– Ты сходи, поучись. Это не горы, конечно, но всё же… Дополнительные знания, навыки… Побольше узнаешь о страховке…

Вовка, мой собеседник, в прошлом покоривший не одну большую вершину, имел спортивный разряд по альпинизму и с пренебрежением относился к пологим холмам, окружающим город. Отроги Уральских гор невысоки, но при желании можно найти стены для навешивания верёвок. Мы поочерёдно вертели в руках газету с объявлением о наборе в школу спасателей. В программе обучения говорилось о промышленном альпинизме. Я уже выполнял работы с верёвок, но систематических знаний не имел. Мне было тридцать восемь лет.

Контора, где обучали этому ремеслу, называлась «Сова». Бдела она и днём, и ночью, помогая людям открывать случайно захлопнутые двери. Кроме этого, её дежурные выезжали по вызову к больным. В служебном наряде были врачи. Первое время «Сова» не платила налоги, но её учредители поменяли афишу, едва их льготы закончились. Сегодня они выполняют несложные водолазные работы. Отмывают какие-то копейки, выделяемые из бюджета на защиту экологии; рисуют карты дна и величают себя «Выдрой», а тогда, вечерами, мы крепили верёвки на крыши многоэтажек и поднимались по ним, используя жюмары, а также постигали тайны человеческого великодушия за партами, изучая способы оказания первой помощи пострадавшим. Пересчитывали ребра под кожей друг у друга в поиске сердца, делали массажи, уколы, накладывали бинты в местах возможных кровотечений. Эти занятия проходили в классе гражданской обороны. Вёл их патологоанатом. Я задавал ему каверзные вопросы, мешая достойно излагать материал. Он тушевался, поскольку был моложе меня.

– Вот сходим в морг и посмотрим на деле, что такое анатомия человека, – пугал учитель в такие минуты. Но на эту замечательную экскурсию я не попал. В цехе случилась авария, и две недели мы работали без выходных.

– Ну, как вы там? – ехидно расспрашивал я потом товарищей по учёбе. – Резали трупы? Держали скальпель? Нашли второе сужение трахеи?

Они морщинились.

– Ох, надышались и нагляделись… Ты лучше не спрашивай.

Врач лукаво посмеивался, прислушиваясь к беседе.

– У меня к вам предложение, – сказал он как-то на переменке. – Дома, я знаю, у многих есть животные, – и попросил принести в класс для опыта какую-нибудь «зверюшку», прежде чем её зарезать.

– Зачем? – удивился кто-то.

– Я помещу её сердце в физиологический раствор, и вы увидите, как оно ещё долго будет биться.

В завершение он поведал историю о том, как однажды во время его учёбы в институте на глазах у группы студентов учёные вернули к жизни мужчину, попавшего под машину.

– Не живут с такою травмой ни минуты! Тяжёлыми шинами поперёк человека… Десять тонн, – захлёбывался рассказчик.

Я сочился потом, представляя аварию.

– И чудо произошло!.. Врачи собрали этого человека. «Он всё равно умрёт, – заметил самый главный профессор. – Но мы показали вам силу медицинской науки». «Труп» на столе не согласился с великим учёным, очухался и сказал: «Я буду жить», но тут же скоропостижно скончался. Это была безнадёжная, учебная операция.

– Я люблю свою кошку, – вздохнула Эльвира, – я не отдам её в злые руки на растерзание вампирам.

Городские люди – мы никогда не выращивали животных на мясо и неправильно поняли предложение врача. Наш учитель спохватился:

– Ну, конечно, не кошку… Может быть, курицу, утку, кролика?

– Крысу, – предложила Эльвира.

– Да-а, крысу!.. Крысу не жалко, – загалдели вокруг, – конечно же крысу. Есть ли у кого мышеловка?

Я вспомнил недавний разговор с сестрой. Она похвасталась: «Мне один осужденный крысу подарил. Чёрно-белую, страшную». – «Где же она живёт?» – «В училище, в клетке, ест всё подряд», – и во всеуслышание торжественно объявил собранию: «Будет вам крыса».

На следующий день она перебирала лапками у меня на груди – доброе, остроносое животное, большая мышь.

– Я их боюсь, – призналась сестра, отдавая подарок, – а зэки носят за пазухой. Во время урока, случается, вылезет такая безобразная тварь на плечо уголовнику, и хочется кричать.

Моя сестра работает в колонии строгого режима. Серьезные у неё ученики. Показывать им свою слабость для смеха ни к чему. Она держится молодцом. Крысу ей подарили в знак особого уважения.

– Правильный зверь, Наталья Ивановна, – в назидание сказал её бывший владелец. – Вы её не бойтесь, не подведёт, не укусит… Воровское животное – честное.

– Как же её зовут?

– Лариска.

Я принёс эту подопытную крысу домой и поставил клетку с ней на подоконник. Я человек рассеянный. Была ли дверца открыта или крыса нашла защёлку самостоятельно – мне неизвестно. Только ночью я проснулся оттого, что кто-то робко щекотал по лицу. Неужели Лариска?.. Первая мысль была сбросить её на пол. Но я подавил рефлекс и погладил животное. Она мне ответила лобызанием, а на следующий день я уже сам доставал крысу из клетки и играл с нею, как с котёнком. Однажды моя подопечная испортила кусок кабельной оплётки от телевизора. Торгующие вещанием деляги поломали мою антенну, и матовый ящик молчал более года, стоя без дела на полу.

– Хорошо, что меня отключили от их нечестных новостей и реклам, а то бы шарахнуло тебя, Лариска, током, – заметил я крысе.

– Я не плачу за фальшивую пропаганду…

Мы беседовали на равных. Добрая тварь.

– Где же обещанная крыса? – поторопил меня учитель.

– Пускай кто-нибудь курицу принесёт.

Прошло полгода. По итогам учёбы в школе спасателей меня зачислили в резервисты. Но знания были ничтожны, и я отправился в настоящие горы. Почти на краю земли, где начинаются реки, находился альплагерь «Солнечный». В нём было несколько бревенчатых избушек и палатки. Едва начинался сезон восхождений, альпинисты спешили сюда учиться и работать. Они поклонялись горам и покоряли вершины.

– Я твой инструктор, – представилась мне девица лет двадцати пяти. – Я – Лена.

Рядом лежала пушистая лайка и грызла большую кость.

– Ты зачем пришёл в наши горы? Кто ты? Я по образованию – юрист, а начальник лагеря – гляциолог. Он изучает ледники и пишет научную работу о запасах пресной воды в природе. Самая чистая вода в мире находится здесь.

Я в свою очередь рассказал о промышленных трубах, ремонтом которых занимался много лет, о горячих печах, где приходилось работать, не снимая суконки, сделал акцент на том, что печи никогда не остывают – ни на минуту. Показал на пожухшие уши, обожжённые сквозняками, гуляющими внутри труб, и пояснил, что устал от жары и ищу прохлады на воле.

– Прохлаждаться ты здесь не будешь, – отрезала Лена. – Это не пансионат.

В это время рюкзак у меня за спиной зашевелился. Лайка насторожилась. Моя умница крыса освободилась из плена и нашла дорогу на волю. Шевеля усами, она осторожно выглянула на свет. Лена пронзительно закричала. Её собака вскочила на все четыре лапы и залаяла, истекая слюной. Крыса стремительно нырнула назад в убежище, в рюкзак, оцарапав меня когтями.

– Что это было? – спросила Лена.

– Крыса, – ответил я, вытирая на шее кровь.

– Такая страшная… Откуда она взялась?..

– Из тюрьмы, – и я поспешно рассказал о том, как учился на спасателя.

– Чтобы я её не видела никогда, – распорядилась девица.

– Она же ручная, добрая…

– Я кому говорю?

Отдыха я действительно не знал. Начались тренировки. Изучение особенностей горного рельефа, увязка страховочной системы, верёвочные узлы и учебные транспортировки больных проходили на новом уровне – на действительном полигоне. Хороший у меня был прежний наставник патологоанатом. В лагере я многое вспомнил и закрепил трудом. Новая учёба и акклиматизация прошли успешно. Было совершено два несложных групповых восхождения, и назавтра меня ожидал ледовый маршрут с настоящей страховкой.

– Я не пойду с ним, – заявила Лена начальнику лагеря и пояснила: – Он очень слабый, быстро задыхается и долго восстанавливает силы.

– Ты с ним пойдёшь, ты инструктор. Это твоя работа, – наказал ей начальник лагеря.

– Он тяжелый… Если что-нибудь с ним случится, я не дотяну его до лагеря.

– Ты дашь сигнал из ракетницы, мы поможем.

– У него старые кошки. Они не держатся на ботинках.

Брезентовые ремешки креплений у моих кошек подгнили и лопнули. Я их взял у Вовки, который не поднимался в горы десять лет. Лена говорила правду.

– Вы возьмёте у меня новые буржуйские кошки и подгоните их.

Начальник лагеря выложил перед нами всё недостающее снаряжение.

– И затем эта ужасная крыса из тюрьмы, – безнадёжно вздохнула Лена, поняв, что меня всё-таки придётся тянуть к вершине. – Да и сам он – чёрный, небритый, злой.

– Как я, – отрезал начспас, почёсывая пальцами свою косматую бороду, и, повернувшись ко мне, сердито закончил:

– Крысу не брать!

Вечером я долго подгонял новые кошки под ботинки. Тряс их, ударяя зубьями об стену – держались. Почти всю ночь не спал, мешая соседям, а утром был разбужен толчками: – вставай, и – на сбор! Выход в четыре ноль-ноль. Про крысу я забыл. Она прижилась у меня в палатке под боком и по ночам очень часто гуляла по лагерю, осваивая мир высокогорья. Каши ей было мало. Как-то она обнаружила в соседнем доме подспорье – прошлогодние кедровые шишки. Проживающие там работники оказались покладистыми и добрыми людьми. Они терпимо относились к шороху на полках.

Подойдя к языку ледника, мы с Леной синхронно вздохнули и заглянули друг другу в души. Проверили снаряжение: страховочную систему, «железо», кошки.

– Готов? – спросила она.

– Готов…

Я не спеша развешивал на обвязке ледовые причиндалы, карабины, оттяжки.

– Ввяжемся, когда ледник будет круче… Это самая ответственная часть маршрута. Смотри, не зевай, не суетись.

– Хорошо. Я спокоен.

Лена критически оглядела меня, вернуться в лагерь было ещё не поздно.

– Вперед!.. И опусти очки – ослепнешь. Старайся всеми зубьями кошек одновременно касаться поверхности льда.

У меня был хороший инструктор. Ледовые крючья я заворачивал по самые «уши». Мокрые руки мёрзли. Я менял перчатки. Однажды споткнулся и упал. Моя наставница подстраховала меня верёвкой.

– Я прошу тебя, – задыхалась она от крика, – сгибай колени во время падения кошками вверх, а то зацепишься ими об лёд и разобьёшься ещё сильнее…

Вдруг я догадался, что крыса находится в рюкзаке. Во время очередного падения послышался скрежет её когтей и писк.

«Как ей должно быть плохо на этой ухабистой дороге», – подумал я.

Солнце уже стояло высоко, когда мы ушли с ледника и оказались на каменном склоне.

– Теперь ещё немного, – успокоила Лена. – Основная часть маршрута уже позади.

Кошки я аккуратно снял и обмотал их рогожей, чтобы они нечаянно не поранили в рюкзаке мою любимицу – крысу. Немного отдышавшись, передохнув, мы продолжили восхождение. Стоя на промежуточном гребне, я увидел пройденный ледник от языка до вершины. Он показался мне крутым и горбатым.

– Ты видишь, какой ужасный подъём мы прошли? Это ты его сделал, – с уважением отметила Лена.

– Я очень устал на этом подъёме.

– Потерпи немного – впереди кулуар, а где-то здесь на северном склоне есть репер. Вот там и перекусим. Геодезические знаки в горах надёжны и крепки. Их устанавливают в местах, где не бывает лавин и камнепадов.

Но она не находила его.

– Странно… Может быть, он дальше?

Мы внимательно осматривали лежавшие перед нами вершины. Снег сверкал и слепил. Я щурился, бегло перебирая глазами склоны, и тоже не видел ничего похожего на геодезический знак. Только чёрная, сырая с виду, скала впереди словно мыс вгрызалась кинжалом в заснеженное пространство.

«Не такая она крутая», – подумал я и предложил:

– Лена, а может быть, вот по этому камню – по его расщелине мы поднимемся наверх? Я когда-то успешно втискивался в такие места в Крыму.

– Нет, Саша, это не Крым. Это рыхлые горы, разбитые грозами. Мы рискуем попасть в беду… Но где же геодезический знак?

Медленно огибали мы по белому полю этот суровый мыс. За ним кулуар поворачивал вправо и уже до конца просматривался маршрут – до самой вершины.

– Нет ничего…

– Мы не туда попали, – сказала Лена.

Тяжёлые снежные карнизы висели над нами, как тучи, отбрасывая далёкие тени на нижестоящие камни.

– А я-то, думаю, почему нет ветра? Он гуляет за гребнем. А тишина-то какая!..

– Как в морге, – добавил я.

– Ты не шути, – рассердилась Лена.

В это время крыса у меня за спиной запищала. Я снял рюкзак и освободил её из клетки. Лена вздрогнула.

– Ты же обещал мне не брать крысу в горы!

– Она сбесилась!..

Лариска стремительно выскочила из плена и, вытягиваясь, как ленточка, по снегу помчалась обратно за чёрные скалы, откуда мы только что вышли.

– Значит, у животных тоже съезжает крыша от недостатка кислорода? – печально отметил я в надежде на снисхождение инструктора.

Вы видели, как спасаются восходители в горах от приближающейся опасности? Как они несутся по скользкому фирну или по шаткой морене в поисках надёжного убежища от стремительно летящих с неба камней?.. Или от лавины снега. Как они спотыкаются на ходу, падают грудью на острые склоны, поднимаются в спешке, и раненные, опять убегают прочь от смерти, надрывая при этом лёгкие и сердце? Как оно бешено колотится – воздуха мало, из носа кровь…

– Саша!.. Бежим!.. Лавина!

Крыса и нашла среди рыхлых скал ту нишу, тот грот, куда мы с Леной успели спрятаться, задыхаясь от болей. Спустя мгновение с неба рухнули первые камни, и целый водопад горной пыли засвистел около нашего убежища, далеко разбрызгивая липкую грязь. Толкаемая лавиной ударная волна потревожила сонные скалы. Нарастающий её шум превратился в грохот, когда неуправляемая снежная масса ухнула по месту, где остался лежать мой рюкзак.

Вскоре всё смолкло. Осторожно разгребая завалы горного мусора, я выкарабкался из нашего убежища наружу, выпрямился; колени тряслись. И когда мне показалось, что самое страшное осталось уже позади, один таки камень сорвался невесть откуда и ударил меня по каске.

Я так и не стал замечательным альпинистом. Но мне повезло. Со мною в горы ходил настоящий инструктор. Она хлопала меня по щекам, искала пульс на сонной артерии, рвала на мне одежду, освобождая для дыхания живот.

– Ты цела? – спросил я, очнувшись.

Мои липкие губы еле растягивались в розовой пене.

– Цела, – с облегчением всхлипнула Лена.

– Тошнит…

– Твоя крыса умница!.. Она нашлась.

Лариска отыскала у меня в кармане кожаный футляр для очков и грызла его.

– Отдай! – потянулся я к ней.

Крыса жалобно запищала.

– А тебе его жалко? – вступилась Лена. – Я думала, что ты умрёшь… Мне стало страшно!.. Ты хватал губами воздух, наслаждался, захлёбываясь от счастья, и вдруг метаморфоза. Упал лицом на камни и не дышишь. Еле-еле тебя я на спину перевернула – тяжёлый, как слон.

– Надо подняться на пик, – промямлил я и отключился вторично.

– Хорошо тебя камнем ударило… Ты – контуженный, – баюкала Лена.

В лагере увидели нашу сигнальную ракету, и спасательный отряд немедленно выступил навстречу. Из палатки меня в ту ночь перевели в домик, где жили инструкторы. Там было тепло и уютно. Я слышал, как Лена уговаривала начальника лагеря зачесть мне это восхождение, мотивируя тем, что основная часть маршрута была нами пройдена, что во всём виновата она одна: не нашла дорогу наверх, просмотрела геодезический знак и поздно сообразила, что мы далеко зашли…

– Если бы не его крыса – мы бы погибли.

Я лежал на спине, голова гудела от боли, бредил.

– Все-таки крепко меня зацепило камнем, Пик Солнечный… А ты, Лариска, умница, ты понравилась всем. Мы ещё с тобой поднимемся в горы…

– Удивительную историю вы рассказали, мой друг!

Врач-патологоанатом медленно ощупывал больное животное.

– Я полагаю, что у неё рак, и – она скоро подохнет.

Так принято говорить о животных.

– Поездка в горы не прошла для неё бесследно. Она безнадёжно простыла, штурмуя ледники вслед за хозяином, но более точный диагноз ей может поставить только врач-ветеринар, и то если ему приходилось иметь дело с грызунами. А кто с ними хочет иметь это дело?.. Крысы – они…

В этот момент в комнату зашёл другой человек, не слышавший мой невероятный рассказ.

– Бегут с тонущего корабля! – торжественно закончил он мысль врача и рассмеялся. – Они предатели!

– Неправда! – ответил я, скрывая обиду. – Крысы указывают нам путь к спасению. Вы же не знаете эту историю!

Он достал из кармана бутылку водки и согласился:

– Может быть, вы и правы… Пить будете?

Только четыре года спустя я наконец нашёл время и силы опять подняться в горы и посетить альплагерь моих друзей.

– Она ждала тебя три сезона и рассказывала ученикам о странном восходителе, который на одном дыхании прошёл самый крутой ледник. «И с ним, – восхищалась она, – была его верная спутница – крыса. Она учуяла неразличимый человеческим ухом треск карниза и бросилась искать спасение, а я догадалась вовремя поглядеть наверх и побежала за ней. Крысе удалось найти убежище от летящих камней и лавины снега. Он обязательно вернётся к нам – мой первый ученик Саша, и с ним его подруга – Лариска». Вы бы видели, как волновались слушатели…

– Но почему она не приехала сейчас?

– Лена вышла замуж… Она нашла своё счастье. У неё маленький ребёнок. А вы?.. Как вы?.. Где ваша крыса?

Я молчал…

В ненастную пору, осенью, экскаваторщик Кротов Иван Иванович откапывал у подножья шлакоотвала глыбу огнеупорных кирпичей, закозлованную металлом. Неподатливая на клык, она лежала мёртвая, поглощённая оползнем, окованная морозом. Врываясь в затвердевшую землю, машинист зацепил ковшом экскаватора медный кабель.

– А ну-ка, посмотри, что такое? – приказал он низовому рабочему, пособляющему в добыче лома.

Его помощник послушно качнулся в сторону рваных проволочных огрызков, припал на хромые ноги и осторожно коснулся меди костяшками пальцев.

– Да ты не бойся, – ухмыльнулся наставник, – меня бы убило первым.

Кротов прожил в городе сорок шесть лет и помнил его историю. Когда-то рядом с шлакоотвалом стояло электрохозяйство. В стабильные годы плановой экономики оно питало цеха завода железобетонных изделий. Но новые рыночные реформы сокрушили хозяйствование, закупочные цены поднялись до невероятных размеров, и производить железобетон стало не по карману. Заводик остановился, опустел, а следом началась приватизация госимущества. Душевные струны у обывателя гудели новой идеологией – частную собственность объявили приличной, а государственную – безликой, позорной, враждебной народу. В голодном страхе разбирали постройки люди. Боялись, что от брошенной на драку собаку страны им не достанется ни камня, ни бруса, ни арматуры. «В хозяйстве всё сгниёт», – говорили они стыдливо друг другу в оправдание суеты.

Поодаль дымили мартеновские трубы. Чтобы грабежи не перекинулись в металлургию, было приказано обнести высоким забором всю округу, и руины никому уже не нужного железобетонного производства, как бы случайно, тоже оказались под патронатом у металлургов. На заре возрождения капитализма в России брошенная недвижимость порою стоила дешевле, чем шуба для секретарши. «Прикупили задаром», – бубнили завистники, поминая при этом недобрым словом старого, сердитого красного коммуняку-директора, остановившего грабежи, создавшего свой промышленный анклав. Но всё же развалины присвоенного придатка округлились без дела и обросли беленой, как волосами покойник. Только внимательно приглядевшись с высоты шлакоотвала, можно было увидеть среди высокой травы остатки битого кирпича и рыхлые плиты перекрытий подвалов. Целым осталось одно бомбоубежище, сделанное во время о́но на случай атомной войны.

Экскаватор у Кротова остался после ликвидации дорожно-строительного кооператива. В последние годы социализма его зачинщики сорвали немалый куш. Они поделились дурными деньгами с людьми, утвердившими сметы, что-то заасфальтировали, а излишние вырученные копейки перевели в торговлю, где оживили их для частного блага. Два года этот кооператив просуществовал на льготном налогообложении, пуская пыль в глаза инспекций. Когда отменили поблажки, он закрылся. Избыточное добро отцы-председатели решили распродать и поделить добытую выручку по-братски, пропорционально участию каждого члена в деле кооперации. Предвидевший это Иван Иванович тайно увёл артельный экскаватор в село, где доживали родные, и припрятал его в овражке. Он вернулся в контору пешим и объявил собранию, что машину у него угнали из-за ротозейства неизвестные лица в сторону Казахстана. Не удручая себя поисками истины, у Кротова высчитали остаточную стоимость пропажи и обездолили в остальном. Его выгнали с позором, не давши ни копейки от распроданного имущества. Но деньги через год обесценились, открытая было зачинщиками торговля задохнулась, а экскаватор нашёлся. На нём Иван Иванович приехал в город, как на парадном коне, покачивая ковшом, словно флагом победы, торжествуя и злорадствуя над незадачливыми друзьями, потерявшими место в жизни. И действительно, недальновидные совки-кооператоры остались без хорошей работы и пришлись не ко времени: обветшали, состарились у своих опустевших витрин и прилавков. Он же, Иван Иванович Кротов, катился в гору и пользовался успехом на строительстве индивидуальных домов. Ломал какие-то мелкие постройки у богатых заказчиков, расчищая им пространство для новой жизни, обсыпал обломками этих построек ручейные берега, рыл траншеи для прокладки канализационных труб, тягал по бездорожью старые рельсы, профилированные уголки, швеллера, забытые на «замороженных» объектах растяпами социализма. Брал на лапу звонкой монетой, но дешевле нежели коммунальные службы. Кротов изучал маркетинг не в академиях, а на деле. В нём ожил хозяйственник. Какая-то хромосома зудела о прошлом. Его рачительные пращуры наверняка когда-то глумились над другими бездарными человечками так же, как и он, жили в достатке, имея лошадей и коров. Но когда появились колхозы, их нестойкие хозяйственные образования загнулись от классовой зависти и жадности голытьбы. Через полвека, сегодня, Кротов за пядью пядь возвращал награбленное совками добро себе. Недавно он разобрал систему мелиорации на старом поле за городом, где уже ничего не росло, кроме бурьяна да конопли, от нехватки исторических хромосом в генофонде у сельсовета. Ивана хотели привлечь к ответственности понаехавшие на сладкое менты, плодовитые во все времена до денег и взяток, но, когда узнали, что заказчиком нержавеющих труб был не кто иной, как градоначальник Дубровченко, отступили с позором, не отжавши у Кротова ни копейки.

Плохо лежавший в округе металл скоро закончился. Строительные конторы безмолвствовали. Вчерашние кротовские вельможи-заказчики подтянули ремни и закрыли свои амбары. Это настало время дефолта девяносто восьмого года. Даже на кладбище, где объёмы работ не упали, а премного возросли, механизаторы жили бедновато, дрались, как таксисты, за каждого клиента. Родные покойных рассчитывались за рытьё могилок только самогонкой и объясняли понуро, что сами, мол, выживают на молочные талоны за вредность на производстве, покупая на них лиловые пирожки в рабочий полдень, дабы не загнуться до вечера от перевыполнения всяких планов. В такие минуты кладбищенские копатели, хмелея, горевали совместно с ними в унисон, оправдываясь за своё излишнее скотское жлобовство, уверяя, что существуют на подножном корму от смерти до смерти и живут солидарно со всею Расеей в ногу, как честные люди.

Наличность выдавали только в пунктах по приёму металлолома. Бесформенного железа было много на шлакоотвалах, куда и подался Кротов работать на себя и на Гвоздя – хозяина скрапа. Так называли в народе рэкетира, державшего все дороги на металлургический комбинат под контролем. Гвоздев скупал у добытчиков их металлы. Он их перепродавал на переплавки. И боже упаси, было мешаться под ногами у этого человека. Самодеятельные старатели пропадали без вести в тургайской степи.

У ковша экскаватора сверкнуло богатство. Обесточенный кабель пролежал в земле без дела пятнадцать лет. Рэкетиры не знали о нём, потому что были молодыми, а доживающие в честности старожилы по инерции ковырялись лопатами в садах, выращивая картошку.

– Золотая жила, а, Фима? – тихо спросил Иван Иванович у помощника.

– В свинцовой оплётке, – также тихо ответил напарник.

Звали его Ефим Гудкович. Никудышного вида, почти калека, хромой на обе ноги, неопределённого, уже предсмертного возраста от сорока до шестидесяти лет (в России мужчины, как правило, дольше не живут.), грязный, несвежий, он появился на отвале недавно и поселился в сторожке, находившейся в бывшем клубе монтажной организации. Парализованная реформами эта шарага доживала, сдавая в аренду своё недвижимое хозяйство: склады, гаражи, бытовки. Чтобы рассчитаться с долгами за «кучерявое» прошлое, автомашины этой конторы были уже распроданы. В боксах теснилась помятая техника добытчиков скрапа. Чернели смотровые ямы, загаженные мазутом. На стеллажах ржавели неликвидные запчасти, уцелевшие от продаж; повсюду валялись инструменты: ломы, кувалды, гаечные ключи, зубила. Где-то ночами ютился сторож, по лаю собаки выглядывавший во тьму. Впрочем, запоздалых прохожих здесь почти не бывало, на окраине захолустья даже в погожий день немало грязи. Разве что некоторые подсобники, имеющие семью, нахлеставшись до положения риз, оставались заночевать. Лишь тогда появлялись их сердобольные близкие: жены ли, дочки ли, сыновья ли, внуки, уговаривая вернуться любимых забулдыг в родные пенаты, бывало, что уносили их, взяв под мышки или закинув за плечи, если те не шевелились совсем. Ещё при клубе проживали случайные люди. Такие, за которыми никто никогда не приходил. Немало их и доныне находят покой в теплушках старых промышленных зданий. Как правило, все они работают плохо и напиваются сразу же после первой подачки. Многие из них, уставши от жизни, умирали по дороге из магазина на шлакоотвал в старых коллекторных колодцах или каких-нибудь подвалах. Однако подсобники у Кротова не переводились ни на минуту, потому что по свету шло сокращение рабочих мест. За сотку рублей в день, которые выплачивали Иван Иванович и иные какие собственники бульдозеров или кранов, люди были готовы убить друг друга – шёл естественный отбор населения к лучшей жизни, обещанной реформаторами, захватившими власть в стране.

Фима, хотя и попахивал подвалом, но на забулдыгу был непохож, и поэтому Кротов, самый преуспевающий на отвале старатель, платил ему ежедневно по сто пятьдесят рублей в смену и ещё полстолька за сверхурочные часы, если где-то на стороне случался какой-нибудь аврал или халтурка – заказчиков у Ивана было не счесть. Неподконтрольный начальнику шлакоотвала механизатор, он в любое время мог умчаться в город на любую работу – копать траншеи барыгам или иным богатеньким «буратинам» со странностями. Иногда Иван Иванович брал на такие дела с собою Фиму, но чаще всего давал ему отдохнуть от безумных, бездомных, грязных будней или посылал его на заброшенные склады провести кое-какую инвентаризацию утиля. Однажды, перебирая на стеллажах ненужный хлам, Гудкович нашёл старинные шёлковые флаги. В советские времена с ними выезжали на первомайские праздники строители коммунизма. Поначалу Ефим равнодушно забыл про эти тряпки, но, когда через неделю-другую ударили морозы, на базе заметно похолодало. Всё тепловое отопление в клубе отключили за долги ещё пятилетку тому назад. Электричество всё же питало сторожку, минуя счётчики коммуналки. Но единственный маленький ТЭН-трамвайка не обогревал всю ночлежку. Гудкович пытался дрыхнуть в бушлате. Да, поди, поворочайся с боку на бок, когда отекающие ноги скрипят да ноют в суставах от всякой твёрдости, на которой ты лежишь. После такого сна к утру усталости в теле больше, нежели от работы на производстве.

Замерзая, бродяга вспомнил про флаги, лежавшие в боксе. Он перенёс их в сторожку. Уже на месте их раскроил и начал использовать как постельные принадлежности, покрывая ими свои матрацы, собранные из ватной одежды пропавших рабочих. Самый большой бархатный флаг с портретом Ленина днями висел на стенке ковром. Ночами Фима им укрывался как одеялом и жил вполне пристойно, по-божески – спал, раздеваясь до нижнего белья, чтобы не обовшиветь без горячей воды…

Как-то на шлакоотвал приехала комиссия по охране труда. Её ответственные работники прошлись по объекту, заглядывая под каждую машину, осмотрели грузозахватные приспособления, пересчитали обрывки прядей на каждом стальном канате и указали пальцами на нарушения техники безопасности. Они существенно заметили, что кадровые рабочие, занятые обвязкой грузов под механизмами, должны иметь на себе хотя бы красные куртки, чтобы не случился какой-нибудь несчастный случай. Потом зашли в сторожку и сделали необходимые предписания по производству работ.

Начальнику цеха было всё равно, во что одеты его рабочие. Приличную сумму денег в инспекцию передали ещё вчера через третьи руки, как и принято в государствах огромного размера. Он был уверен в благополучном завершении проверки, но для порядка согласился со всеми ядовитыми замечаниями, вёл себя паинькой, обещая исправить все выявленные недостатки сиюминутно. Увидев убранный красными флагами топчан, вожак распорядился сделать из них накидки для «стропалей». Назавтра все четырнадцать подсобных рабочих и с ними сторож, как мушкетёры, щеголяли по отвалу, ряженные в нагрудники, пошитые из ярких советских флагов. Они хохотали, отхаркивая похмелье, по поводу исторических соглашений в Беловежской пуще, подаривших им такой развесёлый прикид, и поминали лихом старых важных коммуняк: «Хоть шерсти клок, а то бы жили, не зная чешского пива». Хотели порвать на части даже бархатное знамя. Из него бы получилось ещё две накидки для прораба и нормировщика, да Гудкович проявил характер и не допустил вандализма. Словно политрук Великой Отечественной войны, он намотал оскорблённое всеми полотнище на своё давно немытое тело и напялил телогрейку. Ядовито, но всё же стыдливо ржали и ржут доныне иные герои вчерашних дней, слушая эту никчемную историю из уст старожилов отвала, глядя на ряженых скоморохов, цепляющих металлические останки на крюки грузоподъемных машин, гадая, из какого флага пошито одеяние того или иного клоуна-забулдыги. Который украинский, который казахский, который из них молдавский или прибалтийский.

Фима понравился Кротову. В день, когда они обнаружили кабель, Иван Иванович вернулся из города на отвал с маленькой халтурки. Не самый именитый застройщик Володька Баранов в погоне за модой решил на своём подворье построить водоём, как у шаха в гареме. Недавно он посмотрел по телеку боевик, где раздетые красотки грели свои роскошные телеса около такого бассейна. В его воде отражалось чистейшее небо юга. В отдалении на фоне барханов потели юные ваххабисты, отрабатывая приёмы рукопашного боя. В детстве Володька обучался вместе с Кротовым в музыкальной школе на гитариста. Позже, в юности, они играли в футбол за сборную города и подавали надежды в этом виде спорта да не достигли больших высот ни в музыке, ни на поле. Зато приловчились заколачивать деньги на леваках. Баранов имел отношение к ведомственной столовой, где верховодила его любимая женщина. Едоки в забегаловке уже почти не появлялись, а вот готовили пищу в ней так же, как и ранее, полновесно и по-советски – на четыреста ртов. Чаянья о народе всё ещё инертно дурманили умы высокой номенклатуры. Даже появились подвижки, стимулирующие питание. Администрация предприятия, где находилась столовка, сердито взяла своих голодных работников во внимание и угрожала уволить их к чёртовой матери, если они не будут кушать в полную меру. Но челядь не поддавалась на инновации: терпела, жалея последние деньжонки. На все угрозы вышестоящего руководства она уверенно отвечала, что сыта по горло до самой смерти. Экологически чистые продукты, недоеденные в столовой, стали подспорьем в хозяйстве кротовского друга. Баранов держал поросят. Финансовые проблемы его не коснулись ни в девяносто первом, ни в девяносто третьем, ни в девяносто восьмом годах. Не сломили его инфаркты и микроинсульты.

Одержимый мечтой приблизиться к гламурной жизни уже сегодня, Володька попросил Ивана Ивановича по старой дружбе немного ему помочь и копнуть пару раз клыками на приусадебном участке чуть повыше канализации. Кротов, конечно, замялся. Морщинясь, он объяснил вчерашнему другу, что за бесплатно работать грех. «Не то, мол, время настало, Баранов… Тяжёлое время!.. Подлое время! Меня никто не жалел, не лелеял, – объяснился Иван. – Я сам на ноги поднялся… И не проси меня, друган, о помощи на бескорыстной основе. Не кощунствуй! Где твои деньги – основа капитализма?». Но всё же они ударили по рукам и согласились на бартер. Работы было на два часа. Для пущей важности Иван Иванович поковырялся в земле подольше и отжал у хозяина полтуши свежего поросёнка, а также шмат солёного сала. Свинину Кротов отвёз в холодильник, а сало по-братски разделил на две равные части, одну из которых небрежно пожаловал Гудковичу при встрече вместе с булкой тёплого хлеба.

– Ты режь, Ефимушка, сало и ешь его, не стесняйся…

Старатели встретились рано утром у подножья отвала. Закозлованная глыба мозолила Кротову глаза более года. Недосуг ему было подъехать поближе к ней и копнуть. Но в преддверии зимы сегодня Ивану подумалось, что работы всего-то на десять-пятнадцать минут, однако козёл сопротивлялся долее, и он решил передохнуть, а заодно и подразнить своего безлошадного соседа по поводу его маланской фамилии.

– Или брезгуешь сала? – ехидно переспросил Кротов, увидев, как нерадостно Ефим принял его подачку. – Вера тебе мешает?

– Какая вера, Иван Иванович?

– Известно какая вера… Твоя. Иудейская вера.

– Я – украинец, – отрезал подсобник.

– А поседел преждевременно. Это, Ефим Захарович, еврейский синдром. Скажи: ку-ку-ру-за.

Когда-то Кротов прочитал статейку о том, как немецкие захватчики Украины проверяли евреев на картавость, и тряхнул эрудицией перед незадачливым компаньоном, не имевшим ни семьи, ни работы, ни паспорта, полностью зависящим от него, от Кротова – почти капиталиста, к тому же русского, коренного, светловолосого мужика, успешно гребущего деньги прямой и обратной лопатой своего экскаватора, с высоты кабины глядящего на мир, на людишек, копошившихся для него в земле за сто или двести рубликов в смену. День, когда Иван Иванович зарабатывал менее пяти-шести тысяч на карманные расходы, считался прожитым напрасно. Роль вельможи была ему по душе.

– Вирус еврейства разъедает Россию, – глумился Кротов. – Повсюду Абрамовичи, Ходорковские, Дерипаски. Всё меньше и меньше шансов остаётся на оздоровление славянской державы, лежащей от Бреста и до Находки. Даже я скурвился, обирая клиентов на задворках индивидуального сектора жизни. Барана – друга ныне обул. Впрочем, какой он друг? Он тоже – сволочь. А ты, Ефим Захарьевич, гутаришь со мною, будто не еврей. Или не любишь деньги?

– Я, Иван Иванович, бесфамильный, советский.

– А говорил, что украинский, а ну, покажи-ка паспорт.

