрании ребята проголосовали за меня. Помню, что потом в дневнике оказалось две тройки: по русскому и рисованию. И мне было стыдно ехать с такими оценками. Зато в следующей четверти я постарался и исправил тройки.

Это была моя первая поездка без родителей и, конечно, сильно врезалась мне в память. Но, чтоб рассказать о ней, стоит описать только несколько случаев.

В поезде, который, по словам старшеклассников, останавливался у каждого столба, мы с Мишкой, моим одноклассником, ехали на боковых полках: я на верхней, он на нижней – один над другим. Перевозбуждённые, долго не спали. Ночью переезжали широкую реку по мосту. Ещё не замёрзшую. Как узнал я позже – это была Волга. И вот вдруг вижу сквозь пролёты моста, что по этой тёмной реке плывёт катерок с красным фонарём на носу. Таких мы нигде не видали, и я закричал Мишке:

– Катер! Катер! Мишка, смотри!

– Где?! – ответил он живо.

– Да вон-вон! Внизу!

– Аха, вижу!

Это последнее, что мы видели. После чего меня свалил сон. И, наверно, во сне мне ещё долго чудились проскакивающие мимо пролёты моста, широкая тёмная река, фонари по обоим берегам её, отсветы городских огней на чёрной водной глади и маленький катерок, тускло освещённый красным фонарём. Утром, просыпаясь, я услышал разговор наших соседей в купе напротив:

– Спят. Полночи болтали. Уже вроде задремали. Потом этот, верхний, как закричит: «Таракан! Таракан!» А второй: «Где?! Где?!»

Мне стало стыдно, что мы мешали, но одновременно и весело, что нас услышали совсем не так: «Таракан! Таракан!» – «Где? Где?»

Неужто мы тараканов не видели. Позже оказалось, что соседи вовсе не обижаются. Они разговорились с нами и расспросили, куда едем.

В Москве, прямо около перрона Ярославского вокзала, первым делом закупились мороженым. Каждый брал по два. Мороженое в то время в деревне не продавалось. Сначала его и вовсе можно было попробовать только в Архангельске. В основном в детских кафе, но иногда и на улице в бумажных стаканчиках. Потом мороженое появилось в районном городе Вельске. И то только в аэропорту и в одном единственном кафе. Чтобы порадовать кого-нибудь, мороженое укладывали в стеклянную банку, укутывали тёплыми платками и поскорее везли домой. Хотя как-то случился и в Липовке праздник. Однажды летом ни с того ни с сего во все магазины нашего сельпо завезли самое настоящее мороженое. На палочке. Два вида: одно обычное, а другое шоколадное. Ходили слухи, что привезли целую огромную машину и с трудом распихали её по холодильникам. Иногда я вспоминал, что видел какую-то большую машину и думал: «Наверно, это была она». После чего я представлял, сколько же в такой фургон может влезть.

Все деревенские с ходу набили морозилки своих холодильников мороженым. Но вот удивительное дело, в магазине мороженое не кончилось. Оно не кончалось долго: недели две или три. И можно было прийти и свободно купить. Помню, возвращаемся после купания, а в кармане тридцать семь копеек (по-моему, тридцать семь). Мама дала. В магазин входишь и думаешь: «А вдруг уже нету? Вдруг кончилось?» Но вот продавщица тётя Лида выносит холодное, чуть влажное лакомство. На деревянной палочке, а само обёрнуто бумагой с названием и ценой. Уже помятое, чуть потерявшее товарный вид. Но это мороженое. Не помню только, когда привозили его в Липовку: до нашей поездки в Тулу или после. Наверно, после. А тогда на Ярославском вокзале кто-то из ребят сказал, что мороженое обёрнуто в туалетную бумагу, только-только появившуюся в Липовке. Почему-то все сразу поверили. Время уже начиналось и чувствовалось такое – что всё возможно. И вот деревенская гордость и одновременно деревенская брезгливость к ненастоящему – один за другим все выкинули своё мороженое. Когда я бросал своё, то урна уже больше чем на треть была заполнена целыми и открытыми батончиками, длинными, похожими на сардельку, в самом деле обёрнутую туалетной бумагой. Мне больше запомнилось другое мороженое. Огромный, наверно в полкило, а то и больше, пломбир. Его продавали в Московском зоопарке. Редко кто брал целиком, поэтому буханочку из мороженого резали ножом и продавали половинками и даже четвертинками. Такую четвертинку я с трудом осилил.

В Тульской области нас поселили на турбазе. Днём мы ездили на экскурсии, а вечерами – гуляли. Часто играли в разные догонялки. Как-то меня должны были поймать два парня старше меня. Я удрал от них на задний двор турбазы. Там стояли экскурсионные автобусы, а около небольшого здания высилась гора деревянных ящиков. Я крутанул вокруг этой горы и понёсся куда-то в самую осеннюю темноту. Но тут же остановился, потому что из темноты появился высокий мужик. Он внимательно посмотрел на меня, а потом, качнувшись вперёд, побежал в мою сторону. Он бежал, широко расставляя ноги, пошатываясь и словно в замедленной съёмке, но шаги делал просто огромные, поэтому приближался быстро. Я понёсся во всю прыть к ребятам. А они уже выскочили из-за угла здания за кучей и поймали меня:

– Аа! Попался!

Но я скороговоркой, отпыхиваясь, прошептал:

– За мной пьяный мужик гонится… – и обернулся назад.

Мужик как раз повернул в нашу сторону. Он сильно размахивал руками и в свете уличного фонаря казался особенно страшным. Мы, не сговариваясь, понеслись от него втроём, на пересечении тропинок разбежались в разные стороны. Но было слышно, что ботинки мужика повернули за мной. Видимо, он нацелился на того, кого увидел первым.

– Держи! Держи его! – закричал мужик.

И неожиданно меня перехватил один из наших старшеклассников, гулявших с учительницей. Я был ни жив ни мёртв.

– Что вам надо? – спросила учительница у запыхавшегося мужика.

Ему не хватало воздуха, и он долго не мог ответить, показывая рукой то на меня, то на себя.

– Он в автобусах шурует, вымпела ворует, – выговорил наконец.

– Не может быть.

– Может, может.

В этот раз я ничего не мог ответить от страха, прятался за учительницу.

Мужчина расспросил, в каких комнатах мы живём. Когда он ушёл, старшеклассник, который меня перехватил, сказал:

– Зря я его поймал.

Но инцидент на этом не закончился. Мужчина привёл к нам милиционера. Меня вместе с учительницей вызвали в какую-то комнату. Всё это произошло очень быстро: видимо, милиционер работал при турбазе, а, может, был уже на месте как раз по краже вымпелов.

Тёмно-синяя строгая форма милиционера наводила на меня страх. За окном осенняя чернота, а в комнате полумрак. Почему-то горят только две лампы у двери.

– Вот он ворует вымпела, – выпалил мужчина и показал на меня рукой. Он уже привёл себя в порядок.

– Ну, что скажешь? – спросил милиционер и чуть-чуть наклонился ко мне.

Он, наверно, был ещё совсем молодым, но я не мог поднять вверх голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Мне казалось, что он высокий-высокий и теряется где-то в полумраке около потолка.

– Что скажешь? – повторил милиционер.

– Я ничего не брал. Мы просто там играли.

– А чего ты тогда от меня убегал? – сразу же включился в разговор мужчина.

– Мне показалось, что за мной побежал пьяный мужик.

Мужчина тут же сконфузился:

– Я в самом деле немного выпивший. Но…

В этот момент вышла вперёд учительница. Она заслонила меня собой и сказала тихо:

– Этот мальчик всегда говорит правду и никогда ничего не брал чужого. Я за него ручаюсь.

Вот так бы честно прожить всю жизнь. И чтоб люди не задумываясь хотели поручиться. Не всегда, не всегда получается. Но стоит стараться.

Помнится, из детского садика я как-то унёс маленький деревянный конус красного цвета. Он помещался на моей ладони и походил на бакен, обозначающий на судоходной реке мелкие и опасные места. Я унёс его не случайно. Чем-то он мне очень понравился, и вот взял с собой. Мама, увидев игрушку, расспросила, откуда она у меня. А потом объяснила, что брать чужое нельзя, потому что это плохо. Я почему-то очень проникся её словами и на всю жизнь запомнил. Мама велела мне на другой день отнести конус в садик, отдать воспитателям и извиниться. Я помню, мне было очень сложно это. Но когда я подошёл к воспитательнице и выпустил маленький красный конус из своей ладошки в ладонь воспитательницы, стало легче и проще.

А тогда под Тулой, когда учительница вышла вперёд защитить меня, мужчина спасовал, не знал, что ответить. Участковый наклонился к его уху и что-то шепнул. А нам сказал:

– Извините. Можете идти, – и открыл дверь.

За время нашей осенней поездки мы побывали в Ясной Поляне, в Мелихово, на большом фамильном кладбище Толстых и, конечно, в тульских музеях оружия и самоваров. А последний день провели в Москве, где я потерялся. Потерялся в «Детском мире».

Когда я уезжал из Липовки, то спросил у младшей сестры Оли, что ей привезти в подарок. Она неожиданно попросила машинку, заводную.

Сам я в машинки практически никогда не играл и не находил в этом удовольствия. Один раз, правда, мы строили дороги, гаражи, и стало интересно. Мне выдали трактор. Я слишком увлёкся и построил очень глубокий гараж. Выкопал его в земле. Перекрыл доской, сверху залил глиной, а потом засыпал песком. Трактор, хотя и по наклонной дороге, приходилось спускать в темноту гаража на верёвочке. И так же доставать. Вскоре про игру эту забыли, дороги и строения размыло дождём. Но, как оказалось, гараж мой стоял довольно долго. Уже поздно осенью, сбив набок доску, в него провалилась ногой корова.

И вот: в машинках я ничего не понимал, но подарок для сестры решил купить. И обязательно в центральном игрушечном магазине Москвы, а может быть, и всей страны.

«Детский мир» показался мне просто огромным магазином. Тогда я таких не только не видел, но и не мог представить. Всюду ходят люди в разные стороны. Стоит гул от голосов и шарканья ног.

Старшие ребята пошли побродить сами. А наш класс разобрали учителя.

– Если что, встречаемся около входа, – предупредили.

Я сказал учительнице, что мне нужна заводная машинка. Для сестры. Она улыбнулась, и мы пошли. Прилавков много, касс тоже много. Мы ходили от витрины к витрине, выбирая. И наконец нашли, когда мне уже стало всё равно. Просто в магазине было душно, а я не привык ходить в помещении в куртке. Встали в очередь. На подходе к кассе учительница вдруг дёрнула меня за рукав, чтоб я очнулся:

– Смотри, какая машина! Может, эту лучше?

Она показала на небольшой чёрный грузовичок за стеклянной витриной.

– Может быть, и лучше. – Я старался вспомнить вид первой присмотренной машинки, чтобы сравнить, но у меня не получалось.

– А ты подумай, подумай.

И мы вместе думали, а учительница объясняла преимущества.

Но пока мы рассматривали новый грузовичок, очередь наша ушла. Возможно, просто ушёл человек, за которым мы стояли. И неизвестно, куда вклиниваться, поэтому мы снова встали в конец очереди. Мне уже казалось, что гул от шарканья ног и от множества голосов – только у меня в голове. Минут через двадцать мы снова добрались до чёрного грузовичка за витриной. И уж не стали думать. А минуты через три оказались на кассе. Но там не захотели продавать нам чёрный грузовичок. Я сначала не мог понять, в чём дело, но потом догадался: та витрина, в которой наш грузовичок, относится к другой кассе, к той, которая позади нас.

Учительница спросила что-то ещё у кассирши, схватила меня за руку, и мы пошли занимать очередь к другой кассе. И вот наконец грузовичок у меня в руках.

Учительница быстро пошла куда-то, а я за ней – видимо, истекало наше время, выделенное на магазин. Мне казалось, учительница, смотря куда-то вперёд, идёт всё быстрее и быстрее. Вдруг мне преградил дорогу один человек, второй, и людские волны сомкнулись передо мной. Я быстро преодолел их, прошёл немного вперёд, сунулся в одну сторону, в другую – учительницы нигде не было.

Я несколько минут стоял посерёдке «Детского мира», а вокруг меня проходили в разные стороны люди. Наконец я решил искать своих. Несколько раз добирался до выхода, потом снова возвращался к кассам, около которых мы ходили. И даже видел мой чёрный грузовичок в витрине, вернее, точно такой же.

Наконец кто-то схватил меня за руку и потащил куда-то сквозь морское море. Молча. Словно это в самом деле было море и он боялся захлебнуться.

Почти все стояли около выхода. Старшие ребята спрашивали, почему я не приходил сюда. А я отвечал, что приходил. Но потом подумал, что выход из «Детского мира» не один, и замолчал. А учительница, с которой мы покупали грузовичок, смотрела на меня радостно и улыбалась.

Самое интересное, что никто не верил, что я купил машинку для младшей сестры. Все думали, что выбирал её для себя, поэтому так долго. Машинка ездила с механическим жужжанием, если её предварительно откатить назад. Не знаю, сколько уж поиграла с ней сестра, но главное, что я привёз ей то, что она просила.

Последнее воспоминание, связанное с Москвой, – это покупка в небольшом магазинчике гостинцев. Почти все запасались лимонадом. Из нашей группы выстроилась длинная очередь, загнувшаяся к двери. В конец её шёпотом передавали: «Саяны», «Саяны есть», «Саяны».

И каждый, кто покупал, говорил:

– Мне две бутылки лимонада и одну «Саяны»!

Я тоже хотел купить «Саяны», но боялся брать много: вдруг он дорогой или невкусный?

Когда подошла моя очередь, я сказал громко:

– Мне три бутылки лимонада и одну «Саяны»!

Продавец, молодой ещё мужчина, ответил устало, ставя на прилавок бутылки:

– «Саяны» – это и есть лимонад.

Тогда я его не понял, и только когда добрался до поезда, то рассмотрел, что все бутылки совершенно одинаковые и все они «Саяны».

Деревня моя летняя жаркая. Почему-то в детстве почти каждое лето стояла жара. И даже отпускники говорили:

– Зачем нам ехать на юга, если здесь такое пекло? Учкудук – три колодца.

Всё в деревне освещено солнцем, кажется, даже теней нет. Кажется, светится серый, чуть золотистый песок грунтовки. Песок мелкий, рассыпчатый. На велике ехать тяжело, а иногда и заносит. На дороге везде следы: от шин колёс, человеческие. Но больше всего коровьих. Может быть, потому что копыта глубже врезаются в землю? Кое-где коровьи лепёшки. На солнце они пекутся, как на сковородке. Слышится кисловатый запах свежего навоза. Кое-где валяются вчерашние, уже «готовые блины», иногда прокалённые до сухаря. Проедет по дороге машина, поднимется пыль. Но вот осядет, и снова видать как прежде.

Свои ребячьи игры вне школы начинали ранней весной, как только сойдёт снег.

На улице тепло, даже жарко от солнца. Хотя из тенистых углов холодит. И от снега, спрятавшегося в малиннике, холодит. Кажется, даже от того снега, что лежит в лесу, за ручьём, – холодит. Земля в огороде[68] мокрая, раскисшая, чавкает под ногами. Там, где нет мостков, на тропинки кинуты старые доски. Когда бежишь по ним, с краёв и в дырочки от гвоздей выдавливает влагу и грязную жижу. Пахнет этой оттаявшей, намокревшей землёй. Но в некоторых местах она вполне просохла, и на таких местах можно играть в ножички.

Мы играем за баней. Несколько ребят разного роста, лопоухих, только-только коротко стриженных ради весны. Уже в пиджаках, а не в куртках, в кепках и бейсболках. Где-то около магазина в несколько детских голосов кричат и смеются. Там по просохшему асфальту гоняют на велосипедах те счастливчики, у кого они есть и уже на ходу. Но и нам не менее радостно – первый раз в этом году играем. Это вовсе не игра «В землю», когда рисуют круг, а потом постепенно «делят» его, воткнув ножик в кусок соседа. Это «Ножички» – настоящая ребячья игра.

– Да вон, два пальца есть.

– Какие два пальца?

– Да вон.

– У тебя пальцы как соломины, конечно, просунешь. Вон пусть другой кто-нибудь.

У Димки пальцы на самом деле тоненькие: два – почти как мой один. Я стою, прижавшись спиной к бревенчатой бане, чувствую её шершавое тепло. Почему шершавое? Весной в эту пору забор, стены бани, стены дома становятся едва заметно колючими, вернее, шершавыми. Весной дерево набирает в себя воду, а потом отдаёт солнцу. При этом открываются какие-то потаённые поры, ершатся, приглаженные до этого, занозки и ворсинки, словно это мелкие волосы. И кажется, что всё, что сделано из дерева, до сих пор живое.

– Да мои пальцы влезают, – спорит Димка.

– А мои нет.

Наконец я решаюсь вступить в спор. Отстраняюсь от стены, но как только делаю первый шаг к воткнутому в земле ножу, он падает.

– Ну вот, – расстраивается Димка.

Даже не знаю, как так получилось. Неужто я землю сотряс? А может, ветер дунул или яркий луч солнца ударил по блестящей рукоятке из нержавейки? А может, на неё сел никем не замеченный комар?

– Ну вот, – повторяет Димка, но не спорит.

Теперь спорить нет смысла, просто выгонят из игры, и всё. Дело в том, что воткнувшийся под острым углом нож можно засчитать или нет. Если между землёй и рукояткой пролезают два пальца, не задевая при этом ножа, то бросок засчитан, а если нет – то извините. Теперь Димке спорить уже нет смысла, и кидает следующий. Сначала десять самых обычных бросков за рукоятку – и в землю. Потом с каждого пальца левой руки поочерёдно, ставя остриё на подушечки, а правой ловко толкая нож. Потом с кулачка, с локотка, с плеча, с головки, с руки перекидом[69], с коленки, ножки. Напоследок самое сложное: пять бросков с разворотом ножа в воздухе, когда держишь его за лезвие. И летает, летает ножик, втыкается в землю, а иногда шлёпается плашмя. Маленький дешёвый складничок из нержавейки. С выдавленным на ручке рисунком, по-моему, солнышка с лучиками. Такие ножички завезли в сельпо. И все ребята купили их себе. Сколько раз мы с братом теряли свои. И каждый раз отец каким-то чудом находил их. Только и скажешь: там-то и там-то на пастбище или в лесочке. Он с работы, с охоты пойдёт, заглянет в это место и обязательно найдёт. А иногда мы ещё ничего не сказали, а он с работы идёт и уже несёт: «По следам видел, что вы ходили».

В первые дни игры в «Ножички» складничок шлёпался абы как – практики после зимы ещё нету. Зато потом мы так навостримся, что можем пройти с первого раза весь круг, а то и два, если надо. В этих случаях уже ошибаемся из-за самоуверенности и излишней лихости.

Сначала играли просто так, а уж потом на зубодёр.

Проигравший стоит чуть в сторонке. Ему сейчас отдуваться. Все остальные собрались в кружок.

– Какую? – спрашивает тот, у которого нож.

– Режь короткую, длинную не забьём.

– Заостри хорошенько.

Тем же складничком, которым играли, вырезается палочка сантиметров семь в длину, с одной стороны заостряется как карандаш.

– Кто первый? – спрашивают ребята.

– Кто первый вышел, тот и бьёт.

– А может, лучше Лёха…

– Кто вышел первый – тот и бьёт.