– Мои документы остались у женщины, с которой я сошёлся в Тюмении четыре года назад.

– Чего же ты не живёшь с нею сегодня? – сварливо кичился Кротов.

– Я не прижился, Иван Иванович, я водку пью, не зная меры, как самый русский человек.

– Тогда не спорь со мною и радуйся этому салу. Мировой закусон!

– Мне бы обратно билет в Тюмению на поезд, да в кассе без паспорта мне его не продадут.

– Будет тебе и билет, и будет паспорт. Ты только работай.

Кротов достал из кармана рубашки большую, словно колода карт, пачку денег и отсчитал, не картавя, Ефиму должное за вчерашний день.

– Р-раз по сто и два по сто… – Он мотивировал подачку: – Ефим Захарьевич, вчера ты простоял по моей вине. На билет до Тюмении пока не хватает, но ты экономь, не бухай, копи и станешь солидным человеком.

Пристыжённый Ефим понуро взял эти мятые бумажные сотки, не глядя в лицо Ивану.

Когда хозяин экскаватора запихивал своё растрёпанное богатство обратно в костюм, из колоды его бумажек на землю посыпались монеты. Это была сдача из булочной. Мелочь Иван Иванович забирал у продавщиц машинально, кидал её в свои карманы небрежно и никогда не пересчитывал. Чтобы поднять улетевшие пятаки, Кротову нужно было покинуть кабину. Однако, покушав, он нежился от сытости в удобном сиденье и оставил без внимания разбросанные деньги. Ивану Ивановичу не хотелось спускаться за ними вниз. Гудкович подобрал всё до копеечки и протянул их обратно хозяину, но тот отмахнулся от послушного ему человека, как от назойливого гнуса, и пожаловал все эти мелкие деньги Ефиму на чаевые.

В советское время старший прапорщик Гудкович обучал вчерашних мальчишек парашютному делу, приумножая славу воздушно-десантных войск. Его подопечные готовились поэтапно. Прыгали с вышек, потом бросались из самолётов и воевали пункты воображаемых врагов. Как-то в одном из горных районов внезапно поднялся сильный ветер и занес неопытного солдата на силовую линию электропередачи. Этот парашютист едва не погиб, зависнув на проводах. Приземлившийся рядом с ним инструктор Гудкович не растерялся. Он выхватил из сумки резиновый шлем противогаза, завернул им свою руку, взял в неё ножик и обрезал парашютные стропы ученика – спас ему жизнь. Ефиму сняли ранее наложенное взыскание, полученное им за пьяный дебош на танцплощадке. Он устроил его, поругавшись из-за девицы с молодым человеком, не оказавшим достойного отпора вояке в рукопашном бою. Вмешалась комендатура. Безызвестный тогда ещё инструктор-парашютист оказался в кутузке. Но после подвига в горах его героическое лицо появилось в гарнизонной газете «Красное словцо», а чуть попозже – во всесоюзном журнале «Сельская жизнь». Гудкович стал знаменитостью. Он вернулся на танцплощадку в форме десантника со всеми праведными значками своих отличий на груди, чтобы повторно заворожить ту самую дивчину, из-за которой случился конфликт. В стране стояли «горбачёвские» времена. Вино-водочные прилавки были покрыты пылью. Напившись шадыма, как и все нормальные люди не познавшие ответной любви, Ефим Захарович целый вечер прилюдно ухаживал за подружкой и даже пообещал посвататься, да только его симпатия испугалась безумного поведения разряженного гвардейца и убежала в слезах. Изо рта у Ефима пахло свежей резиной. Когда старший прапорщик отрезвел и очистил свою глотку от вони свежими фруктами, он тут же отправился на хату к девчонке, чтобы извиниться за конфуз. Было за полночь, когда влюблённый десантник, поднявшись на цоколь нехитрого деревенского дома, нашёл опочивальню своей любимой. Собак хозяева не держали, и казалось, что ничего не мешало знатному прапору устроить личную жизнь не хуже, чем у комбата. Тот на каждом деловом совещании костерил за «квадратные» яйца всех своих офицеров, охолостивших себя для безделья в личной жизни. Комбат ставил примером семью капитана Брагина, растившего пятерых детишек и гулявшего налево и направо, как и все военные лоботрясы. «Плодовитая бестия, – восхищался комбат, говоря о Брагине, – и жена его плодовитая – прямо заноза в сердце у всякого мужчины». Такими словами он заканчивал воспитание упёртых армейских холостяков, желая им скорейшего семейного счастья.

Ночная вылазка у Гудковича закончилась плохо. Когда он был уже на расстоянии дыхания от возлюбленной, не собака, а старый козёл Тишка, привязанный к столбику для того, чтобы не разорять капустные грядки на огороде, проявил завидную прыткость и ткнул армейского ловеласа рогами под задницу. Фима стукнулся головой об оконное стекло. Оно разбилось, и проснулся весь дом. Тишка вторично ударил горе-любовника в ягодицы. Посрамлённый Гудкович развернулся и дал ему сдачи. Это была решающая ошибка. Козёл упал и издох. На пороге дома появился хозяин с дробовиком. Наш вояка дал стрекоча. Он помчался в сторону ветхого курятника, запрыгнул на крышу и провалился насквозь. Куры заголосили, словно у них появилась в гостях лисица или волк.

Изгалялась прокуратура, рассказывая судьям всю подноготную сватовства. Девчонка ревела, доказывая свою невинность, и боготворила козла Тишку – ту единственную достойную мужицкую душу, защитившую её честь. «Я так его любила», – закончила девушка показания, имея в виду козла. Люди гоготали. Едва с Ефима сняли гипс, его воспитанием занялся политотдел. Военные педагоги всех мастей: замполиты, парторги, высшие командиры проводили собрания и около года на каждом из них поминали незадачливого мужлана Гудковича: «Сходил, – мол, – налево и убил козла вместо того чтобы осчастливить бабу потенцией». Позорили Ефима как могли: по-солдафонски, грубо, матерно, чтобы не в пример подрастающим «ржевским» был этот случай. Басисто рычали высокие генералы. Им вторили баритоны седых майоров, и совсем уже по-детски дискантами пересказывали всю эту историю сопливые лейтенанты и всякая молодая холуйская сволочь, живущая в каптёрках под шкурами у ротных командиров. После этого случая Гудковича исключили из партии и напоследок окрестили судом чести старших прапорщиков, признавши, что он дискредитировал Советскую армию в глазах у мирного населения. После этого Фиму отправили на склады – завхозом. Но не вследствие педагогической травли, а по причине его здоровья. Прыжки с парашютом пришлось оставить – ноги после падения в курятник не заживали. Героическое прошлое Гудковича кануло в лету. Он, конечно, остепенился, да остался холостяком…

Старая армия развалилась вместе с большой страной. Ефим Захарович оказался не у дел и новое мирное ремесло осваивал на стройках, работая подсобником у бывалых специалистов. В поиске достойного дела он подался в тюменский край. Не имея российского гражданства, Гудкович нашёл нелегальную работу на даче у богатого «Буратино». Вместе с другими бичами бывший вояка крыл ему крышу, стеклил и плотничал, также окучивал картошку, а когда получил свои первые деньжищи, то перебрался в город, подальше от мошкары, к случайной подружке, с которой без особой любви и согласия прожил почти два года. Работал он, как и прежде, по частным местам, где не нужно было ни документов, подтверждающих профессиональное мастерство, ни удостоверения личности. Его украинский паспорт остался залогом порядочности у женщины, с которой он сошёлся. Документы Ефима лежали на полке в старом шкафу, где помимо всяких тряпок хранились также другие бумаги и книжки. Всего бы ничего, да после очередного дефолта застройщики перестали выплачивать халтурщикам наличные деньги. Все накопленные людьми рубли обесценились, и жить на широкую ногу стало невмоготу. Примак бездарно валялся в депрессии на диване в чужой квартире, в далёкой стороне. Хозяйка его ежедневно пилила и выгоняла искать себе дело. Семейные сцены ожесточились, когда сожитель стал выпивать. Однажды появился участковый милиционер и провёл разъяснительную работу. После этой беседы Гудкович покинул свою подругу. Прощаясь, он объяснил причину разлуки: «Я как следует напьюсь до кондрашки, до положения риз и вернусь уже трезвым, с деньгами под мышкой». В пивной он рассказал про житейскую драму, поплакался, и, увидев, что Ефим никуда не годный, не нужный мужчина, недобрые люди его усыпили и продали за рубеж. Человек очнулся от холода в яме. Кругом громоздились горы, покрытые шапками снега. Это был Восточный Казахстан.

Весной он убежал из плена. Шёл ночами на северо-запад, стараясь не попадаться людям к нему недружелюбной страны. Минуя дозоры и полицейские разъезды, Ефим добрался до Актюбе и вышел к реке Урал. Высоких, холодных гор здесь не было, были низкие, покрытые ковылями холмы. Стояла жара, выжимающая последнюю влагу из травы. По степи метались пожары, оставляя чёрные плеши на многострадальной землице. Когда Гудкович решился нарушить государственную границу, случилась гроза. Ливень прибил огни на азиатской стороне, но в более плодородной России, на её берегу, пожар держался, цепко хватаясь за кустарниковые деревья, за пересохшие камыши обмелевших водоёмов, за сельскохозяйственные угодья, брошенные на произвол, и за поросли дикой конопли. Огонь притухал и вспыхивал снова, освещая золоченые купола старой церквушки, стоявшей на окраине станицы, где некогда проживали бравые уральские казаки, а ныне их безлошадные отпрыски-металлурги.

Гудкович плыл под сполохами молний в Европу на маячившие кресты. Вода бурлила под ливнем, течение увлекало пловца назад под бесплодные горы Казахстана, тянуло в омуты, во рту першило от едкого дыма, но по-геройски, перекидывая через стремнину своё истощённое тело, беглец одолел стихию. Иноземное восточное рабство закончилось. Около города, рано утром, он наткнулся на бродяг. Они собирали железо на садах у погорельцев. По их наущению Ефим поднялся на шлакоотвал, где встретил Ивана Кротова и нашёл себе в бывшем советском клубе временный угол для жизни. Нужно было остановиться, окрепнуть, скопить необходимую сумму денег на поездку в Сибирь, на квартиру к той женщине, у которой остался его паспорт и другие бумажки.

– Километры подземных проводов… А, Фима? Это же – тонны цветного металла!

До развалин старого бетонного заводика было не близко. За бесхозную медь барыги в городе платили больше, нежели за железо. Кабель был проложен около комбината, почти у забора.

– Сотни тысяч за километр, – подытожил Иван. – Мы с тобою, Фима, как волки, работаем санитарами в вымирающей великой стране. Копаемся в старых отвалах, извлекая на свет похеренное богатство…

Кто же из наших великих паханов не пёкся о родине по-кротовски, будучи рулевым в своей машине или стоя на трибуне перед людьми, которые ниже ростом, или возвышаясь на кухне перед женою и детьми?

– Столько много? – удивился Ефим. – Это – неплохо, Иван Иванович.

– Ты меркантилен, как все евреи.

– Ковш тебе в руки! – рассердился подсобник. – Я, Иван Иванович, во время грома крещусь справа налево, а не иначе, хотя и сам когда-то не хуже пророка Ильи срывался с небес, стреляя из автомата… Как я буду глядеть в глаза своим вчерашним солдатам, которые не за деньги служили Отчизне, а как святые; и выполняли мои команды, преодолевая все страхи перед стратосферой. Оттуда каждый последующий прыжок труднее, нежели первый, и страшнее на сердце. Что они скажут обо мне? Ефим Гудкович – апостол денег? Я – советский солдат, а не наёмник буржуазии…

– Ну, ладно, ладно, Фимочка, не кипятись, это не ты, а я – поганый русский антихрист, продавший душу капитализму. Положим, что столько денег мне сразу никто не даст ни сегодня, ни завтра, ни даже послезавтра, но в течение месяца или двух, или даже трёх… ежели, скажем, порубить этот наш кабель на мелкие кусочки да развести их по разным приёмным пунктам, то в розницу можно будет взять и более. Да попробуй, дотронься до этой меди. Боюсь я, Ефим Захарович, – трусоват.

– Чего ты боишься, Иван Иванович?

– Я боюсь Гвоздя и его шакалов…

Рэкетиры поделили город на сферы влияния своих группировок по сырьевым признакам. Они держали в ежовых рукавицах всех добытчиков меди, железа, цинка, стекла и даже макулатуры. Преступные налоги у них были меньше, чем в государстве, но спрашивали – строже. За несвоевременную уплату дани барышника могли покарать по законам чёрного рынка: запугать, отнять у него квартиру, машину, гараж или поставить его на счётчик, чтобы загнать в экономическое рабство на многие годы. Даже могли убить и убивали. Сын у Кротова находился в бегах за разграбленный трансформатор. Прошлой осенью он со товарищи разорил поливочное хозяйство. Старики-огородники пошли по инстанциям. Они посетили милицию, горсовет, написали петицию в Москву депутату Государственной думы от коммунистов, чтобы тот помог в ремонте поломанной электрической машины деньгами или хотя бы своими старыми добрыми связями… События развивались успешно. Милиция вышла на Кротова-младшего намного раньше бандитов, но Кротов-старший ловко подмазал главному сыщику деньгами. Дело о трансформаторе осталось нераскрытым. Узнавши про такую несправедливость, коммунист из Государственной думы рассекретил для огородников тайную информацию о субсидиях, поступающих в город от губернатора для поддержки садоводческих компаний. Два с половиной миллиона рублей пришли совсем недавно. Эту сумму хотели тайно истратить на свои приусадебные участки работники горсовета. «Разве вам плохо живётся? – орал депутат в телефонную трубку, требуя у мэра поделиться дармовыми деньгами с обворованными людьми. – Дайте им воду!». Глава муниципального образования оказался покладистым. Он внял убедительной просьбе законного беса из Государственной думы и выделил для ремонта трансформатора сто тысяч рублей. Ещё полстолька насобирали по сусекам сами пострадавшие садоводы, и, когда, казалось бы, дело о разграблении их хозяйства заглохло к частичному удовлетворению сторон, Кротовых – и сына, и папку – взяли за кадык криминальные авторитеты, мотивирую тем, что не по праву добытая и проданная ими медь стоила намного дороже. Недавно папашка рассчитался за сына, но тот ещё скрывался от страха в деревне у бабушки и боялся вернуться в суровый город.

Пятнадцать метров медного кабеля Иван Иванович всё-таки откопал и осторожно перевёз в подземный свой гараж, как компенсацию за потерянное время. Траншею он присыпал земелькой и укатал колёсами до лучших времён. Ефиму было наказано готовиться к большому рывку: «Как только, так сразу и будем – в дамках!»

Недоеденное сало ещё лежало в экскаваторе, когда убили Гвоздя. В тот самый день две большие шаланды с ломом искали просёлочные дороги в металлургию, минуя милицейские заставы, не желая приплачивать постовым за федеральную крышу. Придорожные патрули выжимали деньги за всё, вставляя палки в колёса богатым торговцам: за превышение скорости, за несоблюдение технических условий транспортировки, за отсутствие справок или накладных документов. Да мало ли за что могут оштрафовать на автотрассе? Микола Гвоздь перекупил металл за околицей без всякой бумажной волокиты и показал безопасную дорогу в город, не разоряя гостей до нитки. Вечером его расстреляли в степи из автоматического оружия неизвестные люди в масках, когда он возвращался домой после этой удачной сделки. Машину изрешетили, как дуршлаг, преследуя на протяжении двух километров. Вырученные деньги исчезли.

Весь город скорбел по убитому бизнесмену. Расфуфыренные молодчики организовали массовые поминки. Повсюду: на площадях, в переулках, на рынках стояли накрытые столы, за которыми разливали бесплатную водку для всех, уважавших при жизни Николая Гвоздева – вчерашнего карточного шулера, дважды судимого прежней подлой советской властью ни за что: за фарцовку и тунеядство; не реабилитированного доныне. Размноженные портреты покойного диссидента висели на каждой трамвайной остановке, на заводских проходных; они стояли почти на всех прилавках в пивных, в магазинах, в газетных киосках, затмевая на время эротические картинки звёзд шоу-бизнеса; светились на мониторах в учреждениях, где были компьютеры, – с траурной лентой в правом нижнем углу. Даже милиция в эти дни не трогала пьяниц, не стояла с радарами около кладбища, куда потянулся народ на автотранспорте. Время от времени включалось местное телевидение, рассказывая о достойно прожитой жизни Николая Анатольевича Гвоздева. На экранах мелькало заплаканное лицо вдовы и утиравшие его руки сотоварищей покойного по бизнесу. По меньшей мере четыре человека публично поклялись не оставить эту женщину без денег в дальнейшей жизни, чтобы она не доживала свой век в нищете на пенсию, как одураченные страною металлурги; чтобы дети Гвоздева получили достойное образование за границей.

Убийство толковали двояко. Одни говорили о переделе собственности в городе между рэкетирами, другие о государственной операции «Вихрь-антитеррор». В народе шли буйные споры о недопустимости отстрела криминальных авторитетов. Опьяневшие люди кричали о возвращении к старым советским несправедливым порядкам, критикуя жестокую политику нового молодого президента: матерились, дрались, клялись в своей правоте собственной матерью, ударяя себя при этом в груди, и сердито грызли стаканы, из которых только что пили поминальную водку.

Городские предприниматели растерялись. Кому отныне было нести деньги, предназначенные Гвоздю за крышевание? Сектор экономики, где он верховодил, остался без контроля.

Используя временную смуту, возникшую после смерти Гвоздева, экскаваторщик Иван Иванович Кротов и его подсобный рабочий Ефим Гудкович вернулись к подножью отвала и вырвали кабель, лежавший в степи. Проволоку порезали на части, помяли, отвезли в гараж. Но медная лихорадка притупила чутьё опасности у Ивана. Ему бы остановиться. Да последние метры бесхозного кабеля лежали на комбинате, и думы об этом мешали спать. Бойко пульсировала кровь, терзая лицо, дрожали щёки. Иван Иванович решил докопаться до конца. В том самом месте, где богатая проводка исчезала на территории чёрной металлургии в руинах бывшего железобетонного заводика, находилось бомбоубежище. Его подземную стенку экскаваторщик пробил ковшом и попросил своего подсобника осторожно спуститься в подвальчик и прикинуть, нельзя ли извлечь остатки меди наружу. Эти случайные движения добытчиков цветного металла заметила комиссия по техническому надзору за состоянием зданий и сооружений. В её составе трудился главный инженер Владимир Анатольевич Москаленко, кандидат в депутаты Государственной думы, член Законодательного собрания области, профессор околовсякой металлургии и очень трудолюбивый руководитель. Он и его компетентное собрание по очереди глазели в теодолит на дымовую трубу сортопрокатного цеха, покрытую на всём своём протяжении снизу-вверх частыми и длинными трещинами толщиною в человеческий палец. Около оголовка под небом наблюдался сдвиг кирпичной кладки в сторону важных коммуникаций. Возможный обвал грозил надолго разрушить паро- и водопроводы, проходившие по крыше. Собрание принимало болезненное решение об остановке производства проката на две недели. Трубу необходимо было отремонтировать, опасный участок кладки разобрать и перекласть. Владимир Анатольевич устроил публичный разнос начальнику, не доложившему о ситуации на объекте в лучшее время. Тот извинялся, тараторил, что его цеху – почти полвека, что разрушение ствола дымовой трубы – это следствие ветра, когда по ту сторону глухого забора раздался удар ковша экскаватора и вздрогнула земля. Настройки у теодолита оказались сбитыми напрочь. Через минуту ржавая дверь бомбоубежища со скрипом отворилась, и перед лицом компетентной комиссии предстал хромой и небритый человек.

– А вот и разрушитель, – торжественно прошипел Москаленко.

Главный инженер ядовито поглядел на оторопевшего начальника цеха и заорал:

– А ты мне говоришь, ш-што от ветра падают трубы. Без премии будешь!

На секунду самый большой воротило в комиссии задохнулся от гнева, как от инфаркта, икнул и показал кулак:

– И твой отсталый цех, и ты у меня лично до конца квартала будете лапу соса-а-ать… а не деньги! Вот такую кузькину мать.

При этом он покачал кулаком, собранным в дулю. Чуть поостыв, отсморкавшись, откашлявшись, сквозь зубы Москаленко спросил у Гудковича, где и кем тот работает. Представитель охраны уже держал нарушителя с цепкостью бультерьера за рукава и проворно ответил вместо Ефима:

– В строительном цехе, Владимир Анатольевич. Он будет наказан.

– Понятно, – прорычал главный инженер, набирая новую порцию яда в полости рта. – А как оказался в бомбоубежище?

– Понос, – бегло ответил Гудкович и оскалился, словно клоун.

Москаленко взорвался.

– Начальники, вы мне рассказываете сказки, что ваши люди голодные, как волки. А они зажрались и обложили все подвалы сытостью. Поднатужился он, понимаете ли, ваш горе-строитель, трахнул, как из пушки, и старый бетонный бункер рассыпался по частям.

– Повидло было несвежее, – заступился за Ефима геодезист. – В нашей столовке, Владимир Анатольевич, пирожки, словно покойники – синие от старого масла! Их днями жарят в немытой на ночь сковороде… Здесь нужен главный санитарный инспектор, а не вы.

– Ты что стоишь? – накинулся Москаленко на Гудковича. – Стенку сломал? – и, не дожидаясь, когда нарушитель что-нибудь ему ответит, распорядился: – Бери, зараза, цемент и ремонтируй.

Перед отъездом с объекта Владимир Анатольевич достойно подчеркнул, что без него на комбинате ни сделать ничего не умеют, ни организовать.

– Дайте ему в руки самую большую лопату и кирпичи. Пускай шевелится, как теледива у Березовского, а ты-ы, – он закричал на охранника, – беги и звони в ремонтно-строительный цех да выясняй, чья это была команда – ломать подвалы. Бездельники, в-вашу мать!

Гудковича повели за цементом. Но на воротах материального склада висел амбарный замок, и Ефимушка остался дожидаться кладовщицу, не будучи участником событий, развернувшихся у забора. После отъезда главного инженера вся ответственная комиссия по техническому надзору решила подробно разузнать, что же всё-таки случилось? Первыми из подвала в пробитую брешь устремились представители ведомственной охраны, за ними подался директорат и последним в дыру отправился пузатый технолог. Попутно он деловито измерил рулеткой расстояние от забора до свежевырытой Иваном траншеи и, задыхаясь от лишнего веса, доложил, что оно – менее метра.

– Ну и что? – удивился геодезист.

– А то, – громко ответил ему технолог, – здесь должна быть отмостка для отвода воды, а значит, эта траншея – тоже территория нашего предприятия.

Когда возводили забор, у подрядчика не было лишних денег, и он схалтурил. Про отмостку забыли. Но по чертежам её несуществующий наружный край являлся демаркационной линией между комбинатом и степью. Эти границы были нарушены добытчиками меди. Упоминая про это, технолог кипятился для оправдания значимости на службе. В отделе, где он работал, были лишние люди. Уйти на незаслуженный отдых трудяга боялся и развивал свои мысли продуктивно.

– На лицо умышленное вредительство вот этого мужчины, – мыслитель показал на Кротова пальцем. – Около вырытой им траншеи забор дал левый крен. Мы заактируем. Вы посмотрите, какое тяжёлое небо над головой…

Стояла последняя оттепель перед зимой. Охранники поглядели на тучи, на редкие солнечные лучи, сверкавшие между ними, и уличили Кротова в незаконном проведении подземных работ на территории чёрной металлургии. Милиция, подоспевшая кстати, тоже обвинила Ивана – но в краже цветного металла у страны.

– Ты же, кажется, тот самый недавний жулик, который незаконно украл мелиорацию у совхоза? – припомнил старший патрульный.

– Да, это – он, – подтвердили другие служаки. – Это его отмазал бывший градоначальник.

Дубровченко сместили на старость полгода тому назад и подарили ему бензоколонку, чтобы бывший когда-то владыкой города старикан не шастал где попало за красными флагами. Чтобы не баламутил своим вчерашним авторитетом голодную нищету и жил при настоящем капитализме: по-хозяйски, достойно, твёрдо – на широкую ногу.

Весело глядя на Кротова, менты желали реванша.

– На лицо рецидив, Иван Иванович. Это – сто пятьдесят восьмая статья, третья часть. Присвоение государственного имущества тайным путём в особо крупных размерах. Мы поймали тебя с поличным.

– Этот металл никому не нужен, – сопротивлялся Иван.

Да поди, докажи ты, что кабель – ничейный.

Сотрудники оформили протоколы изъятия меди, опросили свидетелей, отсняли на фото свежевырытую траншею и подобрали всю порубленную проволоку. Они уложили её в свои машины: что-то в багажники, что-то в салоны; следом арестовали и нагрузили медью кротовский экскаватор да поехали всей колонной в сторону милиции, весело обсуждая свою победу. Ивана оставили без техники одного с повесткой в руках, приказали ему явиться назавтра для дачи показаний в отдел уголовного розыска.

Дырку в подвале заделали строители. Хрипловатый инженер – производитель работ по ремонту аварийной трубы – вернулся к своим подопечным и обнаружил их спящими в осенней листве. Рядом пропадал цементно-песчаный раствор, заготовленный напрасно. Около конуры-бытовки, которую люди построили из помятых железных листов, соединив их электрической сваркой, горела буржуйка. В ней находились развешенные чистые вещи работяг. Под ними отдыхал бригадир, потерявший последнюю совесть в коллективе.

– Вы почему сидите без дела? – начал беседу прораб.

– А где кирпич, а где лебёдка? – огрызнулись строители.

– Шевелиться вам надо, а не дремать.

– Это твоя забота, чтобы мы шевелились. Организуй!

Их мелкий руководитель ткнул пальцем в сторону разрушенного бомбоубежища и приказал заделать пробитое Иваном окно.

– Это работа – срочная. После её окончания – идите к себе домой.

Окрылённые аккордом, люди перенесли к разрушенному подвалу раствор, и через полчаса стена была как новенькая. Каменщики докладывали её, переодевшись в чистые тряпки, с той Кротовой стороны – ювелирно; желая уйти на два часа раньше окончания общей смены, скрытно минуя соглядатаев у душевых. Всякое нарушение трудовой дисциплины брали на карандаш.

На Кротова эти строители не обратили внимания. Иван делился с ними горем: что его оставили пешим, что отобрали лучшее завтра: добытую им честную медь и экскаватор – оштрафовали. «Это была дискриминация человека», – печалился Кротов. Да его не услышали…

После того, когда счастливые восстановители бомбоубежища разошлись по домам, Иван Иванович остался один. Телогрейка Ефима лежала на траве. Земля в свежевырытой траншее местами парила, но холодало…

Кто-то из уголовного розыска позвонил на виллу убитого Гвоздева и спросил:

– Кому сегодня в городе досталась ниша по добыче цветного металла?

– Сыну покойного, – раздался ответ.

– Это, пожалуй, справедливо. А сколько дают барыги за килограмм?

По ту сторону телефонной линии замялись и спросили:

– Кто это звонит?

– Милиция…

– И много меди?

– Около тонны.

– Откуда эта медь?

– Мы изъяли её у Кротова.

– Тогда понятно.

– Он и его подсобник присвоили кабель, который, похоже, ваш.

– Но у Кротова дело на шлакоотвале. Он добывает железный лом.

– Его экскаватор арестован, набитый медью и свинцом.

– Мы разберёмся.

– Кротов сейчас ожидает друга около северной проходной. По устному договору прошлого года между вами и нами изъятый цветной металл – отныне наш.

– Это так. Вы хотите его продать?

– Конечно.

– Везите мне.

Про этот разговор доложили Гвоздеву-младшему.

– Когда окончится траур, Анатолий, то мы обязательно разберёмся со всеми этими мышами и кротами, обокравшими нас, – пообещал управляющий делами отца.

Наследнику объяснили, что нарушены семейные интересы.

Ученик одиннадцатого класса гимназии Анатолий Гвоздев считал себя самостоятельным человеком. Уже в пятнадцать лет он продвинулся на общественном поприще дальше директора школы. Толян (так звали его товарищи по учёбе) финансировал походы детей на шашлыки. В них не принимали участие взрослые педагоги. Мальчишка был сторонником демократии. На каждом уроке он важно пререкался с учителями и повсюду отстаивал право всякого школьника пить по выбору, что угодно. Около учебного заведения находились два коммерческих ларька. Один из них принадлежал директору школы, другой – Толяну. Конкуренция была достойной. Директор продавал конфеты, газировку и старые пирожки, а его ученик – сигареты, пиво и вяленую воблу. Несмотря на желание горсовета, очистить школу от этой скверны не получалось. К директору за товаром приходили первоклашки. Они пугливо сжимали в ладошках свои богатства и ревели белугой, если кто-то из повзрослевших пацанов отбирал у них денежки. Малявкам убедительно разъясняли, что выпивка в жизни у ветеранов – важнее всего на свете. Да разве они поймут, пока не созреют? Случались разборки, и горе было тому, кто жаловался взрослым на вымогателя денег. Ябед унижали всем коллективом, окуная головами в школьные унитазы. Самым справедливым судьёй в округе считался Толян. За тридцать копеек с рубля он разводил любые конфликты. «Вам же это на пользу, – мотивировал он поборы, – на шашлыки, на походы, на всякие праздники, на девчонок. А что даёт для этого директор школы и его муниципальная власть? Они у моего батяни в ногах за копеечку».

Все это знали. Однажды какой-то бедный, полудохлый папашка-неудачник, по жизни – сантехник, заметил, что вымогательство денег – это рэкет, и пообещал привести в школу милицию. Толян легко его поставил на место, встретил на улице и набил морду. Целый месяц школа гудела, что поделом такому папашке. Толяна хвалили, а ребёнка избитого мужчины унижали публично всей толпой.

Недавно у Анатолия появился новый друган – Серёга Дрынов. Он выиграл открытый чемпионат Европы по боксу среди мальчишек. Эту поездку ему профинансировал ныне покойный Микола Гвоздев – родитель Толяна. Предыстория победы была такая. Серёга имел высокие результаты в стране, но не отобрался в Европу. Денег из государственного кармана ему не дали, но предложили поехать в Милан на средства меценатов, которых нужно было ещё найти. Куда только ни обращались за помощью Серёга и тренеры? Повелители предприятий отвечали, что в бедах на стадионах виновата жадная нынешняя власть. Стыдливо молчали муниципалы.

При жизни старший Гвоздев посещал боксёрские тренировки и подбирал молодые кадры в рэкет для сбора дани. Сергея он сделал для сына опекуном. Узнав о проблемах молодого боксёра с поездкой в Европу, Николай Анатольевич нашёл необходимые деньги. Портрет молодого чемпиона и доныне висит на Доске почёта около здания администрации города, предавшего спортсмена.

Помимо Дрына рядом с Толяном скорбели о смерти его родителя другие известности, вкусившие славы из кошелька убитого доброхота. Многие школьники не хотели платить Толяну по тридцать копеек с рубля на организацию досуга, жили и пили единолично. Константин-золотой клык пострадал, собирая дань для школы с непокорных пацанов. На этой государевой службе он потерял четыре передних зуба. Покойный Николай Анатольевич Гвоздев помог ему озолотить щербатый рот.

– Какой был замечательный твой отец, – прошепелявил Костян, глотая поминальную водку. – Я навеки ему обязан.

– В беде не брошу, – почти по-отцовски твёрдо обнадёжил Толян.

В их компании находился племянник бывшего градоначальника Алёша Дубровченко. Талантливый пятиклассник, он написал сочинение на тему: «Павлик Морозов, как символ предательства в России». В нём были озвучены нравоучительные строки: «Мало кто хочет видеть в себе Иуду Искариота – уж лучше признать наличие в своём „я“ природы Каина. Так ли это? Неужто вы никогда не предавали себя или ближнего?»

Это сочинение удостоилось премии, как лучший памфлет, придуманный школьником на заданную тему. Писаку хотели перенаправить в большую литературу – да не случилось. Других божественных сочинений мальчишка не написал. В приходе у Гвоздевых его прозвали Павлик Морозов. Алёшка служил на побегушках у взрослых пацанов: «Павлуша, подай; Павлуша, сходи; принеси; Павлуша, исчезни». Точно так же обращался с его родными ныне покойный Микола Гвоздь.

Две девицы сидели на поминках, как вороны, чёрные с головы до пят, пряча свои цветущие лица под траурными косынками. Старшая тридцатилетняя нянька Гвоздева-младшего, Светлана Фельдман, была полноватая блондинистая особа. Она готовила Анатолия к поступлению в Гарвардский университет, в котором когда-то учились шесть президентов Соединённых Штатов Америки – страны, чья политика в отношении мира повсеместно внедрялась в умы россиян как образцовая и прогрессивная.

Светлана Фельдман была адвокатом в четвёртом поколении. Покойный Микола Гвоздь платил ей большие деньги, и сынок его ни на минуту не сомневался в том, что за год с небольшим он в совершенстве овладеет английским языком или хотя бы частью его, позволяющей без запинок читать и понимать юридические документы, различать в них нюансы, недоступные людям, просто работающим в нотариальной конторе.

Вторая девица тоже была белесой, однако стройнее первой и моложе её на десять лет. Она подарила Толяну любовь в минуты скорби. Сегодня утром Гвоздь стал мужчиной и увидел мир недетскими глазами. Он почувствовал ношу, которая досталась ему после отца. На плечи свалилась ответственность за продолжение важного дела – за бизнес: опасный, местами лживый, и понял Толян, что кроме него некому удержать шаткое благополучие семейства. У матушки на руках ревела сестрёнка, понуро сидели рядом друзья, прощаясь с великим прошлым. Никто не помчался учить собаку Кротова за подлость. Душу сверлило сомнение в дальнейшей успешной жизни. Но Толян решительно прогнал эти шаткие мысли мужественным ходом.

– К чёрту Гарвард, когда в России пересыхают источники денег. В машину… Все! И ты, Светлана.

Детство окончилось. Розовые мечты ребёнка развеялись в пух и прах. Его элиту ждала работа.

Однажды Серёга Дрынов посетовал Толяну на отсутствие навыков в настоящем бою. Ему хотелось на деле проверить своё боевое искусство и заработать на этом деньги. «Я дам тебе такую возможность», – пообещал ему Анатолий, и время пришло. Он и его приспешники нашли Ивана Кротова по наводке от людей, арестовавших экскаватор. С ближайших вышек охранники комбината видели подъехавшую компанию парней и дальнейшее избиение ими грузного человека, но шума не подняли: «Так, – мол, – и надо. Он – барыга».

– Ты – трезвый? – сердито спросил Толян у Кротова. – Почему?

– Я не пью, – ответил Иван, предчувствуя расправу.

– Весь город скорбит по моему отцу, а ты не пьёшь.

Гвоздев ударил Кротова по щеке. Лицо у жертвы покачнулось, но растерянная улыбка на нём осталась, словно ничего не произошло. Толян был нетренированным для драки с настоящим мужчиной. Гвоздев косо поглядел на Сергея и приказал:

– Врежь ему как следует, Дрына, чтобы не лыбился. В полный контакт.

Всякое нападение в городе совершалось жестоко. Боевые подростки выбивали долги, получая после этого долю денег за драку и уважение криминального мира. Ивану нужно было спасаться, но позади находилась стена, заделанная строителями, а впереди желтела стылая степь. На ней маячил далёкий город, словно не застиранное пятно на чистой одежде. Теснило в груди, была одышка, дрожали коленки. Из-под шапочки на лицо Ивана сочился холодный пот. Он испугался мальчишек.

Услышав наказ Гвоздя, Серёга встрепенулся:

– Ты чего смеёшься, зараза?

С этими словами Дрынов подошёл к Ивану, подзадоривая себя к разбою.

– Сегодня надо напиться и плакать!

Перед ним стоял тяжёлый седой человек, враг наследника, причинивший ущерб его благополучию в минуты траура. Взрослые снисходительно относились к победе Сергея на чемпионате Европы и не узнавали его в лицо, а он был амбициозен. Дрынов врезал молниеносно в левую бровь. Кожа лопнула, и горячая кровь покатилась по лицу у Ивана ручейками. Растекаясь по щеке, она парила в холодную мглу уходящего дня. После второго удара в голову жертву отбросило на забор. Из бездны полетели навстречу огненные шары. Кротов схватился за виски, застонал. Но когда его ударили ногою в грудину, стоны застряли в горле. После четвёртого удара клацнули зубы, во рту стало солоно и горько.

– Крепкая, гадина, – отметил Сергей, группируясь для новой атаки.

– Хватит, – остановил его Анатолий. – Надо поговорить.

Он взял рукою нижнюю челюсть избитого человека так, как это делают врачи «скорой помощи», собираясь запрокинуть полумёртвую голову назад для искусственного дыхания.

– Ты слышишь, Кротов? В мире – финансовый кризис, а ты меня грабишь? Где металл?

Иван молчал, сжимая разбитые губы. Его душа улетела в морозное прошлое, в те времена, когда он крутил баранку по таёжным дорогам Алтая. До увольнения с действительной воинской службы в запас ему оставалась одна весна. Кротов мог подойти к любому из салаг и спросить у него: «Сколько дней до приказа?» Поиздеваться над этим человеком, помучить его так, как это делали многие, чтобы показать свою властность: ударить духа в лицо, опрокинуть ему под ноги ведро с грязной водой или надеть на голову мокрую половую тряпку. Но Ванька был снисходительным человеком – добрым. Он этого не делал. «Чистые погоны – чистая совесть», – гордился Кротов и заступался за слабых. Однажды к нему подошёл солдатик, имя которого Иван уже позабыл: то ли Петруха, то ли Андрюха, то ли Сашура, и фамилия у этого человека была настолько русская, что стирается в памяти: не Гуревич, не Гудкович, не Абрамович, не Шпак, не Поросяник, – прошло немало лет. В то далёкое время этот некто отирался около стройки, куда неоднократно Кротов привозил бетон на самосвале.

– Ты из Новотроицка?

– Я, – ответил Иван.

– Будь другом, Кротов. Я тоже оттуда.

Навязчивый паренёк носил не по размеру широкий бушлат в заплатах, на котором светились чёрные дыры. От них тянуло горелой ватой. Поодаль стояли и грелись у костра такие же страшные солдаты вшивой роты. «Прокажённые» – так называли их офицеры из соседних подразделений. Военные строители были брошены на произвол судьбы: без денежного довольствия, без сменного белья. При переезде на новое место службы их вещевые вагоны исчезли с концами. Люди чесались, болячки язвили до костей. Обувка давно раскисла, просила каши. Из-под грязных портянок выглядывали жёлтые ногти, поражённые заразой грибка. Общаться с изгоями было запрещено под страхом педикулёза. Почти полгода оборванные люди проживали в палатках, топили буржуйки. Днями они выполняли тяжёлые работы на стройках – грызли ломами мёрзлую землю, мотали колючку, скрывая военные секреты от лишних глаз. Стояли морозы. Изгои хотели есть. Их мучила жажда. Вши не щадят голодного человека. Пытаясь восполнить выпитую из тела кровь, по очереди, больные солдаты глотали из ведра холодную воду, добытую в полынье, и ожидали развода на работу. Сугробы, километры, костры – и не было теплушек, и не было своей техники. От проволочных колючек одежда изорвалась. Когда какой-нибудь высоко стрельнувший в небо уголёк незаметно опускался на ткани бушлатов, он прожигал их, добираясь до ваты. Лататься не успевали. В полдень и ночью вшивые люди возвращались в палаточный лагерь, чтобы доесть остатки того, что оставалось после кормёжки других подразделений: более чистых, живущих в казармах среди отопительных труб. Напрямую к палаткам было четыре километра. Два раза в день проклятые солдаты тащили с собою на плечах тяжёлые брёвна для растопки буржуек, пилили их до полуночи и не высыпались, раздирая до крови зудящее тело – гоняли вшей. Но не каждое дерево подлежало валке в засекреченном пространстве, лишь те из них, на которых стояла метка службы заказчика. Шла сдача в эксплуатацию очередной пусковой площадки третьей ракетной армии. С целью маскировки дремучий лес около неё берегли, и заготовщики дров уходили всё дальше и дальше от своих палаток. Чтобы выиграть несколько лишних часов для сна, нужна была машина, способная привезти много дров. Измождённый доходяга-строитель искал такую возможность, не имея ни власти, ни денег, взывая к землячеству Ивана. Тот ещё не утратил в то время советского благородства. Как в детстве, он верил людям.

В лагерь, где выживали голодные воины, вело две дороги. Одна из них петляла низами около реки и патрулировалась комендатурой. На берегу была пекарня. Особо голодные солдаты отлучались в неё за хлебом и выпрашивали подачки. Их ловили для наполнения гауптвахты рабочей силой. Вторая дорога была пустынна и малоинтересна. Она вела в гору. Зимою пешему человеку, глотая ветер, трудно было по ней идти. Развилка, ведущая к палаткам товарища, находилась за перевалами. Кротов не вёл, а «тащил» грузовик по обледеневшей дороге. Его машину потянуло на встречную полосу. Колея на ней была устойчивой, но когда до вершины осталось немного, из-за гребня появилась большая колонна техники, слепившая фарами…

Иван Иванович вернулся в реальность.

– Где металл, я спрашиваю, Крот?

– Ты же знаешь, Толян, его забрали менты…

Константин-золотые зубы поднял тяжёлый камень. Чтобы не оплошать перед друзьями, он размахнулся и ударил им Кротова между глаз. Так не единожды он бил непокорных ему мальчишек в школе и знал, что после удачного попадания в переносицу любой человек на время слепнет, его лицо синеет и отекает. Хрустнула кость.

– Он для тебя не Толян, а Анатолий Николаевич. Ты слышал это, Крот? Как звать Толяна? Повтори, – процедил он через коронки.

– Анатолий Николаевич, – глотая кровь, ответил Кротов.

– Так и обращайся к Толяну. Ты дружишь с ментами, Крот?

– Я ненавижу ментов.

– А кто тебе помогал в добыче меди?

Иван Иванович промолчал.

Беспощадная техника снова покатилась навстречу из прошлого, тираня память. Везли баллистическую ракету. Головная машина пошла на таран и отодвинула мелкий кротовский самосвал на обочину, другой тяжёлый «Урал» опрокинул его в кювет. Ванька и напарник едва успели целыми вылететь из кабины. Они побежали к лесу, утопая в сугробах, но их настигли вооружённые люди и положили лицом в снег. В округе гудело, пульсировало, сверкало. Земля дрожала от колёс многочисленной силы, идущей по дороге. С высокого кедра на голую шею Кротову упала охапка снега. Иван хотел отбросить его рукой, да тяжёлый сапог чужого злого солдата отпихнул эту руку вбок и придавил каблуком. Оружейный приклад опустился между лопаток. Ивану было приказано лежать, не поднимая глаз. Десять минут спустя, когда колонна исчезла из виду, Ваньку и его никудышного друга поставили на ноги и избили. Это была значимая веха в истории страны. Третья ракетная армия встала на боевое дежурство…

Утром земляки-товарищи расстались. Кротова арестовали. Его разбитую машину спасли. За нею приехал трактор и выдернул на дорогу. Работники государственной безопасности истязали Ивана. Били его в одну и ту же точку, поочерёдно, словно заколачивали в стену гвоздь, в то место, где медная пуговица касалась низа грудины ушком. Под нею болело долго, дышать было трудно. Потом лупцевали по лицу за упрямство, вытягивая командами «смирно» за то, что оказался в неположенном месте в неположенный час. Пытали: «Куда ты поехал на ночь глядя, где напарник?»

– Кто он? Откуда? Отпустим…

Иван отвечал, что напарника не было в помине, что в машине он находился один, что дрова перевозил в деревеньку для обмена на водку. И хотя в той стороне, куда он тащился на машине, не было никакой деревеньки, ему как будто поверили и оставили в покое, когда пошла из носа кровь. Через месяц Кротова отправили в дисциплинарный батальон за самовольное изменение маршрута и угробленную в дороге машину, но более за то, что он не раскололся на допросах, не предал слабого друга.

– Ты помнишь, я тебе обещал, что отпущу на свободу, если ты назовёшь его имя? – спросил дознаватель. – Теперь кусай свои губы…

Уже потом, через год после этой злополучной аварии, кто-то рассказал Кротову, что его приятель – туберкулёзник. Того комиссовали из-за болезни.

Светлана Фельдман сидела в машине, как на иголках, глядя через тонированное стекло салона расправу подопечного ей мальчишки над пожилым человеком. Большого криминала в разбое молодых людей она не наблюдала. Новые методы работы в юриспруденции позволяют сегодня любое уголовное деяние классифицировать как ответ на провокацию со стороны потерпевшего, и пропорционально сумме денег, вложенной нарушителем в делопроизводство, можно добиться оправдательного вердикта. «Как выжить юристу в условиях рынка?» Эта научная работа Светланы имела успех в аспирантуре. В ней она предположила некий математический подход, регулирующий стоимость околосудебных затрат от общего положения дел в экономике региона, где совершаются убийства или разбои. Особо тяжкие преступления против человеческой личности стали распространёнными в обществе начиная с расстрела Белого дома. Они находились под микроскопом у всех социологов, изучавших феномен Каина в российской политике. Несмотря на все последующие метаморфозы жизни: на отсутствие денег в Сберегательном банке, на гиперинфляцию – такса на услуги Фемиды была разумной. Умышленное убийство каралось лишением свободы на срок от шести и более лет в зависимости от умело составленных материалов защиты и обвинения. Делиться добытыми в жизни деньгами нарушителю надо было по-братски со всеми участниками процесса. В ходе аналитических бесед с популярными адвокатами Светлана Фельдман установила, что полный набор смягчающих обстоятельств в денежном эквиваленте равен средней стоимости пятидесяти квадратных метров жилья в районе, где находится суд. Практическое значение её работы было настолько великим, что повсеместно в милицейские базы данных включили людей, не нуждавшихся в жилье и способных рассчитаться после продажи квартиры за правосудие, чтобы наказание вышло минимальным. У Гвоздева были такие деньги. Наставница знала, что ей не составит никакого труда убедить судебную власть в невиновности питомца, если покалеченный Кротов обратится за помощью государства.

Кололо другое. На сегодня её работа закончилась, а она ещё сидела в хозяйской машине, стоявшей около промышленной зоны. Вечерами Светлана посещала бассейны и фитнес-клубы, где боролась с избыточным весом при помощи аэробики. Про похудание написаны правдоподобные книги: медицинские, спортивные, даже священные. Системы постов убеждали полных людей отказаться от жирного мяса. В течение трёх последних суток женщину душила изжога от поминальных закусок. Пельмени стояли в горле, и тело дамы, склонное к полноте, росло, как на дрожжах. Гламурная одежда у Светланы подозрительно потрескивала при посадке в автомобиль и при вылазке из него. Присесть на корточки было страшно, полнота её тела светилась наружу окороками голого мяса из распахнутых мест. Женщина осторожно напомнила о себе.

– Анатолий Николаевич, у нас сегодня вечером тренировка на стадионе. Сергею Андреевичу надо набирать спортивную форму к чемпионату мира по боксу, а не возиться в грязи со старым оборванцем…

– Рабочий день до пяти, Толян, – поддержала её другая подружка. – Врежь ему, мой любимый, в последний раз, чтобы он упал и подох в траншее, которую вырыл для себя, да поехали вместе с нами купаться в бассейн.

– Про водку не забывайте, – подсказала Светлана Фельдман. – Налейте ему в рот немного водки.

– Водки не жалко. А зачем? – удивился Толян.

– Для смягчающих обстоятельств. Будто Кротов был пьян.

– Нашим тёлкам необходимо на фитнес, – добавил Костя. – Ты, Толян, устроил им слишком сытую жизнь.

Он выбросил камень, покрытый кровью.

– Ты же не коммуняка, Толян, чтобы строить в стране порядок на милицейской основе. Делу время – потехе час, – вставил Серёга Дрынов.

Гвоздь прекратил расправу.

– Ты, Кротов, отныне мой должник. Сроку тебе – неделя.

Во время этих разборок сочинитель памфлета «Павлик Морозов, как символ предательства в России» стоял безучастно рядом с товарищами, не зная, что ему предпринять. В жизни он никого кроме тараканов не убивал и вырос паинькой, получая пятёрки в школе. Но ему хотелось казаться таким же сильным, как Серёга или Костян, разукрасившие лицо взрослого человека. Однако брезгливость помешала Алёше поднять липкий от крови камень, выброшенный Костей. Уходить просто так, не по-русски, не стукнув Кротова в лицо, не плюнув в его глаза, не поругавшись матерно, было неприлично среди приятелей, взявших его на эту «стрелку», как равного среди равных.

– Крот, ты козёл, – объявил Алёша. Малыш приподнялся на цыпочки и ударил Ивана в ухо костяшками пальцев. – Ты падла, Крот! Ты – крыса помоечная!

Вдобавок Алёша пнул его ногой и, удовлетворённый причастием к всеобщему делу, бросился к товарищам по разбою.

– Толя-ан, – орал он на всю округу, – ты видел, как я ему в ухо двинул!

После отъезда налётчиков Иван Иванович упал. Рядом находилась телогрейка Ефима. На ней покоился газетный свёрток, в котором лежали сало и хлеб. Во время ареста экскаватора обёрточную бумагу надорвали сотрудники из милиции, словно и там они искали скрап. Кротов очистил пищу от грязи, собрал бутерброды, но кушать не смог. Лицо у него отекло, губы отяжелели, во рту было солоно, больно. Его передние зубы шатались, готовые оторваться от дёсен и остаться в твёрдости сала навсегда. Кротов завернул надкушенный бутерброд обратно в газету.

– Иван Иванович, – услышал он.

Гудкович выглядывал в монтажную проушину заборной плиты.

– Ты как, Иван Иванович?

– Да ничего я, Фима, живой.

Его напарник видел расправу издалека.

– Я не успел к вам на помощь, Иван Иванович. Я бы вмешался.

– Ты правильно сделал. Я же тебя не виню, что ты опоздал. Это были подростки. Они жестоки.

– Где экскаватор, Иван Иванович?

– Его забрали менты.

– Они его отдадут?

– Куда они денутся, Ефим, не в первый раз.

– Если не трудно, Иван Иванович, ты брось мою телогрейку.

– Я не доброшу.

Избитый Кротов поднялся. Взял в руки телогрейку Ефима.

– Лови!.. И сало тоже… Ефим, ты слышишь? В кармане – сало. Ты кушай сало, не брезгуй! Я его от души, послушайся брата…

Кротов сплюнул загустевшую кровь.

– Пойду. Отдохну я, Ефим Захарович… К полуночи доберусь в свою квартиру, а назавтра – в милицию на разборки. Дам взятку, они вернут! Это – мой экскаватор. А ты, Ефим, пока отдыхай.

Во время перелёта через забор телогрейка зацепилась за колючую проволоку и повисла карманами вниз. Бутерброды упали на землю. Гудкович подпрыгнул, рванул телогрейку за рукава. Ткань на подкладке лопнула, вата из трещины полезла наружу. Бродяга подоткнул её обратно, оделся и поднял упавшее сало.

– Спасибо, Иван Иванович!

В свете рыночных инноваций честность тоже имела спрос. Неподкупные вахтёры шерстили на проходных. Бывало, что упёртые металлурги брыкались при опоздании на работу. За это их оформляли для наказаний и лупцевали, раскрепощаясь, от чистого сердца. Но едва продвижение через вертушки затихало, стражники травили байки, почерпнутые в газетах. Насущные вопросы политики тиранили умы охраны чаще, нежели иных мыслителей комбината, тоже не производивших металла и ленивых не в меру, но имевших от его продаж намного более денег, нежели, скажем, люди «чёрного куста», не мыслящие глобально – жертвы окалины и серы.

«Что делать?» – трещали умы охраны.

Это – извечная причина мигрени у русской интеллигенции. Поиски ответа начинались издалека. Какие кадровые ротации в Кремле? Сколько стоит российская нефть на лондонской бирже? Почём сегодня в продаже доллары или евро? Неприлично было не дать ответов на эти вопросы. Чтобы не отставать от прогресса, у каждой вертушки стояло радио, настроенное на коммерческую волну. Впрочем, и развлекательные программы имели место. Они ведь тоже ежечасно крутили рекламу того или иного пункта по обмену валюты. «С вами Русское радио!» или какой-нибудь «Серебряный дождь».

«Куда мы катимся?» – лениво судачили аналитики проходных и находили консенсус: «Мы катимся по наклонной».

Далее шли анекдоты про евреев.

«Абрам, а Абрам?».

«Чего тебе надобно, Иосиф?».

«А почему в русских сказках Иван – всегда дурак?».

«А в наших разве иначе?»

Было смешно. Безделье торжествовало.

– Собрался одинокий еврей в Европу. Свои сбережения он принес на сохранение Абраму. «Ты помнишь меня, Абрам?» – «Да-а, Иосиф! Я тебя помню. Ты же мой лучший друг!» – «Беда, Абрам… Я уезжаю в Европу, чтобы работать».

– Ну, вы даёте! – веселились русские люди. – Еврей поехал в Европу, чтобы работать! А почему не в Иран?

– Да вы послушайте, что было дальше. Это – мудрый анекдот. «Вот здесь я, Абрам, собрал на старость тысячу долларов. Ты их возьми и сохрани. А то вернусь я обратно разутый или больной». – «К чему такие горькие мысли? Возьму, конечно, оставь, Иосиф. Тебе расписку?» – «Я верю тебе, Абрам. Не надо расписки. Ты же никого и никогда не обманешь». – «Люди! – заголосил Абрам. – О, великие русские люди!» – Их окружили свидетели. – «Мой лучший товарищ Иосиф уезжает на заработки в Европу! Вы видите эти деньги? Это – тысяча долларов. Всё, что он накопил в своей жизни, будучи честным человеком! Он принес их на сохранение ко мне, считая меня более честным. Я беру его деньги в руки и кладу их в этот несгораемый шкаф. Поезжай, Иосиф, в свою Европу и трудись, пока здоров! У меня твои денежки будут целее, нежели в Пенсионном фонде России». Когда прошло два долгих года, удручённый Иосиф вернулся к себе на хату. «Здравствуй, Абрам! Это я – Иосиф». – «Здравствуй, Иосиф! Я вижу, что это – ты». – «Я приехал, чтобы без дела помереть в любимой стране». – «Не надо, Иосиф!» – «Ты помнишь, Абрам, я оставлял тебе тысячу долларов? Верни мне, пожалуйста». – «Какие тысяча долларов? Я ничего про это не знаю. Когда это было?» – «Два года тому назад, Абрам, и люди видели это». – «О, великие русские люди! Мой друг Иосиф вернулся из коварной Европы и утверждает, что оставлял какие-то деньги. Это – правда?» Люди пожали плечами и ответили, что не видели денег. «Я тебе не должник», – развёл руками Абрам. Покидая контору, Иосиф плакал. «Постой, – окликнул его товарищ. – Вот твои деньги! Это – тысяча долларов и проценты с них на чёрные дни». – «Абрам, – рассердился Иосиф, просыхая от слёз. К чему эта комедия?» – «Чтобы ты понял, какие великие люди тебя окружают!»

Такие люди сидели повсеместно в конторах, на проходных, в структурах государственной власти – в Кремле.

Около северных транспортных ворот возвышалась караульная теплушка. Из неё виднелись далёкие шлакоотвалы, большая дорога в город и длинный злополучный забор, возле которого недавно вырвали наружу кабель Иван и Ефим. С утра полусонные вахтёры безучастно глазели на добытчиков меди. Им было неинтересно, что происходит в степи. Но находившийся в свите главного инженера Москаленко, их воевода Фома Сараев приказал уточнить табельный номер человека по фамилии Гудкович. Сонное царство проснулось. Начальник теплушки Вадим Капуста тут же связался с ремонтно-строительным производством. Ему ответили, что Гудковича в штатах нет.

– Капуста, что-то случилось? – удивились ремонтники.

– Не ваше дело, – огрызнулся Вадим.

Удручённый, он обратился в другую инстанцию.

На центральном компьютере, стоявшем в отделе кадров, хранилась подробная информация обо всех когда-либо принятых и уволенных людях. Услышав о Гудковиче, женщина-оператор ответила, что рабочих с такими фамилиями не бывает.

– Как не бывает? – взорвался Капуста. – Я буду жаловаться на вас генеральному директору комбината.

Рядом с Капустой сидел Кузьма Сорокин. Недавно, будучи инвалидом, он устроился в охрану на полный рабочий день и сделал в жизни ошибку. Кузьма когда-то излишне отморозился на воинской службе. Но недавно, изучая бумаги больных, успешно работающих в охране, глава медико-социальной экспертизы Цецилия Смык решила, что патология у Сорокина напрасная среди значительных убожеств его сограждан, не имеющих порою ни силы, ни возможностей, ни иной деловитости, чтобы зарабатывать деньги по-настоящему – честно. Она была – еврейка и жила послушно, соблюдая все законы Государственной думы. Кузьму лишили пенсионной поддержки, как симулянта. Ни суды, ни иные инстанции не вернули Сорокину его былые страдания и, обозлившись на белый свет, он возненавидел еврейство и нашёл немало сторонников в среде охраны.

– Ты, Вадим Петрович, успокойся и не стучи напрасно в директорат, – подсказал Сорокин. – Накажут только нас.

– Кого ты учишь, Кузьма? Смени подгузник.

Около месяца в сторожке болтался цветной агитационный плакат, на котором свирепый мясник держал в руке отрубленную русую голову мальчишки, принесённого в жертву иудаизму. «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим», – кричало плакатное искусство. На животе у жестокого иудея лежала отточенная, как бритва, израильская звезда, с которой стекала кровь.

– Ты когда-нибудь еврея-разнорабочего видел? – рассердился Кузьма.

– А что? – удивился Капуста.

– Не бывает таких рабочих… Тебе же правильно говорят.

Начальник сторожки поостыл и призадумался: «А с чем не шутит бес?» – и повторно обратился к оператору отдела кадров, чтобы выяснить, а нет ли кого из Гудковичей на руководящем посту. Ему ответили не скоро. Целая династия Гудковичей работала в отделе материально-технического снабжения: отец, два сына, племянник. Другие Гудковичи обосновались по соседству с этим отделом – во внешней кооперации, ещё один Гудкович был заведующий трестом столовых на комбинате. И только самый бестолковый, бездарный из этой династии трудился при этом тресте товароведом. Но Ефима Захарьевича не было и в помине!..

– Зато, пишите, есть Будкович Ефим Антонович – зубопротезный врач из второго механического цеха, – поведала женщина, изучавшая списки интеллигенции. – Ага-га-га! Нашла, наконец-то. Ефим Захарович Гудкевич… Это тот, кто вам нужен. Он – производитель электромонтажных работ в управлении главного энергетика.

– Да-а, – заорал Капуста. – Это он оборвал в подвале все последние провода.

Вадим Петрович стремительным росчерком записал на клочке бумаги табельный номер и цех невинного человека и подытожил: – Заточковал!

Бумага порвалась, не выдержав напора его карандаша.

– Ишь ты, какой коварный еврей оказался… А говорил, что Гудкович!

– Уволим, как только будет приказ по комбинату.

– Фома Антонович, как быть? – спросил Капуста при дозвоне у Сараева.

Ему не терпелось доложить начальнику охраны о том, что творилось за воротами транспортной проходной.

– Что случилось?

– Бешеный день, Фома Антонович. Сначала было приехал Москаленко и напряг всю нашу теплушку, а сейчас какие-то акселераты под окнами отмудохали того машиниста, из-за которого весь сыр и бор.

– Кротова что ли?

– Кротова.

– Разве он ещё там?

– Избитый.

– Это дети Гвоздя отводят души во время поминок.

– С ними развесёлые девки и, похоже, боксёр.

– Он – чемпион Европы.

– Это – тот самый мальчишка, о котором писала пресса?

– Сидите на месте, Вадим, и не мешайтесь. Это – не наше дело.

– Может быть, нужно опять вызвать милицию?

– Так сильно бьют?

– Как своего ишака.

– Не нужно.

– Было бы сказано, Фома Антонович, да только жалко мне этого машиниста – убьют ведь.

– Ты его знаешь?

– Не знаю, но он – человек.

– Это – жулик. Кротов сегодня вырыл кабель, принадлежавший Гвоздю. Мы всё уже узнали.

– Тогда понятно. Он тоже работник нашего комбината?

– Кротов?

– Да, Кротов.

– По нашим анкетам это – не работник. Когда мы проливали в Афгане кровь за нашу правду, он угробил машину, меняя на водку ворованные дрова. Кротов – бывший дисбатовец и мерзавец. Менты его ловят уже четыре года да не впрок. Он – богатый и скользкий, словно карась в рукомойнике, повсюду у гада денежные подвязки. Этот самый Кротов был на короткой ноге с Дубровченко.

– У старого коммуняки, у Дубровченко, он ходил в авторитете?

– Они отмывали на пару деньги из областного бюджета, выделяемые пенсионерам для садоводства. Проводили как будто трубопровод, а на деле – навеки разорили последнюю мелиорацию совхоза.

– А его напарник Гудкевич – тоже вор?

– Гудкович? Он тоже – вор! А что – евреи не воры? Ещё какие! И розенберги, и березовские, и гусинские, и вся их Государственная дума. Эти жулики дадут любому Дубровченке фору один к десяти – страну украли. Только вы зря искали Гудковича в отделе кадров.

– Я думал, что он корпоративный работник.

– Гудкович – нарушитель пропускного режима. Что ещё за окошком?

– Пацаны уезжают.

– А Кротов ещё живой?

– Он вытирает разбитую морду… Шеф, а шеф! Вы ещё на линии? Появился Гудкевич. Он идёт со стороны прокатного цеха.

– Гудкович, – поправил его начальник. – Пятнадцать процентов премии за его поимку.

На этом Фома Антонович закончил беседу с Вадимом и бросил телефонную трубку на аппарат. Его ожидала нелёгкая планёрка в директорате, на которую опаздывать было страшно.

Слушая этот сторонний разговор, Кузьма Сорокин вспомнил Ивана Кротова и ту далёкую ночь, когда они на пару везли дрова по горной дороге для отопления палаток, в которых зимовали военные строители его «сорокинской» вшивой роты. Кротовский грузовик скользил и временами скатывался на встречную колею, его мотор перегревался, машину тянуло вниз, и приходилось брать разгон не единожды, чтобы преодолевать перевалы. На одном затяжном подъёме навстречу им появилась колонна тяжёлых машин, сопровождавших на боевое дежурство ракету стратегического назначения. Опрокинутый её авангардом кротовский грузовик оказался в кювете. Иван и Кузьма попались в лапы конвою. Избитые прикладами приятели пешими возвращались по домам и кашляли, надрываясь до хрипоты, отхаркивая свежую кровь из лёгких. О дальнейшей судьбе Ивана Кротова Сорокин прочитал из армейской газеты, лёжа в военном госпитале с больными лёгкими, и чувство стыдливой благодарности другу мучило его много лет. По рассказам, доходившим оттуда, из-за решёток, Сорока узнал, что Иван устоял на всех допросах и взял вину на себя, не упомянув имени товарища, сидевшего с ним в кабине, не потянул его за собою в дисциплинарный батальон, про службу в котором ходили страшные слухи. Но эта язва памяти зарубцевалась в душе у Кузьмы, как и все остальные болячки. Только кольнуло под дых, когда он сегодня увидел, как схватился за голову седой человек, выбираясь на коленях из траншеи, вырытой в поиске меди, как он согнулся пополам в мучительном кашле – точно так же, как и много лет назад, когда сапог конвоира попал ему в отросток грудины. Но эта минутная слабость у Кузьмы прошла, когда раздался приказ Вадима:

– Мы видим нарушителя корпоративной дисциплины! Начальник теплушки показал на Гудковича, надевающего телогрейку, переброшенную Иваном через забор. – Эта наша зарплата! – и караул послушно покинул сторожку.

Возникший при этом сквозняк оторвал от стены идейный агитационный плакат с изображением кровожадного еврея и выбросил эту бумагу далеко за двери вслед за охраной, озадаченной поимкой врага. Сорокин захотел ухватить плакат на лету и вернуть его в сторожку, да ветер оказался проворнее вчерашнего симулянта, и мелованная бумага, развернувшись, словно воздушный змей, понеслась в сторону города – догонять избитого человека. По дороге она упала в лужу. Жестокий рисунок раскис и растворился вместе с криком о помощи: «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим». Иван Иванович Кротов окунулся в ночную тьму…

Душа барахталась в сетке человеческих нервов. Гудела, как музыкальный инструмент, расстроенный непрошеными гостями. Клубилась около липкого тела облаком, желая освободиться от плоти и умчаться в такие выси, где нет артистов, рвущих до боли. Иван Иванович Кротов умирал. Фальшивые аккорды мешали ему грезить, разбивая гармонию созерцания вечности, вызванную действием анестезирующих препаратов. Оживающая на время плоть стонала о продолжительности страданий, а запутавшаяся в ней душа упрекала её в живучести. Две половины одного существа бранились между собою, обвиняя друг друга в немилосердии. Но всё же ветреный холод подкрался к постели больного к умиротворению сторон.

Природа сыграла на руку смерти. Был пасмурный день. Мгла висела над миром. Из-под палки, не одеялом, а простынёй покрывая остывшую землю (так укрывают в морге покойника, кое-как, ненадёжно), падал нечистый снег. Казалось, что он несётся не с неба, а с ближних крыш – колючий, мелкий, словно абразив из пескоструйного аппарата, обдирая пожухшие краски вчерашней осени – последние, цепкие листочки карагачей. Иссохшие как в гербарии, они оторвались и понеслись по асфальтированному покрытию городских тротуаров, подметая до чёрного блеска остекленевшие лужи… Ударил морозец. Домашнее тепло потянулось в приоткрытые форточки помещений. Душа у Ивана отклеилась от липкого тела и, подхваченная потоком, стала свободной. Ей оставалось витать над землёю три дня, если покойного не похоронят оперативно.

Любовь это – богатство, не подверженное дефолту. Расчётливый в подлом рыночном времени добытчик и скряга Кротов ни разу в жизни не изменил супруге, даже не думал об этом. Он был любим и любил её одну. Уже по самый гроб жизни Иван Иванович остался нежным мужем своей Алёны в благодарность за красоту, нерастраченную напрасно в юности на других.

Когда его провожали на воинскую службу, цвели деревья. Был месяц май. Команда, в которой числился Кротов, ждала покупателя много дней. Съели всё, что взято в дорогу. Двое товарищей под честное слово отпросились у дежурного офицера в город за газировкой и не вернулись. В оправдание дезертирства их родные растрезвонили по району, что на областной пересылке вышла задержка с отправлением новобранцев к месту прохождения службы – не кормят. Мамашки, услышав об этом, собрали баулы с едой и поспешили к военкомату. Строгий отец никогда не баловал Ивана жалостью. Он не помчался на свидание с сыном, даже денег ему не передал – была такая возможность. Завтрашний день зависел от урожая.

– Земля-кормилица иссохла от голода более, чем сын.

Батька знал, что Ваньке под силу выдержать испытание воинской службой.

– Отныне он мне защитник, а не я ему нянька! – сердито сказал старик.

Никто уже, казалось, не вспомнит про молодого Ивана.

Ни кустика, ни газончика не жалось ни к одному из строений, расположенных на территории областного военкомата. Сюда приезжали за будущими солдатами их покупатели со всей страны: пушкари, моряки, связисты, мотопехота, автобат. Свежее асфальтированное покрытие площади размякло от солнца. Торги проходили, несмотря на выходные. Словно животные в стаде, горе-призывники кучковались на главном плацу в оцеплении курсантов зенитного училища. Физически более крепкие зенитчики время от времени отодвигали полудохлую массу новобранцев то в одно, то в другое место на площади. Опустевший за ними асфальт поливали холодной водой из пожарной машины, разгоняя на время зной. Из громкоговорителя выкрикивали название или номер той или иной призывной команды, приглашая её людей для прохождения медицинского осмотра. Ближе к обеду радисты включили музыку. Играли марши далёких лет.

По ту сторону периметра военной управы возвышались душистые тополя. Их нижние ветки протянулись на запретную территорию, цепляясь за колючее ограждение забора. Деревья были в соку. Дрожали листочки. Набухшие серёжки раскрывались и отдавали ветру ватные семена. Пух носился над плацом, щекотал…

– Ты погляди на забор, – захихикали в округе.

На деревьях сидели девицы, которым отказали в свидании. У кого-то из них не было с собою паспортов, другие не успели заматереть, чтобы считаться родными, – не поменяли фамилии. Были и такие, которые познали близость с мужчинами в объёме, что иной женщине и в зрелом возрасте не приснится. Одни сидели на толстых ветках, болтая тонкими ногами, другие стояли на них, обнявши стволы, и выкрикивали в поиске знакомых парней их имена. Но поди увидь в большой толпе любимые лица. Поди различи их на деревьях в богатой зелени, глядя в сторону солнца. Услышишь ли ты, напрягаясь, под бравурные марши, о чём пекутся любимые люди? От места, где находились оцеплённые парни, и до забора было не близко.

Музыка перестала играть. Из громкоговорителя послышался зычный голос дежурного по части.

– Эй-й, за забором, кошёлки, а ну-ка быстро попрыгали наземь!

На мгновение стихло и вдруг:

– Козёл, – понеслось в ответ с деревьев чириканье девчонок.

Плац расхохотался.

– Ты погляди на концерт, – толкнул Ивана сосед.

Две обезбашенные подружки, стоя на ветках, задрали платья и повернулись задом к радиорубке.

Дежуривший по части вояка поспешил к забору, чтобы вразумить бесстыдниц, но в ответ полетели камни. Возвращаясь, он потирал ушибленные места, ругался. Перед открытой дверью командного пункта радиорубки вояка долго жестикулировал, показывая рукою в сторону пожарки.

– Марш славянки, – сказали из рубки.

Грянула музыка. К забору подъехала красная машина. Нарядчики раскатали рукава, включили насосы, пробуя на асфальте напористость струи, вылетающей из сопла. Когда давление воды поднялось, дежурный отобрал у солдата ствол и направил его на деревья. Первая, самая ближняя к нему, девчонка упала сразу, ломая ветки. Другие держались стойко, глотая воду. Офицер переводил свою пушку то на одно, то на другое, то на третье дерево, злорадно ругая людскую похоть во всех её проявлениях. Матерь божья стала блудницей, зачатье – порочным, оргазм – ненасытным. После второго куплета марша жертвы расстрела не выдержали напора холодной воды и покинули деревья. Но самые отчаянные ещё держались. Вода потрепала их летние платья, местами порвала их. Офицеру хотелось отомстить за брошенные в него камни особо, со вкусом, раздев последних упрямиц водою догола.

– Так им и надо! – кричали отовсюду его солдаты.

Плац улюлюкал. Дежурный повёл огонь по последнему оплоту сопротивления. Три беспокойные, самые стойкие девицы ещё находились наверху. Отрезая им пути к отступлению, лейтенант распластал поток, как стену: обрывались свежие листья, ломались ветки, леденило живое тело. Одна девица, обессилев, упала, вторая бросилась вниз сама. Третья стояла твёрдо, хватаясь за тополь, словно за брата. Среди листвы и шабаша она не выделялась, как прежние, не обзывала военных козлами, но, когда осталась одна на оборванном дереве, все взгляды с плаца сфокусировались на ней. Кротов её узнал – его Алёна. Она приехала к нему на свидание вместо родителей. Ни жена, ни сестра – без документов. Не пропустили.

Дежурный как будто угомонился. Он убрал водяную завесу, разрешая девчонке уйти, и водитель пожарной машины тоже махнул рукою: «Спускайся, – мол, – больше тебя не тронем». Алёна потянулась за авоськой, висевшей рядом на ветке. Из неё торчали наружу бутылки с водою и какая-то пища. Но кто-то крикнул: «Это – водка и закусон». Офицер поднял свою пушку. Авоська упала. Следом по мокрому тополю сползла Алёна, оставляя на свежих сломанных сучьях обрывки летнего платья. Исподлобья, стыдливо, Иван провожал свою подружку глазами, прислушиваясь к усмешкам окружающих людей.