Палочку слегка (чтоб стояла) втыкают в землю под прямым углом. Теперь её надо заколотить ножом. Зажимаешь лезвие между двух согнутых пальцев и ручкой колотишь. Каждый из ребят ударяет столько раз, сколько бросков в игре не успел сделать проигравший. Но первому бить всегда сложнее: чуть дёрнется рука или ручка ножика не так повернётся – и палочка упала набок. Теперь её никак не забить. Поднимать нельзя. Конечно, в некоторых случаях можно как-нибудь с боку ударить, но если палочка просто лежит на земле и даже острый кончик показала – то какой смысл?

Зато если первые двое не сплоховали, то остальные ребята, уже не боясь ударить посильней, заколотят палочку так, что не видно. А если остались лишние удары, то и зёмлю вокруг утрамбуют.

Проигравший встаёт на корточки. Долго готовится, присматривается, словно надеется, что палочка сама назад вылезет. Наконец поворачивает лицо к нагнувшимся над ним ребятам:

– А можно, я руками траву старую уберу и немного землю?

– Давай!

– Валяй!

Он вырывает с корнем всю прошлогоднюю траву. Осторожно пальцами отгребает земельку, но так, чтоб не подумали, что жульничает. И у самой палочки вовсе не трогает. Наконец решается и прижимает лицо вплотную к земле, словно с ней целуется. Ребята кричат:

– Давай! Давай!

А он отплёвывается. Наверно, пришлось земельки поесть. Наконец вытягивает зубами светленькую, из свежей ветки, палочку. Но не выплёвывает её сразу, а осторожно берёт в руки как драгоценность. Улыбается. Лицо всё чумазое, но доволен – не сплоховал. Ребята все смеются. И, наверно, те, что около магазина, слезли с великов и слушают: что это там такое интересное?

А ведь тот же парень лет через десять станет заправским механизатором. Весь в засаленной, пропитанной маслом робе. Лицо такое же, как сейчас, чумазое, руки в мазуте. И вот так же он возьмёт губами прикуренную кем-нибудь сигарету. А потом будет держать её во рту, как только что держал палочку.

Когда с грунтовки сойдёт снег, то по ней бегут два ручейка. По двум едва заметным неглубоким колеям. И мокрая грунтовка между лежащих по обочинам сугробов снега сама словно течёт, как река. Ручейки питаются как раз из сугробов по обочинам. А мы ещё малышами бродим по дороге и перегораживаем ручейки. Строим запруды из песка и того же снега с обочины. Очень интересно смотреть, как в запруду набирается вода. Вот уже образовалась большая вытянутая лужа, и приходится усиливать и увеличивать дамбу из снега. Проходящие мимо старушки ругаются:

– Надо, наоборот, воду отводить, чтоб сухо стало, а они что делают!

Мы не понимаем их. Мы просто не можем их понять. Ведь так интересно играть! Да и запруда наша не долговечная – всё равно прорвёт. Поэтому мы сами спускаем её заранее. А кто-нибудь стоит на пути ручья, когда вода накатывает, ударяет в сапоги. Иногда по запруде машина проедет. Машины ездят редко: обычно грузовые или хлебовозка. Но только увидишь, что едет, кричишь, руками машешь, чтоб объехала. А она, как специально, прямо по запруде. Может, водитель тоже против луж, а может, он нас и не заметил, малышей. Больно понятно, отчего эти мухи прыгают и руками машут! Иной раз машина всё-таки отвернёт в сторону. Наверно, водитель попросту побоялся, что мы под колёса попадём, и на всякий случай отвернул на другую сторону дороги, детей объехал, а заодно и запруду. А мы-то думаем: пожалел нашу великую стройку, понимает, как это интересно. И ещё больше, чем до этого, вслед машине кричим, руками машем, кто-то даже спасибо успевает ввернуть.

Ещё одно интересное дело во время весенних ручейков – это собирание камней. Наверно, камни собирал каждый, у каждого такой период бывает. А камешки до чего красивые! Их оголяют те самые ручейки, на которых мы запруды делаем. До этого камешков вроде и не было, а вот пришла весна, засияло солнце, и ручейки талой воды открыли такое богатство. Ходишь по ручьям, бродишь, высматриваешь. Тут тебе и синенькие, и зелёные, и голубые, белые, в крапинку и в полоску. И все они чистенькие, красивые, вешней водой омытые. Уже полные карманы у тебя, оттягивают куртку, ноги замёрзли, носом шмыгаешь – а всё ищешь, ищешь заветный камешек. Особенно почему-то ценились зажигательные камни. Белые слюдяные, по цвету как матовое стекло. Ударишь один такой камешек о другой ширкачом, и искорки проскочат. Запахнет особым дымком, не спичкой, не костром, а каким-то неизвестным порохом. Поднесёшь камешки к лицу, понюхаешь – и снова щёлкать один о другой. Как-то в дальнем конце деревни, в котором по малолетству мы долго не бывали, нашёлся огромный зажигательный камень с коровью голову. Его, видимо, вывернул равнявший дорогу трактор. То-то у нас было удивления! А сколько мы пощёлкали своими маленькими зажигательными камешками по этой коровьей голове!

Искали обычно камушки по ручейкам, поднимаясь вверх по течению. Если пойдёшь вниз – то муть впереди тебя побежит. Можно, конечно, идти рядом с ручейком, но почему-то всегда все бродили, шлёпая по воде. Ещё лучше искать, когда ручеёк запрудой перегорожен. Бывает, только наладишь более-менее снежную запруду, смотришь – уже все строители бродят и камушки ищут. Обратно звать их бесполезно, поэтому и сам тоже идёшь искать. Но вот прорвало плотину, воду понесло. Полундра! Аврал! Свистать всех наверх! И ребята в самом деле бегом несутся латать плотину, будто настоящее стихийное бедствие произошло.

Однажды на дорожке, бегущей под крутую горку, от двухэтажек к остановке, мне попался совершенно круглый камень, по размеру раза в два больше грецкого ореха. Мало того, на камне со всех сторон на одинаковом расстоянии друг от друга имелись аккуратные не очень глубокие отверстия. И так всё чётко, хорошо выточено и прокручено, словно на сверхточном станке. Для чего мог понадобиться такой камень и кем сделан, было непонятно. А в то, что он от природы такой – никак не верилось. Подивившись камню, мы стали с ним играть – запускать всё с той же горы как мячик. Гора крутая, по высохшему уже руслу весеннего ручейка камень катился шибко, кое-где даже чуть подскакивал. Запускали по очереди, а внизу кто-нибудь ловил. Но потом камень среди горы вдруг пропал, не покатился дальше. Все видели, что он катился, а потом пропал. С шумом, с криками мы стали искать его. Искали долго, минут пятнадцать, даже облазали всё вокруг – те места, в которые камень никак не мог закатиться. Но его нигде не было. По-моему, даже на следующий день, когда мы с мамой пошли в магазин, я ещё раз пытался искать, но без толку.

Как же после расстраивался я и жалел, что стал играть таким ценным камнем. Не показал взрослым, а потом и вовсе потерял.

Ещё одна весенняя нешкольная игра – это футбол. Почему нешкольная? А на физкультуре мы почти в футбол не играли. Хватало других игр. Да ещё метание меча, прыжки в длину, постоянный бег по пересечённой местности – на футбол не было времени.

Начинали играть обычно, когда земля чуть прогреется и полезет первая травка, на которой можно отдохнуть, посидеть, а то и полежать. Поле находилось около клуба. Оно было совсем небольшое, конечно, не футбольных размеров, но нам хватало вволю набегаться. С одной стороны поля крутой угор, с притулившимися на нём картофельными ямами, с другой – обшитая досками труба центрального отопления, протянутая от кочегарки. Труба опиралась на железные столбики с полметра высотой, поэтому на её дощатом коробе было очень удобно сидеть и смотреть за баталиями. Нас нисколько не смущало, что в углу поля, как раз под угором, навалена помойка, поросшая прошлогодней крапивой и малиной. Кроме того, метрах в пятнадцати за воротами всегда открытой дырой зиял люк центрального водопровода. Время от времени мячик, как бильярдный шар в лунку, вкатывался в люк, а нам приходилось его выручать оттуда. Правда, глубина ямы была совсем небольшая, и достать мяч не стоило большого труда.

Играли обычно по вечерам, после того как переделаешь все домашние дела. Играли «пока мяч видно». А ночи светлые, мяч белый, и его всё видно. Гоняешь, гоняешь. Придёшь домой, а уже первый час ночи.

Собирались на футбол по-разному. Иногда заходили гурьбой за самыми лучшими игроками. Ещё заходили за совсем малышами, у которых мячи есть. Почему-то часто так бывало, что у старших ребят ни одного мяча, а у мелюзги – у каждого мяч. Правда, малыши эти оказывались детьми отпускников, приехавших в деревню на лето.

Иной раз наберётся разновозрастная компания человек в десять: кто так, кто с великом. И давай мяч искать. Придут в конец деревни, где живёт владелец мяча, которого пока знают только один или двое из компании. И вот давай вызывать на улицу. А он боится, не идёт. Потом скажет – дед не пускает.

– Так дай мяч!

И мяча не даёт. Уйдут ребята ни с чем. Бывает, правда, паренёк выйдет. В чёрных шортах, белой футболке, новых кедах. И мяч несёт, обеими руками обнимает. Мяч для него такой огромный, что всю грудь закрывает. Ну, теперь до поры до времени пареньку почёт и уважение. И даже голос в обсуждении того или иного дела. А пареньки тоже разные бывают. Другой раз на трубу отопления сядет и терпеливо ждёт, пока большие ребята наиграются. Иной тоже играет, старается. Даже если с ног в азарте собьют, скажет: «Ничего, играйте, я отлежусь». А бывает такой паренёк – чуть что не по нём – мячик в руки: «Я домой». К нему – и так, и эдак. Вроде останется. А через какие-нибудь пять минут: «Ну, тогда я домой». Снова ему поблажка. Наконец капризы надоедают: «Ну и проваливай!» И он уйдёт, гордый. А мы без мяча останемся. Разные ребята бывают. Правда, и мячи эти ценные у нас рвались немилосердно. Не знаю даже отчего: то ли мячи некачественные, то ли у нас ноги железные. А может, играли очень помногу.

Делились на команды просто. Выбиралось два капитана. После того как их выбрали, они в самом деле становились капитанами. Отходили в сторону и стояли чуть вразвалочку, ждали. Остальные делились на пары и придумывали себе прозвища. После этого парами подходили к капитанам, спрашивали:

– Дуб или Рябина?

Один из капитанов (чья очередь) отвечал:

– Дуб.

И тот из пары, кого звали Дубом, шёл в его команду. Оставшийся – отправлялся в противоположную. Конечно же, не всегда тот из ребят, кто поздоровее и выше, оказывался Дубом.

Иногда спрашивали:

– Земля или Вода?

– Голубь или Орёл?

– Волк или Лиса?

Каждый раз при этом было интересно, догадается или нет капитан, чтобы выбрать того, кого ему надо. Остальные тоже строили свои предположения, переговариваясь вполголоса, и, конечно, далеко не всегда угадывали. Между тем за спинами капитанов выстраивались команды, игроки которых как-то по-новому посматривали друг на друга, ожидая футбольной баталии. Если у кого-то не находилось пары, то его расписывали на кресты. На земле, на песке рисовали две линии крест-накрест, каждый из капитанов загадывал себе ту или другую. Претенденту в команду оставалось выбрать только черту.

Ворота ставили самые обычные, деревянные и, конечно, без сетки. Если вратарь низкого роста, то он мог крикнуть:

– Выше рук! Выше рук!

После чего мяч, прошедший под самой перекладиной, не засчитывали.

Играли до десяти голов, менялись воротами – и ещё до десяти, а потом ещё. Угловых почти не пробивали. И вообще, чётких краёв поля не было. Понятное дело, что за воротами не играли. Улетел мяч за трубу отопления – значит, вышел из игры. Зато с другого фланга можно на гору забегать, если сможешь. Часто ребята использовали гору как дополнительного игрока: пнёшь мяч кверху, защитника оббежишь, а мяч к тебе скатился, словно кто пас дал. Так же использовали и короб трубы отопления. Но тут надо было точно в неё попасть. Промажешь – и готово – мяч улетел. Иногда на поле вдруг приворачивали с работы мужики, вернее, ребята после армии:

– А ну, давай все против нас!

Их трое-четверо. Высокие, крепкие, чуть покачиваются на ногах. Вот тут держись! Удары у мужиков что надо, а ноги обуты в кирзовые сапоги. Если такой ногой в сапоге попадёт, то мало не покажется. Играли. А вот попробуй выиграть: кто его знает, что на ум мужикам придёт. И выигрывали. Потом должны были провести матч-реванш. Мы готовились к этой битве, созывали самых лучших игроков, а мужики больше не показывались: видно, настроение другое.

Ещё одно место, где часто играли в футбол, – это старая грунтовая дорога напротив нашего дома. Правда, контингент здесь был другой. Собирались обычно ребята помладше да те, кто живёт неподалёку. Но иногда приходили ребята с самого начала деревни. Вместо ворот – два камня. Тут уж не всегда угадаешь – гол или не гол, попало в воображаемую штангу или рядом прошло. Чтоб не было лишних споров, под самую «перекладину» старались не бить. И вообще, игра больше шла низом. Иногда в команды принимались девчонки. Какими мячами мы только не играли: футбольными, волейбольными, резиновыми, разных размеров и раскрасок. Я до сих пор удивляюсь, как мы за всё время не выбили ни одного стекла ни в нашем доме, ни в соседских.

В отличие от футбола, играть в баскетбол к нам ходили многие. Мы с братом и соседом Димкой сколотили тяжёлый щит из толстой обрезной доски, к нему приладили широкий обод колеса от маленького велосипеда и даже сеточку повесили. Щиток прибили к дровянику, который стоял рядом с дорогой. Дровяник высокий, так что расстояние от земли до кольца соблюдалось.

Сначала играли теми мячами, какие находили. Иногда даже теннисными, не знаю для чего оказавшимися у нас в деревне. Но потом появился настоящий баскетбольный мяч. Его подарил отпускник из Москвы, который брал у нас молоко.

Помню, летний вечер, солнце прячется за соседний дом. Зной уже сошёл, и просто тепло. По дороге только что проехала машина, пыль ещё не осела. Мы всей гомонящей гурьбой – под кольцом. Мячик упал, где-то на земле, и каждый старается поднять его скорее, вырвать друг у друга. Потом за спинами какой-то хлопок, оборачиваемся: к нам в руки летит, только что ударившийся о землю, настоящий баскетбольный мяч.

С появлением этого мяча народу стало приходить ещё больше. Мы играли в «Тридцать три», в «Очко» и, конечно, в баскетбол на одно кольцо. Пролёт забора для удобства убрали (да летом без этого и не обойтись: постоянно надо что-то завезти, вывезти, загнать корову – а в калитку узко). Трава на месте игры была вытоптана так, словно её и не было там. Несколько пыльных крапивин спаслись тем, что просунулись в щели дровяника и оттуда из темноты с ужасом смотрели на стаю ребят разного роста, с шумом, криком и топотом бегающих кругами, вдруг выпрыгивающих кверху, падающих. И, наверно, особенно вздрагивали, когда один из этих маленьких людей, после очередного попадания в кольцо, ударял мячом по доскам дровяника в знак того, что игра продолжается.

Но играли далеко не все. Приходили девчонки, которые просто смотрели. Кроме того, многие сидели на лавочке около дома, на пустой фляге для воды, на какой-нибудь чурке или даже стояли. Иногда, кажется, собиралось полдеревни. Брат распахивал окно и выставлял на подоконник магнитофон. Часто приходили ребята с гитарой. На них нельзя было смотреть без улыбки: один раз они ударяли по струнам, а другой раз по уху или по лбу, чтобы отогнать назойливых комаров. И сейчас мне весело вспоминать эту забавную игру. Ребята в такие минуты были чем-то очень похожи на удалых гармонистов-виртуозов, которые перебирают кнопки в рукавицах или держат гармошку за спиной. Ребята ударяли по струнам не как обычно, от груди, а от уха, ото лба и даже от затылка. Казалось, что сейчас они что-то такое сыграют, что мало не покажется: «Эх! Разгуляй-гуляй, моя деревня!»

А вообще-то в детстве я очень хотел выучиться играть на гитаре, но у меня её не было. И даже в деревне гитары не найти. Сосед Лёха, парень лет на пять старше меня, играл на гитаре и на гармошке. Всё делал по слуху. Заберётся на сарай, ляжет на спину – и играет для души, когда только он, гармошка и небо. Но тогда я почему-то не видел его с гитарой (на которой он выучился играть, видимо, позже), а только с гармошкой. И вообще казалось, что все гитары живут в районном центре Вельске и редко-редко приезжают в Липовку летом.

Старшие ребята, которые уже держали гитару в руках, посоветовали мне пока учиться отбивать бой.

– Хоть на палке любой тренируйся, хоть на колене, хоть на ручке кресла.

– На дощечку можешь вообще леску привязать, и будут тебе струны…

До изготовления дощечки со струнами дело не дошло. Но бой я отрабатывал постоянно: на колене, на ручке кресла в автобусе, на кромке стола. Мало того что выучил эту немудрёную науку на сто пятьдесят процентов, но и пальцы мои не боялись никаких ударов. Правда, отработки боя на столешнице для игры на гитаре мало. Со временем, по примеру других ребят, завёл себе тетрадку, в которую переписывал понравившиеся песни. Сверху, как и полагается, ставил нерусские буквы: «Am», «Gm» и так далее. Я знал, что это аккорды, но пока не понимал, к чему они, хотя в конце тетради появились уже и прямоугольнички с шестью линиями. На линиях этих то тут, то там красовались жирные кружки. Эти прямоугольники тоже были подписаны: «Am», «Gm»… Но, удивительное дело, далеко не все прямоугольники оказались подписанными. Не знаю, в чём причина. То ли парень, у которого я брал тетрадку, не успел этого сделать, то ли он попросту нарисовал с десяток лишних прямоугольников так, для примера. А потом расставил в них жирные точки наугад. Не знаю. Но вот такие были у меня аккорды.

Понятное дело, что все записанные песни я знал на память и пел, вернее, орал в любое свободное время, отрабатывая при этом бой на столешнице.

Видимо, моё желание и старание были замечены. Сначала я долго думал, что гитара у меня появилась чудом, но теперь понимаю, что об этом позаботилась мама. Мы как раз поехали в Архангельск по каким-то делам. В Архангельске у нас много родственников и знакомых, и, чтобы повидаться с каждым, уходило дня два-три. Оно вроде и хорошо – встречаться с родными. Но каждый раз приходилось рассказывать одно и то же, и казалось, что это уже было. Теперь я понимаю, что в таких случаях неважно, о чём говорить, важно, что встретились и побыли вместе.

Вот так же мы сидели тогда у двоюродного брата мамы дяди Толи. Сидели на низеньком диване, за столом, разговаривали. Телевизор включён, на экране что-то моргает, но звук приглушён, и кажется, что телевизор разговаривает с нами, правда, невпопад. Квартира находилась на первом этаже. Окно большое, почти во всю стену. Но в комнате сумрачно, хотя за окном яркий ослепительный свет, отражающийся от земли. Видимо, перед окнами деревья. А всего скорее, солнце шпарит из-за крыши, поэтому около окон тень, а в комнате сумрачно. Я о чём-то задумался, вернее, почти задремал под равномерный голос родных и звуки телевизора. Так можно забыться где-нибудь около небольшой реки под тихое бормотание переката. И вот, когда я погрузился в это блаженное забытьё, передо мной явилась гитара, прямо перед лицом.