На этой высокой ноте порядок восстановился, радио смолкло. Пожарные возвратились на плац и приступили к работе. Оцепление вздрогнуло. Ведомые им, салаги покатилась на новое место. Парило лето.

– Как он ловко их раздел, – зубоскалили толкачи.

– Концерт. Это был настоящий концерт.

– Разве это концерт?

Видавшие более курсанты делились нажитым опытом. Иван услышал, как один командир отделения будущих зенитчиков, то ли сержант, то ли ефрейтор, рассказывал своим подчинённым салажатам о том, как зимой одну из таких шлюх приморозили к дереву.

– Наши пожарные вынимали её из шубы прямо с веток, стоя на длинной лестнице машины. Скурвилась, стерва…

Он итожил громко, со знанием дела. Кротову стало обидно за бессилие чем-то ответить на это оскорбление женщин. Кинуться на сержанта он не мог и, скрывая клокотание в горле, глотал обиду. Прошло немало лет, прежде чем Алёна рассказала ему о разбитых бутылках, о том, как упала на их осколки: в разорванном платье, мокрая, в слезах, в крови. Как дожидалась ночи, спрятавшись в кустах, облизывая раненые руки. Как добиралась почти раздетая на окраину города к тётушке. И боялась огласки…

– Я видел тебя на дереве, – признался Иван Иванович. – Обрывки твоей одежды висели, как осенние листья…

– Я ожидала тебя четыре года. И дождалась.

Протокольное было время, как, впрочем, и ныне. Когда он уволился в запас и вернулся домой, его сволочили по всей округе на все лады. Какая-то сварливая сотрудница из городского военкомата, прочитавшая его служебное дело, писала на предприятия письма, где просила учесть при приёме на работу его армейское прошлое. Так, должно быть, предписывали инструкции тех советских лет. Она гремела правдой, докладывая повсюду, что Кротов – алкоголик, угробивший машину. Ему зачитали одно из писем в автотранспортном предприятии, куда он было ткнулся после дисбата, и дали от ворот поворот. Иван затаил обиду на государство. Он стал шабашником и построил жизнь на левых доходах, где преуспел. Даже в самые трудные годы Кротов был при деньгах, а не на митингах. Там околачивались слюнтяи-бюджетники – те из них, чья подпись на бумаге не стоила ломаного гроша.

Алёна работала в пекарне технологом. Когда хлебозавод оказался на грани искусственного банкротства, два его цеха остановились. Персонал отправили в отпуска без содержания на службе и однажды известили, что собственники решили закрыть непродуктивное производство и уволить лишние рты. У Алёны случился сердечный приступ. Кротов отвёз её в приёмный покой городской больницы, где женщина отлежала месяц.

– Сократят, – вздыхала она на каждом свидании с мужем. – На что я буду жить?

– Разве я не добытчик? – успокаивал Иван. – Ты только посмотри на другую челядь: ни у кого ни копейки в карманах нет, а я при деньгах, при хороших заказах, имею спрос.

– Ненадёжная эта работа: ни стажа у тебя, ни льгот, и налоги не платишь – уличат, отберут экскаватор.

– Прорвёмся, мать, где наша не пропадала, – так он шутил, но было всё же тревожно. – Наша пропадала везде.

По выздоровлении Алёну вызвали в дирекцию и поинтересовались, как она себя чувствует.

– Нам не нужны больные люди, – строго напомнил начальник отдела кадров.

– Я буду работать, – ответила женщина.

Вскоре завод перекупили. Новые акционеры оказались бессердечнее прежних. Их управляющий напечатал бумагу о сокращении штатов. В этот чёрный список попала Алёна. Второй сердечный приступ оказался сильнее, чем первый.

– Лежи-ка, мать, пока в больничке и поправляйся, не думай о будущем – это моя забота тебя кормить, – утешил Кротов. – Больничный лист тебе всё равно оплатят, а там и бог повернётся к нам лицом. Ешь апельсины – и тебе, и твоим соседям в палате хватит.

Бледная, она плакала, таяла жизнь.

Но не бог повернулся лицом, а дьявол. Пришла весна, и вода поглотила почти весь город. Природа митинговала пуще всех оппозиций.

Канализационные люки оказались забиты грязью, затянуты тиной. Коммунальщики не справлялись с работой, не хватало техники, рук и денег. Нечистые воды окружили склады, где хранились продукты хлебозавода: мука, орехи, изюм, шоколадки. Мыши покинули подвалы.

– И тут появился я, – рассказывал Кротов.

Улыбались даже самые безнадёжные сердечники, удивляясь метаморфозам, бывающим в жизни.

В то аварийное утро Иван проезжал мимо хлебозавода на экскаваторе.

– Твой новый начальник ни бе ни ме ни кукареку, выскочил на дорогу в болотных сапогах, руками машет, а рожа – бледная, щёки его трясутся. Без мата двух слов связать не умеет. Смекаю, – молит о помощи, нырять за мешками некому. Нанял он было бичей для этого дела, а те напились по предоплате и, как в Турции, – едва не утонули в экскрементах, которыми наводнила весна… А тебя, Алёна, я поздравляю с повышением по службе, ты отныне в отделе кадров – инспектор по персоналу. Беса, что кровь твою пил, уволили у меня на глазах. Вырыл я, значит, траншею, отвёл все воды в овраг, покраснел твой начальник, очухался, стал благоразумным, вещает членораздельно, словно серый волк из доброй сказки: «Я, Иван-царевич, по самый гроб тебе обязан. Ты меня спас», – и тянет деньги. «Положи-ка ты мне в ковшик мешок немочёного чернослива и грецких орехов, да из тех закромов, где мыши не бегали». – «Я тебе из личного склада – самых отборных». – «И ещё… Жену мою знаешь, а-а?.. Алёну Сергеевну Кротову». – «Хорошая женщина». – «Она в больнице, – вот так и так – объясняю вкрадчиво, – в гематоген свернули женщине кровь». Он снова в крики: «Не может этого быть!.. Этот мерзавец у меня больше не работает… Ко мне его, на ковёр!» Облаял его подлюгу со всех сторон и уволил…

– А ты поверил? Они же вместе водку пьют.

– Не выполнит своё обещание – утоплю. Отрою такую земную артерию – стены рухнут, такой туалет ему на заводе устрою, зацокают языками от зависти даже герои локальных войн и конфликтов, отягощённые орденами за службу Отечеству и правде. Правительство объявит президенту импичмент: «Не в том сортире, не тех ты мочишь».

– А город без хлебушка. Повсюду распутица. Раньше бывало сухо. У нашей проходной росли тюльпаны. Мне было пять лет, когда я впервые ушла из дома, чтобы их нарвать. Мамка меня нашла и наказала, а я ревела и боялась хворостины, которой она меня гнала обратно домой, словно тёлку. Сегодня повсюду бурьян, на асфальте липкая грязь, газоны запущены и страшны.

– К твоему выходу на работу мы их облагородим. Цветы не обещаю, но трава поднимется, как в детстве…

Вычистил, выскреб забытый всеми асфальт. Те же бичи, что тонули в подвалах хлебозавода во время паводка, проживающие здесь же – в гаражах у оврага, куда ушла вода, за ту же самую водку взрыхлили все газоны от автобусной остановки до проходной – без малого двести метров. Когда Алена Сергеевна приехала на работу после болезни, из ожившей землицы торчали острые зелёные стебельки сочной травы и среди них, увы, не тюльпаны, но одуванчики тянулись навстречу солнцу.

Через год супруга сказала о пенсии. Сердце стучало неровно, и, хотя тяжёлые дни остались в прошлом, страхи не проходили.

– Мне нужна инвалидность, – сообщила она Ивану. – Я тоже хочу получать бесплатные лекарства.

– Я тебе любые достану, – ответил муж.

– Любые лекарства не помогают, они поддельны…

Аптеки полны фальшивыми препаратами, ожидающими инспекций. Реклама лжёт, выдавая за панацею их глазурованный мел. Кротов и сам не единожды принимал такие дорогие таблетки, но прока с них не почувствовал ни на йоту. Как-то один гипертоник помог настоящими лекарствами, приходившими в аптеки не из баулов жлобовитых барыг, а централизованно – по заявкам лечебных учреждений. Разница между одними и теми же таблетками была налицо. Попробовав настоящее лекарство, больному на время казалось, что чья-то совесть ещё на месте, только нужно дожить до получения группы инвалидности, чтобы обрести надежду на справедливость.

– Я же для этого платила налоги, страховалась, – волновалась Алёна. – Мне не откажут в медикаментах.

Как в детстве, она надеялась на государство, на его патронат. Но страна холила чиновников да экспертов, а не больных, желающих иждивения и заботы.

– Хоть что-то сейчас, – молила Алёна. – Пока живая…

Новая медицина потеснила старую, добрую. Врачи стояли на рубеже у государственности, подозревая у каждого пациента аггравацию болячек. Уже не клятва Гиппократа, а присяга на верность руке, распределяющей деньги, руководила ими при выборе решений. Такая рука не могла поддержать всех, наплодившихся за долгое время социализма, ставших сегодня обузой для рыночной экономики – потребителями её благ, не производящими товаров ни на копейку. И хотя приличия в отношении уцелевших пенсионеров были соблюдены, и достойная старость пестрела в государственных документах – нация вымирала. Холодная расчётливость овладела умами специалистов, руководящих страной. Гуманитарные науки очерствели, остыли. Экономические выкладки душили сильнее газовых камер, добрые постулаты не гармонировали с убийственной математикой. «В случае сохранения современного уровня заболеваемости и инвалидности среди мужского населения России ожидаемая продолжительность их здоровой жизни сократится до пятидесяти трёх лет», – писали в журналах. И довольные этим государственные мужи смекали, что многолетние отчисления усопших граждан только на пользу номенклатуре. Однако женщины всё ещё доживали до пенсии и с ними нужно было делиться.

– А вдруг ты умрёшь? – спросила Алёна у Кротова. – И я останусь одна?

Иван Иванович задумался. Здоровья в нём было избыток, доходы его росли, но с чем не шутит чёрт. Ярый противник государственности, получавший не медали, а синяки, он осознавал, что у Алёны не будет помощи ниоткуда, если с ним случится беда. Кроме мизера по инвалидности, который предстояло отвоевать осадой или штурмом.

Глава клинико-экспертной комиссии Кацман Михаил Моисеевич был стариковат, но выглядел молодецки. Казалось, что время остановилось у порога его врачебного кабинета, как и тысячи больных в ожидании очереди на получение набора государственных льгот. Михаил Моисеевич впился в рабочее место, словно клещ в подмышечную область, ввинтился в кресло, как фарфоровый зуб, неистираемый пищей: ни расшатать, ни пододвинуть. Его друзья-генералы давно сыграли в ящик, защищая Отчизну, а Кацман, пожалуй, самый древний эскулап поликлиники, продолжал продуктивно трудиться на зависть подрастающим коллегам. Он нажимал на авторучку с такою силой, что в пальцах появлялся синдром длительного сдавливания.

– В такую-то годину вы встали на путь симуляции, – орал Михаил Моисеевич на чахлых шахтёров и металлургов, робко открывающих двери.

Не одно поколение горожан искало у Кацмана дорогу на инвалидность. Ежедневно у его кабинета давились люди, судорожно сжимая ворохи пожелтевших, помятых справок, читая которые глава экспертной комиссии разбирался, кто действительно болен, а кто ещё нет, подклеивал все эти бумажки в больничные карточки или выкидывал их в мусорный ящик, чтобы стоявшее перед ним убожество сызнова прошло переосвидетельствование у врачей.

Сплоховавшего коллегу-медика, подписавшего уничтоженный документ, тем временем ставили на место и при повторном обращении за помощью: хирург ли он, терапевт ли, невропатолог – тот уже не находил у кацмановского изгнанника симптомы, необходимые для льгот. Всё чаще люди умирали в коридорах поликлиник, так и не дождавшись желаемых пенсий и бесплатных лекарств.

В молодые годы Михаил Моисеевич не курил, не пил, не развратничал – жил как положено семьянину – по-советски. Супружеский долг он выполнял по расписанию – экономично и сохранил недюжинное мужицкое здоровье до старости. В семьдесят восемь лет его одолевала истома по женщинам. Но его ровесница жена ударилась в православие и перестала заниматься любовью, ссылаясь на сексуальную дисфункцию организма. На столе у врача лежал журнал. В нём была представлена биография новой главы социального развития и медицины в стране. В глубине цветного издания были размещены её фотографии, и одна из них особенно подчёркивала стать этой женщины. Оставшись наедине с журналом, в обеденный перерыв Кацман надевал очки и голодными взглядами пожирал изгиб её тела, стараясь представить, какую красоту скрывает платье. При этом старик частенько причмокивал губами, как на настоящем свидании с женщиной во время лобызаний, и бубнил под бороду:

– Грудь у неё, конечно, мала, но в остальном она мне по вкусу…

Брюки казались тесными. Михаил Моисеевич искал причину этого неудобства. Подтягивая то левую, то правую штанину, он ёрзал на стуле, шарил в карманах, поправляя то твёрдое, что мешало спокойно существовать. В такие минуты Кацман не замечал окружающих. Старикан предварительно от них, бывало, закрывался на ключ, но в тот злополучный день (хотя как знать?), когда Иван Иванович Кротов переступил порог его кабинета, дверь оказалась открытой.

– Какая женщина, – сказал посетитель, глядя на муки эксперта.

– Что вы тут делаете? – подпрыгнул старик и, оправдываясь перед незнакомцем за произошедший конфуз, трезво ответил:

– Моя баба рассыпалась, а у меня энергии хоть отбавляй!

– Завидное долголетие, – поддакнул Иван.

– Хочется мне такую женщину!

Кацман показал на раскрытый журнал.

– Она совершенна, – согласился Иван Иванович, а про себя подумал, что, глядя на эту министерскую особу, коня прошибёт оргазм. – Во внучки годится, правда, Михаил Моисеевич?

– Пожалуй, так оно и есть, – оскалился врач.

Кротов поинтересовался, как здоровье у его младшего сына, у Андрея Михайловича Кацмана, с которым он некогда учился в школе и даже сиживал за одной партой и таскал за косы девчонок. Как поживает его старший сын – Борис Михайлович Кацман, уехавший в Израиль?

– Что-о?.. Он умер там от инфаркта? Примите мои соболезнования, Михаил Моисеевич. А говорят, что на Западе медицина лучше, чем у нас…

– Кому говорят? – завёлся Кацман. – Мало ли что там говорят! Я-то знаю не понаслышке. Жил бы мой Бориска сегодня здесь, в России, не умер бы никогда. Я бы вылечил… А там-то в Израиле работать надо, зарабатывать деньги! С его-то образованием – русский филолог, какая работа на чужбине? На что ему было лечиться при инфаркте? В Израиле слесаря необходимы, а не поэты…

– Как и у нас, Михаил Моисеевич. Как и у нас. Сегодня легче устроиться столотёром на рынке, нежели журналистом в местной газете.

– И порядочней, – согласился Кацман. – А медицина, она и здесь медицина. Я говорил им обоим: «Учитесь на врачей». – «Да что ты, папаша, ковыряться в анализах это несовременно». Передал бы я сейчас по наследству вот это самое место, и жили бы они припеваючи, как я. А так, разве что пенсию Андрюшке пробил за переломы.

И Андрюшка, и жена Андрюшки, и православная супруга самого эксперта, а также ещё три десятка иных близких, словно челюсти одного большого вампира, тянули из бюджета социальные деньги, как свежую кровь.

– Слава богу, что живы! – отметил Кротов.

– Вы по какому вопросу?

Иван Иванович рассказал, что у прежнего мэра, у пьяницы-мэра, у Дубровченко была секретарша, внешне похожая на женщину, фотография которой сияла в журнале.

– Звать её Лариска…

– Припоминаю, а как же, – встрепенулся Кацман. – Она оформляла нашему Дубровченке инвалидность в позапрошлом году. Эта Лариска, пожалуй, даже покраше, нежели министерская дива.

– И помоложе! Сисястая баба…

– Вы очень тонко подметили. Именно! Сисястая, ого-го-го! – Кацман игриво показал руками воображаемый размер её бюста. – А что, она незамужняя?

Кротов пожал плечами и грустно ответил:

– Всю жизнь в секретариате.

– Ах, да-а, понимаю… Прежний градоначальник её бросил, а новый к себе на работу не взял.

– Могу познакомить.

– А что же… Тряхнём стариной, подразоримся немного. Я же нисколько не беднее градоначальников.

Обустроил Кротов сатанинское дело, ставши сводником у имевших избыточное здоровье старых людей. Через месяц под руку с ослабшей супругой он успешно прошёл коварных врачей на злополучной комиссии, которая решает вопросы о лечении патологий из государственного кармана. Его Алёна получила свои лекарства и дышала спокойно. Очереди, конечно, в поликлиниках не стали короче. Не поубавилось желчи в улыбках у эскулапов, знающих о функционировании органов у больного более самого больного, но деньги – три с половиной тысячи рублей приносили на хату регулярно, и медицинский журнал с картинками исчез со стола у главы клинико-экспертной комиссии.

Старый хрыч не сплоховал. Спустя ещё два года, летом, Иван Иванович, разбирая в запущенном городском парке завалы деревьев, увидел семейную пару, осторожно переносившую через упавший тополь коляску с дитятей – ночью была гроза. Малыш выплюнул соску в самую гущу зелени и заревел. Женщина нагнулась, чтобы её поднять.

– Эй, Михаил Моисеевич!.. Не спеши! – приоткрыл Иван Иванович кабину экскаватора. – Давай-ка пособлю тебе ковшом, уберу это дерево с дороги совсем. Это твой правнук или праправнук?

– Да что вы – сын! – гордо ответил врач. – Я человек без предрассудков.

Женщина, сопровождавшая Кацмана, распрямилась, откинула волосы и стыдливо кивнула Кротову: «Здравствуйте». Он её узнал.

– Ау-у, Лариска!

– Когда-нибудь мой новый сын станет врачом, и я передам ему по наследству своё рабочее место, – уверил Кацман. – Очень хорошо, что вы познакомили меня с Ларисой, Иван Иванович. А прежняя моя жена ушла в монастырь.

– Неисповедимы пути господни, – съёрничал Кротов, ухмыляясь в усы.

Освободившейся от тела душе стало страшно. Холодная круговерть не сразу оторвала её от родного дома, а отбросила обратно – в липкую тину побережья жизни, как отбрасывает щепку река, бурлящая нечистотами во время половодья. Душа усопшего оказалась перед окнами кухни, где его Алёна готовила пищу, ещё не зная о смерти мужа. На разделочной доске в муке лежали вареники, в кастрюле закипала вода. При жизни Кротову более нравились пельмени, он упрекал жену в самостоятельности, если она закручивала в тесто картошку или творог, как сегодня, игнорируя вкусы мужа.

– Тебе жалко мне мяса? – говорил он супруге, а та отвечала, что в мясе много холестерина, что у него – у Кротова – избыточный вес и, как следствие, большая вероятность преждевременного старения или инфаркта.

– Нагляделась рекламы по телевидению, – ворчал Иван. – Пельмени наше национальное блюдо. Мне не пристало есть какую-нибудь мацу. У меня на работе Ефим-подсобник, один как перст – ни кола, ни двора, бомжует в сторожке. Ты положи-ка эти вареники в банку – отдам ему. Сожрёт их за милую душу…

– Я для тебя старалась, – упрекала Алена, но выполняла просьбу.

Иван Иванович успокаивался, послушно кушая всё, что оставалось в тарелке, нарезав для сытости сала и хлеба.

Сегодня, освободившись от тела, он по-иному переживал ситуацию на кухне. Слюноотделение, обоняние, пищеварение остались в прошлом. Они были телесными проявлениями жизни, а любовь продолжала жить после смерти, будучи движением духа, – бессмертного, если верить учёным. Новое дуновение космоса прижало его душу к окошку, как плёнку, и приклеило на минуту. Ссутулившаяся подруга кидала в кастрюлю вареники. Выплеск горячей воды взметнулся к ней, и какая-то капля попала на руку, державшую разделочную доску. Алёна вздрогнула от ожога. Один вареник упал. Освободившись от остальных, жена подняла его с пола и положила на стол. Она посчитала, что он – грязный и в пищу не годен. Такое случалось ранее, да Кротов всегда смеялся над чистоплотностью.

– Кидай его вместе с другими, в кастрюлю, я не барин – съем и не умру, не отравлюсь.

И когда супруга отвечала отказом, он бросал его в кипящую воду сам, едва она отлучалась из кухни за мусорным ведром.

– Где этот грязный вареник? – пытала она, вернувшись.

– Поди отыщи, – ухмылялся муж, лукаво глядя на варево. – Что бы ты, интересно, с ним сделала, если бы я не нашёл ему место в кастрюле?

Сегодня последний вареник попался ей на глаза сразу же. Она уже перемешала болтушкой содержимое кастрюли. Алёна его оглядела и опустила в кипящую воду сама. Потом помыла руки и пошла будить Ивана на завтрак.

– Я же умер, – спохватилась душа.

Стыд, как и страх, – не плотское чувство. Сегодня Кротов был виноватым перед Алёной, как и в тот далёкий день на плацу областного военкомата, когда его подругу поливали водой из брандспойта. Душа у Ивана оторвалась от оконного стекла и потянулась обратно к форточке, в надежде с притоком холодного воздуха ворваться в квартиру и нырнуть в окоченевшее тело до первого крика вдовы, проснуться и успокоить жену словами:

– Иди на кухню, убавь огонь, я ещё живой, – как это было вчера, когда он лежал отёкший, едва подвижный, но горячий, – ты слышишь, Алёнушка, вода убежала на плитку, скворчит…

Однако новый поток космической энергии вырвал его душу из тины жизни и понёс в неизвестность…

Спасательная школа «Сова» находилась в пустующем Доме быта – на верхнем этаже. Когда случались большие дожди или таял на крыше снег, в её помещениях стояла вода. Для сбора капели и там и тут на полу находились ржавые тазики, вёдра, большие пластиковые бутыли с отрезанными верхами, иные водоприёмники. Словно заслоны, в лужах чернели мокрые тряпки.

Ещё недавно здесь находилась главная служба гражданской обороны. Но она перебралась в городскую управу, где было сухо. Старые наглядные пособия по защите горожан от всякой напасти в беспорядке громоздились стопками на полу, забытые навсегда. Пахло бумажной гнилостью, разрухой.

Самая большая комната в этом жалком месте была одновременно и кухней, и механической мастерской, и местом для отдыха дежурных. В этом зале сушили, подвесив, постиранные вещи или водолазное снаряжение, разложив его на полу. На многочисленных полочках, прибитых до стенок, лежали слесарные причиндалы: молоточки, напильники, лекала, метчики, пассатижи, зубила, гаечные ключи. В отдельной жестянке хранились гвозди, болты и гайки. Имелся электротельфер.

Помимо спасения попавших в беду людей «Сова» занималась посильными ремонтами электроприборов и выполняла высотные работы с верёвок.

В кладовке хранилась посуда. Старая алюминиевая кастрюля, у которой вместо давно потерянных ручек были проушины, сделанные зубилом, находилась на верхней полке. Чтобы её достать, Машенька встала на стульчик и потянулась, однако не удержала кастрюлю в руках, и посудина, в которой лежали ложки, трезвоня, словно школьный звонок, покатилась по кафельному полу в сторону кабинета, где проходили вечерние занятия резервистов новой спасательной службы. Там обучалась Машина мама. Она корила дочку за всякие оплошности и ошибки. Девчонка боялась нравоучений. Но сегодня никто не услышал случайного шума, поднятого кастрюлей, не появился из класса, не отругал Машеньку. Она догнала громыхающую посудину и быстрёхонько водрузила её на плиту. Используя ковшик, девочка набрала в кастрюлю воды и стала готовить пищу для людей, дежуривших этой ночью вместе с мамой. На улице стояла зима. Дружелюбные водолазы Розенманы Борис и Моисей уехали поднимать из реки машину, ушедшую под лёд. Братья Петровичи Толик и Федя открывали двери в квартиру, захлопнутую извне. Врачиха Ирина Сущенко вместе с мужем гримировали кого-то для похорон. Ближе к полуночи все они вшестером должны были вернуться в дежурку, чтобы покушать и отдохнуть. Девчонка про это знала и варила свекольник по-украински.

Мы проходили строение черепа человека. Отвечая на контрольный вопрос учителя, я назвал несколько костей:

– Нижняя челюсть, верхняя челюсть, переносица, темечко…

Ссади шёпотом подсказали:

– Височные кости, лобная, зубы…

– Конечно, зубы… Как же я про это забыл? В зубы я получал неоднократно. Даже чаще, чем в темечко.

– Ты, Саня, на экзамене в Оренбурге тоже будешь так же себя вести? – раздражённо спросил у меня начальник нашей спасательной службы Андрей Степанов. – Твой ответ не стоит даже двойки.

Мне стало стыдно за то, что я прожил как Саня сорок с лишним лет. Но это обращение ко мне во время учёбы было всё-таки уважительнее, нежели Александр Иванович на суде, скажем, за что-нибудь дурное, позорное, подлое, сделанное напрасно.

В нашей обучаемой компании находился один практикующий невролог. Звали его Сергеем. Он работал в тюремной больнице.

– Андрей Николаевич, мы с тобою учились много лет, – сказал Сергей. – В каждом классе нашего медицинского института висели наглядные плакаты по анатомии человека. Одни скелеты чего-то стоили: увидел, потрогал, запомнил каждую косточку, все суставы. Мышцы мы видели в морге, держали скальпель. Но что можно запомнить, не листая книжек, по вечерам за четыре месяца обучения? Это – очень короткий срок. Ты к Сане несправедлив.

– Правда, – согласился Андрей. – Только в Оренбурге про это не расскажешь. Я в прошлом году трижды привозил на пересдачу своих первых лучших учеников. Всякий раз их валили безбожно, хотя ты, Серёжа, знаешь, что Розенманы и Сущенки подкованы в медицине лучше, чем Саня.

Я тоже об этом знал…

Кто-то пришёл в нашу спасательную контору по зову сердца. Розенманы потеряли морскую службу после оптимизации флота. Серёга искал подработку на стороне. Другие учащиеся, их было до двадцати, желали новые корочки для иного трудоустройства в случае сокращения штатов по основному месту работы. Я был из них. Машенька, мама её Эльвира переехали в Россию из Харькова. Поначалу Эльвира была пилотом в нашем лётном спортивном клубе, но его частично прикрыли, и одинокая безмужняя женщина сегодня стирала за копейки в детском саду бельё.

Скрипнула дверь. В проёме стояла Машенька.

– Вы пойдёте на перемену? – осторожно спросила она.

– А что случилось? – поинтересовался Андрей.

– Сколько надобно почистить картошки для борща, чтобы накормить сегодня ночью восемь человек?

– Я же тебе уже говорила, – ответила мамка, – на каждого человека нужно по две картошки.

– Значит, всего шестнадцать?

– Двадцать, – решила женщина.

Машенька ушла.

Наши спасатели не получали зарплаты с весны и жили в ногу с другими трудягами города, не имевшими достойных извилин для собственного дела. Ещё не единожды Машенька появлялась с вопросами о варке борща. Просила подойти к ней в кухню и попробовать его на вкус.

– Мама, а что мне нужно делать при пересолке?

Мы хохотали.

– Вылить, – сердито ответила мама.

– А если этот борщ вообще не солить?

– Так будет лучше. Когда он окончательно сварится, то мы с тобою будем готовить наутро пшённую кашу без молока.

– А кастрюля с готовым борщом? Она – большая. Она мешается под руками.

– Твою кастрюлю надо отправить на верстак.

– Это на главный железный стол? – уточнила Маша.

– Да, – утвердила Эльвира.

– А как мне её туда отправить?

– Ты уже большая девчонка. Сообразишь.

Все ночные уроки подряд мы весело галдели на высокие темы ради спасения людей. Машенька, ей было восемь лет, боялась наших улыбок. Чтобы над нею всякий раз не хохотали, она переставила готовый горячий борщ на верстак без помощи взрослых. Девочка неоднократно видела, как работает электрическая таль. Однажды Федор Петрович приволок большой распределительный шкаф. На пару с Машенькой они поочерёдно давили на кнопки перемещений и довезли набитую приборами железяку к месту ремонта.

– Ты просто умничка, – похвалил дядя Федя-наставник. – Ты, Маша, уже почти готовая крановщица. Это самое настоящее, важное женское дело. Тебе доверят башенный кран.

Девчонка была счастлива. Сегодня она зацепила неподъемную кастрюлю с борщом за все четыре проушины крючками крана и уверенно доставила её на верстак. В классе не сразу сообразили, что в кухне-мастерской работает тельфер. Я первый, кто это понял.

– Эльвира, ты только послушай, неужели это наша Мария что-то передвигает?

– Ах, горе-девчонка. Это же – борщ. Она обожжётся.

Мы помчались на кухню.

– Как ты посмела взяться за кнопки? – вскрикнула мама.

– Мне дядя Федя разрешает управление краном. Он говорит, что я уже почти готовая крановщица. Я, мамочка, этот борщ специально не досолила. Пускай они его сами посолят, сколько им хочется…

– Ты, Машенька, почему не позвала к себе на помощь? – пилила мамка. – Ты же могла любого из нас позвать: и дядю Саню, и дядю Андрюшу, и дядю Серёжу. Они – сильные люди.

Маша расплакалась.

– Я приходила к вам по нескольку раз, но вы такие были важные, недоступные. Я боялась.

– Хватит её ругать, – приказал Андрей Николаевич. – Маша, не плачь. Мы станем лучше.

Говорят, сжигать старые вещи – хороший обычай. А я люблю их, в них уютно. Был у меня свитер: синий, в снежинках, недорогой. Подарили на день рождения, когда я закончил учёбу в школе. Свитер был чуть-чуть великоват, однако я не стремился выглядеть стильно. Родители внушили, что главная человеческая ценность – в душе. Сегодня я понимаю лукавство близких людей, воспитавших меня аскетом. Жили мы скромно, поэтому и одежда покупалась на вырост.

Я не сильно вытянулся за годы армейской службы, и тёплый подарок ещё долго сопровождал меня по жизни. Послеармейская молодость прошла в командировках. Четыре года я отработал в отделе комплектации экспедитором. В холодные дни зимы поднимал шерстяной воротник свитера на уши в ожидании транспорта на дорогах, куда забрасывала нелёгкая служба. Угла я ещё не имел, первая квартира появилась вместе с сединой. Из парадного свитер стал повседневным.

Когда я работал на стройке каменщиком, мне было холодно даже в бытовке. Во время переодевания руки и ноги покрывались гусиной кожей, знобило, и в лютые зимние дни я, не снимая свитера, накидывал на плечи бушлат. Подпоясывался и трудился до сумерек, выкладывая из кирпича особняки богатым людям, часами ползая на коленках по холодным плитам перекрытий. Рос живот, я старился. Старился и свитер. Когда у бушлата отрывались пуговицы, душа была нараспашку. Слабые шерстяные нитки свитера цеплялись за острые кромки керамического кирпича – дыра на животе обнажала рубаху. Каменными бусами на одежде висел застывший раствор. От горячего дыхания столбенел воротник, и крошилось на шее покрытое инеем ледяное колье. Я его мял руками, но, как солома, ломались нитки. Так мой свитер стал окончательно рабочим.

В годы приватизации подолгу не выплачивали зарплату, и совсем не от хорошей жизни я уехал в Тобольск на заработки. На дорогу моя мама обшила свитер заплатами, как фартуком, – на уровне живота, где он чаще рвался, нарастила потрёпанный воротник, и более года я бичевал на чужбине, с головой утопая в тёплой одежде в минуты короткого отдыха на объекте. И пережил разграбление России.

– У меня больше денег нет, – сурово сказал однажды работодатель, – меня тоже обманули заказчики.

Я остался безработным, но ненадолго. На Орско-Халиловском металлургическом комбинате с пятимесячной задержкой всё же ещё выплачивали какие-то копейки рабочим и кормили голодных людей на молочные талоны в обед. Зимою мы по очереди разбирали кирпичную дымовую трубу и, поджавши колени к подбородку, коротали холодные дни у костра. Жгли деревянные поддоны. Сидя на ящиках, грелись, отмахиваясь от постреливающих в небо углей да от падающего снега – бытовки у нас не было. Мы бухикали и сморкались.

Периодически бригаду снимали на ремонты мартеновских печей. «Это чтобы вы не околели от стужи», – посмеивались цеховые воротилы. И опять мой любимый свитер хранил меня – от жары. К этому времени он был сильно истрёпан.

– Не позорь участок! – оправдывая свою высокую должность, нравоучительно беседовал со мною лощёный с виду мастер и, зевая, удалялся отдыхать в служебную нору.

Я метал кирпичи на транспортёрную ленту: за поддоном поддон, за тонною тонну. Когда становилось жарко, снимал с плеч лишнюю одежду и в одной рубашке лихорадочно выполнял задание. Тяжелые суконные брюки сползали с тающего живота на бёдра, я их подтягивал обратно, рубашка пропитывалась потом. В обеденный перерыв, во время короткого сна, она высыхала на горячем ветру, каменея на спине, и рвалась от небольших усилий, обнажая лопатки.

Ходят большие начальники по объектам, поглядывают сверху на работяг и делают им замечания… Как-то один из них пожалел меня и поинтересовался: почему, мол, рубашка такая рваная, а спина моя голая, не холодно ли?

– Ась?.. Я не слышу, начальник, – ответил я.

Громыхали мостовые краны, стуча по рельсам, перекатывались по цеху тяжёлые вагонетки с металлоломом.

– Спина-то как? – заорал он блаженно. – Не покрывается ли инеем? Зима ведь на дворе.

– Жарко…

Нашёл он мастера, поднял его из логова, пожурил немного по-свойски. Тот обиделся. Когда мой заступник ушёл восвояси, мастер ощетинился и накинулся на меня.

– Ты почему жалуешься вышестоящему руководству?

– Виноват, Пётр Иванович…

– Ты не знаешь субординации…

Плюнул бы я тогда на руку себе – закипела бы слюна. Плюнул бы я в постылые глаза мастера – заволокло бы их льдом.

– Ты почему не переодеваешься в новый лепень? Не по форме одет…

Я говорил ему о времени, о вещах, что они дороги мне каждой заплатой. Что они хранители нашей истории – вещи и рассказывают о прошлом больше, нежели иной отутюженный поэт или прозаик. Но не понял меня мастерюга:

– Накажу! – и принял меры… После смены я обнаружил, что мои любимые вещи – свитер и бушлат – исчезли бесследно. Я ходил по мартеновскому цеху, разыскивая их, заглядывал во все металлические ящики – мульды, которых так много здесь на каждом ремонте, протискивался между наваленными в беспорядке строительными материалами и конструкциями, спотыкался о разбросанные повсюду обломки динаса, расспрашивал окружающих: не видели ли пропажу? Седой сталевар догадался, о чём я пекусь, и успокоил:

– Не ищи.

Мою старую одежду выкинули в мульду с металлоломом и отправили в печь. В этом огне сгорела часть моей жизни, а новый лепень я вскоре без жалости выбросил сам, потому что он не грел мою душу. Бессердечные люди хотели, чтобы я его носил.

Каждое утро, услышав мою возню, мамка выходила навстречу и предлагала бокал молока. Я собирался в металлургию, где от рассвета и до заката ремонтировал промышленные дымовые трубы и печи. Бытовки, чтобы погреться, мы не имели и спасались от холода под лёгким навесом, сооружённом из старых помятых листов кровельной жести. Три из них стали стенами. Они предохраняли от ветра. Четвёртый лист лежал как крыша. Но не живые человеческие души волновали моё начальство. Внутри полуоткрытой коробочки находилась электрическая лебёдка. Атмосферная слякоть была опасной для её механизмов. Мы же являлись терпеливыми, крепкими, сильными и надёжными русскими парнями-богатырями, как в советском кино способными на любую работу, в любую погоду. Рядом с навесом стояла закопчённая бочка. В ней горели дрова. Дымило. С утреца мои сотоварищи кипятили горький зелёный чай, а ближе к обеду доставали из своих помятых котомок продукты, принесённые из дома, и варили из них супы. Доска, на которой они сидели, толкаясь во время приёма пищи, опиралась на слабые кирпичные столбики – шаталась. Жалкие с виду люди ели с коленок, согнувшись, виновато поглядывая в сторону конторы, стоявшей неподалёку. Остатки неиспользованной картошки хранились под лавкой в старом ведре.