– Если будешь играть, бери! Если надо – бери! – повторил дядя Толя.

И я взял. Лёгкая, пустотелая. Чуть прохладные железки ладов вдавились в пальцы. Больше я уже ничего не помнил в тот день, кроме гитары. На ней не было ни одной из шести струн. Чуть отходила уже клеенная верхняя крышка. Я помню сгустки плохо убранного клея. Кроме того, верхняя крышка в одном месте надтреснута и для укрепа на трещине наклейка. Сама гитара жёлтого цвета, а вокруг розетки кольцо какого-то орнамента для красоты. Но, вообще, даже без струн гитара звучала хорошо. Если тихонько постучать по ней костяшкой пальца, то внутри рождается тихий ответный гуд: «Заходи-и, гостем будешь».

Струны мы нашли в Архангельске. Правда, сделать это оказалось не так-то просто. В магазин музыкальных инструментов попали не сразу, и он оказался закрытым. Мы объездили ещё несколько больших магазинов, в которых, по словам знакомых, «бывают струны», но в этот раз их не было. Наконец я наугад заглянул в какой-то маленький магазинчик «Промтовары». И вот там оказались струны. Про них даже не надо было спрашивать – лежали в застеклённом прилавке на видном месте. Магазинчик оказался просто универсальный, там можно было купить практически всё. Как-то мне удалось найти в магазинчике дефицитные рыболовные крючки, которые не продавались ни в одном «Охотнике» или «Рыболове». Позже я несколько раз покупал в этих «Промтоварах» отдельно третью струну для гитары, которая чаще всего рвётся.

…В Архангельске натянуть струны я не успел и повёз гитару домой безголосой. Если бы мне разрешили, то я уступил бы ей свою верхнюю полку, а сам притулился бы где-нибудь внизу с краешку, подогнув матрас. Не спал бы всю белую ночь, глядел в окно и в полудрёме пошатывался бы в такт поезду. Но гитару закинули на багажную полку, чем-то прижали, и она ехала там, наверху, иногда немного постукивая корпусом о жёсткую полку.

В Липовке я сразу же в день приезда стал налаживать гитару – струны привязывать. Понятное дело, что все они отличаются по толщине и, согласно толщине, должны выстроиться в ряд. Но где должна быть самая толстая – сверху или снизу, не знал. Каким-то чутьём, а может, спросил у кого (в том же магазине), но на самом верху, как главный богатырь, оказалась самая толстая струна. Она гудела под пальцами своим богатырским голосом. Самая тонкая, словно в ответ богатырской, пела тоненько – почти пищала. Остальные выводили каждая по-своему. Тогда я не только не знал, как настраивать гитару, но даже забыл, что это надо сделать. Правда, для человека, который долгое время играл на столешнице, даже такой инструмент – верх мечтаний. И я бренчал как умел. Вместо ремня к гитаре привязали ленточку для девичьей косы. За ленточку и повесили мой ценный инструмент на карниз окна.

Одновременно появились шестиструнки ещё у двух ребят нашей деревни. И вот мы вместе, время от времени обмениваясь опытом, стали учиться.

Ребята были младше меня. С одним из них мы дружили. Он часто приходил ко мне, и мы бренчали вместе. Теперь уже знали, что гитару надо настроить. Но как это сделать? Всё ждали, что приедет кто-нибудь из большого города на летние каникулы, и тогда…

Самым умным и находчивым оказался третий новоиспечённый музыкант. Он, как круглый отличник, попросту пошёл в нашу сельскую библиотеку и нашёл там самоучитель по игре на гитаре. В этой большого формата (где-то А4), довольно толстой книжице было всё: описание гитары, как её настраивать, различные аккорды, песни. Один недостаток имелся у чудесного самоучителя – он был самоучителем по игре на семиструнной гитаре. Но нас это не остановило. Вернее, не остановило отличника. (До меня книжка тогда не дошла, и я увидел её через несколько лет, когда для интереса взял всё в той же библиотеке.) Руководствуясь самоучителем, отличник попросту откинул одну из струн в алгоритме настройки – вот и всё. Мы с другом тоже воспользовались этой схемой. «Чего может быть проще и гениальнее. И как мы сами не догадались до такой простоты?» После долгой и тщательной настройки нам стало казаться, что гитары наши звучат лучше, но всё-таки чего-то не хватает. Я ссылался на свой не очень хороший слух. О том, что с музыкальным слухом у меня проблемы, я догадался на уроке пения. Как-то учительница решила разбить наш класс на дуэты и трио, а потом посмотреть, что из этого получится. Я попал в группу к двум отличницам. Нас поставили к доске, причём меня между девочками. Я увидел всех наших ребят, сидящих за партами. Они смотрели на нас внимательно-внимательно и ждали. Мне вдруг захотелось спеть очень хорошо. Наконец учительница дала знак, и мы запели. Песня была известная, которую мы уже знали назубок. Я старался изо всех сил, даже сделал шаг вперёд. И уже не чувствовал и не слышал девчонок, которые пели рядом со мной. Казалось, весь я в песне и сам песня. Так хорошо получалось…

– Стоп, стоп, стоп… – вдруг оборвала нас учительница на полуслове. – Серёжа, не торопись, пожалуйста, пой вместе с девочками. Серёжа, ты понял? Не торопись. – Только когда учительница повторила, до меня дошёл смысл её слов.

Мы начали снова. Я снова полетел куда-то вместе с песней. И вдруг почувствовал, что понимаю не только, кто такие мои друзья, одноклассники, но и что такое школа, что такое деревня наша любимая, что такое Родина…

– Стоп, стоп, стоп… – В этот раз учительница ещё и постучала ручкой по столу. – Серёжа, послушай. – Она спела первые слова сама… – Ты слышишь?

– Слышу.

– Вот и пой. Вот и пой.

Я хотел спеть вместе с девчонками. Мне хотелось, чтоб всё получилось в самом лучшем виде. А песня уже клокотала у меня в груди, стучала в сердце и хватала за горло. В этот раз я старался изо всех сил. И мне казалось, что я слышу девчонок и пою вместе с ними. И всё получается, но учительница остановила нас почти в самом начале.

– Стоп! – Она помолчала немного, а потом, улыбнувшись, добавила: – Серёжа, сядь пока, посиди.

Я сел и стал слушать. Больше меня не поставили ни в одну группу. И к концу урока, когда настроение захватившей меня песни схлынуло, я понял, что у меня совсем нет музыкального слуха. Нет, я не обиделся, просто принял это как данность. И даже, наоборот, был благодарен этому уроку, потому что почувствовал какую-то невероятную силу, радость и счастье.

Поэтому, когда через несколько лет настраивал гитару, не очень доверял своему музыкальному слуху.

Второй, я бы сказал, неудачей нашего музыкального самовоспитания явились аккорды. Я их переписывал в тетрадь, но не понимал, для чего они. Кто-то из нас раскусил их немудрёный секрет: линии прямоугольника – это попросту струны, а жирные точки – те места, где на них нажимают пальцы. Как только мы не изворачивались, чтоб выставить правильно пальцы. Лично у меня они короткие и неповоротливые, и я далеко не все аккорды мог зажать. Беда была в том, что схемы для этих аккордов мы читали кверху ногами. Ребята, как и я, а может, вслед за мной, посчитали, что первая струна самая толстая, а дальше по убывающей. На некоторых схемах линейки прямоугольников были подписаны, и, кажется, ошибиться нельзя. Но мы ошиблись. Может быть, ещё до нас какой-нибудь гитарист-любитель переписывал аккорды в обратную сторону, считая, что так будет лучше. Хотя вряд ли. С другой стороны, если развернуть тетрадку со схемой на столе, а рядом положить гриф гитары, то всё совпадёт: первая линейка совпадёт с самой толстой, а шестая – с самой тонкой. Несмотря ни на что, мы, счастливые и довольные просто оттого, что у нас есть гитары, играли, орали песни. А очевидную дисгармонию списывали на плохой музыкальный слух, неопытность и возраст. Вот так, наверно, и в жизни. Чувствуешь, что что-то идёт не так, какой-то разлад вокруг. При этом всё вроде делаешь правильно. Только алгоритм настройки взял от немного другого инструмента, а схемы аккордов читаешь кверху ногами.

Не помню, как открылась наша ошибка: возможно, кто-то объяснил, а может, ребята вычитали это в самоучителе. Помню только, как мой друг Коля рассказывал об этом, смеясь. Счастье, когда умеешь посмеяться над собой.

Слава богу, что наши руки не запомнили неправильные аккорды и нам удалось без проблем переучиться. В это же время мы узнали настоящий способ настройки шестиструнки. Сначала казалось, что это сделать очень просто, но у нас долго не получалось. Как выяснилось, особенно сложно правильно натянуть первую (самую тонкую!) струну. А уже от неё надо плясать дальше. Двоюродный брат Юра из Вельска посоветовал мне один нехитрый способ настройки первой струны. Надо было придавить струну до упора, положить на неё спичку и отпустить. Всё зависело от высоты полёта спички.

– Она должна вот настолько подскочить, – в который уже раз повторял двоюродный брат и показывал рукой расстояние от стола.

– Насколько, насколько?

– Да вот.

Но мне нужны были точные цифры, и я упрямо спрашивал:

– Сколько это?

Наконец он сдался:

– Тридцать сантиметров.

Было понятно, что Юра сказал наугад, чтоб отделаться. Но мне почему-то этого оказалось достаточно.

Вечером дома мы с братом Андрюхой часа два развлекались тем, что запускали спички вверх. Они подскакивали очень интересно, переворачивались в воздухе и напоминали спортсменов на батуте, крутящих сальто, или ещё прыгунов в воду. Но после этого интересного опыта со спичками стало ясно, что так первую струну не настроить.

Правда, тут же появился ещё один оригинальный способ.

– Первая струна должна звучать точно так же, как гудки в телефоне, – утверждал один знакомый.

По счастью, домашний телефон у нас был свой, и для настройки гитары не приходилось надоедать кому-нибудь из соседей (а телефонов в деревне насчитывалось немного).

Процесс проходил так. Когда никого не было дома, я брал гитару и садился с ней на стул около телефона, который находился у нас в тёплой прихожей. Снимал трубку и старался натянуть и дёрнуть струну так, чтобы звук походил на звук протяжных длинных гудков из трубки. Иногда сидел по часу и больше. Смотрел то на гитару, то на телефон, то на дырочки трубки, за которыми скрывался динамик. Со стороны это, наверно, выглядело странно. По серьёзности, с какой проходила настройка, казалось, что это два музыканта готовятся к международному конкурсу или большому концерту. А в это время, пожалуй, кто-нибудь звонил нам, и всё время было «занято», а в трубке звучали короткие гудки. Удивительно, что когда мы сменили сломавшийся телефонный аппарат, звуки гудков в его трубке звучали совсем по-другому и вовсе не походили на голос первой струны. Но к тому времени я уже настраивала гитару сам. На это уходило у меня много времени, иногда полдня. Музыкального слуха у меня так и не появилось, но я настраивал гитару с помощью какого-то чутья: чуял, что надо так, и всё. Натянув первую струну, я подкручивал понемногу вторую, зажимал на нужных ладах, раз за разом дёргал сразу обе струны. Наконец они начинали звучать в унисон. Помню этот чудный момент, когда чистый звук проходит через всё твоё тело, каким-то образом облагораживая его. Настроив вторую, по ней натягивал третью. И так все шесть. Иногда я перетягивал струну, тогда приходилось крутить колки в обратную сторону. В этом случае настройка затягивалась. Всё решали какие-то миллиметры, натянутые на колок. Вот так я и сидел: подтянешь или подспустишь струну – и давай слушать, потом заново. Родные ходят по дому, делают свои дела, разговаривают. А я в промежутках, когда становится тихо, стараюсь услышать чистый звук. Беда была в том, что не всегда эта длительная работа оказывалась результативной. Настроишь все струны правильно, проведёшь рукой – не то. Фальшь закралась. Продёргаешь всех шестерых братьев, а одна струна совсем невпопад поёт. Проверишь её с нижней, наладишь как надо. Но оказывается, все остальные струны, что выше, по ней были настроены, по неправильному звуку. И вот снова подкручиваешь колки, ищешь чистый звук. Так приходилось проделывать до нескольких раз. Особенно с новыми струнами: тут и думать не надо. Натянул один раз – и оставил гитару часика на два, а струны за это время вытянулись, и каждая по-своему. Потом ещё по чуть-чуть вытянутся, и ещё, и только после этого успокоятся. Кроме того, однажды мне указали на одну проблему моей гитары: «Колки не держат». Оказывается, вот почему так долго приходилось её настраивать. Пока ещё струны найдут то единственное положение, в котором нисколько не будут спускать.

Со временем я стал настраивать гитару за час. Музыкантам, наверно, покажется смешно – целый час! Для меня же это был настоящий прорыв и рекорд. Ко мне даже кое-кто стал приносить свои шестиструнки, как к мастеру. Помню, сосед Димка притащил красивенькую на вид новую гитару. Она была чуть меньше моей, светленькая, ладная, как игрушка. На верхней крышке красовалась наклейка из «Ну, погоди!», возможно, даже оригинальная. И сама гитара очень походила на ту, что в мультике была разбита волком о берёзу. Хорошо склеенная, тяжёлая. «Вот такими, наверно, и дерутся», – подумал я. К сожалению, гитара совсем не звучала – доска доской. У нас с Димкой не хватало одной струны, по-моему, второй или третьей. Поэтому пришлось более толстую перетягивать, чтоб хоть что-то получилось. Струны натянулись до предела, сильно резали пальцы при зажатии аккордов, звук был похож на околодельный, но и только.

Свою гитару я берёг как зеницу ока, мог играть на ней часами. Уже выучил много песен. И здесь я тоже играл не по слуху, а по чутью. Чувствовал, что не так, и долго добивался правильного звучания. Всё зависело от практики. Я уже даже импровизировал: то тут, то там придумывал какие-нибудь музыкальные завитушки, украшал песню, делал её интереснее, наверно, потому что в тетради записывали упрощённый вариант с самыми ходовыми аккордами.

Летом в Липовке появлялись гитаристы из города. В наш конец деревни к бабушке приезжал один паренёк. Он был младше меня, но учился в музыкальной школе. Небольшого роста, щупленький. Как-то я попросил его настроить гитару. И тот сделал это, к моему удивлению, как-то играючи, за несколько минут. Передавая гитару, он сказал тихо:

– Сергей, ты больше не ударяй инструмент. Не надо.

И я рассмеялся. Представил себя. Здорового, крепкого, загорелого, обветренного, с царапинами на лице, с нестриженой нечесаной шевелюрой на голове. Этакий бандит. Вот играет, играет, а потом схватит гитару за гриф и вдарит куда ни попадя!

Этот же самый паренёк объяснил, что на моей гитаре слишком низко располагаются струны. Поэтому нужен специальный ключ, с помощью которого можно регулировать положение грифа: отпускать и поднимать его. Из-за этого промежуток между струнами и грифом становится больше или меньше.

Уже тогда я чувствовал, что научился делать на гитаре всё, на что был способен, достиг своего потолка. Но вот почему-то подумал, что благодаря изменению положения грифа стану играть лучше.

Заветный ключ, по-видимому, был пустотелый, наподобие трубочки, только не под шестигранную обычную гайку, а под треугольную, всего в три грани. Я долго искал его, но без толку. Понятное дело, что в деревне такого специфического трёхгранного ключа не оказалось. Пассатижами в отверстие, где располагалась гайка, не подобраться. Да я и не пытался этого сделать: испортишь гитару – вот тогда заплачешь. Было два варианта решить проблему: заказать ключ в музыкальном магазине в Архангельске через родственников или изготовить самому. Вариант покупки мог затянуться на всё лето, а может быть, вдобавок захватить осень, поэтому я решил изготовить ключ сам. Но это тоже оказалось не так-то просто. Сначала предстояло найти, а скорее всего, тоже изготовить трёхгранный штырь нужного размера. А уже потом на нём расклепать трубочку. Но до таких ухищрений дело не дошло. Решение подсказала мама. Узнав, чем я собираюсь заниматься, она, даже не посмотрев на вид гайки, сказала:

– А ты возьми от часов попробуй.

Точно! Как же я забыл про наши старые часы! Я их хорошо помнил и очень любил заводить и подводить. Малышом мне нравилось, забравшись на спинку дивана, вставлять ключ в незаметное на циферблате отверстие, а потом с натугой, с механическим урчанием пружины, поворачивать этот ключ несколько раз. Поражало, что часы, которые на своей настенной высоте ходят сами по себе, часы, указывающие время, которое просто так не ускоришь и не остановишь, эти часы можно было завести, дать им жизнь.

Чудесный ключ висел, как и раньше, на толстом шнурке на гвоздике. Из серого металла, с двумя большими «ушами» – поворотными рычагами. Он идеально подошёл к моей необычной гайке на гитаре. Спасибо маме!

Правда, поднять гриф с помощью ключа не удалось. Когда я откручивал гайку, гриф попросту качался, как хотел, а потом держался только на натянутых струнах. Гитару в таком случае настроить нельзя. Зафиксировать гриф удавалось только в первоначальном положении. Поэтому пришлось оставить всё как было. И конечно, играть лучше я не стал.

Ещё одна интересная игра, в которую летом играли около нашего дома, – это «Свинки». Её привёз из Вельска двоюродный брат, который в тот год жил у нас в гостях, наверно, около месяца. Правда, о существовании игры я узнал раньше. Как-то мы с бабушкой ездили в Архангельск, проведать её комнату в коммунальной квартире. Дни стояли жаркие, летние. А на втором этаже деревянного дома в бабушкиной комнате, затенённой ветвями огромных тополей, прохлада. Потолки в комнате высоченные – метра четыре, окна огромные, с деревянными толстыми рамами. И пол деревянный. Высокая печка-голландка выкрашена белой краской. Глянцевая, чуть блестящая и гладкая на ощупь. А воздух в комнате какой-то особенный, вневременной. Надышаться этим воздухом, кажется, не можешь, такой он вкусный. И тишина невероятная. Единственные соседи – семья пожилых людей – обычно почти неслышны, словно их нет. От этого кажется, что попал в бесконечное пространство.

Когда мы никуда не ехали, меня выпускали погулять во двор. Я не мог скинуть огромный крючок входной двери, и это делала бабушка. Тяжёлую деревянную дверь я толкал сам. Правда, не всегда она открывалась сразу. И я толкал снова: руками, плечом. Наконец она поддавалась и в небольшую щель выпускала меня. Я спускался вниз по широким крепким деревянным ступеням. Поручень перил такой широкий, что, кажется, ни одной ладонью не охватишь. Словно это тоненькое бревно. Но мне нравились эти крепкие вековечные перила. Я подолгу стоял около них, обняв руками, и смотрел вниз. Иногда так долго, что бабушка, выглянув в окно и не увидев меня во дворе, открывала дверь, чтобы пойти искать.

– Ты чего, Серёжа? – спрашивала она.

– Ничего, – отвечал я.

– Пойдёшь играть?

Я кивал головой и спускался скорее.

А на улице деревянное крыльцо, деревянные гулкие мосточки, небольшой сарайчик, обтянутый с одной стороны проволочной сеткой. А там, за сеткой, – кролики, они глядят на тебя из темноты сарая, иногда прижимаются головами прямо к сетке, тогда их можно покормить травой. А какая замечательная вещь двухэтажные длинные дровяники сразу на два дома! Наша сарайка на втором этаже. С торца дровяника можно подняться по крутой лесенке наверх и пробежать по чуть шаткому деревянному настилу до противоположного торца. Слева дощатые перила в несколько досок, прибитых вдоль, справа двери сараек с навесными замками разного размера. Пробежав до конца, можно спуститься вниз и подняться на второе крыло дровяника, снова побежать. Вот уже обогнул дровяник вокруг. Теперь можно оббежать его понизу.

Однажды, как только я вышел на улицу, меня от второго крыльца нашего дома позвали ребята:

– Иди с нами играть!

Я медлил.

Женщина, которая сидела на крыльце, сказала:

– Иди, Серёжа! Иди!

Эту тётеньку я знал: иногда она выносила на крыльцо потрёпанную шкуру белого медведя, чтобы проветрить. В этот момент шкуру можно было погладить. Поэтому, когда женщина сказала: «Иди!», я пошёл.

Играли наполовину в тени, наполовину на солнышке. Рядом на верёвках сохло чьё-то постельное бельё. Именно от него получался самый окрай тени. При ветре окрай этот шевелился. И если не знать, что из-за белья на верёвке, то кажется, что тень перетекает, как вода, набегает на солнечный берег лёгкими волнами.

Игра оказалась сложной для моего возраста. Называлась «Поп». Я не знал почему, да и слова этого ещё не знал. Было много разных правил, званий для игроков: валеты, дамы, короли. Мы по очереди кидали палкой по какой-то цели, стараясь её сбить. Попал – переходишь в новое звание и кидаешь с нового расстояния – делаешь шаг или два вперёд, чертишь свою личную черту. Вскоре меня позвали домой. В тот момент я уже окончательно запутался и ничего не понимал.

– Завтра придёшь? – спросили ребята.

Я кивнул. Но на следующий день мы куда-то уехали с самого утра, через день тоже надо было делать какие-то дела. А когда я выходил на улицу погулять, ребят не было. Но игра запомнилась и казалась какой-то взрослой и настоящей.

И вот двоюродный брат Лёха научил играть в неё, только называл «Свинки».

С Лёхой мы тем летом, переделав домашние дела, целыми днями катались на велосипедах, гоняли на них в соседние деревни, жевали пек вместо дефицитной жвачки. Пек, или попросту гудрон, которым заливают трещины на асфальте, мы отрывали прямо с дороги. А чего, очень удобно. Катишь на велосипеде. Тепло, даже жарко. И не только от солнца, но и от разогретого асфальта. От него поднимается особый асфальтовый дух. А в лесу по обе стороны дороги прохлада и запах травяной истомы. Лес подходит близко-близко, оставляя только коридор для дороги. И ты катишь по этому асфальтированному коридору. Крутишь и крутишь педали. Одну руку от руля отпустишь, потом вторую, а иногда сразу обе:

– Без ручек! Без ручек!

Но вот впереди тёмные пятна на асфальте. Это заплаты дорожников.

По тормозам! С велика долой. Отковырял кое-как кусочки пека, в рот – и снова на железного коня. Катишь, жуёшь жвачку, довольный. Надоело жевать – выплюнул. Но на ходу, на ветру плевок не удавался, и жвачка падала на рукава рубахи, на грудь, даже на плечи, даже на воротник. Приклеивалась и висела, как медалька за особые успехи в хулиганстве. Повисев немного, медалька обрывалась, а на рубашке оставалось пятно. Все рубахи и футболки (бедная мама) оказывались у нас в этих пятнышках. Однажды около совхозного гаража мы нашли несколько огромных тюков гудрона, наверно, килограммов по сто каждый. «Вот это жвачки!» – поражались мы, хлопали тюки по бокам, разглядывали красивый чёрный разлив там, где гудрон чуть расплавило солнце. Но к тому времени мы уже «наелись пека» и запасать жвачку впрок не стали. Тем более что она была всё-таки какого-то другого вкуса: «То ли дело с дороги».

Ещё в то лето мы сожгли на костре рубаху, когда сушили её…

Но, пожалуй, самыми запоминающимися минутами оказалась игра в «Свинки».

Для начала мы подготовились. Во дворе, в тёмном углу, где в дырявый эмалированный бак собирали мусор, нашли две консервные банки. Потом выломали себе по длинной палке.

Я всё ещё не понимал, в чём суть игры. Смотрел на Лёху, который сосредоточенно проводил жирную черту поперёк всей нашей грунтовой дороги. Потом метрах в десяти от черты он стал рисовать квадрат. Я стоял и смотрел на него в недоумении. С таким же недоумением, наверно, посмотрела на меня проходившая мимо крепкая и строгая соседка. И то, в самом деле, стою с двумя банками из-под зелёного горошка в руках. Словно только что слопал весь этот горошек. Прямо грязными руками. И вот теперь стою с осоловелым видом. Я на всякий случай сорвал с банок этикетки. Вот так-то лучше: баночки новые на вид, блестящие.

Правда, тут же Лёха спросил:

– Где они?! – и быстро отобрал у меня банки.

Он поставил их одна на другую. «На попа», – сказал.

На попа – это значит на узкую часть чего-то продолговатого. В этом случае – просто на дно. Я вспомнил, что так же говорил отец, когда поворачивали железную бочку. И сразу стало понятно, почему архангельские ребята называли игру «Поп». Надо было ставить на торец (на попа) небольшую чурочку-цель.

Правила оказались очень простыми. Каждый по очереди кидает своей палкой по банкам. Сбил – становишься свинкой один, ещё раз сбил – свинкой два. Потом свинкой три, валетом, валетом один… За валетами шли дамы, короли, наконец тузы. Но не то что ты можешь бросать до бесконечности, один раз бросил и ждёшь. После того как все отбросаются, надо бежать за своими палками. Это не так-то просто – там встречает вóда. Он, если сумеет, может задеть любого из нас своей палкой, той же палкой с маху сбить банку, чтоб она со звоном откатилась в сторону. И теперь вóдой становится тот, кого запятнали. Поэтому мы, игроки, которые только что откидались, должны не допустить этого. Бывает, что палки разлетаются в разные стороны. Поэтому надо выбежать из-за черты всем вместе и не зевать. Пока во́да бежит за одним, другой собьёт банку – тогда все спасены. Осталось схватить палки и убежать за черту.

Когда все правила были разъяснены, а приготовления закончены, я спросил:

– А кто будет вóдой?

Нас всего трое: я, Лёха и младший брат Андрюха. Поэтому вопрос актуальный. Мы с Лёхой были одного возраста, поэтому одновременно посмотрели на Андрюху. Но Лёха улыбнулся и сказал:

– А это сейчас посмотрим, кто будет.

Оказалось, что определить вóду можно с помощью всё тех же палок. Для этого надо пнуть их ногой как можно дальше. Мы выстроились втроём по черте. Поставили свои палки на носок ноги, ждали команды.

– На раз, два, три, – предупредил Лёха.

Мы, придерживая палки рукой, отвели ноги с зарядами назад как можно дальше. И как только услышали: «Раз! Два! Три!» – метнули свои ракеты вперёд. Палка у меня была самая длинная. К тому же я сильно перестарался с замахом. Поэтому палка не полетела туда, к банке, а, взмыв, в самом деле, как ракета, вверх, шлёпнулась невдалеке от черты. Лёхина и Андрюхина палки улетели дальше. Поэтому я стал вóдой. Но нисколько не расстроился от этого. Способ определения вóды мне показался таким оригинальным и честным, что я сразу полюбил эту игру «Свинки». Правда, название «Свинки» в Липовке не прижилось. После того, как двоюродный брат уехал к себе в Вельск, стали играть в «Попа».

Собирались в основном около нашего дома, а иногда на асфальте где-нибудь около совхозных домиков. Играли весной и ещё летом, до начала настоящих сенокосов. Понятно, что с этого времени мало кому до игры, некогда. Весной почему-то играли вечером, когда чуть холодит и местами над непросохшей землёй столбики комаров. А летом собирались после обеда и играли до пяти, пока коровы не придут. Помню, время приближается к пяти, вдруг один:

– Мне корову встречать.

Потом второй:

– Мне корову встречать.

Третий:

– Я тоже.

Смотришь, почти все разошлись. А мне чего встречать? У нас корова всегда сама приходила. Только подождать. Это у других в конец деревни гнать да по заулкам проводить.

Уберёшь банку, спрячешь её куда-нибудь, палку тоже.

Вот уже и коровы идут, мычат. Занимают собой всю ширину дороги. Травы в пастбище ещё много, поэтому редко которая наклоняет голову и на ходу срывает пучок придорожной отавки[70]. Идут, торопятся домой. Далеко слышна их поступь. Копыта стукаются о землю, сбивая пыль. Поскрипывают натруженные суставы. Комарами, слепнями искусаны. Даже в деревне от них гнус не отстаёт. Коровы отмахиваются хвостами, то и дело вздёргивает какая-нибудь из них головой, чтоб отогнать мух. Вот у первой из них при этом характерном движении головой с морды сорвалась слюна жвачки и, блеснув на солнце, упала на тёплый песок тонкой полоской.

Они не дошли ещё до меня, а уже чувствуется какое-то общее стадное тепло, слышен запах коровьего пота и чуть-чуть молока.

Коровы проходят мимо и косят на меня глазами. У некоторых из них капает с сосков переполненного вымени. Рядом со своими кормилицами семенят ребята. Всё с теми же палками, с которыми недавно играли в попа. Словно этими палками они их и гонят, словно ничего другого их скотина не понимает. Вот и наша Зорька. Огромная. Заметила меня, остановилась, вытянула шею и промычала.

– Иди, иди давай! Вижу! – говорю я ей по-хозяйски, повторяя мамины слова.

Зорька подходит ко мне, я чуть отступаю и пропускаю её. Она суёт мне в руки свой мокрый, тёплый нос и лижет ладони шершавым языком, но ничего в них не находит – я забыл вынести из дома кусок хлеба с солью. Но Зорька не обижается, шумно проходит дальше во двор. Как бы мне хотелось ещё раз увидеть это грандиозное коровье шествие!

После того как коровы пройдут, уже никого не дождёшься играть в попа, хотя был самый накал и почти каждый обещал вернуться. Нет, не дождаться, поэтому можно смело идти поливать огород. А ведь только что играло человек десять, если не больше. Интересно смотреть, как эти десять человек в разномастной обутке от черты швыряют ногами палки, кто дальше. В этот момент ребята походили на жителей какой-нибудь волшебной страны на местных соревнованиях по метанию шестиков. При этом, конечно, никто в стране не кидает палки руками, а всё это делают только ногами.

Кроме определения вóды, заброс определяет и то, кто за кем будет кидать по банкам.

Палки не выламывали абы какие. Каждый хранил свою единственную, к которой приноровился. Иногда, правда, какой-нибудь новый игрок для смеха притаскивал огромный суковатый дрын[71], который он с трудом швырял на несколько метров. Правда, побывав вóдой и попугав ребят своей бандуриной, он отламывал от неё верхушку и уже играл ею. С какого-то времени я тоже на каждый день стал брать новую палку. Мне нравилось привыкать и приноравливаться к ней. Не всегда эти опыты оказывались удачными. Иногда до самого конца игры по количеству попаданий я так и оставался последним.

Две банки уже давно не ставили: избитые, искривлённые – их было просто невозможно поставить одна на другую. Ставили одну. Квадрат для неё, как раньше, не чертили. У неё появилось своё постоянное место – большой синий камень, едва-едва выглядывающий из песка грунтовки. Каждый из ребят кидал в банку по-своему. Кто-то швырял со всей силы наугад. Кто-то кидал палку по земле, словно блинчики по воде пускал. Было это эффектно. Прокатившись по дороге, вздымая пыль, палка с ходу сбивала банку. После того как та со звоном отскакивала в сторону, казалось, что прозвучал какой-то выстрел или произошёл взрыв.

Я кидал навесиком. Моя палка при удачном броске падала перед банкой и сбивала её, а иногда шлёпалась прямо на банку. Часто палка, остановившись раньше времени, только дотрагивалась до банки. Поздоровается таким образом и лежит, как ни в чём не бывало, около самого вóды. А мне её оттуда надо выручать. Пока остальные отвлекают вóду, я улучаю момент, подскакиваю к палке, хватаю её и, не поднимая, сбиваю банку. В этот самый момент проносится рядом со мной или даже задевает меня палка раздосадованного вóды. Но банка-то уже сбита.

До сих пор помню напряжение и ожидание, когда последний из играющих делает свой бросок. Всё затихло. Только вóда выкрикивает что-нибудь под руку, стараясь сбить с прицела:

– Мимо! Мимо!

– Ух! Эх!

Кто-то из ребят стоит у самой черты на изготовке: одна нога вперёд, как на высоком старте. И вот все уже следят за полётом палки. Если бросок окажется удачным и банка полетит со звоном в сторону, все спасены. Тут нечего зевать: беги скорей, хватай свою палку – и назад. Даже если вóда быстро поставит банку, то у половины ребят палки уже окажутся в руках.

А вот если бросок последнего игрока окажется неудачным – совсем другое дело. Нет, бежать тоже надо, только с опаской. Хорошо, если палка лежит где-нибудь в стороне – возьмёшь её. А если рядом с вóдой? Он стоит над ней, постукивает по земле своим дрыном: «Попробуй возьми». Но если палки вразброс, то ещё ничего. Раздёргаем вóду: он метнётся то к одному, то к другому, и постепенно каждый подберёт свою палку, а возможно, кому-нибудь удастся и банку сбить.

…А бывает так, что все палки лягут одна к другой, словно дровишки перед топкой. А вóда стоит над ними и улыбается довольно. Он уже знает, что кого-нибудь заляпает. Чаще, правда, палка одного из малышей, сбившегося с прицела, не долетала, шлёпалась куда-нибудь в сторону. И вот тогда мы кричали:

– Саня, выручай! Саня, выручай! Саня, выручай!

А тот едва бежит к своей палке, заплетаясь ногами. И кажется, наши слова ему как палки под ноги. Он запинается, а потом и вовсе падает. Вóда вдруг перестаёт караулить нас, кидается к Сане, быстро пятнает его и сбивает банку. Мы, мешая друг другу, разбираем палки и убегаем за черту. А Саня всё ещё стоит на коленках и не может понять, что произошло, почему всё так резко вдруг изменилось. Но вот он поднимается, ставит банку на место и даже раньше времени постукивает своей палкой по земле: «Давайте-давайте! Я сейчас вам покажу».

А нам всем становится неловко отчего-то. Ребята перешёптываются между собой. И даже броски не идут. Наконец кто-то из нас невзначай поддаётся Сане, после чего мир, словно сбитый на сторону, как наша банка в игре, возвращается на место, входит в свои базы-скрепы и становится хорошо на душе.

Обычно мы всегда действовали командой и никогда не убегали, пока кто-нибудь из ребят не взял палку. Правило: «Товарища выручай» – было железным. Мы окружали вóду каждый со своей стороны и делали попытки поднять палки. Вóда метался в разные стороны, иногда для острастки вращая своим длинным дрыном по кругу, как мечом. И вот, пока вóда отвлекался на одного, другой успевал поднять свою палку, а при удачных обстоятельствах даже сбить банку и выручить всю команду.

Но редко-редко случалось так, что в азарте игры все хватали свои палки, убегали за черту и только кто-нибудь один, замешкавшись, оставался в поле. Вот тогда ему становилось туго. Обычно такой казус происходил после удачного броска последнего из кидающих. Банка, сбитая его палкой, летела в сторону, и в ту же секунду вся наша орава с криками выскакивала из-за черты, словно из окопов, и шла в атаку. А чего бояться? Пока банка сбита, можно успеть схватить палку и вернуться за черту. И вот в этом азарте не всегда заметишь, что кто-то остался. Помню, как однажды после удачного броска «гранаты» мы выскочили из-за черты. Я хотел схватить свою палку эффектно, с разворота и прямо на ходу, словно свесившись с коня. Но мне не удалось, я промазал, только коснувшись палки, пробороздил пальцами по мелкому песку грунтовки. Пробежал впустую несколько шагов. Вернулся назад, схватил палку, возвращаться было уже поздно: вóда поставил банку и перегородил мне дорогу. А все ребята за чертой, подпрыгивают на месте. Я видел, как кто-то из них метнулся в мою сторону, чтобы помочь, но выходить в поле второй раз нельзя.

Вот тогда я побегал, покрутил петли от вóды. Наша дуэль чем-то походила на бой на мечах. Только один из соперников трусоват и всё время отступает. Петляя, вздымая пыль, мы убежали вдоль по дороге метров на сто, а то и больше. Вдалеке виднелись ребята, что-то кричали нам. Всё залито солнцем. И только около заборов, кустов малинника, столбов и домов узенькие, но очень чёрные тени. Небо голубое, без единого облачка. На антенне сидят галки и, покачиваясь, взмахивая крылышками, недовольно кричат что-то нам. Откуда-то доносится звук работающего трактора. За забором виднеется соседка в косынке. Она собирается что-то сказать. Может быть, чтоб мы не дрались палками. Она даже открывает рот, но не успевает вымолвить ни слова. Мы ни на что не обращаем внимания, словно находимся в своём мирке, где только пыль и топот ног. Кажется, что мы связаны верёвкой, вернее, тугой резинкой. Куда метнусь я, туда тянет и его. Но вот он пятнает меня в ногу, резинка рвётся, и мы бежим обратно. Спичечные, что-то кричащие ребята, увеличиваются в размерах. Мне удаётся опередить вóду, я, вспотевший, запыхавшийся, с наслаждением сбиваю банку и возвращаюсь за черту.

Ещё одна игра, в котором главным орудием оказывалась обычная палка, – это «Тык». Играли мы в неё в конце декабря или на зимних каникулах. Почему-то никогда днём, а всегда вечером. Правда, и темнеет в это время года часа в три.

Собирались около клуба с обоих концов деревни. Иногда приходило человек тридцать, и маленьких и больших. Бывает, задержишься по какой-то причине, а ребята уже играют. И так станет обидно из-за того, что опоздал. Хорошо, если сразу примут в игру, а то, может, придётся ждать, пока всех переловят. После чего обязательно станешь вóдой, как опоздавший. На улице темно. Уличный фонарь у сельсовета освещает только один угол нашего кирпичного клуба. А на границах его светового колпака какие-то особенные тени, словно живые. В остальных местах фонарём – луна. Здесь полутеней хоть отбавляй: в каждом закутке, у каждого предмета что-то более тёмное: то ли просто тень, то ли существо. Ещё два уличных фонаря тянут свои лучи со стороны кочегарки, но немного не дотягиваются. Остальные ближайшие фонари закрыты домами, от них видны столбы света, уходящие в небо. А некоторые из них совсем далеко и светятся звёздочками где-то в Залеменьге. Подмораживает, но не сильно, до минус десяти. Снег скрипит под ногами, но, опять же, не очень громко.

Ребята проносятся мимо, а за ними парень с палкой. Все в валенках и шапках-ушанках, многие в фуфайках, редко кто в куртке. На руках вязаные рукавицы. Я тоже в валенках, фуфайке, ушанке. Ткань на фуфайке словно чуть задеревенела. Это я вчера извозился в снегу, промок, а когда фуфайка высохла, стала такой.

Вокруг клуба дорожка. А так всё везде снег по пояс, не меньше. Клуб не только клуб, но и совмещённые клуб и совхозная контора. Около такого большого здания есть где побегать, где спрятаться и куда залезть.

Определить вóду, а вернее, тыка, несложно. Главное – найти хорошую палку. Потом каждый хватается за неё рукой, ладонь к ладони, и кто последний – тот и тык.