Недавно мы поднимали верёвкой укосину будущего крана. Нас никто не подгонял. Монтажные работы закончились успешно, без крика, без назиданий. Верёвка стала ненужной. Она без дела валялась на верхотуре, незаметная снизу. Однако исчезла.

– Я понимаю, что это кто-то из наших нашёл дополнительную халтурку и утянул, – сказал Валерик.

Его недавно назначили на место вчерашнего бригадира, ушедшего в запой после полученной травмы. Валерик послушно радел за производство, за наш инвентарь, за материалы. Остальные – мелковатые, ведомые им человечки, мы терпеливо ожидали, что забравший верёвки кто-то себя обнаружит и предложит схалтурить вместе с ним.

Я ответил Валерику:

– Тайна нужна, чтобы не получилось раздора. Иначе мы передерёмся за лучшее послезавтра.

Но за шабашки платили сразу и много. Пропавшая верёвка была надёжной для промышленного альпинизма, входившего в моду.

– Разве это не ты главный халтурщик на комбинате?

– Нет, это не я.

– Тебя накажут.

– Твои понты, Валера, напрасны.

Сегодня наш суетливый деляга сердито отметил, что картошки в его хранилище тоже почти не осталось. И снова с вопросами. И ко мне.

– Кто-то ворует…

– Не знаю…

– Крысят у нас в ночную смену… Ты почему зеваешь? Плохо спишь?

– Я тут – ни при чём. Это, наверное, полтергейст или чубакабра.

Только пропажи имели место.

Если к ней прикоснуться, то дымовая труба снаружи немного тёплая от огня, гуляющего внутри. Когда она не прогревается до верхушки, то в месте появления росы нарастает лёд. Он обрывается и падает, ломая железо. Мы ремонтировали смотровые площадки, разрушенные за годы эксплуатации трубы, и занимались её окраской в сигнальные для самолётов цвета – красный и белый. Первая четвёрка рабочих поднималась на трубу до обеда, вторая – после него. Низовые управляли лебёдкой, разливали краску по вёдрам, готовили дополнительные стяжные кольца для монтажа. Когда заботы у них кончались, люди, поёживаясь, сидели на лавочке или бродили, как я, без дела по горячему прокатному цеху от печки к печке, отогреваясь от высоты, от ветра, от снега.

К вечеру в каждом ведре оставалось немного краски. Вымазывая липкие кисти о будочку, я обновил грязные стены. Наш мастер перепугался. Почти ежедневно мы задавали ему вопросы про зарплату, роптали, ругали нерадивую нынешнюю власть, вспоминали честные времена. В белизне окружающей нас зимы будочка, где стояла лебёдка, стала красной. Она светилась, как знамя вчерашней славы.

– Ты, Сашура, не митингуй. Из конторы это увидят и накажут всю бригаду.

– А что дурного, Пётр Иванович?

Так звали нашего мастера. Он ответил:

– Разве мало было тебе подлой советской власти?

– В то время мне обещали достойную жизнь.

– А по-твоему, нынче она плохая?

– А разве она хорошая? Я же без денег…

– Скажи спасибо, что ты – живой.

– Спасибо, Пётр Иванович.

– Закрась… Немедленно закрась это другою краской. И не позорь мой участок.

– Напротив, я его славлю. Я обновил заржавленные листы, подобранные тобою на свалке металлолома.

– Ну, где я тебе достану новую тёплую будку, чудак-человек? Ты же знаешь, что её сопрут, как верёвки, в первую ночь.

– Поставь охрану…

После ухода мастера я нарисовал эмблему нашей компании и написал под нею злободневное, ядовитое богохульство: «Когда не можешь воровать, тогда работай, твою мать».

За стеною сортопрокатного цеха громыхали тяжёлые краны, дрожали шаткие панельные стены, осыпалась извёстка, с нею крошился старый раствор и ржавело в ожидании «антикора» давно некрашеное железо подкрановых балок.

Дымовая труба качалась от непогоды. Сидя с подветренной стороны, мы говорили о нелюбимой работе.

– Страшно не то, что она опасная, трудная, – признался напарник. – В нашем деле отсутствует творчество. Даже простой строитель, выкладывая новый кирпичный дом, сопричастен с архитектурой. За день он устаёт, но он доволен, и поутру возвращается на свой объект с творческими силами, чтобы обратно созидать что-то оригинальное, интересное: выкладывать сандрики, поребрики, арки, рустованные углы. Мы, Саня, этого лишены.

Назавтра бешеный ветер разрушил подмостки. Толстые доски, вихляясь, летели с большой высоты на здания, на окружающие деревья, ломали ветки, били окна. Приземляясь на твёрдое место, они лопались пополам. Аэрационные фонари прокатного цеха были приоткрыты. Через них на крышу струилось живительное тепло. Подложив под спину две уцелевшие дощечки, я прилёг, чтобы отогреться, и быстро уснул, как сторож в ночное время, с чувством перевыполненного долга.

Проснулся от страха. На пожарной лестнице цеха стояли сотрудники ведомственной охраны. Если бы я попался к ним в лапы, то был бы избит и уволен. Они повсюду искали нарушителей дисциплины и получали за это хорошие деньги. Обратная дорога вниз была перекрыта. Как заяц, я бегло петлял за фонарями в поиске других подсобных лестниц, ведущих в цех, но охотники тоже входили в раж. По рации они позвали подмогу. Уже появились новые гончие, когда меня окликнул вкрадчивый голос. Из-под створки аэрационного фонаря выглядывал бородатый мужчина.

– Влезай ко мне и цепляйся до верёвки.

На мне была страховочная система. Во время проведения высотных работ я с ней не расставался. Мы стремительно спустились на заброшенную площадку, где раньше находилась какая-то неважная техническая служба, утраченная в процессе сокращения штатов. Когда-то сюда приходили по металлическому маршу, но на сегодня его подрезали сваркой, и верхние помещения стали недоступными для подъёма.

– Это – моё единственное жилище, – сказал бородач. – Ты про него никому не рассказывай. Пускай будет так, что мы с тобою не виделись и никогда не встречались. Через час у рабочих окончится дневная смена, и в это время я незаметно опущу тебя вниз.

– Ты кто такой?

– По-вашему – бомж.

– А как тебя величать?

– Я – Фима Гудкович. Ефим Захарович – бывший прапор-парашютист. Меня нагнали из армии с распадом страны.

– Где же ты оставил свои военные документы?

– Тебе не надо про это знать.

– Тогда молчу… Но верёвка-то – наша. Ты, Ефим Захарьевич, её спёр.

– Вы, я думаю, получили другую, новую.

– Это так.

Гудкович прижился на комбинате, как в теле у человека приживается клещ. Бродяга носил суконный костюм и внешне не отличался от настоящих работяг. Чтобы питаться в столовых, в те самые подлые времена мы вместо денег получали бумажные талоны различного номинала. Их частично выдавали под роспись вместо зарплаты. Каждое первое число использованные в столовых бумажки собирали в мешки и сжигали в нагревательном колодце, где металлурги готовили блюмы к прокатному производству. Однажды утилизаторы ушли из цеха, не ожидая подвоха, чуть раньше, чем бумажки сгорели до конца. Гудкович бросился в пламя и спас уцелевшие «деньги». Более месяца он кушал три раза в день. Но вот напечатали новые чеки. От прежних они отличались цветом. Пришла нужда.

– Сегодня я собираю в столовых объедки да хлебушек, – признался Ефим.

Среди рабочих тоже были такие жалкие люди. Им помогали, кормили едва ли не с рук по-христиански, но чаще смотрели безбожно – выше них или сквозь…

На домне случился взрыв. Полцеха накрыло кипящим шлаком. До крыши бесновался огонь, гудело пламя, клубился едкий тяжёлый дым. В этой нелепой аварии погибли два человека – горновой и крановщица. Ещё трое рабочих были обожжены. Они выживали в реанимации – горячие, липкие, страшные, с внедрёнными в тело трубками. Вся могучая сила медицинской науки окружила несчастных: питательные растворы, кислородные маски, искусственная кровь, опека и суета наилучших докторов.

В эти минуты четыре сменные бригады огнеупорщиков из нашего цеха боролись с пожаром и разгребали последствия разрушений. На самый дальний спокойный участок к нам, бытующим на морозе, самолично заявился самый главный инженер и приказал:

– Довольно прохлаждаться на высоте, есть новая работёнка. Сейчас идите домой… Ближе к ночи остановится сталеплавильная печь. Почти все мои надёжные люди сегодня – на домне, везде не хватает рук.

Нам предложили принять участие в ремонте важного объекта. Мартены выплавляли главную сталь. Однако сменные работяги выходили на пенсию в пятьдесят, а мы не имели такую льготу и всегда возражали против любой горячей точки.

– Поувольняли, – брякнул Пётр Иванович. – И худших, и лучших, и просто пьяниц.

Мастер держался посередине между нами и конторой. Он был излишне миролюбив, опасался протестов. Но я на этот раз промолчал. Другие ребята тоже виновато сверлили глазами землю.

– Вы, – информировал мастер, – пойдёте в насадку вместо третьей бригады – ночью. Так решило наше начальство. Если не будет своевременной стали, то не будет и денег для порядочной жизни.

– Этих самых бумажек что ли, нигде не годных, кроме как в нашей столовке? – не выдержал я.

– Хотя бы и так. Не бузи.

Тридцать две тысячи человек не знали честных и своевременных зарплат. Оптимизаторы производства хотели оставить на комбинате всего десять тысяч работников и планомерно давили на всех неугодных, капризных и беззащитных – не вписавшихся в рынок. Но в этот тяжёлый день объявили вакансии. Ночью в каждой бригаде появились новички. Текущий ремонт мартена необходимо было выполнить за неделю. В той части цеха, где проходила наша работа, висели сосульки – от грязи мутные, страшные. Они обволакивали фахверковые колонны, душили и гнули многочисленные рыхлые трубы, откуда постоянно сочилась вода.

Не хватало яркого света. Мигали тусклые лампочки. Гирлянды были подвешены за конструкции, высоко, и казалось, что это – звёзды в небе, далёкие от нашего мира. Если проводка качалась, то, как зарницы, искрили проволочные скрутки.

Мы вскрыли насадку. Её колодцы были неприступные, пропечённые – вишнёвого цвета. Через каналы, где ещё недавно гулял огнище, тянуло горячим ветром. Витала чёрная пыль. Она обжигала лицо, оседала за воротник суконного костюма, жалила оголённую шею – впекалась в кожу. Когда насадку охлаждали водой из шланга, как в бане клубился горячий пар. Старые оплавившиеся камни мы валили ломами, разбивали кувалдами, грузили на транспортерную ленту и отправляли в думпкары – как мусор. Потом опять поливали вишнёвые кирпичи. И снова была «парная». У ботинок подгорали подошвы, пахло резиной. Наши войлочные костюмы тончали и покрывались жжёными пятнами. Мы потели, пили горячий чай, минеральную воду.

Во время ночного обеда наши новые товарищи покинули мартены. Едва полученные суконные куртки, каски, толстые рукавицы нашли аккуратно сложенными у вещевого склада – утром. Эти люди расплавились, всего на минуту прикоснувшись к огню.

Бездомный старик и бродяга Гудкович тоже загнулся. Последние истёртые зубы у него стучали от холода. Глядя под ноги, он упирался головою в стену медпункта и дожидался, когда закончится пересмена у дежурных врачей и медсестёр. В эту минуту я возвращался в душевую после прожитой ночи.

– Здорово, Фима.

Едва шевеля губами, он отозвался и поведал мне о своей болезни, о проблемах, связанных с нею.

– Когда я первый раз пришёл за таблетками, они спросили мою фамилию и цех. Я соврал. Врачиха подняла какие-то учётные бумаги по профосмотру и не нашла моё имя. Мне дали аспирин, одну таблетку, сделали какой-то неважный укол и написали направление в поликлинику.

Я знал, что у Ефима нет никаких бумаг.

– Вчера я обратился в медпункт повторно. Мне опять помогли. Но врачиха позвала кого-то из кадров, и этот мужик меня не признал. Он дошёл за мною следом почти до самой крыши. Потом из своей конуры я услышал топот уверенных ног. Меня искали всё те же самые охранники, которые охотились за тобой.

– Нашли?

– Как видишь. Мне, Сашка, тюрягу не пережить.

Я решил ему помочь, зашёл в медпункт, попросил антибиотики.

– Ух ты, какой на руку скорый да деловой, – сказала врачиха.

– Я дам четыре талона, больше сегодня нет.

– Значит, даже взятка? Тебя подослал вон тот человечек?

В окошко она увидела Ефима.

– Он болен, – ответил я, – и вы должны ему помочь.

– А ты его знаешь?

– Конечно. Это – Ефим. Он из нашей бригады.

– А мне он сказал, что Николай.

– Вы, наверное, подзабыли.

– Тебя-то я, Саша, знаю неплохо… Вот приедет сюда милиция, то вы ответите на пару с Ефимом.

– За что ответим?

– Вы оба врёте. Тебя уволят, его посадят.

– Таблетки-то дайте, он же трясётся, как заяц, чавкает, словно жаба.

– Зови.

В спасательной школе мы обучались делать уколы. Бывший врач «Скорой помощи» наш Андрюша с кем-то договорился и намедни привёз в контору целый чемодан всяких медикаментов.

– Нам бы ещё больного, – задумался он. – Я бы рассказал и показал, что и как надобно делать в критические минуты. А пока колите друг другу в вены физиологический раствор. Он – безвреден.

От этой напасти я отказался, но сегодня, встретив Гудковича и внимая угрозам медицинского персонала нашего цеха, вызвал по телефону свою спасательную службу, где обучался доброте. Трубку взяла Ирина Сущенко.

– Как хорошо, что ты на месте… Ирина, мне нужна машина с врачами.

– Есть такая машина. Куда подъехать?

– К цеху ремонта металлургических печей.

Федеральные службы не отъезжали от домны. Пожарники тушили огонь, врачи лечили ожоги. Люди, разгребавшие остывающий мусор, падали от усталости. Неотложки приезжали из города и отъезжали обратно в город попеременно, не проверяясь на проходной. Ирину впустили в режимное пространство под честное слово, едва она сообщила о том, что работает врачом в спасательной службе. Мы отвезли Гудковича в нашу обитель и положили его на раскладушку в том же самом проходе, где недавно стояла вода. Ещё лежали мокрые тряпки, гнили полы, плакаты и книги по гражданской обороне, забытые исполнительной властью нашего города. Пахло тленом прогнившего дерева.

– Саня, иди домой и отсыпайся, – разрешил Андрей Николаевич.

– Ты же обещал меня научить делать какие-то уколы. Я привёз пациента.

– Это – хирургическое вмешательство, ты не имеешь права.

– Но другие кололись?

– Безобидно… Кололись. Было.

– Значит дискриминация. Вы недавно ходили в морг. Я знаю, резали трупы, а я ремонтировал мартен.

– Саня, это по блату держали скальпель. На теплотрассе умер один никому не нужный бомжара.

– Фима тоже – бомжара. Он жил в заброшенном помещении.

– Но Фима – ещё живой.

– Ты будешь опять на меня публично ругаться, Андрей Николаевич, что я не знаю, как устроен человек изнутри.

Супруг у Ирины Сущенко когда-то командовал в морге. Звали его Иваном. Мужчина изрядно выпивал. Однажды его поймали с поличным. В мертвецкой стояла початая бутылка. Ивану дали по шапке, и после этого он устроился в спасательную службу – как врач. Сегодня, слушая нашу пустую свару, Иван осматривал Ефима и думал, как его лечить.

– Был случай в морге, – поведал он. – К нам привезли синего человека. Не из колодца, не с теплотрассы, но тоже вроде Ефима почти бомжара. Бухарик выпал из окошка женского общежития с четвёртого этажа и попал прямо в сугроб. Наши врачи, менты, его подруги подумали, что ему – каюк, вздыхали досадно. Стоял морозище минус сорок. В морге горе-любовника раздели, в кармане у него обнаружили паспорт, заточковали в покойницкой книге и положили в подвал до похорон. А тот возьми да очнись. Понять ничего не может. День ли на улице, ночь ли, куда он попал? В проходе мерцает синий дежурный свет. Рядом лежат настоящие трупы, покрытые простынями. Ни храпа, ни тапочек, ни окошек. В помещении – холодрыга, словно на улице. «Эй, – толкает соседа в бок, – это какая наркология?». Тот, понятно, молчит. «Что вы тут все – такие грустные? Обколоты что ли?» – спрашивает бухарик. Была у нас одна боевая дежурная санитарка, одинокая женщина. Ни трупного запаха, ни мертвяков, ни скорбящей их родни – ничего не боялась. Даже денег на лапу не принимала, ей бы – сникерсы да водочки и – сразу всё. Так и прозвали – Верка-сникерс. И вот из мертвецкой выходит наш голый синяк, наружу – все его достоинства, тоже синие, как и сам, и говорит стихами: «Сестрица, мне бы напиться – сушит безбожно. Где же водица?» Она – с копыт и не дышит. Но парниша не растерялся, спас подружку. Вызвал «Скорую помощь» и принял на душу двести грамм.

– А что потом? – спросил Ефим.

– Потом? – задумался доктор. – Потом они поженились и жили долго и счастливо… И умерли в один и тот же день, отравившись палёной водкой.

Назавтра Ефиму нашли матрац, достали постельное белье и подушку. Отмыли в тёплой ванне, переодели в чистые тряпки. Накормили. Его раскладушку поставили около батареи отопления в классе, где проходили наши занятия по одушевлению попавших в беду людей. Больного укрыли занавеской, похожей на одеяло. Поверх неё Гудкович накинул свою суконную куртку и, как наглядное пособие, отныне присутствовал на каждом уроке нашей спасательной шарашки. Рядом с его постелью, как древко от знамени, стояла стойка для инфузорных влияний. Мы кололи в Ефима магнезию, физиологический раствор, вертели его тяжёлое тело для массажей, поили отварами душистых трав, желая ему скорого исцеления и поправки. После наших инъекций бездомный бродяга засыпал и храпел, мешая вести уроки учителям. Фиму толкали, топали на него ногами, кричали полуцензурно – неэффективно. Дрых Гудкович.

Спасательные работы немыслимы без технических видов спорта. Учащиеся вязали верёвочные узлы, готовились к восхождениям на многоэтажки. Андрюша рассказывал байки.

– Опасно двигаться по стенам.

Мне тоже хотелось поговорить.

– Конечно.

Да не давали, я не успевал вставить лишнее слово.

– Был случай, – торопился Андрей. – Одна пожилая женщина попросила отворить захлопнутую дверь. Форточка была приоткрыта. Мы накинули на стену дома верёвки. По ним я опустился с крыши до четвёртого этажа и распахнул оконные створы. Вижу – напротив меня стоит косматый забулдыга, в руках у него – ружьё. Я тут же на соседний балкон, как кошка прыг, а комнатный страшила как бахнет крупной дробью. Одну верёвку срезало напрочь. Стрелок выглядывает на улицу и вставляет в заломленный ствол новый патрон. Его жена барабанит в дверь, орёт, называет его пьянчугой, люди внизу на улице машут руками. Я на балконе схватил какое-то корыто, поднял его, как рыцарь щит, жду, перепуганный, расстрела. Да, слава богу, пронесло, очухался пьяный. Услышал свою любимую супругу и послушался её. Я остался живой.

– Это – человеческий фактор, Андрей Николаевич.

– Так человеческий фактор, Саня, в нашей жизни и есть самая страшная непредвиденная опасность, все остальные вопросы решает охрана труда. Как-то в подобном деле мы спасали даже любовника. Спустили его на верёвке вниз то ли в чилигу, то ли в крапиву. Завыл казанова от боли, как серый волк, и попался в лапы рассерженного мужа.

– Это – мерзкое дело.

– Чилига или крапива?

– Ворованное счастье.

Через день Андрей Николаевич заявил, что мы должны иметь разряды по парашютному спорту.

– В пятницу, это – послезавтра, я достану керосин. С пилотами я всё улажу. Мы с вами подымимся в небо и за пару выходных отпрыгаем на первый спортивный разряд. В Оренбурге требуют корочки по этому виду спорта.

Гудкович проснулся и приподнялся на раскладушке.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросил Андрей.

– Я подготовил много парашютистов.

– И что из этого?

– Ты, Андрей Николаевич, знаешь, где и сколько надо сделать прыжков на первый спортивный разряд? – тихо спросила Эльвира.

– Не знаю… Сколько?

– Двадцать пять.

– Это не так уж много. А где?

– В официальных соревнованиях. Кто же за выходные столько раз поднимет в небо твой единственный самолёт?

– А ты-то откуда про это знаешь?

– Я – мастер спорта.

Услышав это признание от женщины, Гудкович захлопал в ладоши. Мы заорали от восторга, не соблюдая субординации, приличий. Эльвира важно добавила:

– Андрей Николаевич, а у тебя парашюты есть?

– Там же, в спортивном клубе пообещали за керосин.

– Это не те парашюты, чтобы прыгать на разряд. С этими парашютами даже с вышки сигать опасно – штопаные-перештопаные.

– Да ну?

– Я в этом клубе работала пилотом.

– Ай да Эльвира, – рассмеялся Гудкович.

Мы тоже захохотали.

– Сестра ты моя родная! – орал Ефим.

«Подлое государство, если лучшие люди, чтобы выжить, стирают бельё и ночуют на крышах», – подумал я в ту минуту, считая себя таким же великим и обделённым судьбой, как они. Но в жизни я был ничтожнее, мельче, грешен.

– На спортивный разряд, Андрей Николаевич, нужно освоить четыре разных вида парашюта. Тебе их никто не даст. Я тоже.

Она хранила свои парашюты в память об этом виде спорта, зная, что никогда уже не подымится в небо.

– Эльвира, – робко спросил Андрей, – а сколько ты сделала прыжков?

– Двести с лишним, – ответила она. – Однажды из стратосферы. Потом я родила Машеньку и бросила парашюты.

– Я – три, – признался Андрей. – Всего три раза, всего три прыжка. И те я сделал с вышки. Это совсем ничего.

– Зато ты спас от смерти много больных, – успокоила женщина. – Это очень большое и геройское дело.

На экзамене мы провалились. Другие спасательные отряды из области тоже не блеснули науками и уехали несолоно хлебавши в конторы, где выживали, сопротивляясь оптимизациям государства. Многие школяры-спасатели из нашей группы навсегда поставили крест на этой безумной затее. Только упёртые готовились к пересдаче. Без просыпа две недели мы повторяли вопросы пожарной охраны, листали медицинские книги, говорили про асептику-антисептику, перебирали дыхательные приборы, вязали страховочные системы для работы в горах и настраивали полиспасты. Ближе к Новому году воротились в Оренбург для пересдачи с надеждой на аттестацию.

Эльвира стояла вместе с Машенькой не для того, чтобы вызвать какую-то симпатию или жалость у людей, вершивших в коридорах государственной власти. Её девчонка не захотела оставаться дома одна. Путешествие в новый столичный предпраздничный мир было заманчивым, интересным для ребёнка. Серёга – старый тюремный врач, как медик немало знал, но, словно чётки, волнуясь, вертел в руках два связанных вместе капроновых шнура, перебирая верёвочные узлы. Я приехал нараспашку, в дороге лопнула молния у куртки. На толстовке висели очки с отломанной душкой. Андрей Николаевич держал в руках толстенную тяжёлую папку. В ней хранились все наши досье и другие бумаги. Наш высокий учитель, казалось, приуменьшился в росте, ослаб и не был похож на вожака.

Столы, кабинеты, коридоры – это пространство, отделяющее великую властность от подвластной мелюзги. Ежедневно живущие в нём начальники смотрели на нас терпимо, как на что-то ещё не затравленное до смерти. Мы являлись послушными и полезными микробами в стране, где они выдумывали законы о счастье. В аудиторию проходили небудничные люди. Возможно, что это были специалисты каких-то хороших добрых дел. Мужчины учтиво растворяли двери перед своими нарядными подружками, острили, щипали их ниже пояса сзади и косо разглядывали нас – нелепых в этом шикарном мире, желавших их оценок. Подошёл полковник из пожарной охраны. На голове у него была большая папаха. Он казался высоким, важным. Это и был самый главный экзаменатор.

– Привёз, Степанов, свои дела? Исправил в них ошибки? Почему опоздали? – зычно спросил он у Андрея.

– Так электричка, Юрий Иванович, приходит после обеда.

– Могли бы приехать и на такси.

– Да где же деньги, товарищ полковник?

– Вы, поди, на сегодня готовы к ответам так же плохо, как в прошлой раз?

– Намного лучше, Юрий Иванович.

Вояка задыхался от лишнего веса.

– Молчи, Степанов, я тебе нисколько не верю. Орские, гайские, другие спасатели уже купили аттестаты – проставились. Давай сюда свои бумазеи и посылай вот этого недомытого гонца в магазин за водкой.

Полковник поглядел на меня. Потёртые брюки, калоши, лыжная шапочка, стоившая копейки в базарный день, выдавали моё ничтожество. Я оказался в фокусе глаз у человека, решающего нашу судьбу. Серёга-врач, Эльвира и даже Машенька, ещё не понимавшая этого, виновато смотрели себе под ноги, ожидая, что ответит Андрей Николаевич на эту просьбу. Двумя руками наш учитель поднял тяжёлую папку с бумагами и ударил ею пожарника по макитре.

– Пошли отсюда, – сказал Андрей своё последнее слово.

Выплавляли чугун, варили сталь, катали железо. Под Новый год на участок пришли обитатели нашей металлургической конторы и сообщили, что половину цеха отправляют в отпуска без содержания на производстве. Нам предложили каждому написать заявление об уходе на праздники.

– Вы хорошо отдохнёте, – обнадёжили управленцы.

– А если я не хочу без содержания? – возмутился Дмитриенко. – По трудовому договору вы мне обязаны предоставить все рабочие дни.

– Тебе же делают лучше, – деловито удивился главный инженер. – Дома ты наберёшься новых сил и побудешь вместе с детьми.

– У меня – ипотека, а вы на сегодня отнимаете половину месячной зарплаты. Ищите мне занятие по договору.

Вся бригада молчала, сердито глядя на человека, рубящего правду. Я один поддержал Дмитриенко, и главный инженер сбесился не на шутку.

– Я вам подам такую работу, что вы загнётесь ещё до Рождества.

Трещали морозы, лопались водопроводные трубы. Свистело, фонтанило, парило в чёрной металлургии. В три обхвата сосульки на холоде крушили бетон. В помещениях, где было потеплее, стояли вонючие лужи. Вода сифонила в душевых, в конторах, в бытовках – в местах, где мы никогда не грелись ни ранее, ни потом. Нужно было с нею бороться, да не хватало рабочих рук. Аварийные отверстия мы зажимали хомутами. Словно большая паутина, трубы простирались по всему комбинату и сверху, и снизу, и вдоль, и поперёк. Стреляя под рукава комбинезона и прокатываясь под мышки, кипяток обваривал руки. Хотелось отбросить всё на свете и хвататься не за жимки, а за ожоги на теле – разминать ошпаренные нервы. Да оторваться для этого от аварийности было сложно, в руках дрожали болты да гайки. И не было рядом никаких инструкций по безопасности, и не было подручных аптечек. Едва одно отверстие в отоплении заделывалось, поодаль появлялась новая дырка, а то и две. Циркулирующая вода искала выход через рыхлые стенки горячих труб. Топило, парило, мочило, плыло.

– Ты, говоришь, не доучился? – ухмыльнулся Дмитриенко в процессе подкручивания гайки. – Не высыпался ночами, занимался зубрёжкой, грыз свою спасательную науку до икоты да остался с носом.

– Я буду об этом вспоминать, как о чём-то хорошем.

– И быдлячить со мною вместе, не выделяясь из коллектива.

– Ну, скажем, что там работа тоже не из лёгких.

– Да, это так, – согласился товарищ. – Я с тобою согласен. Вчера перед моим уходом в ночь по телеку показали твою спасательную конторку. Она отправилась на поиски школьников. В степи пропали три пацана. С утра эти ребятишки поехали кататься на лыжах в сторону Казахстана на реку Урал да не вернулись. Два десятка мужиков – это ваши спасатели, ввязавшись верёвками в единую цепь и освещая фонариками буран, фронтом отправились туда же, выкрикивая пропавших по именам. Среди них были и женщины. Даже одна соплячка мне по пояс. Шапка на ней с помпончиками, как уши у медведя. Курточка вроде с электроподогревом, – съехидничал Дмитриенко. – Тоже рвётся на телевизор.

– Это – Машенька. Нет у неё никакой одежды с электроподогревом.

– А что же тогда её толкает и гонит в холодное поле?

– Горячее сердце.

– Ты, Сашка, поэт. Тебе бы в журналюги… Кстати, с ними на поиски отправился тот самый вонючий бомжара, который ошивался в нашей столовке и жрал объедки за честными людьми.

Я представил Ефима на охотничьих лыжах в беспросветном буране и улыбнулся.

– Нашёл своё дело.

– Его за такую работу завтра прославят, а ты ишачишь в наказание за правду.

– Я бы мог не выходить, я – не сантехник. Это только ради тебя. Твою ипотеку талонами не заплатишь.

– Я, Сашка, тебя за собою не звал, ты про это мне не ври, – рассердился мой напарник.

– А как бы ты, брошенный всеми, сегодня боролся с горячей водой? Ты же мне друган по злобе на государство, вот я и остался.

– Ох, как ты любишь выставлять своё благородство, а у тебя его – ни на грош.

Ближе к утру мы работали на морозе вне бытовок и теплушек, жимковали трубы, которые было нельзя перекрыть ни на минуту. В процессе этой возни Дмитриенко, не унимаясь, всё язвил по поводу моей неудачной учёбы по вечерам. Я неосторожно рассказал ему, как пузатый полковник из пожарной службы выпрашивал водку за аттестаты.

– А вы его за это по шапке? – расхохотался Дмитриенко.

– Полковника что ли?

– А кого же? И не купили аттестаты.

– До самых плеч сползла его папаха.

– Был у нас один работяга – трижды судимый, видел на этом свете настоящую жизнь и гордился великим прошлым. Однажды мы всей бригадой разгружали думпкар. Тысячи кирпичей передавали друг другу в руки, качаясь, – гнули, ломали спины. Вагоны надо было освободить за два или три часа – не успевали. Этот деляга решил покурить, отрываясь от коллектива. Ему объяснили, что так делать не можно.

– Ты это к чему, Владимир Петрович?

– А к тому я это, Саня… К нашему сидельцу подошёл бригадир и попросил вернуться к разгрузке. А тот ему нагло ответил, что в зоне, где он сидел, так не работали даже последние «петухи». Наш Серёга Иваныч, как твой Андрюха, поднял самый тяжёлый кирпич и ударил гадёныша по каске. Этому трепачу подрезало уши. Крови – полные рукавицы: мат-перемат, угрозы смертью… Уши было попытались пришить обратно наши врачихи, да не пришили, так и ходит безухий в космах.

– Жалко, что наш полковник был не в каске.

– А ты бы пошёл за водкой ради успешной сдачи? Только честно.

– Я бы? Пошёл бы, наверное, повесив гриву.

– Твой учитель про это знал… Он испугался тебя увидеть униженным и жалким, недоученным самому главному – правде с неба.

После окончания смены в душевой я крушил на одежде лёд. И куртка, и брюки стали твёрдыми, словно камень.

– Ты уже слышал? – спросил у меня, прощаясь, Дмитриенко. – В дежурке есть маленькое радио, нашли детишек.

Он раньше меня помылся, переоделся, развесил в сушилке свою одежду и уже покидал душевую. И не язвил.

– Не слышал. Как это было?

– Все трое они схоронились в маленькой садовой будчонке. В ней стояла буржуйка. Твой Ефим увидел искры, летевшие в ночь.

Назавтра все газеты написали об этом, расхваливая Ефима, Машеньку, мамку её Эльвиру и всю нашу спасательную службу, а между тем «Сова» доживала последние деньки. Весною я очутился около Дома быта и увидел своих товарищей по учёбе. Они ожидали фургон для переезда на окраину города в далёкий, неуютный Андрюшин гараж.

– Ты куда запропастился? – спросила Эльвира.

– Так я же не аттестован.

– Это не так. Я видела все твои документы. Через неделю их привезли из Оренбурга. Только они уже никому не нужны.

– Почему?

– Дом быта закрывают на капитальный ремонт. Это здание выкупила горно-обогатительная компания «Аккерман». Кроме этого, у Андрея окончилось право на льготное налогообложение. Он занимается перерегистрацией своего предприятия на водолазную компанию «Выдра» и будет дальше работать без всяких льгот. Есть много подрядов на карты дна. Другие спасательные шарашки из нашей области переходят под единое федеральное руководство.

Наивные – мы, как пони, мечтали кого-нибудь спасти, да не из гордости, а просто так, по-христиански, для внутренней радости, и учились для этого. Но оказалось, что бесплатная наша учёба была всего лишь эквивалентом за льготы юридическому лицу в уплате налогов. Той мишурой, которая как будто – добро, а на деле уловка для выживания в государстве, где не было наличных денег, где продажность – превыше всего.

– Фима умер, – сообщила Эльвира. – Мы не стали тебя искать.

– Когда я буду на кладбище после Пасхи в родительский день, то обязательно найду могилу этого человека.

– Я её покажу… Дело в том, что перед смертью он огласил завещание.

– Фима?.. А было что завещать?

– Ты, Саша, всегда обижался, что не был в морге. Помнишь, мы ходили на вскрытие бомжа, а ты в это время работал на мартене?

– Так я смеялся, я шутил по этому поводу.

– Мы это знали и схоронили нашего Фиму без тебя.

– А что же он завещал?

– Он завещал своё тело для изучения анатомии. И завещал он его тебе одному, как нашему лучшему Леонардо да Винчи. Так и сказал, прощаясь, наш Фима. Мой небесный брат.

В то душистое, знобкое, дождливое лето я на случайной бортовухе добирался в горно-спортивную обитель «Легенда Саян». В ней как будто приютили двоих котят снежного барса. Их мамашка погибла под камнепадом. Пушистых детёнышей подобрали случайные альпинисты, проходившие мимо. В небольшой киношке, показанной миру, перепуганные жалкие зверьки сидели в маленькой клетке и дрожали от страха, прижимаясь друг к дружке. Они шарахались от любопытных человеческих глаз, от фотовспышек, от бесноватой собаки, неугомонной на язычок. Помимо лая было слышно безнадёжное блеянье овечек, предназначенных на убой. В ролике шла высокопарная болтовня о вымирающих животных, которых необходимо любить больше, чем домашних. Водила разговорился:

– То место, куда вы стремитесь, называется Шибэту.

Белая высокая горная цепь окружила цветущую долину.

– В неё не добраться без вертолёта, – признался шофёр. – Правда, спортсмены спускаются туда на верёвках через горные перевалы.

В пути машина дрожала. Дорога – грунтовая, неровная, скользкая. Я всё время держался за поручень и упирался ногами в стенку кабины. Безвольно моталась лишь одна моя тяжёлая голова. От встряски хрустели шейные позвонки.

– Бродяги решают одну загадку.

Я промолчал, предполагая сиюминутную развязку его рассказа.

– В этой долине, закрытой горами от внешнего мира, проживают дикие лошади.

– Это – ваша загадка?

– А как же… Это – она! Безопасного прохода в долину нет. Теснины, опасности, суровые ледники. Повсюду глубокие трещины, присыпанные снегом. Есть иные угрозы – оползни да камни.

Я согласился:

– Лошади не пегасы. По небу не летают.

– Вот-вот, – оживился водитель. – И я повсюду толкую: «Сломают коняги ноги». На этих лошадок в нашем большом открытом мире была охота. Мы их целыми табунами угоняли на мясокомбинат.