Я помню свои ощущения, когда пришёл играть в первый раз. Одно то, что уже темно, поздний вечер, а вокруг большие ребята, делало игру таинственной. К моему счастью, я вовремя схватился своей ладошкой за мёрзлую палку. Помню, ребята собрались в кружок. Ещё не зная ничего, я тоже протиснулся к ним. Один из них держал кверху, как меч, длинную и прямую палку. Она чуть покачивалась в его руке. Вдруг кто-то крикнул:

– Давай!

И я интуитивно вслед за чьей-то ладонью схватился своей маленькой за палку. Она была шершавая и холодная, но быстро нагрелась и даже стала влажной под пальцами.

На этот раз будущему вóде попросту не хватило палки, вся она спряталась под ладонями. И было интересно смотреть, что со всех сторон под разными углами тянутся к ней руки. Оставшийся не у дел довольно высокий парень несколько раз для вида сжал свои пальцы над нашей башенкой из ладоней, словно стараясь схватить невидимое продолжение палки:

– Ха!

– Во как! – засмеялись старшие ребята.

Но парень не расстроился.

– Ладно, – сказал он.

Палку зашвырнули подальше – и бежать, пока тык ищет её. Правила до предела просты. Тык пятнает игроков палкой и должен запятнать всех. Но те, кого он уже догнал, остаются в игре. Они переходят на сторону тыка и помогают ему. Запятнать они не могут, но зато могут схватить и кричать:

– Тык! Тык! Тык!

Бывает, сцепится кто-нибудь с парнем старше его:

– Тык! Тык! Тык!

Вот уже упали в сугроб. Пыхтя, катаются в нём.

– Тык! Тык! Тык!

Оба снега наелись.

– Тык. Тык. Тык.

А тот где-то запропастился и не идёт.

– Тык… Тык… Тык…

…Я сразу понял, что главная моя задача – не попасться первым. Тот, кто попадётся первым, в следующей игре будет тыком. Поэтому улепётывал что есть мочи.

Держались мы обычно все вместе. Убегали вокруг клуба. Тык нас шуганёт то с одной стороны, то с другой. И мы покатимся с шумом и криками то в одну сторону, то в другую. А бывает, тык возьмётся догонять и догоняет и догоняет без остановки. Уже никаких сил нету бежать. Весь наш, до этого сплочённый, коллектив, бегущий «шаром», вытягивается в полоску: впереди самые старшие и быстрые, сзади – малышня. Иногда растянемся на половину здания. Уже ни о чём не думаешь: бежать, бежать, только бы не упасть. А тык тем временем изменил направление движения и вдруг встретил первых бегущих лоб в лоб. Вот это неожиданность! Крики, шум впереди. Мы, младшие, ещё бежим в прежнем направлении, а нам навстречу старшие:

– Назад! Назад!

Запинаемся друг за друга, кто-то падает.

Бывает, тык, наоборот, затаится. Подойдём в одну сторону вдоль стены клуба – нет его, подойдём в другую – нет. Наконец страх неизвестности, любопытство и желание побегать толкает нескольких ребят пойти на разведку. Они крадутся, крадутся, чтоб посмотреть, что на той стороне клуба. Вслед за ними в свете фонаря крадутся их тени. А тык уже стоит за углом, прижался к стенке, держит палку наготове и покусывает губы от напряжения.

Вот первый из разведчиков осторожно заглядывает за угол и каким-то чудом уворачивается от выкинутой вперёд палки. Отскакивает в сторону и бежит. Кто-то из разведчиков кричит:

– Тут!!!

И началась новая пробежка.

Но некоторые ребята выбирали другую тактику. Они прятались. Может быть, им надоедало бегать, а может, просто нравилось прятаться. Залезут под скамейку около клуба, встанут в тёмный угол здания или попросту лягут в тень от какого-нибудь столба. И ведь тык их не замечает. Правда, часто таким ребятам мало, что они остались незамеченными. Когда тык уже пройдёт мимо, они вдруг соскочат со смехом и побегут. Им важно показать тыку, что они его обманули. Всегда интересно увидеть этот момент. Представьте: тень столба вдруг оживает и вскакивает.

Ещё одно место, где можно отсидеться и отдохнуть, – это крыша. На неё забирались по обшитой досками трубе отопления, той самой, около которой летом играли в футбол. От основной линии шёл к клубу коротенький отросток трубы. Но не напрямую, а изгибаясь буквой «П», чтоб под трубой можно было спокойно пройти. Вот по этой букве «П» мы и забирались. Доски короба холодные, чуть обледенелые. Подтягиваясь на руках, бесполезно цепляясь ногами в валенках, заберёшься кое-как на верх «П». Но это ещё полдела. Теперь надо перепрыгнуть на крышу клуба, вернее, небольшой пристройки его с пологим скатом. И хоть расстояние для прыжка небольшое, но некоторых вдруг охватывал страх. Вцепится какой-нибудь паренёк в доски короба, оседлает его как коня и сидит не шелохнётся. А тык не спит, уже бежит, да так и запятнает его, как горе-рыцаря.

На крыше пристройки снега немного, он плотный. А на крутых широких скатах самого клуба снега и того меньше. Но на них мы не поднимаемся: наутро увидят наши следы и запретят играть около клуба.

Отсидеться на крыше получается относительно. Тык тоже может забраться сюда. Тогда мы в ловушке и приходится прыгать вниз. Благо высота небольшая – метра три, а внизу глубокий снег, хотя и плотный, с настом.

Вот тык уже лезет на крышу, стукает его палка по деревянному коробу. Медлить нельзя. Выберешь место, где не сильно истоптано, чтоб было мягче. На секунду станет страшно. С этой стороны клуба особенно темно, хотя от кочегарки тянут свои лучи два фонаря. Но страх захватывает только на секунду, тут же встанешь на край крыши ногой и уже летишь. Не заметишь, как и в снегу оказался. Выберешься на дорожку, и снова пробежка. А на сердце радостно, что не испугался. И так было каждый раз, сколько я ни прыгал. Каждый раз в последний момент появлялся страх, который приходилось бороть. Бездумно я не прыгал.

Когда тык запятнает двух-трёх человек, уже треть дела сделана. Теперь у него есть своя, хоть и малочисленная, армия. Ничего, что она состоит из самых хлюпиков, зато можно делать настоящие облавы. В одну сторону вокруг клуба идёт тык со своей чудесной палочкой, в другую – мы, его новоиспечённая армия малышей из трёх человек. Тык гонит ребят в нашу сторону, и мы уже ждём на изготовке. Старших пропускаем без разговоров и хватаем тех, что нашего возраста, если не увернутся. И уже кричим:

– Тык! Тык! Тык!

Когда наберётся человек семь, решаемся нападать на старших. Хотя иной раз раньше этого времени дёрнет что-то, захочется побороться не только с одногодком, но и со старшеклассником. Прыгнешь на него, когда он не ожидал. Он давит тебя, отталкивает, а ты всё терпишь. Наконец он начинает работать руками в полную силу и убегает. А ты после этого долго не повторяешь своей попытки.

…Как-то раз случилась такая игра, что в ней только взрослые ребята, а нас, младшеклассников, всего трое, да ещё тык нашего возраста. Запятнал он нас. А дальше что? Остальных догнать не может. Когда же его доблестная армия выходила на облаву, её, при виде толпы бегущих дядечек, напоминающей локомотив, попросту сдувало в сторону. Сдувало, наверно, тем ветром, который гонит перед собой локомотив.

– А ну! – Они даже не удостаивали нас словом «поберегись».

Однажды в похожей ситуации парень кинулся прямо в ноги бегущим. Кто-то запнулся. Мы навалились на него, придавили к заледенелой дороге и смогли удержать, пока не прибежал тык. Но в этот раз даже никто и не думал о таком эксклюзивном способе нападения. Приехавшие на новогодние выходные студенты СЭП и техникумов, дорвавшиеся до свободы, бежали с выпученными глазами, радостными лицами. Здесь они были самыми старшими и главными. Никто не мог им погрозить пальцем или сунуть кулаком. При этом можно радоваться, как какой-нибудь пятиклашка. И одна заботушка в голове – чтоб не поймали.

…На военном совете тыка и его армии решили применить новый способ облавы.

– А может, будем хватать, когда они в снегу застрянут? – предложил кто-то.

Это была блестящая мысль. Снег в том году лежал плотный, почти наст, но очень глубокий. И когда прыгнешь с крыши, то далеко не сразу удаётся вытянуть ноги и бежать. Вот на этой особенности мы и решили сыграть. Нападать надумали на самого большого и сильного из ребят – Сашку. Он уже давно носил отцовскую одежду и по своему физическому развитию дал бы фору многим мужикам, а над губой у него росли усики.

Когда часть ребят забрались на крышу, мы сделали вид, что побежали ловить остальных, но потом незаметно вернулись и стали осторожно пробираться вдоль по стенке к месту, откуда прыгают. Почему-то сделалось очень жарко. На лбу под ушанкой даже выступил пот. Я снял рукавицы и сунул их в карман, но рукам вовсе не холодно. Мы шли осторожно, прижимаясь спинами к стенке здания, ведя по ней ладонями, чувствуя кирпич за кирпичом, швы между ними, шершавые, местами выщербленные. Если где-то на пальцы попадал снег, то он моментально таял. Наконец мы добрались до ниши – открытой веранды. На ней можно стоять довольно свободно. Крыша здесь держалась на бетонных столбах. Она поскрипывала под ногами ребят. Наверху о чём-то переговаривались. Мне казалось, что ждали мы очень долго. Впереди тёмная кочегарка с высокой трубой. Из неё идёт дым. Иногда он опускается пониже, и его хорошо видно в свете фонаря. Фонари тянут в нашу сторону лучи, но не дотягиваются. Тык где-то замешкался. А в любой момент из-за угла могут выглянуть остальные ребята, увидеть нас и закричать:

– Вот они! Вот они! – Словно расстрелять. Тогда всё пропало.

Наконец тык полез по скользкому дощатому коробу трубы отопления: слышно, как застучала по доскам его палка.

На крыше кто-то сказал:

– Царапается.

Кто-то засмеялся в ответ, крыша под ногами заскрипела сильнее. Потом всё затихло. Крыша скрипнула одновременно почти по всему краю – и вместе с крошкой снега вниз полетели чёрными тенями ребята. Раскинув руки в стороны, чуть расщеперив ноги в прыжке. Сашка воткнулся в снег прямо напротив нас. Правда, мы на это и подгадывали, выслушивая его голос. Сашка пробил наст, наверно, до самой земли. Мы же практически не проваливались, особенно здесь, около здания. Поэтому молниеносно напали на Сашку сзади и почти сверху. Это походило на нападение карликов на великана. Двое схватили за руки, третий – за шею. Сашка рычал и возил нас по снегу, но скинуть не мог. Я сразу же получил локтем под дых, но только перецепился поудобнее. Наверно, не сладко было и остальным.

Сашка, поражённый неожиданностью нападения и своей беспомощностью, всё ещё ничего не мог сказать и только повторял:

– Ууух! Ооох! Ууух!

Мы, сопя от напряжения, прижавшись лицами к Сашкиной холодной заснеженной фуфайке, пахнущей соляркой, молчали. Да и какой смысл было кричать:

– Тык! Тык! Тык! – когда он знает о нашей схватке.

Наконец Сашка махнул рукой особенно сильно. Что-то треснуло (как позже мы узнали – две пуговицы на Сашкиной фуфайке), а я отлетел в сторону. Картина, которую я увидел, поразила меня. Тык метался по краю крыши и боялся спрыгнуть. Потом он кинулся к трубе отопления, чтобы слезть. Я снова вцепился в Сашку. Но тот уже разошёлся не на шутку.

– На! На! – кричал он.

Ноги его от движения разбили наст, поэтому поворачиваться стал проворнее. Сашка быстро раскидал нас и, тяжело дыша, выбрался на веранду, в то место, где мы только что стояли в засаде. На чистом месте мы снова увидели, какой он высокий и здоровый, и побоялись нападать на него. Тык, понятное дело, не успел. Сашка, забегая за угол, обернулся в нашу сторону и недовольно покрутил головой.

Мы, обессиленные, подавленные неудачей, долго сидели прямо на снегу и выговаривали тыку всё, что о нём думали. Иногда на особо громкое восклицание откликалось эхо, таящееся где-то в углу здания. Я всё ещё был без рукавиц, хлопал ладонями по снегу и почему-то не чувствовал холода, вернее, чувствовал его не по-настоящему. Попавший до этого за шиворот снег теперь растаял, и там было мокро и неприятно. А тык стоял перед нами, опершись на палку, склонив голову, и молчал. Видимо, это молчание поразило нас, и мы перестали его ругать. Поднялись и пошли вдоль стены клуба. Тык плёлся за нами. Впереди, боясь нас, с криками убегали ребята. А мы не знали, что предпринять ещё. Наконец, посоветовавшись, решили повторить облаву под крышей.

– Я не смогу прыгнуть, – сказал тык.

Голос его показался каким-то тихим и совсем чужим. Мы ничего не отвечали, и он, видимо, подумал, что мы не расслышали, поэтому повторил громче:

– Я не смогу прыгнуть.

Он смотрел на нас, а мы почему-то старались на него не смотреть.

– Да ладно, – сказал кто-то, – сразу слезешь обратно – и к нам.

Несмотря на то что ребята уже знали о ловушке, удача оказалась на нашей стороне. В этот раз мы напали на другого парня, послабее. А тык прыгнул с крыши. Правда, он прыгнул в стороне от нас и сначала замер на несколько секунд, хотя мы кричали:

– Тык! Тык! Тык!

А может, мне показалось, что он надолго замер? Может, это были доли секунды?

Тык ловко выбрался из наста, опираясь о положенную плашмя палку, и успел запятнать нашу добычу.

После этого дело пошло. Мы все трое словно выросли, окрепли и набрались сил. Усталости как не бывало. Усиленная подкреплением армия ловила всё новых ребят и автоматически вербовала их в свои ряды. Последним, как обычно, остался Сашка. В той игре он бегал особенно быстро, раскидывал ребят особенно сильно. К нему просто страшно было подходить. Раскраснелся, заметно вспотел и, наверно, если бы полностью расстегнул фуфайку – пошёл бы пар. Уже строились догадки, как мы его будем заваливать. Но Сашка, как и до этого, оставшись один, сдался.

– Сдаюсь! – крикнул он и медленно пошёл в нашу сторону, как какой-нибудь мамонт.

Стало заметно, что ему эта победа далась непросто. Он чуть прихрамывал, иногда, качнувшись, ступал мимо тропинки.

После такой игры объявили большой перекур. Кто-то сразу сел на снег, на дорогу, кто-то привычно на ногу, чтоб не мёрзла попа. Обсуждали, как кого поймали. Иногда разговор прерывался общим взрывом смеха, и даже те, кто не слышал шутки, смеялись за компанию. Один из взрослых ребят нашёл твёрдый катыш снега и сосредоточенно катал его, как футбольный мяч. Промёрзшая тропинка резко скрипела под тяжёлыми шагами и прыжками парня. Оказалось, что уже перевалило за одиннадцать, и начинать игру снова не хотелось. Я обрадовался этому, потому что стал бы вóдой. Мы, трое младших, первая доблестная армия, стояли чуть в сторонке. Я чётко помню, что самый маленький из нас, ниже меня на голову, то ли лизал, то ли сосал свою обледенелую вязаную рукавицу. Сейчас я думаю: может быть, так вкуснее? Вкуснее леденцов и мороженого и даже чистого снега. Рукавица его была так сильно облеплена снегом, так сильно обледенела, что больше походила на боксёрскую перчатку.

Вдруг Сашка пошёл в нашу сторону. Сначала мы и не думали, что к нам. Но он смотрел на нас. Сразу вспомнился треск Сашкиной фуфайки, когда мы его схватили вот здесь же, за клубом. Казалось, скрип снега под медленными шагами Сашки чем-то походит на этот треск. Сосавший рукавицу парень попятился назад, оступился и упал. Подойдя к нам, Сашка поманил к себе и тыка, уже сдавшего свою палку и ставшего обычным смертным. Сашка постоял немного перед нами. В распахнутой фуфайке, в ушанке с загнутыми вверх ушами. Покачиваясь чуть с пятки на носок. И вдруг немного криво поднял в стороны руки, словно собирался лететь как птица.

– Цепляйтесь!

Мы сначала не поняли, в чём дело, и даже не двинулись с места.

– Цепляйтесь, говорю, – повторил Сашка и потряс руками.

В распахнутой фуфайке он ещё больше походил на птицу, которая вот даже помахала крыльями.

Цепляться за руки, как маленьким, было неловко, и мы сначала не решались. Но огромный Сашка своим приходом и своими размерами, казалось, затмил нам всё, что происходило вокруг. Остальных ребят словно не существовало. Может быть, поэтому, не стесняясь их, мы, подогнув ноги, по двое повисли на руках Сашки. Руки чуть поддались, но выдержали. И Сашка прокатил нас несколько кругов на живой карусели.

Ещё две забавы, которые во многом владели нашими умами в январе, – это ряженые и заламывание домов.

Про ряженых я узнал ещё совсем маленьким. Помню спокойный зимний вечер. Одно окно комнаты зашторено не до конца. Видно, что за стеклом непроницаемая темнота. А внизу окна на стекле ледяные узорчатые наплывы от морозов. В углу комнаты стоит высокая ёлка в специальной подставке. На ёлке стеклянные игрушки, блёстки серебряного дождика, мигающая гирлянда огромных пластиковых шаров. С одного края ёлки висит жалкая короткая цепочка из цветной бумаги. Мы клеили её вместе с мамой. Я намазывал слишком много силикатного клея, он оставался у меня на пальцах и морщил кожу, а кольца пропитанной насквозь бумаги сохли долго. Мне нравились все ёлочные игрушки. Нравились уже тогда, когда их только принесли с чердака. Тогда они были холодные и пахли пылью. Но особенно мне нравились стеклянный домик и маленькая птичка. Домик подвешивался на нитке. Он был сделан так, словно превращался из ёлочного шарика. На крыше снег, а оконца нарисованы – словно там свет. Птица неизвестной породы цеплялась за ветку железной прищепкой. И это самое удивительное: все игрушки висят, а эта сидит на ветке. У птицы открыт клюв, и она что-то беззвучно поёт. Под ёлкой пласты ваты, изображающие снег. Ещё совсем недавно на этом снегу лежали новогодние подарки. Сейчас их нет, и только провод от гирлянды замаскирован и тянется к розетке. На столе около стенки стоит ваза с конфетами. Шоколадными. В любой момент можно спросить у мамы разрешения, взять одну и съесть.

Вот в такой спокойный вечер, когда я уже клевал носом, на веранде и на коридоре очень громко затопали, закричали. Потом в двери ввалилась целая компания взрослых людей человек из пяти или семи. Они заходили с танцами, с пением, медленно, поэтому напустили в дом холода. Я чувствовал, как он расползся по полу. А пол вздрагивал под ногами танцующих. Они пели какие-то песенки, частушки, один играл на гармошке. Все одеты странно, непривычно, лица накрашены.

Пропали они так же неожиданно, как пришли. Когда уходили, уже громко не топали, а мама, захлопнув дверь, сказала:

– Всех узнала. Только не могу понять, кто такой молодой человек!