– Я догадался. Теперь за кордоном этих великих белых гор, как в крепости, животные – в безопасности. Это же неплохо. Конягам нужен мир. Из каменного цирка живыми их просто не достанут. А преждевременная убоина не стоит вложенных денег. И вряд ли задорого кто-то купит немногую дохлятину, доставленную на вертолётах. Не та овчинка.

– Вот бы нам найти с вами ту потайную тропу в горах, по которой эти бойкие клячи спасаются от смерти, где заходят они в долину и выходят из неё обратно. Тогда бы просто разбогатели. У самого выхода из дола мы бы соорудили загон и привели бы необходимых собачек… И табунами бы гнали пугливых лошадок на тушёнку, – размечтался водитель.

– Увы, я не охочусь, я не рыбачу, я не ишачу ради денег. По миру я собираю разбросанные ранее камни и ценю живую природу за разнотравье, за шёпот ветра, за щебет птиц.

– Вы непрактичны.

Он остановился у водопада. Поток низвергался тонкими нитями по отвесной скале, разбиваясь внизу о камни в мелкую бисерную пыль. В месте падения воды стояла завеса, похожая на туман. Пена, отброшенная к берегу, дрожала. Полосатая радуга висела мостом. Дорога, лежавшая за речкой, оказалась размытой дождями.

– Далее вы пойдёте пешком. Моя машина загнётся, газуя на подъёмах. Отсюда «Легенда Саян» уже неподалёку.

Я отстегнул ему «пятихатку», надел походный рюкзак, взял в руки опорные палки.

– Прощайте, водитель. Желаю вам повсюду добра.

– Вверху за водопадом вы, шагая, придерживайтесь речушки. Будет поворот и сразу за ним появится первая пиковая гора Шибэту. Правее возникнут три или четыре накатанные избушки, столовка, маленький детский клуб, иные удобства… Это – деревянные туалеты. В лагере есть контора. До вашей конечной цели всего-то – четыре километра.

– Спасибо, дружище… Я как-нибудь дотяну.

Машина умчалась обратно в цивилизацию.

Легко было ответить шофёру: «Я как-нибудь дотяну». Мне уже за пятьдесят. В такие годы сердце у человека колотится на износ.

Повсюду синели васильки, белели ромашки, алели горные маки, но уже за поворотом к снежной горе у меня появилась одышка. Я двигался против ветра, и несмотря на окружение леса и чудесные запахи соцветий, воздух, спускающийся с вершины, был разряжен.

В детстве мне показали родник и сообщили: «Это ключевая вода. Она укрепляет силы. Ты мимо не проходи. Напейся». С тех пор я всякий раз склоняюсь перед непорочностью недр и целую каждый источник. Пресная вода – богатство природы, её разведка ведётся даже сегодня в нестабильное время экспериментов.

Появился ледник. Могучий тяжёлый лёд тихо потрескивал, ломая породу скал. «Здесь начинаются реки», – подумал я. Дрожали ноги. Холодный пот из-под мышек покатился по телу. Истуканами громоздились стены великих гор. Молчаливые исполины из вечности равнодушно глядели на слабого человека, шагающего к ним. Со мною случился приступ горной болезни. Чтобы очухаться, я подошёл к ручью и сделал привал.

Сию минуту меня окликнули детские голоса.

– Дедушка, тут опасно…

Позади стояли подростки. Мальчишка, одетый в синюю пуховую куртку, девочка – в красную. Она была выше его, постарше, но держалась не столь уверенно, хотя не робко.

– Здравствуйте, дети, – ответил я.

– В самом деле, дедушка, тут нужно бояться, – повторила девчонка.

– Но вы же в себе такие уверенные, твёрдые, смелые? Я это вижу…

– Да… Мы знаем, чего бояться, – важно сказал мальчишка.

– И я узнаю… Чего же?

Он выглядел как начальник. Из-под расстёгнутой куртки виднелся модный пиджак, под ним светились сорочка и, что меня удивило более всего, длинный широкий галстук. Я и доныне не знаю, как его повязать. Значит, ещё не все практические узлы, придуманные на свете, изучены мною…

Под носом дрожали свежие лесные цветы. Порхала капустница. Грузно кружился озабоченный шмель, метаясь то к моему липкому от пота лицу, то к ворсистому татарнику, желая разобраться в нектарах, представленных на сегодня.

– Сюда приходит на водопой одна большая медведица, – признался ребёнок.

– Мы спрятались вон за теми серыми валунами, но вместо медведицы появились вы, – известила подружка. – Тогда мы решили открыться, чтобы вас об этом предупредить.

– Спасибо. Теперь нас – трое. Мы – сильные. Медведица отдыхает от страха перед нами, – закончил я эти светлые мысли.

– Нет, кроме шуток, она опасна, – галдели мальцы.

Никто меня до этого случая дедом не величал.

– А как вас зовут?

– Я – Даша, он – Мирослав.

– Даша – моя сеструха. Вы, дедушка, не подумайте что-то дурное. Даше – пятнадцатый год, а мне ещё – двенадцать, но главным буду я.

– Согласен.

– Я вас узнала, – робко сказала Дашенька.

– Разве мы где-то уже встречались?

– Ваша большая фотография напечатана в «Мире животных».

– В журнале, который с бизонами на обложке? – удивился мальчишка.

– Да, в этом журнале на самой средней странице. Он у Елены Петровны в учебном классе – в столе.

– У воспиталки?.. За мною! К Ленке, не тормозите, – приказал Мирослав.

Словно с неба, я свалился для радости ребятни. Они подхватили мой тяжёлый рюкзак и волоком потащили его в обитель «Легенда Саян».

– Какие котята? – недовольно переспросил начальник турбазы.

Я открыл ноутбук, сослался на ролик. В киношке мелькнула собачья морда. Точно такая же лайка развалилась на пороге избушки.

– Да вот же она.

Я показал на собаку рукой.

– Это – котята?

– Нет. Это – Ронда, – поправила Дашенька. – А есть Акташ.

Девочка держала литературный журнал, в котором напечатали мой портрет и рассказ «В опасном кулуаре». Мирослав потянул журнал к себе.

– Ты уже прочитала. Отдай его мне… Надо – по справедливости.

– Нет, не отдам. Я взяла его всего на одну минутку и уже должна вернуть обратно в руки хозяйке.

– Где Елена Петровна?.. Люди, найдите Ленку, – крикнул мальчишка. – А то Дашка порвёт её журнал.

Их наставница вышла на детский крик. Я был ошарашен.

– Лена, это ты?

– Да, это я. Саша, я увидела твой повсюду заштопанный рюкзак, он возле порога, но всё равно не верю глазам.

В избушке стихло.

– Ты знаешь этого человека? – удивился начальник турбазы.

– Да… Это – мой бывший помощник.

Даша захлопала в ладошки.

– Вот как? Я было хотел его прогнать.

– Вы помните, я рассказывала про крысу? – спросила Лена. – Саша её хозяин. Он – самый известный в мире природовед и крысовод.

Это была неправда, но спасатель повернулся ко мне лицом и ответил на мой вопрос:

– Твои котята уехали в зоопарк. Они в Новосибирске.

Я оплатил своё проживание на турбазе, застраховался. Остался на десять дней. Вечером в одиночку колол дрова. Чурбаки поддавались не сразу. Их древесина была извилистой, твёрдой. В работе я использовал клинья, кувалду, тяжёлый колун. Едва поленья становились пригодными для растопки, их подхватывали зубами собаки и уносили до печек. Акташ метался к бане, а Ронда – на кухню.

Кушали в столовке. Капризные ребятишки ели горячую выпечку да сгущёнку. Я же питался по-настоящему. Под ногами возились собаки. Они боролись за лучшую рыбу. Жрали её сырой. Бывало, Акташ одолеет Ронду, захватит самый большой кусок рыбины, утащит куда-нибудь в уголок, да не доест и воротится за новой долей. Сестрица немного порычит, поартачится, укусит Акташа за нос, но уступит. И смотрит растерянно то на меня, то на Лену, то на Дашеньку не жалости ради, а справедливости. Подрагивает закольцованный хвост. В такие минуты Лена поднималась из-за стола и отбирала у Акташа лишнюю рыбу. Кормила ограбленную Ронду сама. Потом подолгу смывала с рук неприятные рыбные запахи и с опозданием доедала свои остывшие оладушки.

Несколько лет назад в городском хозяйственном магазине я встретился с молодым человеком, который вертел в руках забухтованную верёвку. Флиртуя, он задал продавщице вопрос:

– Эта верёвка годится для альпинизма?

– Конечно, – улыбаясь, ответила женщина.

Мечтать о возвращении в горы я уже не смел. В том году у меня случился обширный инфаркт, болело разбитое сердце, ломило ноги. Эта верёвка была предназначена для развешивания на ней постиранного белья – тонка, ненадёжна. Я бы промолчал, да парень обмолвился:

– Я поведу за собою в горы детей.

Человек, готовый купить верёвки для занятий альпинизмом, не видел их никогда. Он имитировал подвиг перед привлекательной дамой и хотел на минутку прославиться в её глазах, как те герои, которые ежедневно вертятся на телеэкранах в голубизне надуманных передач.

– Это плохая верёвка, – буркнул я. – Она порвётся.

– А какая верёвка не порвётся?

– Только не эта… В хозтоварах такие верёвки не продаются.

Человек начал выспрашивать, где они могут быть. Я ответил довольно жестко и грубо:

– Какой из тебя тренер по альпинизму, если ты никогда не видел настоящих верёвок? Дети до восемнадцати лет ходят в походы только с отписки их родителей, и то на самые лёгкие маршруты, где верёвочная страховка не нужна. Кроме этого, чтобы стать инструктором альпинизма, нужно иметь второй спортивный разряд и обязательно сдать экзамены для работы с молодёжью.

Такой была Лена. Она изменилась, стала тяжеловесней. Я вспомнил бешеную лавину и тайно подумал, что сейчас мы от неё не удрали бы, не спаслись. Стремительно движется снег, прессуя воздух…

– Ты была замечательный инструктор.

– Я на сегодня – простая воспиталка, – призналась Лена. – Свои детишки у бабушки. Они малы для походов.

– Даша и Слава тоже малы.

– Да, это так. Но я должна научить их чему-то важному. Мне платят большие деньги.

Даже в таких бесконтактных видах спорта, как волейбол или шахматы, есть элемент агрессивности.

Желание увидеть партнеров поверженными, пожалуй, самое главное в состязаниях. Но в туризме другая этика. Все участники походов должны возвращаться здоровыми, целыми. Прежде чем отправиться в дорогу, во время всеобуча будущие альпинисты получают уроки, необходимые для выживания в горах.

– Тема нынешнего занятия: «Оказание помощи подручными средствами». Ваш товарищ упал. У него – скелетная травма. Спасайте, – распорядился глава турбазы.

– Славик, ты – пострадавший, – велела Лена.

– Я же – самый лёгкий, – грустно ответил мальчик.

Он валялся на травке, ожидая учебных процедур.

– Итак, мы – в горах. У нас веревки да ледорубы. Саша, какие признаки переломов у пострадавшего человека?

Я подыграл.

– Гематома, отечность, перекошенное от боли лицо.

Лена осторожно прикоснулась к мальчишке. Он взялся елозить, смеяться.

– Мне щекотно.

– Лежи и не рыпайся, – приказала училка. – Предположим, что выше твоего возможного перелома находится рваная рана. Из неё вытекает чёрная липкая кровь. Нужна тампонада, – решила Лена. – Если бинтов в наличии нет, то мы используем детали одежды или мягкую игрушку.

Она потянулась к Дашеньке за плюшевым гусем.

– Нет, я его вам для мучений не отдам, он тоже имеет душу.

– Мы же понарошку.

Один знакомый врач перед моим отъездом помог собрать аптечку.

– Возьмите бинты, – предложил я.

Славка ворчал. Вместо проволочных шин к его ноге приладили ледоруб.

– Мне неудобно, – буркнул мальчишка. – Вяжите быстрее.

– Саша, он плачется.

– А ну-ка кайся, – накинулся я на Славика. – Чего тебе не хватает?..

– Вашей расторопности.

Когда спелёнатого мальчишку мы отнесли к начальнику лагеря для учебной оценки, он поставил «трояк».

– Вы позабыли про подстопник, – сказал спасатель. – Ногу ему придётся отрезать.

– Ну, вот, – рассмеялся Славик. – Подпрыгну, сама отвалится.

После учебных занятий я плющил старые металлические банки. Дети их уносили в контейнер с немногим металлоломом. От работы излишне бойко стучало сердце. Но «горнячка», моя болячка, прошла.

– В твоей походной аптечке много таблеток, – увидела Лена.

– Я – инвалид, я – не спортсмен. Артрозы, артриты, грыжи, бывшие переломы. И ко всему – диабетик.

– Это – редкий букет болезней для альпиниста.

– Вторая группа. Хоть шерсти клок от нашего государства, для которого я себя растратил. Имею бесплатный проезд на электричках.

– А где же твои цветные верёвки?

– Я приехал в Саяны как фотограф. Мне захотелось увидеть воочию и отснять котят снежного барса. В большие горы я больше не хожу…

– Ты их, наверное, отдал в подарок тому молодому человеку из магазина? Ты же – бескорыстный и добрый.

– Что ты, Лена? Это совсем не так… Как мне было отдать ему свои верёвки и «железяки»? И позабыть про вершины? Он их действительно долго выпрашивал, но прощаясь всё-таки заявил, что альпинизмом заниматься не будет, что на свете есть другие походы для детей. Педали, велосипеды, гонки по автотрассам…

– Он, Саша, не понял твои уроки… Такие люди в плену фантазий.

– Её котята лежали рядом. Бездыханная мамаша не шевелилась, не грела, не кормила свои пушистые чада. Но так ли это сентиментально? В нашей человеческой жизни намного хуже… Два года тому назад один большой немецкий учёный разбился, штурмуя наши горы. Его ледовый молоток мы закрепили на самой высокой каменной глыбе мемориала, открытого в нашем лагере в память об альпинистах, погибших в Шибэту.

Это поведал Сергей Иванович Макеев. Как горноспасатель, он проводил инструктажи и страховал проживающих туристов от всевозможных увечий. Где-то над нами стрекотал вертолёт. Пилоты фотографировали горы. Они же строчили отчёты про нависающие снежные карнизы; про ледники, имевшие трещины; про новые оползни в моренах.

– Как он погиб? – спросила Лена.

– Свернул себе шею.

Отвечая, Макеев беспечно зевнул.

Спасатели не любят бедолаг. Это тяжелая работа – искать пропавших альпинистов и ближе к ночи принимать их с экстремальных высот на вертолёт, а также нарочито скорбеть в минуты передачи покойников приехавшим за ними родным. Читая скупые данные о погибших в Шибэту, дети притихли, перепугались. Мне тоже стало не по себе.

– Но есть одна догадка! – важно изрёк горноспасатель.

– Это какая? – осторожно спросила Лена.

– Немец встретился с йети, и йети его убил.

– Такого не может быть. Йети в природе не существуют.

– Я лично видел в тот день цепочку огромных следов, уходивших за Белую гору. Полицаи, доставленные поближе к трупу с неба, мне тоже ответили так же, как и ты, Лена: «Такого не может быть». К этому времени следы, оставленные снежным человеком, уже исчезли. Их задуло, покрыло снегом. Я так ничего и не доказал полицаям. Слава богу, что они не обвинили меня в даче неверных показаний, во лжи…

– Как его звали?

– Йети?

– Да нет, не йети… Этого боша.

– Вот же написано… Доктор Шнайдер. По-ихнему – Макс. По-нашему – Максим. Мёртвого человека отрыли мои собаки. Они нашли дорогу к нему через горы по нетающим снегам, по твёрдому фирну. На месте предполагаемой гибели Шнайдера поставили большой деревянный крест. На собственных спинах его немецкие коллеги, всякой учёбы у каждого по десять и больше лет, как ломовые животные затащили детали этого креста на злополучный перевал. Крест смонтировали. Он стоит и не шелохнётся. И впечатляет монументальностью. Оттуда, от самого креста, видно все наши горные цепи и сказочную долину, где выживают загадочные лошадки.

Почти неделю Мирослав, как заводной, в библиотеке листал уцелевшие советские журналы «Наука и жизнь» в поиске информации о йети, но не нашел про снежного человека никаких материалов и спросил у меня:

– Ты видел снежного человека?

– Не видел, – ответил я.

– Значит, Макеев врёт.

Настали длинные выходные. Вся страна отмечала свою независимость от соседей, объедавших её во время советской власти. Многие работяги из обители разъехались по домам, когда Макееву сообщили пренеприятнейшее известие. В эти праздничные дни на турбазе объявятся визитёры из Государственной думы. Вокруг поднялся нездоровый ажиотаж. Уже подлетающим гостям была нужна площадка для вертолёта. Желая не облажаться перед знатью, свою спасательную вертушку Сергей Иванович тут же отправил на краевой аэродром. В угоду чинушам он оставил важный горный район без помощи с неба. К тому же его «стрекоза» после этого перелёта осталась без керосина. Скорой заправки не ожидалось.

Сидя около штаба на скамейке, я случайно услышал разговор Макеева и Лены. Их возбуждённые голоса доносились в полуоткрытое окошко.

– Утром понаедут важные люди и случится большая пьянка, даже возможна охота с неба. Шиншилла хочет новую шубу. Зимою её приятели катались на горных лыжах, потом гуляли с элитными шмарами, они их прихватили с собою из Москвы. Пили водку по двадцать тысяч одна бутылка. Я про такую даже и не знавал. И выпили её целый ящик.

– А кто такая Шиншилла? – удивлённо спросила Лена.

– Кажется, сенатор из нашего края.

– Галка?

– Своею персоной.

– Ах ты, боже мой… Учились когда-то вместе.

– Молодая, красивая дама, начальница, похотливая, как и другие её подруги, желанные для любого кавалера. Я после их отъезда за ними мусор повсюду неделю собирал… Была зима, а ныне – лето. Блудное время года. Детям ещё не надобно этого видеть. Так что идите, Лена, отсюда в горы…

– Нельзя, – отрезала женщина.

– Найдёте маленький домик, обтянутый кожей. Он очень похожий на вигвам. В домике есть буржуйка. С собою вы прихватите дровишки, но печку особенно не топите, чтобы не угореть. В лошадиной долине тоже был такой же домик, его неосторожно сожгли.

– Я много дров на себе не унесу, а дети – тем паче.

– У вас есть дедушка Саня…

– У человека – больное сердце. Был обширный инфаркт.

– Он в лагере мне не нужен. Если случится какой скандал, а дедушка Саня может его поднять, то и тебя, и меня, и даже нашего Славика прогонят отсюда к чёртовой матери. Мы с тобою останемся без работы, а мальчишка без лагеря. Дашенька расплачется.

– Но дедушка Саня много дровишек тоже в гору не унесёт. Я не могу его об этом попросить.

– Попросим… поднимет.

– Не нужно этого делать.

– Там, в домике, куда вы пойдёте с утра, остались ещё какие-то палки да щепки от прошлых визитёров, да ещё – уголёк. Где-то в дальнем углу припрятана солярка – найдёте. К тому же у Мирослава полные карманы сухого горючего да всяких спичек. В том домике на полу валяется старый борцовский мат и много, много всяческих одеялок. Их нужно просушить.

Макеев открыл топографическую карту района, потом пошелестел последними распечатанными картинками горных склонов, стоящих около дороги, ведущей в нашу «командировку».

– А если дети не согласятся? – с последней надеждой спросила Лена.

– Ты только свистни. Они помчатся быстрее ветра.

Через час неуверенно, робко, виновато, не поднимая глаза на меня, на Славика, на Дашеньку, тётя Лена оговорила задачу:

– Завтра мы отправимся в горы с ночёвкой.

– Ура-а, – закричали дети.

– Подъем в четыре утра. Ровно в пять мы собираемся в самых тёплых одёжках около немецкого ледоруба, обутые в трековые ботинки на шерстяные носки. Заночуем в маленьком домике, похожем на вигвам. Уберёмся в нём заранее, натопим внутри него железную печку, лишний мусор сожжём или зароем в яму. Из домика вынесем на улицу и просушим на солнышке все одеяла. Будет погожий ясный день.

В столовке получили сухие пайки. Ребятишки хватали самое вкусное: орехи, сгущёнку, чипсы, конфеты и прятали по карманам.

Когда настало утро, Лена решила, глядя на детишек:

– Вы понесёте по две полешки, вы – маленькие, а мы с дедушкой Саней – взрослые люди. Мы – по шесть.

Она хозяйски взвесила свою поклажу и, немного подумав, облегчила её – перекинула мне ещё одно поленце.

– Ты будешь не против?

– Если оно поместится в рюкзаке, то, конечно, я его возьму.

– Постарайся. Ты же у нас – самый взрослый, самый надёжный. У меня остаётся пять дровишек, у тебя их будет семь.

– Это по справедливости, – поддакнула Дашенька.

«Когда мне станет особенно тяжко, я потеряю это поленце», – наметил я.

Оно торчало наружу, притянутое верёвкой.

Мы вышли в путь.

– Дедушка Саня, не отставай! – кричали дети.

Ребятня веселилась, мне было тяжко. Я шёл, не глядя под ноги, шатался и зачастую стоял, опираясь на трости. Лес уже остался внизу. Под ногами стелилась худосочная трава, прижатая ветрами.

– Ты топчешь цветы, занесенные в Красную книгу, – строго сказала Лена.

Мне показали на эдельвейсы. Их бутоны были озябшие, слабые.

– Они распускаются?

– Конечно… Но на тебя в обиде.

– Эти несчастные цветочки боятся неуклюжего деда, – трунили дети…

– Он же не знал, что они такая редкость.

Я понял, что буду частенько вспоминать про это в цивилизации, в душном мире автомобилей, в больницах, дожидаясь приёма врачей, и грустить о днях, проведённых в кругу детей на турбазе «Легенда Саян».

Примятая мною трава и жалкие эдельвейсы остались далеко позади. Мы вступили в настоящие горы. Тысячи ручейков бороздили поверхность старого ледника. Он был пологим, огромным, но не опасным. Как пистоны, под ним потрескивали камни. Я шагал по щербатому льду не спотыкаясь, но все же отстал от компании и в одиночестве изучал корявые очертания кручи, за которой Лена исчезла вместе с детьми. Поднявшись, увидел домик. Это была конечная цель сегодняшнего похода. В предчувствии отдыха я споткнулся и упал на широкий плоский камень. Неудачно лежавший в мешке чурбак выпал из рюкзака и ударил по голове.

Около нашей стоянки лежало озеро, образованное после схода лавин. У дальнего берега плавали льдины. Высокие, отвесные скалы за озером сходились в подобии арки, открытой к новой вершине. На пике виднелся крест, установленный в память о Максе, упавшем в пропасть. Пространство, расположенное за аркой, казалось заповедным, как монастырская территория.

Было за полдень. С неба струилось солнечное тепло. От ледника тянуло прохладой. Я сбросил на камни мокрую от пота рубашку.

– Что ты надумал? – спросила Лена. – От тебя пар идёт столбом.

– Пойду, окунусь, очухаться надобно.

– А если утонешь?

– Под этим крестом – священное место. Здесь я сегодня не утону.

– Видно, здорово его по башке поленом огрело, – усмехнулся Мирослав.

Доныне я вспоминаю ломоту в теле от ледниковой воды. Её называют «мёртвой».

Тесно было в убогом жилище для путников, идущих в большие горы… Ночью мы отдыхали, не раздеваясь, на единственном кожаном мате, брошенном на полу. Мигала буржуйка, потрескивали поленья. Дети болтали всякие несуразности. Я мирно похрапывал, получая за это толчки то справа, то слева. Болело тело, измотанное днём.

– А кто шиншилла на самом деле? – спросила Дашенька.

Информация просочилась. Перед нашим отходом в лагере излишне суетились, обсуждая кремлёвскую элиту, чьи развлечения аморальны. Дети многое понимали из этой пустопорожней болтовни.

– Это – такая крыса, – ответил Мирослав.

– Злая, прегрязная крыса?

– Напротив, Дашка… Добрая, чистая, горная крыса. Она почти не пахнет и приносит большую пользу.

– Какую пользу?

– Шиншилл убивают на шубы для женщин из министерства.

– Это такая польза?.. Галка из Государственной думы тоже имеет шубу из шиншиллы? Да, Елена Петровна?

– Потому она и Шиншилла, – подтвердила училка. – Спите, детки, не хулиганьте… Её настоящая фамилия Петрова. Она сегодня хочет шкуру снежного барса.

– Того одинокого снежного барса, чьи котята в Новосибирске? Его убьют?

– Я думаю, с вертолёта…

– Разве такое возможно, а, Елена Петровна? Ирбисы, кажется, под защитой у государства, – не унималась Дашенька.

– Законы написаны для нас.

– А разве люди в Государственной думе уже не мы?

– Люди из Государственной думы выше, чем мы. У них – оправдание на все поступки.

– Какое?

– Их депутатская неприкосновенность, – отчеканил Мирослав.

Лена растолковала по-своему.

– Барс остался один. Он повсюду ищет свою подругу. Бесится, плачет от несчастной любви, кидается на всяких прохожих. Его любимая кошечка погибла, придавленная камнями.

Я проснулся и подвякнул:

– Старенький, уже никому не нужный ирбиска отныне – социально опасный элемент. Галке надо его убить. Галка – властная женщина.

– Не надо его убить, – тихо промолвила Дашенька, глотая обиду.

Она бы заплакала, да постеснялась излишне бойкого младшего братца.

– Ты только попробуй, Дашка, его убей. Даже если захочешь, то не убьешь. Ты это ещё увидишь. Ирбис – подвижный и скрытный. Он убежит от всякой погони.

– И тогда его никто никогда нигде не поймает, – успокоила Лена.

– Если бы это так… В избушку бы этого барса, к нам бы… Положить его посередине между мною и Саней, – решила девочка. – Я бы его обняла, как плюшевую игрушку, прикрыла бы его ото всех охотников и спасла бы от смерти.

– И согрелась бы с ним в обнимку, – пробормотал Мирослав.

– Ага, – ехидно решила Лена. – Прибудет завтра Шиншилла, достанет из кармана государственный закон «Об ответственном обращении к животным», и нашего барсика повяжут, как беглого зека, и отвезут в Новосибирский зоопарк.

– Выплачивать алименты своим ирбискам, – добавил я.

Дети расхохотались.

– Хотите старую судебную байку про рыжего кота?

– Да, – ответила Дашенька.

– Слушайте и засыпайте…

Я начал рассказ.

– Была морозная долгая зима. Тротуары, дороги, тропы захолустного городишки сковало цепкими льдами, и не было, пожалуй, такого человека, который бы не шлёпнулся хотя бы раз. Люди сопливили, чихали, осторожно передвигаясь от магазина к магазину. Но хуже было животным. Рыжий ничейный кот ошивался около коллекторного люка. Под его крышкой журчала канализация, теплило. Бывало, в люке ночевали бомжи. Коту приносили вискас, он кушал. Однажды, желая получше согреться, рыжий кот запрыгнул на капот подъехавшей иномарки. Там было намного теплее, чем на люке. Хозяин машины увидел это животное хулиганство и матюгнулся. Кот испугался, бросился наутёк. Во время побега он поцарапал капот и крыло автомобиля. Водило потратил на перекраску машины много денег и, желая их вернуть, обратился к судье. Виновным в порче имущества он предложил человека, который по зову сердца приносил коту свои объедки и покупал ему вискас. Таких одиноких пенсионеров сегодня очень много. Они ласкают животных, чтобы с ними поговорить.

Дети притихли. Я замолчал. Мне показалось, что моя байка удалась, что все уснули.

– А дальше? – тихо спросила Дашенька.

– Взаправду, что было дальше, дедушка Саня?

– Это был ты? – толкнула Лена.

– Ну, скажем так… В суде меня оправдали. Рыжий кот был бездомным. Я сообщил, что по закону за всех ничейных животных отвечает градоначальник, и поскольку ущерб, нанесённый хозяину иномарки, являлся значительным, то это не гражданское дело, а уголовное. Его расследуют следаки.

– Да, это так, – согласилась Лена.

Когда-то она закончила юрфак, но на работу в суды не подалась. Что-то не получилось, не срослось.

– Я сделал ошибку. Когда открыли настоящее дело против администрации нашего города, то кот исчез навсегда, и это дело закрыли за неимением главного фигуранта. Потерпевшему отписали, что причастность кота к повреждению лакокрасочного покрытия машины доказать не удалось. Методик для проведения такой экспертизы по лапам нет!

– Ты, дедушка Саня, не убивайся, – догадался Мирослав. – Ты ни в чём не виновен. Твой рыжий кот попал в хорошие руки.

Но я-то знаю про эти руки больше. Кота убили, спасая шкуру властелина. Нет рыжего фигуранта, нет и дела про порчу автомобиля… Честь негодного человека была спасена.

В горах стояла безоблачная погода. Поутру я раздул остывшую печку и заварганил кипяток. Уборной в домике не имелось. Мои друзья ушли за камни. Когда вернулись, умылись и на скорую руку собрали завтрак. Дети лопали шоколадки да сушёные фрукты, другого кушать они не стали, были капризны. За перевалом грохотал вертолёт. Стреляли с неба…

– Елена Петровна, ты, пожалуйста, выясни у Макеева, кого убили во время охоты, – приказал Мирослав.

– Ты думаешь, барса? – беспокойно спросила Даша.

Рация – важное подспорье в походах.

– Убили барашка, – узнала Лена.

– Это не по закону, – буркнул мальчишка. – За это надобно судить, как за кота.

– Когда они уберутся в свою Госдуму, то мы вернёмся на турбазу, уточним и осудим.

– Я на турбазу, Елена Петровна, не спешу. Может быть, Дашенька? Тогда вы идите сегодня вместе с нею. Я отпускаю.

– Нет, Елена Петровна, я хочу так, как все, – обиделась девочка.

– На конфетюшках да на печенюшках вы протянете ноги, – рассердилась училка.

– Мне, Елена Петровна, нужно постоянно следить за младшим братом. Он вон какой из себя непослушный и грозный. Как самой старшей из нас двоих, мне приказала мама.

Мальчишка загляделся на вершину горы.

– Я хочу поближе увидеть немецкий крест.

– Ладно, – решила Лена. – Мы отправимся к перевалу, но поднимемся в гору не далее вон того огромного валуна. Около него мы сфоткаемся и откроем консервы. На вершину заходить опасно, за нею пропасть.

– Но там находится сказочная долина, – заартачился Мирослав.

Лена ответила туманно:

– Мы вначале отправим к вершине дедушку Саню. Он всё на ней осмотрит и оценит. Ты же не против, Александр Иванович?

Мне не хотелось никуда. Как струны, дрогнули нервы, тут же заныли ноги, сдавило сердце, однако отказаться от похода в гору я не посмел. Подъем предстоял затяжной, нудный, но не опасный. Валун, похожий на башню, стоял как будто надёжно. Протоптанная туристами дорожка шла поодаль от его возможного падения вниз.

К тому же Лена развеяла сомнения:

– Ты не волнуйся. Этот камень отмечен на старой совковой карте шестидесятых годов. Он там находится полвека, как врытый.

– Ну, что же. Увидим… Когда выходим?

Около часа мы опустошали свои рюкзаки от лишнего груза, оставляли и набивали в них только то, что считали необходимым.

– Зачем тебе железяки? – спросила Лена у Мирослава.

Тот прикарманил жюмар, инвар с двумя рогами и три муфтованных карабина, забытые в избушке прежними гостями. В его небольшой рюкзачок легла поясная страховочная беседка, тоже чужая.

– На обратном пути верну, – заверил Мирослав, чтобы не выглядеть вором.

– Ты хоть знаешь, на что оно нужно? – спросила Лена.

– Не знаю, но Даша подскажет. В школе она ходила в походы вдоль реки, варила супы и вязала верёвочные узлы. У них в учебном кабинете я видел все эти причиндалы. Ты, Лена, сама-то зачем с собою таскаешь верёвку?

– Это репшнур, а не верёвка. Я его ношу на всякий случай, для того чтобы им что-то поднять или опустить.

– Вот и я на всякий пожарный случай собираю всякие железяки.

Роли распределились. Дашенька отвечала за похлёбки. У неё в мешочках лежали кубики для бульонов и сухари. У Мирослава были котелок, сухое горючее, толстые охотничьи спички. Под конец он накидал в рюкзачок угля.

– Зачем? – удивилась Лена.

– А вдруг мы заночуем?

Она улыбнулась.

– Мы же отправляемся ненадолго, но я отмечу вашу победу, как восхождение с ночёвкой. Макеев подпишет нужные бумажки, и вы получите первые значки.

В моём рюкзаке лежали мясные консервы, топорик и ножик с набором лезвий. У Лены в поклаже были термоса с горячим кофе.

Путешествие началось. Мы осторожно обошли холодное озеро, минули арочный тоннель и, налегая на опорные палки, двинулись в гору. Шаткие камни морены местами были подвижными. В избежание их сползания мы перемещались осторожно, глядя под ноги. Валун, действительно, оказался достойным для топографии.

– Ты обещала нас сфоткать, – напомнила Дашенька.

Лена открыла рюкзачок, но камеру и рацию в нём не нашла.

– Забыла… Учу чему-то других, а сама – растяпа…

Ведущая опечалилась.

– Саня, – приказала она, – сидите здесь.

Лена указала нам на плоский скальный выступ на склоне, вне шатких камней.

– И ни шагу отсюда… А я – обратно. Я быстро. Наша рация осталась на берегу.

Мы попытались Лену отговорить, но безуспешно.

– У меня ведь тоже есть фотоаппарат, я же – корреспондент. Я сфоткаю вас у этого огромного камня и на фоне того Креста. И на вершине.

– Если рация окажется под водою, то она пиши пропало.

– Нырнёт, как Иванович, – съязвил пацан.

– Ты надо мною не смейся. Ты – мал, – рассердилась Лена. – Такое бывало…

Она оставила на меня свой рюкзак и поспешила обратно в лагерь. Я видел, как Лена исчезла под аркой, как обошла опасное озеро, мелькнула на том берегу. Потом пропала из виду. И вот, случился поземный толчок, за ним – ещё и ещё… Горы посыпались. Валун, простоявший более века, оторвался от склона и покатился к отверстию, ведущему в лагерь. Он его закупорил, не оставляя надежды на возвращение обратно. Камни морены резко подвинулись. Рыхлые горные верхушки, разбитые грозами, обрушились. Мы увидели, как по фронту соседних белых гор помчались лавины снега, как надломился извилистый ледник. Очертания района стали неузнаваемые, чужие. Но немецкий крест устоял и даже не накренился.

Камни промчались мимо. Мы лежали, в полной мере не понимая ещё, в какую ловушку угодили.

– Лена дозвонится. За нами прилетит вертолёт, – сказал Мирослав.

– А если не прилетит? А если рация всё-таки утонула? – спросила Даша. – А если в нашем лагере все люди напились до упада водки и не поднимут никакую тревогу?

Это было ясно как божий день, на то и праздник.

– Дети, давайте договоримся – не будем плакать.

– Я не боюсь, – беспечно ответил мальчишка.

В месте, откуда упал валун, осталась яма. В ней мы могли бы укрыться от ветра, но не от снега. Между тем погода менялась к худшему. Кое-где уже появились настырные тяжёлые облака. Они обволакивали вершины около самых высоких гор и стремились к нашему перевалу. Раньше, бывало, глаза закроешь, спасаясь от солнца, через минуту – уже туман или хуже того – пуржит да воет. Любое продвижение в пути становится опасным. И никакой вертолёт в такую погоду не подлетит, не опустится, чтобы подобрать попавших в беду. «Если такое случится к ночи, – призадумался я, – то уголь Мирослава не разгорится даже при помощи всех его спиртовых таблеток, и ничто не спасёт нас от холода. Этого угля всего-то четыре жмени. Задует, затушит, накроет нас буранище, даже в обнимку не уцелеем». И тогда меня осенило.

– Мирослав, мы сейчас подымимся на вершину горы и срубим этот немецкий крест. Потом сволочём его оттуда сюда и будем греться в этой яме, углубляя её, если придётся заночевать.