Позже я узнал, что ряженые приходят на Святки – от Рождества до Крещения. В том году ещё несколько раз появлялись у нас переодетые компании разных возрастов. И каждый раз начинали шуметь, греметь трещотками и деревянными ложками ещё в коридоре. А уж потом ряженые вваливались в дом. Всегда весёлые, холодные с мороза, но от этого какие-то свежие и бодрящие, всегда приносящие радость. Ряженых ждали, для них готовили угощение. Смотреть на них высыпала вся семья. Если мы с братом уже лежали в кровати, то мама, чуть отдёрнув занавеску, осторожно заглядывала в нашу комнату и спрашивала:

– Не спите? Ряженые.

И мы тут же вскакивали, скинув одеяло, и выбегали в зал. Словно ряженые равнялись северному сиянию – явлению редкому в наших краях, для которого детей можно разбудить.

После ухода весёлой компании казалось, что по углам комнаты и где-то под потолком звучат голоса ряженых. А сколько разговоров было о том, кого узнали, а кого – нет. Обязательно кто-нибудь восторгался:

– Ну, как выплясывал этот паренёк! Огонь прямо! Вот здесь, у печи.

Или:

– А как маленький-то, маленький-то голосисто поёт. Хоть уши затыкай. В ушанке. Чей это?

Иногда после прихода ряженых я несколько минут сидел в оцепенении. Узнаешь кого-нибудь из ребят и думаешь: «Вроде и он, а вроде и совсем не он».

Вскоре и я стал ходить ряженым. Помню, как собирался в первый раз и не знал, во что одеться.

– Да фуфайку наизнанку надень и шапку набекрень. Да вот и всё, – советовала бабушка. – А можно и вовсе в рукава руки по-другому сунуть, а пуговицы на спине застегнём, – добавляла она.

Бабушка в детстве была девчонкой бойкой, росла среди братьев. Помогая нам одеться, она, смеясь, рассказывала случаи из своей жизни:

– Раз я вырезала из картошки огромные зубы. Вышла через двор на улицу, а обратно вернулась главным входом. Всех перепугала, даже братьев. А мама, как узнала, говорит: «Олька, Олька, что ты?!»

И хоть бабушка рассказывает это смеясь и ей как будто немного стыдно за свои поступки, но видно, что очень радостно. Она вспоминает и покойную маму свою, и братьев ещё совсем ребятами, а себя девчонкой.

…В другой раз бабушку позвали гадать в баню. Бабы решили гадать, но не хватало одного человека. И вот позвали её. Что-то там поставили, сделали и ждут, ждут.

– А мне что-то надоело, – рассказывает бабушка, – я и говорю: «Попарюсь хоть пока, чтоб не зря в баню ходить…» И на каменку ковшик горячей воды. Жар уже небольшой, но зашипело, подняло клубы. «Ай! Ой! Уй!»

Бабы, девки закричали, завизжали, заподскакивали. И все на улицу. Кто чего подхватил из одежды, а кто и так прямо. Да не дорожкою, а по снегу через огороды по домам.

Я посидела на полкé. Да что сидеть, жар небольшой. Помылась хорошенько и пошла домой. Меня спрашивают:

«Ну, как ты, Олька, что?» – «Ничего, – говорю, – хорошо вымылась, чистая».

После того как бабушка нас нарядила, мы с другом пошли. В первый раз заглянули только к нескольким знакомым. Но и это было самое настоящее приключение. В темноте, при свете луны и звёзд, одни. В каких-то странных, нелепых одеяниях. У первых знакомых была собака. Она не узнала нас и страшно залаяла. В свою очередь, я не узнал эту добрую, ласковую собаку. В темноте она походила на какого-то взъерошенного мультяшного волка, кидающегося на нас. Я вспомнил, что предусмотрительная бабушка сунула мне в карман ломоть хлеба. Я кинул его собаке и позвал её по имени. Она узнала меня, завиляла хвостом, но успокоилась не сразу. Время от времени собака вдруг резко взлаивала несколько раз, словно переживая за свою оплошность и жалуясь на испуг. При этом она придерживала лапой ломоть хлеба и отрывала от него кусочки.

Не знаю, чем дарили взрослых ряженых, ребятам в корзинки и мешки обычно сыпали конфеты и всякие сладости, иногда бросали шаньги.

В тот первый раз знакомые, узнав нас, насыпали щедро всего. Я помню, что попадались целые нераспечатанные пачки ирисок. Мы же, по глупости своей, выйдя на крыльцо, тут же заламывали дома наших добрых знакомых, зная, что «можно ещё и заламывать» – сделать так, чтоб люди из дома не могли выйти с утра.

Заламывали мы по-детски, нелепо. Просто приставляли палку-батог к ручке двери. Радует, что, возможно, батог встал неважнецки и дверь всё-таки легко открылась при необходимости, а батог со звоном упал на промёрзшее крыльцо и покатился по нему. Хозяин, наверно, удивился этому, поднял палку и поставил на то место, где ей следует быть. А если этого и не случилось, батог крепко упёрся во что-то и дверь не открылась, сколько ни толкали её, то в каждом из «заломанных» нами домов имелся второй выход.

Со временем взрослые почему-то перестали ходить ряжеными. Такое впечатление, что те активные люди, которые этим занимались, стали намного старше или попросту переехали в другую деревню, город. А может быть, по телевизору стали показывать много интересных передач и фильмов. И уже не было необходимости развлекать себя и знакомых. Вместо взрослых рядились и веселили деревенских подросшие мальчишки и девчонки, те из нас, кто ещё застал время, когда наши родители, переодевшись, ходили по Липовке с гармошкой.

Мы готовились серьёзно. Заранее вспоминали разные частушки и песни. Наряжались поудивительнее, раскрашивали лица. Из инструментов: игрушечная гармошка, всевозможные шаркунки, погремушки, ложки. Иногда самые отчаянные вместо барабана привязывали на шею кастрюлю и лупили в её дно какой-нибудь железкой. Странное дело, но наши походы год от года всё больше стали оцениваться не по количеству приключений и доставленной радости, а по количеству собранных конфет. Но всё равно было здорово.

Ходили обычно в первые дни после Рождества. В школе числа до десятого – двенадцатого каникулы – у нас полня свобода. За это время успевали обойти всю деревню. А наведываться по несколько раз к одним и тем же было как-то неприлично.

Чтоб зашли за тобой, сговоришься ещё на дневной прогулке. К назначенному времени приладишь бороду из старого воротника. Нарисуешь чёрные брови. Наденешь отцовскую кожаную ушанку и отцовскую суконную куртку, которая приходится ниже колен, перепояшешься широким офицерским ремнём. Сидишь на кухне и ждёшь.

В комнате работает телевизор. На кухню зайдёт за каким-то делом мама. Увидев меня, засмеётся. Сразу за ней заглянет, улыбаясь, бабушка. А ты всё сидишь, ждёшь, ждёшь. А ребята не идут. Печка недавно топлена, становится нестерпимо жарко. Разденешься. И вот только разденешься, они и придут. У одного самодельная матросская бескозырка от новогоднего костюма, в котором он щеголял несколько лет назад. Бескозырка пришита прямо к ушанке – это родители постарались. Под носом искусно подрисованы усы. Второй в куртке из тканевого картофельного мешка, в юбке из картофельного мешка. В руках у него большая берестяная корзина.

– Он ещё не собрался, – говорит один другому. – Я же сказал.

– Ну да.

– Я уже собрался и снова разобрался, – отвечаю я недовольно. И тут же начинаю одеваться. Тянуть некогда, времени много.

Услышав наш разговор, в кухню набивается вся семья. Они разглядывают ребят, смеются, просят их выйти на свет и показаться хорошенько. Наконец нас отпускают. На улице морозно, снег скрипит под ногами. Но зато свежо и дышать легче. Кое-где в деревне светят уличные фонари, а там, где их нет, на небе особенно хорошо виден месяц и сказочный ковёр звёзд. В окнах всех жилых домов горит свет. Горит почти в каждой комнате – люди ещё живут праздниками. Но окна зашторены, и не видно, что там. У соседей, правда, два угловых окна не зашторены, в них выглядывает ёлка – неудобно дёргать штору, поэтому оставили так.

Я достаю из кармана деревянные ложки, морячок показывает металлическую губную гармошку. Он держит её в рукавице, чтоб она не замёрзла и не липла к губам. Тот, что в мешковой одежде, рассказывает, что нарядился под женщину. Он объясняет, что каждый раз на мосту, перед тем как зайти, будет скидывать шапку и надевать на голову платок, уже завязанный сестрой. Я всматриваюсь в мешковатого: и в самом деле, лицо подкрашено, и губы обведены, и ресницы, и даже щёки будто напудрены.

Мы поворачиваем к крыльцу соседского дома, входим на веранду. В коридоре в темноте немного путаемся, врезаемся в шкаф около стены, кто-то падает, хотя бывали здесь уже много раз. Ручку дверей находим легко. Но перед тем как войти, я стучу ложками по стене несколько раз. А потом открываем дверь нараспашку и, с темноты щуря глаза, вваливаемся в светлые комнаты. Хозяева, слышавшие шум в коридоре, уже ждут нас.

Вообще, во всём хождении ряжеными мне больше всего нравится именно этот момент. Когда входишь в знакомый дом, а там всё по-другому. Может быть, потому что ты другой. Но, вообще, комнаты украшены, ёлка стоит. И люди все другие, будто их в первый раз видишь. Словно с наступлением Нового года и Рождества в самом деле произошло какое-то обновление.

После первых же танцев платок у нашей барышни сбивается и развязывается. Она пытается накрутить его, но получается не очень. То похоже больше на бандита, то на человека, у которого зубы болят. Поэтому в следующих домах барышня остаётся в своей ушанке, а платок держит в руках и даже плавно поводит им при танцах. Хоть зрелище и необычное, но оно пользуется успехом.

На улице, возбуждённые, мы быстро переходим от дома к дому. Делимся впечатлениями. Спрашиваем у парня-барышни, откуда он так платком научился поводить.

– Не знаю, – отвечает тот искренне и смеётся.

Иногда попадётся навстречу другая компания ряженых. Какой-нибудь парень в красной рубахе поверх куртки. Рубаха перевязана пояском – такой купчик. А с ним девчонка вся в цветных платках – чистая матрёшка. Переговорим, выпуская облачка пара, о том, куда заходили, и разойдёмся.

Бывает, правда, вместе пойдём. Потом к нам ещё кто-нибудь присоединится. Потом, смотришь, какие-то ребята просто гулять пошли, а нас увидели:

– Мы с вами! Мы с вами!

Ну что сделаешь? Берём с собой. Куртку вывернут наизнанку, наденут – вот и ряженые. Наберётся больше десятка человек – как бы ноги друг другу не оттоптать. А идти-то некуда. Из каждого дома делегаты в компании. В таких случаях кучей, пугая собак, с шутками пробежимся по деревне туда-обратно и разойдёмся. Когда подросли, ряжеными ходить стало неинтересно, и мы забросили это дело. Зато заламывать дома ходили ещё долго.

Эта забава для более старших ребят. Выходили из дома часов в десять-одиннадцать. В это время ряженые уже отбродили, отшумели, собрали свою дань и разошлись. На улице никого нету. А если кто идёт по пустой дороге, то скрип снега слышен далеко. Потрескивают дома от мороза. Кажется, и многочисленные звёзды позвенивают, только неслышно. Одно за другим гаснут окна в домах. Хорошо, если нет луны, тогда тебя видать только под фонарями.

Заламывать – это не только привалить к двери дома что-нибудь потяжелее. Нет. Можно бревно поперёк дороги повернуть, можно раскидать поленья или чурки, ёлку в трубу засунуть.

Заламывали в основном в тех домах, где есть молодые ребята или девушки, чтоб посмотреть, как они на другой день будут прибирать всё, что за ночь заломщики натворили. Я так понимаю, что это нужно, чтоб посмотреть, как будущие невесты и женихи работать умеют. По крайней мере, пошло от этого. Я даже знаю случай, когда молодой человек со своими друзьями специально заломал дом своей будущей невесты.

Заламывают ещё и вредным, по мнению ребят, людям и тем, у кого дрова не прибраны, инвентарь не на месте. Но, конечно, только молодым. Пожилых и стариков мы никогда не беспокоили.

Лучше всего ходить по двое, по трое, но часто набирается огромная компания. И не только ребята, но и девчонки. В таких случаях, конечно, ничего путём не заломаешь – услышат. А пойти, опять, мало к кому можно – делегаты от каждого дома. Я думаю, некоторых делегатов специально и засылали. Правда, есть преимущества и в этих случаях. Если идём мимо кучи чурок, каждый возьмёт по одной да оттащит – и вот выстроили по дороге метров на двести шеренгу солдат. Смотришь – а в куче почти ничего не осталось. Несколько раз мы переносили машину с места на место. Ещё интересно компанией стукачок к окнам привязывать. Лазутчик пробирается к дому, находит, где окно пониже. Потом прикалывает булавку к наличнику. На булавке на нитке висит мороженая картошина. Лазутчик протягивает нитку, словно связист связь, от дома к дороге. И начинает кто-нибудь стучать: дёргать за нитку, а картошина по наличнику, а иногда и по стеклу ударяет. Вот зажглось окно. Все сразу спрячутся за бруствер дороги.

– Тише. Тише, – шепчет кто-нибудь.

В напряжении проходит секунд тридцать. Наконец самый смелый высовывается и глядит – окно погасло. Теперь стучит другой. И так раз за разом. Наконец хозяину дома надоедает, он выйдет на улицу, а мы сыпанём вдоль по дороге. Наверно, мужик сильно удивлялся, когда вдруг из-за бруствера поднималось десятка полтора голов. Бывало, мужик ещё и побежит вдогонку. А нам это и интересно. Но чаще всего плохо прилаженный стукачок падал или особо трусливый из нас кричал раньше времени:

– Идёт!

И все бежали по искрящейся в лунном свете дороге, скрипя снегом, падая. А ребята, заметив, что никто не гонится, добавляли:

– Бежит! Бежит!

И девчонки припускали ещё быстрее.

Как-то выпившие мужики устроили на нас облаву. Разогнали кого куда. Наша небольшая компания долго отсиживалась в новостройке, а наверху, на лесах, сидел дозорный и выглядывал, когда успокоится деревня. В ту ночь, возвращаясь домой, мы пугались каждой тени, а на другой день снова пошли заламывать.

Бывает, когда заламываешь, хозяин среди ночи проснётся, да потихоньку, незаметно. А потом как выскочит. Чётко помнится, как однажды приставили к двери дома лопату. После чего немного расслабились – укрепа-то есть. Стали с дороги катыши таскать да к двери приваливать. Я захватил огромный заледенелый катыш, вывернутый ножом трактора, тяжёлый и крепкий. Нёс его двумя руками на животе. Сквозь рукавицы чувствуется холод от снега, ушанка слезла на глаза, но поправить никак нельзя, поэтому ничего не видно. Ребята, заметив, с чем я тащусь, пропустили вперёд. Я с трудом поднялся на крыльцо и только хотел положить катыш, как что-то сильно стукнуло. Из-под шапки я видел только самый край снеговой лопаты, который резко дёрнулся. Но лопата не соскочила с упора, к которому мы её приставили. Это меня и спасло. Я выронил катыш из рук и побежал. Толчки в дверь продолжались. С треском сломалась ручка лопаты. С какой скоростью я бежал, не знаю. Но около дороги уже обогнал нескольких ребят, а метров через сто вырвался намного вперёд лучших бегунов.

В другой раз мы с соседом Серёгой решили залить крыльцо ещё одному соседу. Были мы тогда совсем небольшими и, наверно, пошли заламывать в первый раз.

Дом соседа стоял рядом с колонкой. Новострой. Поэтому настоящего крыльца нет. А спущена вниз, хоть и добротная, с широкими ступенями, лесенка. Вот эту лесенку мы и облюбовали. Уж больно заманчивой казалась она для нашего дела, тем более рядом с колонкой. По-моему, даже кто-то из стариков невзначай подсказал нам: «…раньше двери примораживали, крыльцо водой заливали».

Мы вооружились детской лопаткой и пошли. Снегу во дворе не оказалось, всё вычищено, пришлось таскать издалека. Но нас это не остановило. Около часа таскали снег, укладывали его на ступеньки, уплотняли, чтобы вместо лесенки получилась горка. Редко-редко перешёптывались, словно заговорщики. Воду с колонки принесли в консервной банке. Ещё раз и ещё. Долго сидели на корточках около лесенки-горки, приглаживали мокрый снег лопатой и всё не могли налюбоваться нашей работой.

Вдруг откуда-то сверху послышался спокойный мужской голос:

– А теперь, ребята, всё уберите.

Мы, сжавшись от страха, медленно подняли головы. Дверь по-прежнему заперта. Но голос соседа послышался именно оттуда, из-за двери:

– Уберите, уберите. Давайте!

Помню, что было морозно. Горка наша уже начала схватываться ледком. Помню запах мокрого снега, который бывает, когда просверлишь лунку во льду. Ещё запах сигаретного дыма и немного – ржавой консервной банки.

Мы тут же принялись за дело. Счищали той же самой лопаткой, протирали ступени рукавицами, уже и без того мокро-ледяными, и даже отнесли подальше нашу слякоть.

Кто-то из нас, повернувшись к двери, спросил:

– Песочком не надо?

Сосед усмехнулся:

– Не надо, ребята!

Слава богу, ничего у нас в тот раз не получилось. А ведь страшно подумать, что могло случиться, ступи кто-нибудь из соседей на эту ледяную горку, да ещё в утренней темноте.

Слава богу!

Зато этот случай сразу показал, что можно делать, что нельзя. А с заливанием крылец и вообще с «подлостью исподтишка» я больше не связывался.

Компанией заламывать весело. Но совсем другое дело, когда идёшь вдвоём-втроём. Выходишь из дому за полночь, когда уже большие весёлые компании отгуляли. По дороге идёшь сторожко, чтоб никто не заметил и не узнал. А если какая-то компания ещё не разошлась, приходится прятаться.

Ходить вдвоём очень удобно – можно заломать кому хочешь, а кому не хочешь – не будешь. Но обычно выбираешь сложные места, где можно попасться. Перед каждым намеченным домом разрабатывается целая операция, учитываются все нюансы: есть ли собака, как лучше подойти, где можно спрятаться в тени, что будем делать и куда отступать при неудаче. Хозяева таких домов спят почему-то особо чутко, словно знают, что к ним должны прийти ночью. А может, ждут этого? Иной раз приходится сидеть где-нибудь в углу или прижавшись к стенке дома прямо под окном, в котором вдруг вспыхнул свет. Но когда свет в окне, не так страшно: со свету в темноту ничего не видно. Совсем другое дело, когда высматривают тебя сквозь тёмное окно с чуть отдёрнутой шторкой.

Заломаешь дома три, и кажется, важную работу выполнил. Возвращаешься довольный, какой-то лёгкий, нервное напряжение отступило. А около дома тебя ждёт сюрприз: твои кровные чурки вывернуты из костра и далеко по дороге расставлены стоймя, только лысины обледенелых спилов поблёскивают в лунном свете. Посмотришь, посмотришь на них, махнёшь рукой – и домой. Утром встанешь, санки возьмёшь и ещё до завтрака все чурки соберёшь, на законные места приладишь. И как будто так и надо. А иной раз только проснёшься, а по телефону уже кто-то звонит или мне, или маме:

– Вот ночью брёвна тяжёлые растащили. Один не могу. Ещё кого позову. Приходи!

Или:

– Вот машину перетащили, а она не на ходу. Как и смогли. Стоит теперь в снегу, проход загораживает. А мне завтра-послезавтра сено везти.