Даже в эту минуту дети ещё не оценили всю опасность нашего положения, глядя на окружающий мир через розовые очки. Я им казался уверенным, сильным, надёжным, как сама справедливость.

Ближе к вершине стало морозно. Ветер усилился. Около перевала я приказал застегнуться на все возможные пуговицы, подтянуть на теле все ремешки и подвязать науши у шапок.

– Задует, порвёт одёжку, как бумагу. Подкинет тело в небо и бросит в пропасть.

– Дедушка, ты сгущаешь краски.

– Такое уже случалось много раз.

– Хорошо, – согласились Даша и Мирослав.

На высоте в три с половиной тысячи метров над уровнем моря мы выживали без подсказок. Цена ошибки была высокой.

И вот увидели загадочную страну. Внизу местами угадывался лес, лежало озеро. Из него вытекала речушка и петляла по зелёному долу. Виднелась скромная избушка, похожая на нашу – прежнюю. Но оценить настоящие размеры этих географических объектов было сложно. Как на ладони, они лежали рядом, небольшие, а между тем многие километры отделяли нас от этой сказки. Даже по ровной местности, напрямки, до наступления ночи в долину было не добраться. Я это понимал, а дети ждали моих решений и верили в мою взрослость. И ужас, они смеялись, потирая щёки тонкими рукавичками, бесслёзно спасаясь от мороза и ветра.

Дерево, из которого был сделан крест, поддалось не сразу. Около часа я врубался в сушёную стойку своим небольшим топориком, негодным для валки леса. Крест наконец упал. Утащить всю эту громадину за раз, не разобравши на части, было сложно. Для лучшей транспортировки я захотел отделить от него перекладину, да зрячая Дашенька вдруг увидела снежного барса.

– Смотрите! Смотрите! – закричала она. – Это – он.

Ирбис передвигался навстречу подсолнечному туману вниз, не глядя на нас. Я торопливо открыл рюкзак, достал оттуда фотокамеру и навскидку сделал быстрые снимки. Барс подобрался для прыжка, сиганул через пропасть, следом он помчался за чёрную рыхлую от удара молний скалу, пропал из виду.

– Что я вам говорил, – крикнул Славик. – Ты видишь, Дашка, они его не убили на шубу. Ирбис удрал.

Дети забыли про опасности и побежали к месту прыжка. Я за ними. С обрыва Дашенька увидела пещеру. На той стороне расщелины, через которую прыгнул ирбис, были навешены праздничные верёвки – зелёная и красная.

– Откуда они? – спросила девочка.

– Это немецкие верёвки, – ответил я. – Калининградки.

– Почём ты, деда, про это знаешь?

– Немцы любят порядок. Одна навешенная верёвка является основной, это – красная, другая – страховочной.

– И что?

– А то… Чтобы спуститься на полочку, которая находится под ними, и войти в пещеру, никто из наших безалаберных альпинистов по две верёвки бы не навесил и спускался бы, не страхуясь, на одной – на красной – на русский авось. Нам бы заночевать в пещере, да туда не добраться…

– Дедушка Саня, а ты сумел бы спуститься в пещеру по немецким верёвкам и нас туда доставить?

Для этого было всё, кроме моста через пропасть.

– Нам бы крылья снежного барса. Прыг и там. А спуститься по готовым верёвкам в пещеру я, пожалуй, смогу.

Дашенька предложила:

– Давайте построим мост через эту пропасть из подручных материалов.

– Дашка, какие-такие материалы, – рассердился Мирослав. – Кругом одни разбитые камни да снег. Лучше вернёмся в яму.

В такие минуты не до улыбок, но я усмехнулся.

– Много ты понимаешь, Мирославка, – ответила Даша. – Немецкий крест – это наш подручный материал.

Планы поменялись. Я отказался от ямы в пользу пещеры. Крест к обрыву мы волокли, упираясь телами в его поперечину, я пыхтел с правой стороны, Даша и Мирослав сопели слева. Никто не отлынивал, не хлюздил, не роптал. Около пропасти топориком я таки отделил перекладину от стойки.

– Ты, Мирослав, говорил, будто Лена с собою повсюду носит какую-то верёвку. Давай-ка откроем её рюкзак.

На дне лежал репшнур – лёгкий, мобильный, но непригодный для страховки тяжёлого человека. Такую верёвку используют для перемещения разного груза из пропастей и в пропасти. Мы перегнули репшнур пополам, его серединой обвязали дальний конец будущего моста, я поднял на попа тяжёлую стойку. Растягивая в разные стороны верёвочные усы, вытравливая их помалу, втроём мы смонтировали тяжёлый брус, как мост, и по нему прошли через пропасть. Верёвки великого немца действительно были надёжно закреплены на каменных зубьях перевала. Около часа я занимался с детьми, объясняя им, как правильно применять страховочную систему, как закрепить на ней инвар, как им пользоваться при спуске. Даша раньше два раза каталась по верёвкам с крыши двухэтажки, там было много ротозеев, рядом висел инструктор и бездна за спиною не ощущалась – просто не было бездны. Отправляя её в настоящую пропасть, я слукавил.

– Мужчины бояться высоты намного больше, чем женщины. Поэтому женщины всегда работают крановщицами на башенных кранах.

– Я справлюсь, – уверила Даша, глотая слёзы.

– Войди осторожно в пещеру и выясни, насколько она большая. Если в ней возможно остановиться для отдыха, то отправь страховочную систему к нам наверх, привязав её к верёвке. Вторым к тебе спустится Мирослав. Прими его на площадку. Потом я опущу детали креста, сниму одну немецкую верёвку и с этим добром прибуду сам.

Девчонка нырнула в пропасть и скоро доложила, что пещера удобная для ночлега.

Лена осталась одна. Домик, где мы ночевали, разрушился. Ледниковое озеро вышло из берегов. Рация утонула. Дорога в гору для встречи с нами оказалась закрыта дважды – водою и валунами. Неприступны, отвесны, вечны стояли окрестные горы. Лена кричала. Но из-за каменного кордона нам было её не слышно. Что она могла донести в такую минуту? О том, что ещё жива? Это, конечно, важное. Мы бы ответили, что живы сами – и всё. И Лена отправилась в обитель за подмогой, да льды, по которым успешно поднимались вчера, сегодня сгорбатились и стали непроходимыми. Наша наставница нашла боковую дорогу по крутизне нависающих рядом скал и двинулась по ней без всякой страховки, цепляясь руками за опасные камни, огибая стороною коварный ледник и дикую реку, берущую начало из-под его языка. Через несколько часов путница добралась до поляны эдельвейсов. За сутки цветы окрепли, приподнялись, развернулись в сторону солнца. Лена спускалась к ним по липкому склону, лёжа на животе, хватаясь голыми пальцами едва ли не за каждую редкую здесь травинку, ломая ногти о твёрдую землю. Последние метры крутого склона она одолела неудачно, поторопилась и подвернула голеностопы. Ещё какое-то время инертно женщина передвигалась к тропе, ведущей в лагерь. Но ноги отекли и силы иссякли. Бедолага позвала на помощь у пустоты. Рядом бурлила предательская река, глушила голос. Из людей калеку никто не услышал и слышать не желал – великий праздник освобождения России от нахлебников продолжался. Горы уже располовинили солнце. Из рыжего оно становилось красным, росло в размерах, чтобы исчезнуть за окоёмом до утра. Ползти по тропинке стало трудно.

Акташ и Ронда делили рыбу, рычали, кусались, как вдруг Ронда перестала драться и развернулась в сторону заходящего солнца, принюхиваясь к холодному ветру, бегущему от сумасшедшей реки. За Рондой насторожился Акташ. Потом собаки дружно заголосили на дверь, за ней резвились праздные люди. На лай никто не вышел, и псы помчались навстречу ветру одни. Стемнело, когда они отыскали Лену, обнюхали, облизали её лицо и ухватив зубами за полы одежды, поволокли в обитель «Легенда Саян». Пройдет ещё какое-то время, год или два, или даже три, эту турбазу переименуют: «Акташ и Ронда».

В самое блудное время суток, около полночи, полупьяная ведьма Галка Шиншилла курила на крылечке штабной парадной избушки, остывая после горячих лобызаний мужчин, отдавших свою энергию в порыве любовной страсти ей одной – депутату из Государственной думы, сенатору, примадонне. Жизнь состоялась. Не ложкой, а жбаном, даже, пожалуй, целым ушатом Галина Анатольевна Петрова черпала счастье, как и все её коллеги по управлению страной. Вертолётчики отдыхали рядом с нею почти в обнимку, когда в ночи послышался призывающий лай собак. Три раза они прекращали транспортировку покалеченной Лены и звали к себе на помощь здоровых мужиков. Шиншилла приказала пилоту:

– Пойди, Андрюшка, узнай, откуда этот шум.

Через несколько минут посланец доложил:

– Какая-то полудохлая, грязная бабёнка-бомжиха ползёт и твердит о детях.

– Кто же о них сегодня не твердит, не печётся? – рассмеялся второй кавалер. – А нам она нужна – бомжиха?

– Похоже, допрыгалась, сама уже не ходит. Её собаки тащат.

– Надо помочь, – приказала Шиншилла.

Андрюшка мирно ответил:

– Макеев с утра напился и спит.

– А ты на что?

– Я, ваша милость, пилот, а не спасатель.

– Иди и занимайся бомжихой, а то уволю.

Галина Андреевна свысока оглядела Лену. После окончания учёбы на юрфаке они увиделись в первый раз. Шиншилла не сразу узнала свою студенческую подругу. Но Лена напомнила о себе, и Галка переменилась. Она снизошла до воспиталки чужих детей. Второй пилот принёс из вертолёта аптечку. Больную ногу Лене забинтовали. Достали таблетки. Налили горячий чай.

– Пожалуйста, полетайте немного на вертолёте, – просила Лена пилотов.

Они зевали.

– Куда?

– До креста в горах и обратно.

На это не согласились. Тучи уже вовсю ходили по перевалам. К тому же было темно.

– Опасно, – сказал Андрюшка. – Даже при свете дня такие полёты рискованны. Заденешь винтом какую-нибудь скалу – и наших костей повсюду не соберут. Здесь нужен Макеев. Это – его работа.

– Будите наших, – приказала Шиншилла.

Когда Макеев очухался, Петрова задала ему вопрос:

– Здесь бывают землетрясения?

– А что? – испугался спасатель.

– Вчера на кухне в шкафу звенела посуда. Вы были пьяны, вы спали.

– Это – землетрясение, – согласился Макеев.

Увидев пострадавшую Лену в бинтах, он догадался обо всём.

– Кто приказал посылать детей и воспиталку за перевалы? – спросила Шиншилла.

– Это – моя ошибка, – признался спасатель.

– Тогда вызывайте из области свой вертолёт и звоните ихним родным. Если дети погибли, то я не хочу огласки нашей гулянки. Мы улетаем отсюда в этот час. Лена поедет с нами.

– Я никуда не полечу.

– Так надо, Леночка, лети в больничку, – велел Макеев. – С родными я встречусь первым. И первым приму удары их отца.

– Я буду вторая.

– Может быть, дети ещё живые, – ухмыльнулся Андрюшка.

– В горах-то, ночью?

– Ронда, Акташ, мои собачки, – заплакала Лена, – ищите Дашу, ищите Славу.

Она прикрепила ремнями к Ронде плюшевую Дашенькину игрушку – гуська и привязала к Акташу аптечку. Прикрикнула на них, прихлопнула в ладоши, лайки помчались в ночь. Скоро они добежали до места, где Лена упала в лог. Поднимаясь на задние лапы, Ронда скребла ими по отвесному склону, скулила, но забраться наверх не удалось. Тогда псы помчались в сторону ледника. Но и там их дорога оборвалась около пропасти, возникшей после обрушения льдов. Как люди, как птицы, животные имеют цепкую память. Акташ укусил зубами горюющую Ронду за шею. Собаки встряхнулись, переглянулись и помчались в обход большого горного цирка иною тропою, на иной перевал. Три года назад Акташ учуял оттуда далёкий запах погибшего человека. В той спасательной операции заброшенные в долину собаки нашли-таки обезображенное тело немецкого учёного-альпиниста. Но тогда они спустились вместе с людьми вниз при помощи верёвок. И только потом прилетел вертолёт. И было утро.

Сегодня ветер дул из-за спины. Стояла ночь, и не было верхолазов. Бегая вдоль обрыва, собаки лаяли в пустоту и когда услышали слабые ответные крики детей, то бросились с каменной кручи в неизвестность без всякого страха. Внизу оказался разбитый землетрясением снег. Лапы в крови, Акташ и Ронда проложили дорогу в долину бездомных лошадей и лишь оттуда учуяли пещеру, где мы спасались от холода.

Страшили тёмные силуэты.

Чернели остроконечные очертания далёких вершин. Как зубы, в пещере нависали сосульки, и казалось, что мы ночуем в пасти чудовища. Сквозило.

Мигая фонариком, Мирослав нашёл небольшую безветренную нишу. Около часа я щепил бывшую перекладину от порушенного креста на мелкие дранки и укладывал их шалашиком в лунку, откопанную руками. Мальчишка подложил спиртовые таблетки. Дашенька подсунула в шалашик бумагу. Мы развели костёр. Когда подкинули уголь, в нашей нише стало теплее. Забывши о конфетах, о чипсах, этой ночью дети уминали тушёнку и чёрные сухари, тянули остывший кофе. Мне тоже хотелось пить. Из камней я построил маленькую жаровню. Подгрёб в неё разгоревшийся уголёк, отбил большую сосульку, висевшую у входа, и поломал её в котелок. Когда вода закипела, запарил горький зелёный чай.

– Как это пьют? – удивился мальчишка. – Нужны конфеты.

Я сослался на диабет.

– Лена нам рассказала, как ты поднимался в большие горы.

– Да… Это было когда-то в Ала-Арче и на Тянь-Шане.

– А есть ли в мире ещё такие спортсмены?

– Какие такие?

– Сахарные больные.

– Конечно есть. Самый лучший из них – Пеле.

– Я про это не слышал.

– Мы мазаны спортом. Я ломаю ноги в горах, а он – на футбольном поле.

– Ему ломают ноги его товарищи по футболу, а ты ломаешь ноги по доброй воле, спасая нас.

Целый день мы стеснялись друг друга. В мраке пещеры Мирослав помочился около ниши. Я там же. Даша включила фонарик и удалилась от лишних глаз. Девочка вернулась испуганная.

– Деда, у нас – медведи.

Мы с Мирославом расхохотались.

– Тебе от страха, Дашка, повсюду мерещится всякая дикость. Это – иллюзия, – ответил братец.

– Медведи, – упрямо твердила Даша. – Они лохматые и вонючие.

– Брехня, – не унимался мальчишка.

– Вы только вспомните барса! Его, между прочим, первой увидела я и не ошиблась.

– Это правда.

– А вы не верите.

– Верим, – заверил я.

В ночи раздался далёкий лай.

– Это тоже иллюзия? – спросила Даша у Мирослава.

– Это наши собаки, – ответил я.

– Значит, ищут? – обрадовался мальчишка.

– Кричите дружно… Три, четыре.

– Ронда, Акташ, – заголосили ребята. – Лена, Макеев, живые люди…

Я длинно присвистнул – и стихло. Как ветром сдуло собачьи кличи.

– Зачем ты, дедушка, это сделал? – расстроилась Дашенька.

– Ты, Иваныч, не прав, – отчитал меня Мирослав.

– Да я же не знал, что собаки так быстро замолкнут.

Детишки подняли капюшоны и скоро задремали, отвалившись на мягкие рюкзаки. Я дежурил, щепил дрова, поддерживал огонёк. Время от времени выходил из пещеры на ветер и продолжительно свистел в сторону долины в надежде на слух и обоняние лаек. Первой в пещеру ворвалась Ронда, за нею Акташ. Для блезира они по разу лизнули моё лицо и бросились к детям. Скулили, визжали, катались играючи, около очага, перевернули котелок. Дашенька увидела мягкую игрушку, примотанную Леной, и отвязала её от Ронды.

Вдруг агрессивно собаки кинулись в темноту, в тот самый угол пещеры, куда ходила девочка в туалет. Оттуда в них посыпались камни, раздался хриплый сердитый рёв. Я приказал собакам угомониться. Они отступили неохотно и, уткнувши в лапы носы, насторожённо лежали до утра, сердито поглядывая в далёкий пещерный угол, готовые к новому броску.

– Я же говорила, что это – пещерные медведи.

– Или что-то похуже, – насторожился мальчишка.

– Убежать мы с вами отсюда не сможем, – ответил я. – Наружи повсюду пропасти. Но всяким лохматым тварям нас сегодня не одолеть. Они боятся огня. Спите, детки, завтра – тяжёлый день.

Их-то я успокоил, а сам с испуга заточил деревянную стойку под кол и отключился, обнимая её, как стражник своё копьё.

При утреннем свете мы увидели тропинку, пролегавшую у нависающих скал. Она была заужена, но частые выступы в горных стенах стали подспорьем для страховки. Вначале побежали собаки. За ними двинулся Мирослав. Его сестрица отшагивала за братом, касаясь его рукой. Я волочился последним, опираясь на тросточки. Только один участок тропинки был немного опасным. Перед ним мы ввязались и проползли его на коленках. Когда великие скалы остались сзади, дорога расширилась. В седловине, куда мы вышли, покинув страшную зону, около первой цветущей травинки я оглянулся. Из пещеры появились снежные люди. Неровной цепочкой они отправились в гору. Первым шагал мужчина, за ним его жена. С нею бежал детёныш. В руках ребёнок держал плющевую игрушку – белого гуська, забытого Дашей в нише, где мы ютились прошедшей ночью.

– Пускай забавляется, – печально сказала девочка. – Я его специально оставила им в благодарность за ночёвку.

– Ты же думала, что это медведи? – спросил Мирослав.

– Я уже передумала… Медведи в наши игрушки не играют.

Последними плелись старики. Они опирались друг на друга.

В мире ходит поверье, что сердитые взгляды снежного человека приносят неизлечимые болезни или смерть на скорую руку. От хриплого рева йети все путники каменеют. Но случилось наоборот. Это мы вторглись в чужое жилище и нарушили длительный мир у этих людей, это мы отняли кусочек их земли. А когда развели в пещере огонь, то посеяли в душах у йети страх.

Как беженцы от войны, лишённые крова снежные люди уходили в холодную неизвестность. Найдут ли они другое пристанище или умрут, задутые ветром? Или какой-нибудь вертолётчик увидит их с неба и убьет ради желчного пузыря или иной здоровой пищи? Или ради тёплой богатой шубы для любимой подружки из Государственной думы? И его не осудят. Йети – не люди. Шаткие права человека написаны не для них, а для нас. В Красной книге снежного человека тоже нет.

В долине было спокойно. Домик около озера оказался разрушенным. В нём когда-то случился пожар. Печка-буржуйка лежала отброшенная к воде. Тут же валялось помятое ведро и большая алюминиевая кастрюля, пригодная для приготовления в ней пищи. В несгоревшей части домика всё было перепачкано сажей.

– Лучше назад в пещеру к снежному человеку на каменные полы, чем в такую квартиру, – высказался мальчишка.

Уже умудрённые опытом, мы построили очаг. Дашенькины бульонные кубики оказались кстати. Для смеха я положил в кастрюлю топорик. Похлёбка вышла ужасная. Даша сверлила глазами землю.

– А что я могла состряпать из топора? Я знаю, что это – невкусно. И кушать не буду.

Новая вершина, куда предстояло нам взойти, была покрыта снегом. Топографической карты я не имел, но догадался, что наша турбаза находится именно за этой длинной пологой горой, похожей на купол. Нужно было набраться сил.

– Это случилось в Париже, Даша.

Мне никогда не давали трибуну для болтовни, и за пятьдесят с лишним лет жизни я не нашёл аудиторию. Мои дебаты велись на мелких собраниях только за право выживания в государстве, где справедливость была расписана на бумагах. Но в окружающей обстановке она нисколько не наблюдалась. При каждом лишнем сказанном мною слове мои прорабы сразу затыкали мне рот.

Дашенька подняла глаза. Мальчишка тоже отложил свою ложку и приготовился слушать.

– Ты был в Париже? – бегло спросил Мирослав.

Я улыбнулся.

– Я не был в Париже ни разу в жизни… Я не Морис Эрцог, я – слабак. Мне не под силу такие горы, как Аннапурна. Я – неудачник. Я – никто. Фиеста, дети, это значит праздник. В Париже жил когда-то знаменитый писатель Хемингуэй. Это – недетский писатель. Но его герои хлебали такое же пойло, как и мы, из кубиков дряни. Потом они рисовали, писали рассказы, мечтали о великих победах в искусстве и обивали пороги всяких редакций. И были они…

Я замолчал, разглядывая первые облака, побежавшие над нами. Как и вчера, погода менялась не в нашу пользу. Ноги мои уже ослабли, отекли. Болела шея, слепило.

– Какими были его герои? – толкнула Даша. – Ты чего замолчал-то?

– Ах, да… Его герои… Одну минуту… Ребята, до нашего главного лагеря пищи больше не будет. А ну-ка взяли свои космические ложки и основательно подкрепились… Его герои были счастливыми в нищете.

Мои подопечные молча доели свои порции супа из топора. Остатки я вылил собакам в старые хозяйские миски, уцелевшие в огне сгоревшего дома. Лайки питались вперегонки.

После обеда мы отправились в гору. Как прежде, собаки бежали, угадывая дорогу, впереди. Их лапы сочились кровью. Следы краснели, как маки. Схода лавины я не опасался, но соблюдал известную осторожность. Мы поднимались по гребню, не опускаясь в седловину. Словно изюминки в пломбире, на снегу повсюду чернели мухи, осы и жучки, занесённые ветром. Даша увидела бабочку. Она неподвижно лежала на снегу, раскинув крылья. «Какие злые силы тебя занесли на высоту в три тысячи метров?» – подумал я. Девочка положила бабочку на ладошку, подышала… Бабочка шевельнулась, взмахнула крыльями. Но попутного ветра не наблюдалось.

– Даша, пошли вперёд… При резкой остановке движения наша кровь под действием гравитации остается в венозных сосудах ног, и обескровленные мозги быстро чумеют. Это болячка называется гипоксия. Она опасна. Она – смертельна.

– Я ничего не поняла.

– Нельзя же быть такою сентиментальной.

Я забрал у Дашеньки бабочку и положил её в свой карман.

С вершины горы виднелась дорога, по которой на бортовухе я две недели назад приехал в горы. Собаки почуяли лагерное тепло, идущее снизу. Стараясь лизнуть меня в лицо, Ронда упёрлась лапами в мою походную куртку, и кровь её доныне ещё видна на ней, как памятная награда. Уже на спуске с горы появилась широкая расщелина, и не было моста. Обойти или перепрыгнуть это неожиданное препятствие мы не смогли бы, да сразу за расщелиной находилась старая бетонная площадка. Когда-то в этом самом месте стояла радиомачта. После последних оптимизаций экономики государства от неё остался только фундамент и жалкая арматура, торчащая из бетона. Саму радиомачту разобрали и увезли залётные лиходеи. Желая быстро обогатиться, они продали её на переплавку в металлургию.

– Ты лассо когда-нибудь кидал? – спросил я у Мирослава.

– А то, – ответил он, улыбаясь. – Мы играли в индейцев.

– Твоя задача заарканить вон ту железку с резьбой. Она держала когда-то радиомачту. Это – анкерный болт.

Я собрал верёвку колечками для броска. Мальчишка критически осмотрел готовое лассо. Не примеряясь, он его метнул, петля затянулась, обхватывая стержень. К другому концу верёвки я привязался сам и отошёл за зубчатый выступ горной породы. Переправа была надёжна. Мирослав отправился первым. Собаки переехали через пропасть в рюкзаках. За ними – Даша.

– А ты? – спросила она, когда оказалась вместе с братом за пропастью.

– Дальше вы пойдёте одни и пришлёте сюда Сергея.

– Я никуда без тебя не пойду, тащи меня обратно.

– Тогда держите меня покрепче.

Я шагнул с обрыва и безвольно повис, ударившись о склон. В глазах закружились огненные шары.

– Быстрёхонько поднимаем дедушку Саню из пропасти, а то он погибнет, – скомандовал Мирослав.

Меня вытаскивали из бездны, как репку. Детишки хватались за верёвку руками, собаки, толкаясь, тянули её зубами и подняли на-гора. Про бабочку я забыл. Когда мы, наконец, вернулись живыми в лагерь, она покинула карман и, хлопая крыльями, уверенно поползла навстречу свободе.

– Ну, вот, мы на травке, бабочка. Мы дома…

В суровом мире насекомым труднее, чем человеку. Повсеместные опасности, хищные птицы, непогода в любую минуту могут приблизить час их небытия. А вдруг я стану таким же маленьким и слабым, как ты, бабочка, в следующей жизни? И спасет меня доброе сердце божества от неминуемой смерти… А вдруг и в этой жизни свершится такое чудо?

Утром я покинул обитель.

Около ручья, у того поворота, где я впервые увиделся с детьми, Мирослав меня догнал и спросил:

– Ты взял что-нибудь покушать?

Эдак добрые няньки, любя, пекутся о подопечных, желая им хорошего дня, и не когда-то, а вот-вот. Так же, поди, провожали в дорогу и самого Мирослава. Мальчишка не был оригинальным в разговорах, но был воспитан в доброй семье. Над нами бежали ватные облака. Беспокойные насекомые, пчёлки, жучки, стрекозы летали, порхали, жужжали и трудились, опыляя молодые цветы. Где-то неподалёку в лесу жила медведица. Мы с нею так и не повстречались.

– В буфете, Слава, я ничего не закупил.

– Даже газировку?

– Даже её. Я наберу из этой вот речки ледниковую воду. Она даже лучше будет, нежели газировка.

– Тебе в твоём журнале что-то платят?

– Я работаю забесплатно.

– А гонорары, медали, всякие грамоты?

– В подарок будет всего один журнальчик. Это – авторский экземпляр. Раньше давали по три, бывало.

– Разве это награда для человека, который пишет рассказы о приключениях в горах?

– Когда мои журналы доставляются мне, вместе с ними приходит маленькая радость.

– Как часто это бывает?

– Безрадостно.

Писак да фотохудожников сегодня очень много. Каждому из них хочется увидеть своё творение печатным. Оно им кажется самым важным, вечным. Но это не так. Мои сочинения бездарны.

– А барс, которого ты сфоткал, он получился?

– Не получился. Было морозно. Мой объектив оказался излишне тёплым. Он запотел. Барс на фотоэкране – размазанный и мутный.

Чуткое детское сердце хотело принять участие в решении моих проблем. «Если живут на свете люди без газировки, значит плохо они живут», – задумался Мирослав.

– Ты умеешь водить «мерседес»?

– Я не вижу дороги. Я слеп от диабета.

– Я возьму тебя к себе на службу шофером… Ты, Иванович, не подумай, что надо будет водить мою машину. В школу я отвезу себя сам. Ты бы только сидел рядом со мною и получал бы деньги.

Это была вакансия.

– Ты у меня, Иванович, никогда не останешься бедным. Договоримся?

Он поглядел на меня с надеждой.

Скоро многие люди станут работать до самой смерти только ради зарплаты, не покидая годами насиженных мест. Но это – раковая болячка. Наши чинуши врастают в тело страны. Самые способные из них врут забитым, забытым, обиженным людям, внушая им великие возможности. Ужасно. Мне предложили работу как дружбу. Возможно, навеки. Но я отказался:

– Мирослав, безработным останется твой прежний водитель.

Мальчишка задумался. Когда мне показалось, что этот разговор себя уже исчерпал, он осторожно спросил у меня про компьютер:

– Ты говорил, что у тебя в Интернете есть какой-то сайт?

– Это правда… Я напишу тебе его адрес, ты заглядывай, если захочешь. Читай мои невесёлые рассказы и сказки.

– Значит, ты разбираешься в компьютерах?

– Не то чтобы да, но немного…

– Если тебе будет очень плохо с деньгами, ты поезжай к моему дядьке в Новосибирск и скажи ему, чтобы он взял тебя на работу в рекламу. Вот его адрес… Это – его визитка.

– Так он меня и принял…

– А ты объясни ему, кто тебя послал…

Я улыбнулся.

– Если мне будет совсем и очень плохо, Слава, я лучше пойду к тебе шофёром… Спасибо.

Ребёнок решил тяжелый взрослый вопрос о трудоустройстве старого, слабого, никчемного человека. Он принял участие в моей судьбе, разбирая все возможные варианты, потому что вырос в среде деловых людей и не мог поступить иначе… И успокоился на минуту.

К нам прибежала Дашенька.

– Постойте.

С нею прилетели собаки.

– Возьмите вот это, я в столовке узнала, что ты, дедушка Саня, покинул лагерь.

В её пакете лежали кубики масла, нарезанный белый хлеб и банка сгущёного молока.

– Нашу Лену положили в больницу с ногами. Макеев готовится к проверке. Он тебя прогнал. Это – правда? – спросила Даша.

– Я же первый свидетель его халатности и никчемности. Да, это – правда. Он меня прогнал.

– Саня, надо вернуться. Макеев ещё не самый главный в нашей обители, – приказал Мирослав.

– А кто же самый главный?

– Я, – ответил мальчишка. – Это моя земля. Мне её подарил мой отец. Когда мне исполнится восемнадцать лет, вы увидите, здесь будет сотовая связь. Я построю огромный ретранслятор. Он будет стоять на этой горе, в которой пропасть. Обе встреченные горные будки я отремонтирую и покрашу. Верну на место жюмар, немцу поставлю новый великий крест, побольше, чем прежний, он для меня не немец, а друг. И наведу два настоящих моста. В нашей пещере сделаю главную базу для отдыха людей, приехавших в горы. И канатную дорогу построю.

– А если вернутся снежные люди? – тихо спросила Даша. – Им надобно где-то жить.

– Они останутся людьми. Мы с ними договоримся.

Я давно не мечтатель, я – прагматик. Я напоследок раскрыл великую тайну.

– Мирослав, в ту минуту, когда вы меня вытаскивали из пропасти с разбитым лицом, я понял, как бездомные лошади попали в эту долину.

– Как? – удивились дети.

– Это – пологая гора. Лошади поднялись по склону и перепрыгнули пропасть.

– Я бы не догадалась.

– А пока до свидания, Дашенька. До встречи, Слава. В лагерь я больше не вернусь. Я устал от похождений, хочу скорее к себе домой, и вам пора обратно. Или ещё не нагулялись?

Они ушли, а собаки долго бежали со мною рядом, обнюхивая траву, помечая кусты да камни. Уже на тракте меня подобрал автобус. Около дня я добирался до Абакана и в городе упал, задыхаясь от едкого смога.

Не имея отличий и наград, я носил на рубашке чужеземный значок величиною с копейку. На нём была изображена косматая голова, похожая на солнце. «Наверно, Бетховен», – впервые подумал я, покупая это художество в туристическом павильоне. В Теплицах почитают немецкого музыканта. Его именем названы парк и Дом культуры, в котором проводился шахматный фестиваль. Уже потом, воротившись из Европы, я отыскал материалы о том, что покровителем города, где мы соревновались, является другой человек. Самый, пожалуй, старший в мире христианин – Иоанн Креститель. Словно икона или крестик, значок меня повсюду оберегал и спас однажды от смерти.

Впрочем, выручали гуртом, а не крестом. Но как объяснить счастливое стечение обстоятельств в деле, где каждый участник оказался на месте в нужное время? В ходе шахматной игры со мною случился сердечный приступ. У соперника был небольшой материальный перевес. Я надеялся на атаку белого короля. Расставил свои фигуры по центру. За пешку пожертвовал качество и прицелился к неприятельской рокировке. В турнирном зале было не продохнуть. Чтобы отдышаться, я поднялся из-за доски и отправился на свежий воздух да не дошёл. У выхода на лестничную площадку моё ослабшее тело качнуло в сторону занавесок. Из последних сил я метнулся к двери и упал, хватаясь за воздух.

В прибывшей машине «скорой помощи» находились две пожилые врачихи. Они измерили кровяное давление, что-то вкололи в живот, но не сумели меня поднять и оставили лежачим. Примчалась другая неотложка. Дюжие санитары положили моё «ватное» тело на служебное одеяло и перенесли в медицинский автомобиль. В больничке дежурил опытный кардиолог. Врач произнёс: «Обширный инфаркт. Найдите его родных». В моём кармане обнаружили кнопочный телефон и позвонили сестре. Она доныне работает учительницей в школе. Ей тоже немало лет. «Только десять процентов на девяносто, что ваш брат сегодня останется жить, – промолвил врач. – В моей медицинской практике это второй такой пациент. Первый не оклемался».

Он напугал сестру.

«Неправда, – подумал я в ту минуту. – Я – упрямый, я буду жить много лет: ведь я ещё не огранил свои шахматные задачи, не дописал свои правдивые рассказы, не досудился до справедливости, и самое страшное – я не был счастлив». Такие слова вертелись в голове. Язык же обмяк совместно с телом. Попытка разговориться не получалась.

«Молчите», – цыкали медсёстры, едва я что-то бурчал.

Разве не чудо, что в забытом провинциальном городке, где ямы на асфальте уже никогда не зарастут и дороги повсюду в шрамах, появилось новое оборудование для стентирования коронарных сосудов. Уже нашёлся хирург, умеющий это делать. Он покинул столицу и перебрался в наш полуразрушенный мир для подвигов в медицине. Только лицензию на проведение операций больничка ещё не получила.

– Что будем делать? – спросил главный врач. – Отправим сердечника в областную клинику?

– По нашим дорогам его не довезут, – ответил кардиолог.

Когда я учился на спасателя, инструктор, проводивший занятия в горах, однажды поведал о том, как можно оперативно совершить вентиляцию лёгких иглою от шприца.

– Но не имея лицензии, этого делать нельзя. Вас посадят на десять лет. На глазах задыхается человек, жить этому человеку от силы осталась одна минута. Если вы неплохо знаете, как ему помочь, то делайте это незамедлительно, не бойтесь неволи. Чтобы всю оставшуюся жизнь, потом, не мучиться вопросом, что своевременно могли выручить друга и не решились. Вертолёт с медициной, возможно, прилетит через несколько часов, а то и вовсе не прилетит – не будет топлива в баке или другие причины.

Врачи решили меня спасти, не дожидаясь лицензии из Москвы.

Несколько лет назад зимою в эту больничку попал мой отец. Как ныне меня, на каталке его бегло повезли в сторону лифта. Папка дрожал, укрытый шубами. Двусторонняя пневмония – нелёгкое испытание для старика, которому исполнилось восемьдесят лет. Лифт тогда спустился не скоро. Я это вспомнил и приказал себе держаться. Уже потом, поднимаясь, окунулся в тьму и очнулся в палате реанимации. Под носом посвистывала трубка, откуда сочился кислород. На пальце висела прищепка. Через неё на мониторе отражалась работа сердца. Наблюдательный пункт находился в центре палаты. Над столом висело изображение Иисуса Христа. Где-то за окошком на воле звенели колокола, угадывалась осень. Мне улыбнулась санитарка, убиравшая помещение.

– Кто это намалёван?

– Разве не видно? – удивилась она. – Иисус Христос.

– А почему не доктор Пирогов или доктор Павлов?

– Хороший вопрос, – рассмеялась уборщица. – Так решил доктор Жмудь.

Спустя минуту, протирая повторно полы в проходе, она поглядела на изображение Божьего сына и незамысловато добавила:

– Вы же живы, а Пирогов уже умер, но вечен Бог. На всё его воля. Этот лик помогает больным подняться на ноги и окрепнуть.

– Я слышу благовест за окошком. Какой сегодня праздник?

– День продолжения вашей жизни.

– Кто я такой, чтобы по мне звонили в колокола?

– Сегодня день усекновения головы Иоанна Предтечи и строгий пост. Но вы не бойтесь, вам можно кушать всё.

– Тут каждый день – строгий пост, – сострили рядом.

Я лежал под одеялом раздетый догола.

– Сестрица, где моя одежда?

– Ваша одежда в раздевалке. Она не пропадёт.