Ну что сделаешь, оденешься и идёшь исправлять то, что ночью сам натворил. А там половина вчерашних заломщиков, тоже в помощниках.

Не знаю, как другие ребята, но я заламывал всегда с чистым сердцем без всякой злобы: ведь можно, разрешается, и братья так делали, и отцы, и деды. Самое интересное, что в другое время я почти не бедокурил, и это мне даже претило. Возможно, не будь разрешений и послаблений на Святки, руки у меня и зачесались бы. А так – набалуешься в своё удовольствие – и за дела.

Заканчивался наш год детских игр (можно сказать, перед самым летом) игрой в ляп по настику.

Вообще настоящий наст появляется у нас на Севере в конце марта – начале апреля. В эти дни нечего зевать. Если есть возможность, поднимешься рано утром – и в лес. Натаявший верхний слой снега сантиметров в пятнадцать за ночь крепко схватился. Да так крепко, что вышагиваешь по нему, как по асфальту, и полем, и лесом. Ничего, что на градуснике минус пятнадцать – двадцать. Уже чувствуется, как становится теплее с каждой минутой. Это греет яркое солнце, поднявшееся чуть над землёй. Лучи его отражаются от серебристого наста, розовят кусты и деревья. А ты всё идёшь, похрустываешь настом. Легко перешагиваешь забор коровьего осека. А проведя ладонью вверх по стволу любого дерева, можешь так высоко дотянуться, что с земли до этого места достанешь, только если вырастешь великаном. И гуляешь, гуляешь – везде тебе дорога, ступай в любую сторону. Правда, не всегда удаётся погулять бездумно. Часто есть какое-нибудь дело. То чаги набрать, то вынести домой побитые уже капканы. Или берёзовых виц нарубить на веники-голяки, или притащить с реки морды. Да мало ли чего! Самое главное – вернуться часов до десяти домой, иначе наст начнёт сдавать от тепла, а ты глубоко проваливаться. Вот тогда мало не покажется, ноги выломаешь. Хорошо, если проваливаешься редко, а если через каждый метр? Только выбрался на твёрдое – опять провалился. А на полянках, где снегу ещё много, ноги скрывает полностью. И вот словно идёшь ты по замёрзшему неглубокому озеру. Только подо льдом-настом не вода, а рыхлый снег.

Правда, иной раз наст и днём держит. А бывает, становится таким твёрдым, что по нему может проехать машина. Молодые парни в такие дни, с риском попасть в какую-нибудь яму, катаются по насту на мотоциклах.

В ляп же по настику чаще всего играли в конце апреля, когда снег уже неглубокий. Играли в школьное время, на переменах. Наст тонкий, быстро сдаёт от ощутимого тепла, поэтому бегать по нему надо осторожно, чтоб не провалиться. А провалишься, так тут же и упадёшь. При этом снег остался небольшим пятачком метров двадцать на двадцать там, где около угла школы – тень. А в остальных местах он уже почти растаял. Получается такой снежный островок, с которого нельзя спрыгивать на землю, а то станешь вóдой. Вот на этом островке мы играли, делая круги, уворачиваясь от ляпа как умеем.

Хорошо было худосочным небольшого роста ребятам. Они нигде не проваливались. Ребятам погабаритнее приходилось держаться в тени школы, где наст крепче, и всегда оббегать подозрительные места. Особенно трудно приходилось мне, в начальных классах я был плотный и проваливался довольно часто. Но играть всё-таки здорово. Воздух морозный, особенно в тени здания. Такой морозный, что даже уши и нос чуть пощипывает. Но выскочи на солнце, и сразу почувствуешь, какое оно тёплое. И особенно удивителен именно этот момент пересечения границы тени и света.

Высыпали на улицу мы без курток, прямо в школьной форме. Тёмно-синяя, она ярко выделялась на жёстком искрящемся насте. Алюминиевые пуговицы формы блестели на солнце, словно награды какие-то.

Перемена пролетала незаметно. Вот уже и звонок. Бежишь к крыльцу школы, на ходу потирая озябшие пальцы. А потом пол-урока ещё чувствуешь в груди свежесть и холод морозного воздуха. Сидишь и всё на улицу посматриваешь. Только закончится урок, ещё учительница в классе, а уж кто-нибудь не вытерпит и крикнет:

– По настику! По настику! – и тут же сорвётся с места. После этого всех ребят как ветром сдует.

Если на первой перемене наст крепкий, то на второй – он уже чуть сдаёт и проваливается. Тень от школы становится меньше, воздух теплее. Когда после обеда на большой перемене мы выходим на улицу, играть по насту в ляп и вовсе нельзя – настик проваливается даже под самыми маленькими и лёгкими. Сначала кажется, что это оттого, что мы потяжелели, накидав в себя еды. Но, конечно, нет. Просто солнце уже широко раскрыло свой глаз, глядит в полную силу, нагрело своими лучами всё вокруг, а тень загнало в самый угол.

От весны к весне мы становились всё старше, и школьный настик перестал нас держать.

На физкультуре я стою крайним справа, то есть с конца. Но это, конечно, среди парней только. Хотя и среди девчонок я тоже самый маленький по росту.

Сейчас перемена. Я стою у серой стенки в своём сером костюме. А вокруг шум, гул, беготня. Каждый что-то говорит, каждый что-то доказывает.

Вот к двери нашего класса подошла учительница Клавдия Михайловна. Она думает, что всё знает и что главнее и умнее её нет… А сама на прошлом уроке не смогла объяснить, почему задачу надо решать так, а не по-другому. Или просто не хотела объяснять, сказав, что так принято… А зачем тогда учительницей быть?.. Я и то догадался почему! Долго сидел, но догадался. Просто нам дают конечную формулу, а как выводить – не говорят… А там ведь совсем быстро: нетрудно… Зато когда знаешь, как выводить, – приятно.

До конца перемены осталось совсем немного. Ко мне подошёл Витька Зыкин – длиннющий парень. Он всегда подходит ко мне: встанет рядом и рукой показывает, насколько выше. Он у нас баскетболист, капитан команды. Вроде бы так весёлый парень, хороший. Но всегда злой на что-нибудь: то ему двойку поставили незаслуженно, то сказали чего не так… Он просто думает, что если капитан команды, то всё должно быть подчинено ему и его баскетболу… Но ведь у остальных другие интересы – свои.

…Зазвенел звонок. Все заторопились, заспешили. И мне интересно смотреть, что малыши с испуганными звонком лицами просто бегут в класс. Для них школа – это ещё что-то серьёзное, что-то важное… Ребята же постарше не слишком прибавляют шагу, идут степенно. Ведь они идут на следующую, уже поднадоевшую, отсиделку.

На самом деле они вовсе никакие не богатые, просто фамилия такая…

В школе по-настоящему с Богатыми дружу только я один, больше никто… Потому что все их зовут вонючками. Да ещё ходят они во всём старом, с заплатами.

Но никто не знает, как живут Богатые!

Мать у них пьёт. Она пьёт скрытно, не на людях. Потихоньку напьётся, а потом ходит весёлая и противная… Отец, тот приходит поздно, всегда чем-то недоволен, всегда злой.

Поэтому почти всё домашнее хозяйство на ребятах. Антон с Иркой за коровой смотрят, Ирка теперь даже доит. Таня с Олей – за поросёнком, Ленка – за бычком. А Сашка, самый младший, тот каждому помогает…

Мне всегда интересно смотреть, как они со всем легко справляются и потом веселятся. Распахнёшь дверь в дом – а там как будто муравейник: один делает зарядку, другой танцует, третий пишет что-то… а Ленка, Ленка всё время шьёт…

…И за водой они тоже ходят вместе, и за дровами.

Антон среди Богатых самый старший и самый умный. Но мне кажется, что он немного зазнаётся, когда помогает делать уроки; или он хочет стать учителем…

Таня с Олей, те в школе любят только физкультуру, они и дома тренируются, особенно зимой – на лыжах. Ирка ничем таким не увлекается: больше всё что-нибудь варит… А вот Ленка – та хорошо шьёт и на рыбалку ходит. Мы с ней на рыбалке и познакомились. Раньше я не знал, что девочки на рыбалку ходят, а теперь знаю… Я, наверно, когда вырасту, на Ленке женюсь, если она согласна будет.

А так, конечно, жалко, что в школе с Богатыми никто не дружит, просто их не знают.

Я никак не могу понять, зачем ребята курят. Ведь от этого им никакой пользы нет. Ну что толку – взрослее становятся, или вид такой. Вот Сашка – и затягивается, и пепел стряхивает, как его отец. Теперь он что, взрослый, что ли? Нет, слабак просто, который и может от взрослости взять только одно курение. Да и у ребят так принято: если курит, так и сильный, и крутой… Конечно, легче всего кой-какое уважение заработать, если закуришь. А чем-нибудь другим очень трудно. Зато когда заработаешь – о-го-го!

Вот я ещё заметил, что раньше, когда я был совсем маленьким и у меня были маленькие сапоги, я всё время хотел сапоги побольше. Ну чтоб лужи переходить и на плотиках кататься. Да ещё и чтоб быстрее как-то вырасти. А уж потом, как большие сапоги стали, коротенькие совсем надевать неохота: что я, малыш какой?

А раз смотрю: сосед мой Виталий из армии недавно пришёл, а ходит в малюсеньких сапожках или даже галошах. Ему уж всё равно, галоши или бродни. Надо бродни – наденет бродни, надо галоши – наденет галоши. Это потому, что он повзрослел и ему не надо делать вид.

Однажды учительница по русскому Лидия Андреевна в моём сочинении ошибку нашла. А я проверил, и оказалось, что по правилам всё верно. Я ей показал. А она посмотрела и сказала, что это она по привычке исправила, по-институтски, что, мол, в институте это правило по-другому написано.

Я, конечно, удивился и только через несколько месяцев понял, что она сама неправильно ошибку нашла, а потом и сказала про институтские правила, чтоб не опозориться. Я ведь случайно это понял, а так бы всё и думал, что в институте и в школе по-разному учат… Тогда зачем нас в школе учить, если в институте по-другому?

Учителя вообще ошибаться не любят и ошибки свои показывать. Они лучше смолчат или как-нибудь вывернутся, если что не так скажут или напишут.

Мы у Милых – это наши соседи – утюг взяли. А я уронил и сломал. Просто на мой стол письменный поставили. А я торопился, учебники собирал и уронил…

Папа сказал, что всё равно в город везти ремонтировать некогда, а дядя Саша Милый, ну у него и фамилия – такая хорошая, он во всяких приборах разбирается, может, сам посмотрит, а если что – потом откупим.

Дядя Саша как раз на следующий день зашёл, и ничего, не расстроился нисколько. Сказал, что ерунда и никаких откупов не надо, что соседи и что мало ли чего им придётся попросить.

А вчера мы с Милыми, с ребятами, на санках катались. Они ещё совсем маленькие: Лида в первый класс ходит, а Петька – в третий. Но я-то не больно и катался, два раза только. Я больше их разгонял и запускал. У них здоровенные санки-карета – под гору такая мощность катится!

Раз я уж больно сильно карету разогнал, и она под конец горы в катыши врезалась, а потом на бок упала. Лида сразу заплакала, испугалась, а потом ничего. Петька, тот разозлился, на меня кричал, что, мол, дурак и что мог бы карету сломать. А потом ещё сказал: «Такие, как вы, чего хочешь сломаете. Им утюг дали как путёвым, а они свой сломали и наш тоже… Таким только давать!» Он совсем как дядя Саша сказал! И было видно, что Петька его слова повторяет.

…Я иногда папины, мамины или ещё чьи слова повторяю. Без всякого умысла повторяю – и всё.

С кем-нибудь разговариваешь и опять чужую фразу скажешь. А сам даже об этой фразе не подумал. И значит, получается, что разговор у тебя с человеком не на равных: он-то свои мысли говорит, которые в голове, а я чужие…

…И даже не ему от этого хуже…

А иногда выучу школьное задание, а там слово какое-то непонятное есть. Но я это слово спокойно говорю, а кругом все думают, что какой я умный…

Да, наверное, все люди какие-нибудь слова повторяют, не думая над ними…

…Я повзрослел, этой весной девятый класс заканчиваю…

Вон идут сосед Виталий с новой учительницей. Они, наверно, скоро поженятся.

На дороге лужи, грязь, скользко; хорошо, что хоть солнце светит и тепло.

Новой учительнице грязь побоку: бежит, смеётся. По сравнению с Виталием она маленькая и быстрая. Виталий, тот шагает, как здоровяк, и всё время улыбается.

На дороге, почти около моего дома, несколько ребят из седьмых-шестых классов на велике через лужу ездят. Велик моего соседа напротив – Сашки. А больше никто бы и не стал в такой луже огромной свой велик поганить – только Сашка… Да ещё и ребятам даёт, а те и рады.

Так, из дома, за ними интересно наблюдать, особенно если кто-нибудь не доедет и в лужу упадёт. А к ним я не пойду, они ещё маленькие.

У Виталия очень громко, видно, на полный газ, затарахтел мотоцикл. Но я в другое окно на соседский дом смотреть не стал, мало ли чего. К тому же как раз Сашка через лужу ехал – и переехал, ещё бы! Крутит теперь педали, улыбается, да назад, на лужу и на ребят посматривает…

…Вдруг Виталий на мотоцикле выскочил, никогда через калитку не выезжал, всё время выкатывал, – а тут… короче, прямо в Сашку врезался.

…Я тогда сапоги, куртку надёрнул – и на улицу. Там уже и Сашкин отец, прямо босиком.

Меня послали через два дома на телефон, чтоб оттуда скорую из города вызвали. Виталий побежал за машиной.

Когда я вернулся, Сашку уже увезли; Виталий и Сашкин отец тоже уехали. Старый ломаный-переломаный, деланый-переделаный велосипед оттащили к забору. Новая учительница молча подняла мотоцикл, поставила на подножку и встала рядом. Ребята (к тем, которые катались, прибавилось ещё много маленьких) подошли ближе к ней. Я тоже остался.

Мы ждали, ждали, ждали… Я даже устал ждать. Непонятно, кто чего и зачем ждал. Прибежал Тузик, самый глупый и добрый пёс в деревне. Он подошёл к мотоциклу, обнюхал и, подняв лапу, пометил переднее колесо. Маленький первоклашка Витька, единственный, кто, кроме меня и учительницы, ещё ждал, засмеялся.

– Ты что? Если паренёк умрёт, человека могут в тюрьму посадить, а ты? – сказала новая учительница. Витька притих.

Сашка умер, уже больше чем девять дней прошло. Я дрова прикладываю, Сашкин отец тоже прикладывает.

По улице с маленьким внуком за ручку идёт Ирина Сергеевна. Она большая, широкая, круглолицая. Всегда улыбается. И голос такой добрый…

Когда Ирина Сергеевна проходила мимо Сашкиного отца, её внук крикнул:

– Эй, дядька Ванька.

– Ну…

– Отдай Сашкин велик, он всё равно сдох…

Дядя Ваня дальше стал дрова прикладывать.

– Пойдём, пойдём, Серёженька. Зачем тебе величек. На величке страшно ездить, может машинка переехать. Вот у дяди Вани сына машинка вжи – и переехала. – Ирина Сергеевна, наклонившись над внуком, резко махнула рукой вдоль по дороге. – Вжи – и переехала…

– У-у-у… – Сашкин отец с силой кинул полено в кучу дров, полено даже подскочило. Потом дядя Ваня пошёл к дому. Маленький Серёжа заплакал.

– А чего, чего злиться! У всех горе бывает, а ребёнок в чём виноват? – распрямилась Ирина Сергеевна.

Вот у нас и экзамены. Готовлюсь всё время – билеты учу. А сегодня ещё надо в конец деревни идти. Там отец и дядя Игорь хлев рубят. Мне придётся им на обед суп варить. Хотя мама еды столько наготовила, что можно и так наесться.

– Где костёр будем жечь? – спросил я, как только пришёл к срубу.

– Будешь, а не будем. Жги около берёзы. Только уху вари, а не суп. Игорь вчера на рыбалку сбегал, хайрузов изловил, в ключике в миске лежат.

– Хорошо клюёт, дядя Игорь?

– Не больно, но первый раз ничего.

Я сварил уху. Мужики пришли, всю съели.

– Что-то я не наелся. Игорь, ты как?

– Да тоже чего-то… Я утром слабовато поел…

– Вари, Женька, тогда ещё и суп.

– Да куда вам, мне ещё к экзаменам…

– Вари-вари… – И пошли дальше рубить.

Сварил я и суп, чаю накипятил полный котелок – всё слопали: суп, сало, яйца, хлеб… только чай не допили.

– Ну вы как космонавты.

– Какие космонавты?

– Ну, калорий много употребляете. По телевизору недавно показывали, что космонавтам специальная пища нужна, в которой калорий много. Что простому человеку столько не усвоить, надо тренироваться… а вы как космонавты.

– И ты как космонавт будешь, топором потюкаешь столько, сколько мы, – сказал дядя Игорь.

Я почему-то замолчал. А потом подумал, что совсем я ещё не повзрослел, хотя и девятый класс кончаю.

Я учусь в большом городе. Хотя большим он мне показался только сначала. Теперь уже свой, знакомый. Всех улиц я, конечно, не обходил, но специально покатался на автобусах, поглазел. Учусь я в училище. Живу у тёти.

Ходил на городскую дискотеку. Народу много, и я никого не знаю. Хорошо, со мной был троюродный брат Сашка.

Сашка быстро нашёл себе девушку, с которой он целовался всю дискотеку. Сашка с девушкой отойдут друг от друга метра на два, а потом, танцуя, сходятся. Руки в стороны сделают – будто крылья птиц. Потом, когда уже сошлись, губами коснутся, но чтоб только больше ничем, и целуются прямо так секунд пять. Они много раз сходились.

Я у Сашки спросил, что это за девушка. А он ответил, что не знает и знать не обязательно.

На следующий день я снова ходил на дискотеку, только без Сашки. Снова видел ту девушку. И она и какой-то парень снова танцевали, лишь похожие на птичьи, «танцы любви».

До поры до времени я не хотел об этом не только говорить, а даже самые далёкие мысли гнал прочь. Потому что боялся спугнуть, а вдруг из-за меня…

В девятом классе у нас сильно заболела Лида Коровина. А Витька безо всяких приглашений стал к ней ходить: отвары разные носил, или ветку какую сломит, или сосульку интересную. Уроки Лиде помогал делать. А потом почти всё свободное время, – и весной, и летом тоже – они пробродили вместе. Иной раз в лесу или на реке. На рыбалку пойдёшь, например, встретишь и прячешься за деревья, чтоб не спугнуть. Идут тихонечко, всё что-то говорят.

Один раз я слышал, как Лида своей сестре сказала: «Знаешь, какая-то сила, огромная-огромная. Я боюсь её, так страшно».

Я думал, Лида с Витькой и учиться поедут в одно училище или хотя бы в один город. Но оказалось совсем наоборот: как будто специально они даже в разных областях оказались.

А перед тем как наш класс разъехался на учёбу, Витька однажды, когда мы были с ним вдвоём, завёл разговор:

– Тебе, я думаю, можно. Знаешь, почему мы в разные училища пошли?

– Почему?

– Потому что я не хочу её принуждать. Потом поймёт, что к чему, разберётся. Она ещё боится, что это всё её так сильно поглощает и куда приведёт. Но мне кажется, именно эта силища, которую и я чувствую, и она, поможет во всём разобраться. – Он посмотрел на меня, что-то, видно, такое заметил и добавил: – Правильно мы сделаем, что по разным городам разъедемся. Как думаешь?

– Правильно, – сразу ответил я, как глупый, подумав, что тогда Лиде будет не очень страшно. Ещё я сильно удивился, что Витька умеет так размышлять и у него в голове живут такие мысли, которых я не смог с ходу до конца ни уловить, ни понять…

А вот теперь я получил от Витьки письмо. И Витька пишет, что он и Лида почти каждую неделю шлют письма друг другу. И что в этих письмах «разговаривают» не хуже, чем на лесных тропинках.

Я не знаю, что такое счастье. Я его не видел, не ощущал. Другие говорят: «Я счастлив». А я не могу их понять, потому что за словами у меня должно что-то стоять. Я должен знать, что это обозначает.

Так думал я совсем недавно. А теперь, пока стоял на остановке, пока ехал на автобусе домой, пока шёл по родной деревне, – ощутил…

Как зайду в избу, мама сразу спросит: «Ну что, котлеток с картошкой или сначала в баньку?» А папа, тот затушит начатую сигарету и: «Соревнования были? Нет? А чего довольный, по физике пятак?» И не надо думать, что родители о тебе слишком заботятся, как о маленьком, и что лезут в твою личную жизнь. Просто они хотят сопереживать, соучаствовать. Это ли не счастье?! Конечно, счастье, и для родителей, и для меня. Поэтому счастлив не только тот, который получает, но и тот, который даёт что-то.

Счастье есть в самых простых, с первого взгляда незначительных вещах. Просто надо его углядеть, ощутить и всегда ценить.

Кто же я такой, раз считал, что не знаю счастья? Не ценил и… может быть, не давал.

По случаю предновогодних лыжных соревнований домой я приехал только тридцать первого.

От остановки полубежал, хотел попариться. Но оказалось, что у нас гость и сейчас он в бане. Сначала я сильно расстроился, так как обычно после приезда привык сразу идти мыться, потом, правда, ничего, отошёл…

Оказалось, что в гостях у нас парень, мне одногодок, – дальний родственник из города.

Сначала мама сказала, чтоб я шёл в баню, но потом решила, что, может быть, гостю лучше будет одному, может, он привык один. А я подумал: «Он городской, так пускай настоящей деревенской бани попробует».

…Из бани гость пришёл неожиданно, прямо ворвался в избу.

– Фу-у, жара… Ну и баня, я никогда так не парился.

– С лёгким паром…

– Жара-а, жара, какая жара…

– Это деревенская баня!

– …Я чуть не сдох, чуть не сдох… – Казалось, что гость ошалел от жары и не замечает уже никого. Поэтому я, недолго думая, пошёл в баню.

Дверь в предбанник была чуть-чуть приоткрыта. «Убегал, не прихлопнул», – мелькнула мысль. Но дверь из предбанника в баню совсем нараспашку. А в бане два таза с грязной водой. Мочалка свисает с полка. Мыло с мыльницей под лавкой. Мне расхотелось не только париться, но и мыться. Я посидел немного в предбаннике, потом разделся и пошёл выливать грязную воду, споласкивать тазы и мочалку… А про беспорядок в бане, хотя мне очень хотелось, решил пока не рассказывать.

До Нового года я, так как приехал впритык, никого из своего класса не видел. На дискотеку тоже пришли не все. Не пришёл и мой лучший друг Лёнька, который учился далеко и за полгода учёбы приехал только сейчас.

Поэтому первого января, часов в одиннадцать, я решил дойти до друга. Но Лёнька праздновал не у себя и ещё не пришёл. Его мать, беспокоясь, расспросила меня о том, кого я видел на дискотеке и до скольких был там.

Придя домой, я вздремнул с часок. Потом, от нечего делать, но с большим удовольствием поколол дров. А в обед снова пошёл до Лёньки.

Но у Лёньки дома никого не было. Только телевизор громко орал. Я немного посмотрел его. Потом выключил. Вскоре пришла Надежда Михайловна, Лёнькина мама. Села на диван рядом со мной.

– Я до Оли ходила, думала, она знает. Нет, не знает ничего… Она до окончания на дискотеке была.

– …Придёт сейчас.

– Ты знаешь чего-то? Спрашивал у кого?

– Да нет, не спрашивал… Я даже не подумал…

– И ладно, и ладно. Я тоже никуда не пойду. Зачем, чтоб ему стыдно было перед друзьями. Подождём. Но явится – я с ним поговорю…

Я ушёл домой расстроенный. Переживания Надежды Михайловны передались и мне.

Колоть дрова было уже поздновато (можно ещё было, но неохота). Поэтому бессмысленно смотрел телевизор, слушал магнитофон. В шесть снова пошёл к Лёньке.

– Нету, всё ещё нету… Может, уже и в живых нет.

– Да он придёт сейчас.

– …Нет, надо куда-то идти. Сколько уже можно. – А сама порылась в коробке на столе, нашла какую-то таблетку, съела и запила водой из стакана, стоящего тут же.

– Ещё и Николай на смене, сына нет, а он на смене. Сидит там в своей кочегарке – всех больше ему денег надо… Ну почему так, почему?! Ты на два часика сбегал – и домой. А у меня, как вчера ушёл… Весь день как на иголках, весь день… – Заплакала.

Я не знал, что ответить, что сказать… Тут и пришёл Лёнька.

– Я пришёл, а вы не ждали! – Заметил, что мать заплакана. – Ну, мама, извиняюсь. Так уж получилось – завис.

Надежда Михайловна ушла на кухню…

– Каакие люди! Здарова! – полез обниматься Лёнька. – Ну-у, где Новый год встречал?

– Дома.

– …А мы отарвались по полной. С обеда хотел подтянуться домой, но заснул как младенец.

Лёнька говорил и делал всё по-городскому, только уж слишком по-городскому, даже неестественно. Мы порасспрашивали друг о друге немного, а потом я заторопился домой, потому что Лёнька стал каким-то чужим.

У нас Таня себе цель поставила: учиться хорошо, потом в институт поступить, там, может быть, на стажировку за границу поехать, за границей в итоге и остаться.

Таня не местная, поэтому живёт в общежитии. Но в общежитии её не любят – зубрила наглая.

Девчата, соседки по комнате, с ней совсем извелись. Скажут: «Таня, помой посуду». – «У меня контрольная». «Таня, сегодня дежуришь». – «Мне учить». Есть – ест, жить – живёт, а ни варить, ни убираться не помогает. Продукты, правда, возит. Но что продукты?..

Если ей, например, учить надо, а магнитофон работает, молча подойдёт, вилку из розетки выдернет – и всё. Последнее время, девчата говорят, уже совсем Таня обнаглела: изнутри в комнате закроется, чтоб ей не мешали, и уроки делает.

Сама Таня высокая, полная, так что много не повозникаешь. Да ещё заведующая общежитием её знакомая. Так что Таня, всего скорее, в институт поступит. И там тоже хорошо учиться будет, и вообще… – чем дальше, тем больше.

Неужто надо добиваться цели всеми средствами…

Сегодня ходил со Степаном Платоновичем драть лыко (Степан Платонович обещал научить плести корзины из бересты). Степан Платонович, хотя ему за семьдесят, очень ловкий, так что два больших клубка мы драли быстро.

На обратном пути пришлось подниматься в очень крутую и затяжную гору. Мне вдруг захотелось показать, что я спортсмен, и я прибавил ходу. Сначала Степан Платонович из последних сил старался и не отставал. А мне уже нравилось это «соревнование». Я, конечно, выиграл и обогнал Степана Платоновича на треть горы. Запыхавшийся, стоял и довольно улыбался. А потом подумал: «Нашёл с кем соревноваться и в чём. Зачем было показывать человеку, что он немолод, обижать».

Недавно ездили заготовлять лес на баню. Кроме меня, отца и дяди Игоря, ездил ещё Работник – это у нас так называют одного пожилого мужика, который ко всем на калымы ходит. Мужик этот не женат, пьянчуга. Чёрная борода закрывает половину лица. Лицо постоянно опухшее. Когда обедали, дядя Игорь сказал:

– Лес только коротковат.

А я ответил:

– Надо эвкалипты. – Это я специально сказал, хотел похвастаться необычными словами.

А мужик:

– …эти по сто метров могут быть – в Книге рекордов Гиннесса записаны. Ещё эти есть, баобабы, те всемером надо обхватывать, но древесина плохая.

Моим дедушке и бабушке очень много лет, а на двоих ещё больше. Я иду к ним в гости, так как надолго уезжаю учиться в чужой далёкий город, – я нашёл себе специальность, по которой хочу работать.

Сейчас ещё совсем раннее августовское утро, а дедушки и бабушки дома уже нет – к двери приставлена палка. Решил идти за баню к усадьбе – может, картошку копают. Точно, они здесь, только не на усадьбе, а дальше, у берёзового желтеющего уже перелеска, пронизываемого яркими цветастыми лучами утреннего солнца. Дедушка в белой рубахе и чёрных штанах, бабушка – в красном платье.

…Подхожу к ним:

– Здравствуйте!

– Здравствуй!

– Здравствуй, Женя!

– …А мы тут лису смотрели. Я тут… пошёл, как солнце встаёт, посмотреть. Смотрю – лиса, мышей добывает. Я за Галиной сходил, пришли – нету, ушла уже, так постояли.

– Да что я, лису не видела?

– Ладно, пошли в дом.

– Я один раз прямо на асфальте лису видела. Как раз за брусничкой ходила. Гляжу, а она, как собака, на спине закрутилась-закрутилась.

– Вчера к Сергею сбегал – подстригся, а то оброс. Того и гляди, издалека посмотрят да за старика посчитают!

До этого Витька писал, что он с Лидой поссорился, расстался, а тут – бац! – по телефону звонит: «Приезжай! Женюсь!»

Я сорвался. Всю дорогу – в самом деле, как летел! А Витька женится не на Лиде, а на темноволосой красавице Саше. У меня настроение упало, и всё на свадьбе было в тягость.

Я, не вытерпев, спросил у Витьки только одно:

– И давно вы познакомились?

А он:

– Месяц! Да ты развлекайся, развлекайся! Моя свадьба – гуляй! – Потом придвинулся поближе. – Теперь уж всё.

Вот она, жизнь.

Осенью, по вечерам, часто провожал Вику до дома.

Мне нравится ночной город. Когда в темноте горят окна многоэтажных домов, и ты знаешь, что за ними кто-то живёт.

А Вика мне сказала:

– Ты дурак! Зажигай! Все зажигают! С кем-нибудь.

Чего зажигают? Где зажигают? Зачем зажигают?

А я не хочу стать пустой одноразовой зажигалкой! Ведь не будешь всю жизнь сидеть у огня, разведённого между прочим. А жизнь одна.

…Когда я рассказываю кому-нибудь о своих мыслях, о своих планах, надеждах, мне или просто говорят: «Это пока молодой», «Молодой ты ещё совсем», или в сторону отворачиваются, ухмыляясь.

Я сначала обижался, злился даже. А теперь как-то…

…Вот и двоюродный брат:

– …Я из армии пришёл, тоже думал… Планов настроил! Наполеоновских! А жизнь показала… – живи как все, не рыпайся, легче.

…Вика то же самое говорила: «Женя, это ненормально… Ненормально! Рядом с тобой и себя ненормальной чувствуешь».

А мне почему-то всегда… (странно!) вспоминается сказка о двух лягушках, попавших в бидон со сметаной… Наверное, та, которая сбила масло и выбралась, была молодой, а другая… – старой…

Был проездом в нашем городке, когда ехал на каникулы домой, и решил заглянуть к одногруппнику по училищу.

Меня всегда к нему тянуло, да и всю нашу группу. Он свой парень! Весёлый! Не унывает никогда. Глебыч! Глеб… Помню, у него болел зуб, щёку разнесло. Он к врачу пошёл. «Болит… – двумя пальцами клещи показал, – но скоро пройдёт!»

…Уверенный, что скоро увижу Глеба, на третий этаж взбежал легко. Зачем-то, ступая на каждую, сосчитал бетонные ступеньки всех пролётов. Перед дверью сначала резко выдохнул, чтоб дыхание восстановить, и только потом нажал кнопку звонка.

Открыла мама Глеба.

– Здравствуйте! Глеб дома?

– …погиб Глеб…

…Повернулся, шагнул на ступеньки.

Через большое окно между этажами прямо в глаза ударило яркое солнце. До боли! Ослепило… Когда опомнился, повернулся, чтобы спросить, где могила…

Но дверь уже закрыта. Мне показалось, что прошли секунды, а на самом деле, наверное, не меньше минуты… Снова позвонить, чтобы спросить, где могилка, не смог.

Больше ни к кому не пошёл, даже к тёте, вернулся на вокзал и, дожидаясь свой автобус, весь день просидел там. Ко мне, чего до этого не бывало, несколько раз подходили и спрашивали: «Закурить не найдётся? Мужик! Закурить не найдётся?» А я отвечал: «Не курю».

Я уже совсем не помнил про это 9 Мая, а тут вспомнилось. И всё вспоминается и вспоминается. Всё яснее и яснее. Так перед глазами и стоит.

Я тогда маленьким был.

…День солнечный. Митинг ещё не начался. На скамейке около памятника сидят дед-ветеран и какой-то мужик. Мы (ребята разного возраста) – кто тоже на скамейке сидит, кто рядом стоит. И я тут же в сторонке.

Дед плотный телом, так что костюм в обтяжку, и кажется, что на брючинах и рукавах пиджака может лопнуть ткань… Сидит дед на скамейке боком, повернувшись к мужику. Рядом палка-клюка. Волосы седые. Лицо багровое, над глазами густые брови. Говорит:

– …То, что видел, – не помню, что помню – не расскажется, а что расскажется… – не поверишь! Вот! – и головой кивнул.

…На митинге стихи читали. Ветеранов вызывали к памятнику. Женщина, работник клуба, долго перечисляла погибших. И кругом шептались: что «какой красивый голос».

Потом в клубе концерт был. В конце на сцене пели «День Победы»… Вдруг слышу, кто-то мне мешает, на ухо тихонько пришёптывает. Обернулся… Маленькая бабуська. В пуховом платке, в демисезонном пальто. Сидит на краю сиденья, на мой ряд руками оперевшись; ноги назад поджала. На сцену смотрит и слова повторяет. То, что я на неё смотрю, – не видит.

…Потом мы (ребята кто помладше) в ляп около остановки играем. А по дороге полноватая, небольшого роста женщина в спортивках и кофте с молнией, с «химией» на голове, ведёт подвыпившего старика-ветерана. Старик, особенно против женщины, высокий. В светлом костюме. На седой голове кепка. Пиджак распахнут. Когда старик пошатывается, покачиваются и полы пиджака. Тогда медали ударяются друг о друга.

– Ну зачем пил? – говорит женщина.

– Фронтовая! Зако-онная! – отмахивается старик рукой. Он вообще, всё о чём говорит, руками показывает.

– А вторую зачем пил? И без закуски.

– Фро-онтовая! Законная!

– А вторая?! На фронте по одной, наверно, давали!

– Что?! – Старик даже остановился и повернулся к женщине. – Знаешь ты… – Снова пошёл. – Мы под Смоленцем в атаку пошли… а вернулось… – Он показал горсть. – А вина на всех было рассчитано… Так вина-а было!..

Наверно, мне теперь, если вспомнилось, всю жизнь не забыть этого праздника.

Вчера долго сидел у Тани в гостях (пока она собиралась). Наблюдал за двумя Таниными братьями…

Карапузы. Оба на полу, на ковре, среди кубиков и деталей от конструктора, ползают. Большую игрушечную машину-кран катают. У крана есть ручка, чтоб нитку-трос с крючком поднимать, есть – чтоб стрелу поворачивать. Витька, который старший, пузатый, в коротких шортиках и футболке мелкими цветочками, босиком. Сашка, тот худенький, маленький, только голова, как часто бывает, большая. Колготки слезли, болтаются у носков, следки натоптаны. Полосатая рубашка-безрукавка с якорем на груди (как он сам хвастается – «моская») из колготок вылезла.

Разодрались. Витька силой берёт, и всё молча, а Сашка не отступает, кусается, кричит. Я хотел разнять, но и сам… боюсь. А они на меня внимания не обращают. Правда, сразу их мама, Надежда Александровна, прибежала. Как всегда, чёрные волосы на затылке в пучок собраны, рукава кофты закатаны. Сама в чёрных широких брюках. И Таня на неё не похожа.

– Так! Ну-ка, перестаньте! – присела к сыновьям. – Сейчас совсем заберу. Ну-ка, по очереди! Кто умнее? Кто умнее – пусть уступит.

Ребята успокоились и сидят смирно, тогда Надежда Александровна опять к своему делу. Я вообще ни разу не видел её без дела. (Правда, она одна, не замужем. Трудно.)

Как только мать ушла, ребята опять засопели. Витька кран заграбастал обеими руками. А Сашка тогда (на полу сидел) голову кверху поднял и заныл. На этот раз Надежда Александровна только в дверях мелькнула, бабушка их прибежала. Стройная, быстрая, дома всегда в спортивных костюмах. Платка не наденет, не то что наши бабуськи. Седые волосы завивает.

– Санюшка, Санюшка. Что, миленький? Обидел? Стукнул?.. Ох бандюга! – На Витьку для вида замахнулась, но кран оставила. Сашку, который уже только всхлипывает, на руки взяла. – Что, Санюшка, что? – По голове гладит. И опять к Витьке: – Он ведь маленький ещё! Не понимаешь?! – Так Сашку в другую комнату и унесла.

А я Витьке улыбнулся и подмигнул… Раньше и мы с Лёнькой дрались из-за чего-нибудь. И так же моя мама или его говорила: «Ну, кто умнее – тот уступит. Ну? Кто умнее?» Я всегда был умнее… или слабее.

А однажды… – это уже в четвёртом классе было…

У нас в семье было заведено, что первое сентября и окончание учёбы – праздники. И мне всегда подарки покупали. Я тогда попросил на окончание учёбы шахматы (в городе видел). Доска большая, ящичком складывалась… на два жёлтеньких металлических крючочка закрывалась. И сами шахматы казались мне очень красивыми: пластмассовые, но словно из кости.

Помню мама сказала, что это дорогой подарок и что купят мне его, если я закончу без троек.

Когда выдали дневники, я открыл, – а там по истории тройка. Я тогда знал, что тройка будет, но всё ещё надеялся: а вдруг?! Лёньке про шахматы и про тройку разве что не со слезами рассказывал…

А на следующий день рано утром, когда я ещё лежал в постели, приходил Лёнька. И Лёнька (мне дословно запомнилось!)…сказал: «Вот, тётя Таня, деньги, если… не хватает. Купите Женьке шахматы, хоть и дорогие. Он очень хочет».

А деньги тогда у Лёньки были накоплены свои (он бутылки сдавал). Я тоже сдавал, но деньги тратил.

…А вечером мы с Таней гуляли. В конце мая на улице хорошо. Тепло. Трава и листья на деревьях зелёные-зелёные. Я рассказывал Тане, как «играли» Витя с Сашей. А мы всё потихоньку шли вдоль аллеи, по набережной, и смотрели на реку.

Потом я задержался, чтобы купить мороженое, и побежал догонять Таню.

…Мне встретился Колька Захин. Мы практику проходим вместе.

– Чего бегом?! – спросил он.

– Так… надо догонять, – показал я рукой на Таню.

– За бабой хвостом!

Я сначала пошёл шагом… А потом снова побежал.

Когда я догнал Таню, она на ходу повернулась ко мне и сказала:

– Я всё слышала. Я тебя люблю.