– Там на рубашке прицеплен один значок. На нём изображён Иоанн Предтеча. Тот человек, по которому сегодня звонят в колокола.

– Вы не волнуйтесь.

– Я хочу показать этот значок всей палате и похвастаться, что Предтеча – мой опекун.

– Мы в это верим, – ответила санитарка.

Чуть позже я узнал, что врачи провозились со мною шесть часов. Об этом рассказала моя родная сестра. За четверть дня она успела найти и привезти в больничку все мои страховки и паспорт.

Семь дней я провалялся в реанимации. Пил слабительные таблетки. Лёжа мочился и испражнялся. Мне было неудобно просить о помощи, да приходилось.

Каждую ночь в палату привозили горьких пьяниц. Они сопротивлялись, ругались, порою нецензурно. Под эту безбожную матершинщину дежурные с ними боролись, привязывая смирительными ремнями до коек, чтобы спокойно сделать какой-нибудь укол, ввести в тело катетер или совершить иную болезненную процедуру. Утром такие больные уходили. Домой ли, в другую палату, я не гадал.

На особом внимании у врачей находился с виду немолодой бессознательный человек. Его диагноз я не знаю, думаю, что рак. Он бредил и часто повторял имена Серёги и Ольги. Должно быть, Серёга был его сыном, а Ольга могла быть женой. С нею он разговаривал строже: «Ольга. Немедленно подойди ко мне, где Серёжка? Какие же вы у меня нерасторопные». В такие минуты из дежурного персонала кто-нибудь оставлял дела и направлялся к пациенту, трогал его за руку или подтягивал на нём простыню, чтобы тот успокоился, замолчал и подумал, будто Серёжа или Ольга пришли к нему на помощь.

Как-то в палате на несколько минут не оказалось ни одной медсестры. Беспокойный больной заволновался.

– Сережка! Где твоя мамка? Я кому говорю?

– Печалится, – сердечно вздохнула моя соседка.

И мужчины, и женщины выживали в одном помещении, не стесняясь друг друга. Были, конечно, ширмы, но для блезира.

– Никто не знает этого человека. Уже звонили в полицию, – шепнула больная.

– И что же?

– Оттуда ответили, что в розыск никто ни на кого не подавал.

Врачи спасали больного, не имея его страховок, без всякой оплаты, на совесть, не зная фамилии пациента. С годами меняется внешность. Но прежней остаётся манера разговаривать и ругаться.

– Кажется, что я где-то слышал голос этого человека, – вмешался я.

– Вы попробуйте это вспомнить.

– Уже пытаюсь, да не могу.

– Покушайте виноград.

Между мной и собеседницей находилась тумбочка, на которой лежали ягоды «изабеллы». Я отказался:

– Не хочу. Она очень кислая.

После этих слов неопознанный больной повернулся в мою сторону и настороженно стал прислушиваться к нашей болтовне. Когда умирал мой отец, исколотый морфином, я заметил, что многое, происходящее в мире, он всё-таки понимал, не открывая глаз, по звукам от телевизора или от нас – его детей. И реагировал на это движением или стоном.

– Ольга, Серёжа, Саня…

Я вспомнил этого человека. Однажды я попытался его убить. Уже потом, через несколько лет, в отместку он ударил меня ножом.

– Это Шуба из девятого дома по улице Мира. Звать его Генкой.

– Может быть, это – Шубин? – осторожно переспросила подошедшая медсестра.

– Может быть, и Шубин. Прошло полвека. Нам за шестьдесят.

Выращивать виноград – это подвиг. Богатые на сахар сорта боятся морозов. Только «изабелла» плодоносила из года в год. Её чёрные ягодки были кисловатыми и мелкими. Папка кропотливо работал на огороде. Нянчился с каждым стебельком. К зиме, как ребёнка, укладывал и накрывал «изабеллу» от холода ватными одеялами. Во время весеннего паводка грядки топило водой. Надев болотные сапоги, отец приходил на приусадебный участок. Из-за забора подолгу смотрел, переживая, на виноград: «Не вымокнет ли он, не погибнет ли в эти минуты от избыточной влаги?» Яблочные деревья, крыжовник, смородина – более устойчивые к стихиям, но и для них наводнение бывает смертельным. Когда, наконец, разнузданная река убиралась восвояси, подсыхала земля, в первую очередь папка стеклил виноградные грядки – солнце было ещё не в силе. Далее, летом, он снимал это остекление и направлял по верёвочкам к небу вьющиеся стебельки. До осени с любовью поливал голодные виноградные листочки, спасая свое капризное детище от жары.

Каждая ягода выращивалась для меня. Но кисловатая «изабелла» мне не нравилась, и мамка покупала другие сорта винограда. Их ягоды привозили из жарких стран. Я наслаждался продуктами торговли. Отец огорчался.

Дядя Володя, двоюродный брат моей мамы, частенько приходил к нам в гости немного пообщаться. Выпивал принесённую с собою горькую водку, вдогонку пропускал стопаря из наших запасов, потом – на посошок. Прощаясь, папка подавал ему кулёк с виноградом и провожал со словами: «Сашка его не ест, стал привередливым. Возьми для Маринки». Моя троюродная сестрёнка была больной от рождения. Говорили, что она долго не проживёт. Мы этого не хотели. Забравши виноградец, дядя Володя уходил. Я же виновато прятался от отца. Тот улыбался. Главные плоды его садового творчества нашли едоков.

Четыре района нашего города стыковались в месте, где находились строительные склады. Часть материалов хранилась под навесами или в закрытых на замок помещениях. Дети туда проникнуть не могли. Доступными оставались лишь площадки для складирования сыпучих материалов: горы песка, щебёнки, известняка. Под мостовым подъемным краном как баррикады стояли фундаментные блоки и плиты перекрытий. Из-за них, набрав дроблённых камней, детвора нападала друг на друга, случались драки. У нас оставались набитые шишки да синяки. Как-то около базы расположился железнодорожный состав. К его платформам были привязаны большие железобетонные трубы – цаги. Новый полигон мы освоили с лёту. Прячась за трубами и в трубах, играли в пятнашки.

Генка был повыше любого из нас. Он шишкарил. Всякий раз важно приказывал какому-нибудь салаге гоняться за остальными. Исполнительный слабачок становился мальчиком для битья. Чтобы отмаяться, ему нужно было кого-нибудь запятнать, кинув камень так, чтобы при попадании другой участник игры вскрикнул от боли.

– Кричал – значит майся, – требовал Генка.

Роли менялись. Теперь истязали человека, попавшего под удар. Дразнили его, смеялись, доводили до слёз. Если малец убегал, чтобы поплакаться, к мамке, ему свистели в след. Больше с таким пацаном не водились. Я не выказывал страха перед Генкой, но очень его боялся. Мне не хотелось оказаться изгоем. Терпел все удары камней и не хныкал, пока не столкнулся с неправдой.

Осень была, как лето, тёплой. Ещё не пожухла трава. Пылило. Желтели берёзы, клёны, тополя. Звенела маленькая речушка. В ней можно было ещё купаться, не опасаясь простуды. Мы играли в свою непутёвую игру, когда появился дядя Володя. Он был пьян. В руках находился огромный кулёк с виноградом для Маринки. Мальчишки повыпрыгивали из убежищ и побежали дядьке наперерез. Первым домчался Генка. Он выхватил из кулька самую большую гроздь. Дядька чуть было не упал, покачнулся, вскрикнул, прижал посильнее к себе остатки винограда и двинулся быстрым шагом. Вдохновлённая Генкиным разбоем ватага кинулась вслед. Через полминуты в руках у пьяного великана остались обрывки газеты. Шпана, как птицы, разлетелась и чирикала, смакуя ягоды. Хватило всем. Только я стоял и плакал, понявши, что больная Маринка сегодня не дождётся гостинца.

– Чего ревёшь? – спросил Генка. – Не досталось? Возьми у меня и хавай.

Задатки вельможи он имел. Я сердито отказался:

– Не хочу.

– Антракт окончен! Пацаны, этот чухан не прошёл естественный отбор. Он будет маяться всегда.

Генка оказался пророком. Я маялся всю жизнь. Кто-то кинул в меня булыжник. Я его поднял и ударил им главного обидчика по голове.

– Я убью тебя, Генка.

Фонтаном хлестала кровь. Бросив свою ватагу, побитый командир помчался домой, зажав свою голову руками. За ним я гнался до самого конца. Около подъезда сидели женщины.

– Бабушка, – крикнул окровавленный Генка. – Меня убивают.

Она защитила внука. Ударить старуху камнем я не решился и отступил.

Назавтра прямо из школы меня забрали в милицию. Перепуганная директриса семенила рядом с конвойными. Менты боялись побега, держали за рукава. От страха я сопел. Душили слёзы. Подъехала зарешёченная машина. В ней меня отвезли в детскую комнату милиции как малолетку – для постановки на учёт.

В коридоре сидел незнакомый мальчишка.

– Ты сам откуда? – спросил он.

– С Шоссейки.

– Ах, да-а, я тебя вспомнил. Ты кидался в меня камнями.

– А ты докажи.

– Я тоже в тебя кидался. Ты – Саня, а я – Олежек.

– Тебя за что сюда привезли?

– Пустяк, отпустят. Не в первый раз.

– Если ты начал каяться, то колись.

– Я у папаши стырил коробку с капсюлями, ну с теми, которые охотники вставляют в патроны перед охотой.

– Ух, ты! А у меня отец – садовод.

– Неплохо. Яблоки, груши.

– А дальше? Что было дальше? Ты стырил коробку с капсюлями?

– Теперь мой папаша будет лупить меня ремнём. Видишь эту звезду?

Он приспустил свои штаны. На теле синела отметина от солдатского ремня. Мне стало неловко перед этим мальчишкой за то, что дома меня так не бьют. Олежек раскаялся:

– За дело лупят. Я же сам виноват. Разложил свои капсюли на рельсах и не спрятался. Поймали с поличным… Прошла трамвайка – трах-тарарах. Как на войне из автомата. Люди на остановке перепугались. Ментавры насторожились. И вот он – я, опять в кутузке.

– Вот бы мне такое дельце провернуть…

– Я тебя обязательно научу, когда отпустят.

– А если поймают?

– Уже не поймают. Мы с тобой поднимем пальбу и сразу убежим.

Его повели на выход, меня на дознание.

Молодая женщина, проводившая опрос, была сердита. Фамилия, имя, отчество, когда родился? Заикаясь, я отвечал и размазывал слезы по щекам.

– Вчера ты был такой смелый, хотел убить человека, а сегодня – весь мокрый и жалкий.

После этих слов я заплакал по-взрослому.

– Я всё равно его найду и убью.

Как на духу я рассказал обо всём.

– Что Маринка? – грустно спросила милиционерша.

Она уже выглядела нестрашной. Основная беседа была окончена в мою пользу.

– А что Маринка? Отец у неё бухает. Не может остановиться. Моя сестрёнка осталась без винограда… Жива Маринка.

– Ты приходи, отмечайся и мирно играйся, не дерись. Для вас откроют шахматный кружок, также будут походы по Уралу.

– Ладно, – ответил я.

Почти весь год на каждой пионерской линейке говорили только о том, как опасно кидаться камнями и посещать строительные площадки. При этом перечисляли и разбирали всякие случаи травматизма да обязательно вспоминали о том, как я ударил Генку камнем по голове.

Через десять лет я оказался в строительной роте. Мы выполняли подземные работы по реконструкции ракетного ствола. Это был засекреченный объект. Воеводы галдели про тяжести и лишения при прохождении службы, требовали от молодых бойцов полного послушания. Все письма прочитывала цензура. Пугливые солдаты сообщали домой о том, как младшие командиры лупцуют свою пехоту. Искали правду в политотделах. Но попробуй впусти под шкуру штабного функционера: пожалуйся, поплачься. С его же подачи тобою станет распоряжаться любой столовый работник. От страха первогодки убегали со службы в роковую неизвестность – в бескрайную оренбургскую степь. Бывало вешались…

Мясом кормили только по привозу продуктов из далёкого города раз или два в неделю под руководством старшины. Но вот он уезжал к жене на несколько дней, и маслокрады опустошали запасы, как саранча. Однажды во время наряда по столовой я увидел обильно накрытый стол и продолжительно наблюдал за едоками. Мои командиры большими порциями поглощали горячее мясо. На это никчемное созерцание ефрейтор Ибрагимов назидательно произнёс:

– Товарищ рядовой. Вы тоже когда-нибудь станете «дедушкой» и будете питаться в полную меру. А пока идите в кочегарку и выполняйте работу по заготовке дров.

Разве не так по сей день обещают лучшее люди, имеющие достойную должность и возможность что-либо украсть?

Другие молоденькие солдаты в это время, передвигаясь вприсядку, скребли в обеденном зале мокрые деревянные полы осколками стёкол. Над ними размахивали ремнями распоясанные пьяные дембели из хозяйственного взвода и орали:

– Вы чуханы и поломойки.

Это было немногое цензурное из того, что они несли.

Меня назначили мастером на участке по производству изоляционно-покрасочных работ. Лето промчалось, округу обложили дожди, в подземелье поднялся уровень грунтовой воды. Ракетную шахту затопило. Вся водозащитная кампания пошла насмарку. Военные строители без отдыха боролись с потопом. Вёдра с водою из бездны они поднимали верёвками. Опорожняли под косогор. Работяги дрожали от холода – мокрые с ног и до головы. Но вода не убавлялась. Мне казалось, что наводнение не окончится никогда. Подоспели насосы, стало легче. Появились дренажные трубы. Когда усилили вентиляцию, в ракетном стволе подсохло. Покрасочные работы возобновились. Теперь они проходили в ускоренном темпе. Но тут пришла иная беда.

Пазухи между пусковой установкой и стенками ямы, в которой она находилась, были узкие, вязкие. Наши командиры никогда не марались. Сверху никто из них не видел того, что творится внизу. Как тараканы, изворотливые солдаты скрывались в яме от лишних взглядов, чтобы немного покемарить.

Вовка Шахрай получил из дома посылку. Держиморды нашей роты многое отобрали. Но кое-что из коврижек солдат утаил и припрятал на стройплощадке. Выйдя работать в ночную смену, он и его товарищ Тимоха Ситник незаметно спустились в яму, чтобы съесть эти гостинцы. Земля излишне раскисла, стала подвижной. Случился оползень. Вовка погиб, а приваленный Тимоха был неподвижен. Он кричал. С оказанием помощи оплошали. Шаткие лестницы опрокинуло землёй.

Было за полночь. Я отдыхал в казарме после наряда на кухню.

– Вставай, – растолкал дежурный по гарнизону. Самоуверенный, циничный человек. – Ты – мастер по покраске ракетного ствола?

– Так точно.

– Я – капитан Берг. Одевайся и бегом…

– Куда бежать? Обратно в столовку?

Залётный «полководец» задыхался от гнева.

– На твоём рабочем участке…

– Что-то случилось?

– Погиб солдат.

– Я туда никого не посылал.

– Об этом ты завтра расскажешь военной прокуратуре, а пока за мною – в кузов автомобиля. Я тебе покажу, где раки зимуют. Ты у меня сегодня голыми руками отроешь каждого человека. Зубами будешь рвать мокрую землю.

– Кто погиб?

– Похоже, Шахрай, – подсказал сержант Адамян.

Берг вошёл в канцелярию роты. В полуоткрытую дверь было слышно, как он совещался с командиром нашей управы, не зная, что предпринять.

– Глубина – тридцать метров, – оправдывался вояка. – На стройке один прожектор, товарищ полковник. Он с другой стороны объекта.

– Как солдаты попали в яму? – ревел репродуктор.

– Откуда я знаю, товарищ полковник.

– Спуститесь вниз и узнайте!

– На бровке ямы, товарищ полковник, появились многие новые трещины. Это усугубляет ситуацию, может случиться повторный обвал.

– Ищите виновных.

– Одного виноватого я уже нашёл. Это мастер.

– Второй виноватый, товарищ Берг, это – вы, – съехидничал вышестоящий говорило. – Объявите всеобщую тревогу.

– Есть, товарищ полковник, только люди устали!

– Мои приказы не обсуждайте, а выполняйте, и никогда не пекитесь о людях!

– Слушаюсь, товарищ полковник. Я уже приступил к выполнению вашего приказа.

Сердитый разговор закончился. Покидая казарму, воитель наказал Адамяну:

– Сержант, немедленно поднимайте личный состав и аллюром на производство – откапывать пострадавших. На трупы слетится вся управа, будет «апофеоз».

Первые прибывшие офицеры суетились, заглядывая в прорву с площадки ракетного ствола. Капроновые веревки, которыми мы недавно поднимали воду из шахты, валялись под ногами. Одна из них была уже в деле, её свободный конец болтался в яме. Раскачивая эту «соломинку» то вправо, то влево, горе-спасатели надеялись, что кто-нибудь из попавших под оползень её увидит.

– Что слышно? – спросил дежурный по гарнизону.

– Уже ничего не слышно, товарищ Берг. Слышно было в последний раз пятнадцать минут назад. Похоже – каюк обоим.

К нам подошёл кинолог. На поводке у его собаки был большой карабин.

– Вот мастер, это – его объект, – представил Берг.

Меня осветили карманными фонарями.

– Как спуститься в яму, товарищ мастер? – спросил кинолог.

– Тут были лесенки. Они упали.

– Кто отвечает за эту яму? Вы?

– Я отвечаю за покраску металлоконструкций.

Снова вмешался Берг:

– Как хочешь, зараза-мастер, но отправляйся вниз и вынимай из ямы пострадавших людей. Это приказ.

Капитан показал на верёвки.

– Есть, товарищ дежурный.

Будучи мальчишкой, я посещал туристический кружок. И хотя в далёкие походы не брали, научился вязать страховочные системы и узлы.

– Я жду, товарищ солдат, твоих великих действий!

Воитель издевался, имитируя добросовестную службу. Разогретый этими криками, я связал на себе из верёвок беседку, выпросил у кинолога карабин и бросился в бездну на тормозящем узле.

Тимоха ещё дышал. Его придавили тяжёлые валуны, один из которых лежал у пострадавшего человека на животе, мешая ему пошевелиться. Другой валун прижал Тимоху к стене ракетного ствола. Когда я убрал эти глыбы, пострадавший солдат очнулся, но тело его не слушалось. Земля была холодной, местами липкой. Отрывая человека от смерти, я сломал себе несколько ногтей, саднили ладони. К этому времени в яму спустили сапёрную лопату. Ей я отрубил два метра бечевы и обвязал спасённого друга. Того успешно подняли из прорвы. Второго человека я отрыл под самое утро. Шахрай был мёртв. Покойника отправили в расположение части. Более суток он лежал на плацу в грязной одежде, с почерневшим раскрытым ртом, забитым землёй. Рядом разбросали печенюшки да конфетки, полученные погибшим из дома перед смертью. В назидание командиры проводили строем своих солдат перед человеком, нелепо погибшим на производстве.

Около месяца на меня повсюду орали, грозили тюрьмой. Я мыл полы на кухне и рубил дрова в кочегарке. Всякому невеликому командиру хотелось принять участие в моём воспитании – поизмываться, плюнуть в душу. Но комиссия, которая расследовала Вовкину смерть, не признала меня виновным. Напротив, мои ночные действия оценили по-настоящему и объявили отпуск на родину. Четыре дня на дорогу, плюс десять дней гражданской жизни стали временной защитой от тягостей и лишений на воинской службе. Я провёл их бессовестно. Пил водку и героически выпячивал грудь, пока не встретился с Генкой. Это случилось в последнюю ночь перед отъездом из дома. Мой друг Олежек решил меня женить и привёл в женское общежитие. Туда же заявился Генка. На глазах у подружек мы затеяли скандал. В руках у неприятеля оказался кухонный нож. Он ударил меня в живот. Порез был поверхностный. Во время второго замаха я схватился за лезвие ножа и сломал его. На ладони осталась глубокая рана, откуда вытекала густая кровь. Мы пожелали друг другу смерти. Генку быстро уняли. Мне вызвали неотложку. Врачи заштопали тело, наложили тампоны, забинтовали и пообещали выписать больничный лист, да я всё-таки отправился на службу в положенный час. Вздыхала мамка.

– Останься, не доедешь.

– Я не могу.

Всё дело было в том, что предыдущий отпускник задержался на родине несколько дней. В наказание людей из нашей роты долго «мариновали» без всяких отгулов. Это табу нарушили для меня, но пообещали его вернуть, если опоздаю.

В палате, куда меня определили лечиться после реанимации, прозябали без дела трое. Старшему, как и мне, было за шестьдесят, пузатый, звали Иваном. В больничку его доставили с гулянки: разнузданное давление, одышка, весёлый пульс. Диагноз – стенокардия. Всю свою жизнь Иван шоферил, мотался в далёкие рейсы и преуспел. Его тумбочка была похожа на бакалейную лавку: чай, халва, конфеты, печенье. Супруга ежедневно приносила в трёхлитровых банках то пельмени, то котлеты. Иван не скупился. Приглашал отведать вместе с ним дары его старухи, дабы не выбрасывать их понапрасну в мусорный бак. «Пропадут», – огорчался бывший дальнобойщик, питаясь, как богомол, без остановки. На его обжорство врачи махнули руками.

Сосед Ивана Андрюшка был моложе. Он оказался таксистом. На медкомиссии у парня в груди услышали хрипы и отправили на обследование в клинику. Чего-то страшного не нашли, но, волнуясь, Андрюшка всё же по несколько раз на дню задавал бывалому Ивану вопросы о своём будущем. Очень боялся остаться без руля.

– От надоел, – посмеивался старик. – Ну, поработаешь в слесарке.

– Там тоже не сахар.

– Тогда ступай в свою контору. Ты пойми, голова, по трудовому законодательству, тебя уволить сразу не можно. Прежде предложат сменить основную работу на подсобную с доплатой.

– Не знаю такой работы.

– Скажем, охранником…

– Водителю это не к лицу. Не канает.

Полдня они по очереди листали старенький журнал «За рулём». Обсуждали заморские машины, ругали российский автопром – согласованно, дружно. Ближе к ночи, когда на всю больницу оставался один дежурный врач, Андрюха разогревал палатный телевизор до истеричности и духовно питался, ожидая скорой победы на украинской земле.

– Выключи телик, – сердился старый Иван, скрипя зубами. Ему хотелось уснуть. Но молодой товарищ возражал и перекрикивал новости.

– Мы небесная сила, исполняющая волю истории, – воистину это был трибун. – В нашей армии все святые и нет предателей.

– Андрюшенька, – умолял его сосед, – какой смысл от необъятного мира, если ботинки малы.

– Ты – пацифист, – не унимался оратор, доедая последние пельмени Ивана. – Такие, как ты, служили фашистам.

Ещё один пациент в палате каждый день изучал медицинские материалы. Он находил их по ноутбуку. На мониторе мелькали картинки, отображающие неловкую работу сердец, бегло передвигался курсор, появлялись объёмные научные тексты. Диагноз этого мужчины мне не известен. Звали Жаном. В больнице он скрывался от внеплановой проверки в финансовом отделе, где был, по-видимому, старшим. Человека ежедневно навещала молоденькая сотрудница. Чинно поджав коленки, она сидела на табурете перед больным, как фотомодель.

– На работе все сбесились, – мурлыкала женщина. – Пропали отчётные журналы. Ищут виновных.

– Ты подойди к врачу, порисуйся и, пожалуйста, попроси его о том, чтобы меня отправили на лечение в Оренбург, – поручил начальник.

Так и случилось.

Собираясь в дорогу, Жан загадочно улыбнулся.

– Саша, у тебя – обширный инфаркт.

– Ты это к чему?

– У меня его ещё нет. Не довели.

– Это ж неплохо.

– На этом свете, Саша, тебе осталось жить несколько дней, от силы – год или два. В ординаторской про это говорили врачи.

– Я понимаю.

– Крепись.

Его улыбка была никчемной.

Ближе к ужину я от скуки шатался по этажам. Дверь в палату реанимации оказалась открыта. Одинокая санитарка нерасторопно выталкивала в проём медицинскую транспортную тележку. На ней лежал неподвижный человек, накрытый простынёй.

– Помогите, – попросила женщина. – Вместе сподручней.

– Куда поедем?

– Оставим тележку около подоконника.

Рядом находились двери лифта и служебный выход на лестничную площадку.

– Сюда прибудут люди из морга.

– Кто-то сегодня умер?

Волнуясь, я заглянул в палату реанимации. Генкино место было чисто заправлено.

– Да, это – он, – ответила санитарка.

– Вы уже отыскали его родных?

– По адресу, который вы нам назвали, никто из них не проживал, но в полиции проследили миграцию семьи.

– Удачно?

– Почти… Сам он – Шубейко Геннадий Петрович. Одинокий пенсионер. Бывший электросварщик. В последнее время проживал в соседнем городе Орске. Ольга, которую он всё время призывал к себе на помощь, вы помните, его дочка. Серёжка – её сынок.

– Получается, Генкин внук?

– Они проживают в Чернигове. Украинцы. Около года назад Ольга приезжала к больному отцу на побывку и по-христиански хотела его увезти к себе домой навсегда, да случились проблемы. Женщина не сумела собрать необходимые бумаги для переезда отца в другую страну. К тому же последняя квартира у Гены не оплачена много лет. Дочка отправилась в Чернигов одна, желая воротиться с кое-какими деньгами для уплаты долгов. А тут – военная операция.

– Понимаю… Границы закрыты.

– Час назад мы по скайпу всё-таки дозвонились до Чернигова. «Вы, – обвинила Ольга, – убили моего отца». А мы его спасали. Разве это не так?

– Я согласен.

– Побудьте с Геннадием до приезда моих коллег из морга.

Санитарка ушла работать. Я уселся на подоконник. Мёртвое тело лежало на расстоянии протянутой руки. Проходивший мимо завхоз назидательно приказал мне подняться.

– Больной, вы не уважаете труд. Сегодня наши строители поставили этот новый подоконник, а вы его уже обтираете грязными штанами.

Я огрызнулся:

– Давайте стул.

Через минуту принесли табуретку.

На тележке находился мой враг. Когда-то я очень хотел его убить или увидеть мёртвым, и вот моё желание стало явью. Некому было печалиться над Генкой. Издалека с опаской косились в нашу сторону бродившие без дела больные. Пиликало радио. Любимые люди покойного не смогли проехать кордоны, чтобы в последний раз увидеть деда и отца. Самым близким человеком для Генки в округе остался я один. На сердце лежал тяжёлый груз прошлого. На этом свете, уничтожая врагов, мы от души добавляем: «Умрите, сгиньте», и… славим Бога. А что на том?

– Послушай, Геннадий. Разве мне стало легче от того, что ты сегодня скончался от боли в палате реанимации, в безродной тебе стране. Я не злорадствую. Я ведь тоже скоро умру проклятым и одиноким. Если на небесах твоя душа окажется в раю как праведная, то пускай она останется там, я не против. Но в аду я буду биться с тобою, как в детстве, покуда ты не воскреснешь. Вдруг после этого, Гена, ты увидишь своих детей на этом свете и повторно умрёшь уже счастливым. Не надо тебе в аду с такими, как я…

– Маманя, кто мой отец?

– Ты давно не спрашивал, я молчала.

– У всех ребят и у всех девчонок в мире есть отцы. Сегодня наша классная говорила о мужестве, о Родине, о воинском долге. Что мы – наследники Великой победы.

Это было оживлённое занятие, посвящённое дню Советской армии и Военно-морского флота. Девчонки дарили мальчишкам праздничные открытки.

– Маринка, моя бывшая соседка по парте рассказала, что её папаша в отставке. Он – майор сухопутных войск. Имеет две медали.

Шалопаи, их в классе было больше, галдели наперебой.

– Я защищаю родное небо, – кривлялся Мишаня Клыков.

Исподтишка он запустил бумажного голубя к меловой доске. Вика его подбила и отправила в мусорную корзину.

– Я, – сказала она, – зенитчица.

– А у меня братан играет за ЦСКА, – похвастался Пеньковский.

– ЦСКА – это самая сильная команда в России. Серёжа, он – хоккеист? – спросила учительница.

– Он в дубле.

Отличаясь от шалопаев, послушные дети терпеливо тянули руки.

– Что скажешь, Лена? Ты – умница.

– Моя мамочка – главный врач, – важно отчеканила Смирнова. – Мамочка состоит на учёте в военкомате. Дома она хранит орден, выданный ей за победу в Афганистане. В больнице под белым халатом моя мамочка носит настоящий офицерский костюм.

– Это, конечно, важный военный госпиталь?

– Да, – заверила Лена.

Валерка молчал.

– Руденко, а твой отец? Он был солдатом?

– Мы с мамкой живём вдвоём.

– Его отец – украинский полицейский, – брякнул Пеньковский. – Он обезврежен и сидит за решёткой, глотая слёзы.

– Ты врёшь, – вскочил Валера, готовый к драке.

Не ведая правды, мальчишка был бессилен против сварливости баламутов. Марина шарахнулась от Валерки, как от бубонной чумы, и пересела в другое место. Другие дети дружно хохотали.

– Сын за отца не в ответе, – строго сказала учительница, пресекая посмешище. – Валера, уймись, а ты, Марина, вернись обратно.

– Я не хочу, – отрезала девочка. – Мне стыдно сидеть рядом с сыном полицейского оккупанта. Я – офицерская дочка. Он – маменькин сыночек.

Дома оскорблённый мальчишка признался, как стал изгоем в коллективе.

– Где мой отец? Ты же знаешь об этом, мама. Почему он меня не любит, не заступается перед более сильными? Он – предатель?

Женщина утешила сына:

– Не плачь, Валерик, твой папка сегодня служит в ракетных войсках. Он – честный советский командир.

Это было неправдой, однако назавтра в одёжном шкафу появился отутюженный парадный мундир с погонами сержанта. На бортах сияли отличия, среди которых находился неуместный значок «Старший погранотряда СССР». К чему он ракетчику? Но у ребёнка полегчало на сердце. Утром он ответил Пеньковскому:

– Мой папка не предатель.

– А кто же твой папка?

– Он – советский командир. Ты должен извиниться.

Встретив агрессию, Сережка захлюздил:

– Что же ты сразу про это мне ничего не рассказал?

– А кто ты такой, чтобы я тебе об этом докладывал? Ты хочешь в морду?

– Ну, если так, то я беру свои слова обратно. Прости, Руденко.

После этого разговора Марина вернулась на своё старое место в классе для продолжения детской дружбы с Валерой.

– Мне с тобою уже не стыдно, – сказала она. – Ты – не предатель, ты – смелый и честный русский патриот.

Весною умер ветеран Великой Отечественной войны Василий Петрович Неугомонный. Проститься с покойным явилось много людей. Во время похорон, перебирая награды старого воина, вдова отделила от них юбилейную медаль, выпущенную к тридцатилетию Победы, и протянула маленькому соседу: «Возьми её, Валерик, на память о дедушке Васе. Он был хорошим артиллеристом. Наш дедушка умер от старых ран».

Дома малой прицепил дарение на отцовский мундир и окончательно забыл об унижении смехом. В то время он учился в начальной школе.

Прошло восемь с половиной лет.

– Валера, что тебе подарить в день рождения? – спросила мама. – Ты скоро получишь паспорт. Может быть, закажем костюм?

Сын вышел богатырём. Мускулистый. Ни грамма жира. Косая сажень в плечах. Размеров его одежды в продаже не имелось.

– Не надо, мамочка… Не траться.

Уже обесценились и почти исчезли из оборота советские рубли, опустели прилавки, зарплату выдавали продуктами да вещами. Грянули «гайдаровские» реформы. Жить стало нехорошо.

– Как же мне тебе угодить? – расстроилась женщина.

В одиночку растившая сына, всегда утомлённая Вера Ивановна Руденко работала ведущим специалистом на механическом заводе по производству сельскохозяйственных машин. Толстые учётные книги, расчёты, бумажные договоры. После работы – кухня да магазины.

– Подари мне гири. Те самые разборные двухпудовки, которые я тебе показал однажды в спортивном отделе. Вот закончу среднюю школу и вместе с ними поеду учиться в цирковое училище на гимнаста.

– Когда же ты станешь взрослым? – вздохнула мама.

Гири из магазина принесли выпивохи. Чертыхаясь, они поднимались с ними на третий этаж обшарпанной хрущёбы. Таких печальных домов немало даже в парадных городах. В них доживают ничтожные люди – безропотные трудяги да мелкие инженеры, не стяжавшие успеха при смене экономик. Одна из гирек коснулась вздутой стены. После удара старая отслоившаяся штукатурка посыпалась на свежевымытые ступеньки лестничного марша, обнажая полувековые ветхие кирпичи, пережжённые более чем полвека назад в плодовитых печах социализма.

– Вот и насорили, – буркнул разиня.

– Я уберу, подштукатурю, подкрашу, меня простят. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь.

Хозяйка виновато семенила впереди невесёлых ломовых, показывая дорогу. В квартире она попросила поставить гири в кладовку. В дальний угол.

– К чему, мамаша?

Вера Ивановна ответила:

– Гири – это сюрприз, – и покраснела по-детски. – У сына – праздник. Послезавтра ему исполнится шестнадцать лет.

– Будет большая пьянка? – сострил баламут.

– Нет, пьянки не будет никакой. Он у меня не пьёт.

– Женить его надо… В его то годы я был непослушным: и бухал, и курил, и даже зрелые девки меня любили по-всякому – и так вот, и эдак. Слабак ещё твой сыночек.

– Под кепкой – метр девяносто два. Ты мелок. Тебя заборет, – отрезала женщина.

Валерка не слышал этого разговора. Он бы тоже ответил.

– Не дело это, чтобы будущий жиган держался за мамашку в шестнадцать лет, – не унимался трепач. – Гони-ка, тётка, монеты за доставку товара, как мы договорились.

По уходу рабочих Вера Ивановна прикрыла гири ветошью, и в день рождения её могучий дитёнок ликовал, воображая себя артистом на манеже. Сынуля разбирал и собирал новые чугунные игрушки. Пудовками он жонглировал, почти не задыхаясь; двухпудовки толкал под потолок, слегка поджимая ноги в коленках. Освоил яростные рывки.

Назавтра одна из гирек упала на пол. На втором этаже от удара посыпалась извёстка, подвесная люстра сбросила бусины. Тут же пришла соседка.

– Валера, – мирно попросила она, – помоги мне, пожалуйста, подвесить на место уцелевшие стекляшки.

Это была пожилая интеллигентная женщина. Никто никогда не слышал от неё скандальных или грубых слов.

– Я вас понял, Анна Петровна, я помогу.

Мальчишка наладил люстру. В награду Анна Петровна вручила Валерке две старые сумки из плотной кожи, и с того момента самодеятельный атлет занимался с гирями на заброшенных спортивных площадках. Над ним смеялись шишкари. Впрочем, как истинный силач, парнишка давно не чувствовал злорадства, исходящего от курящей шпаны, живущей по уличным законам. И более… Однажды на автобусной остановке он отошёл от поклажи, чтобы купить в киоске бутылку минералки. Во время тренировок хотелось пить. К одиноко стоявшим сумкам, где были прикрыты гири, подошёл дежурный постовой и громко задал вопрос, имитируя добросовестную службу:

– Чьё хозяйство?

– Моё, – ответно крикнул Валерка, стоявший около прилавка.

– А если утащат?

– А вы попробуйте, товарищ сержант.

Инспектор было нагнулся, желая приподнять одну из сумок. Да вышел конфуз. Почувствовав ношу, милиционер отступился и с уважением поглядел на мальчишку.

– Ты сам то это поднимешь?

– Запросто, товарищ начальник… Я же – будущий циркач.

– Ох, и прижучил ты солдафона, – застрекотали окрест. – Он – арлекин, а ты – герой.

Люди судачили, смеялись, кланялись силачу, хватаясь то за его неподъёмности, то за него самого, как за святого.

По телеку ежедневно обличали коммунистов, ругали историю их управления страной и восхваляли царя, понапрасну убитого в восемнадцатом году. Приучали новое поколение набивать мошну любою ценой. «Умри ты сегодня, а я – завтра», – стало новой возвышенной программой для обучения молодёжи капитализму. Но что-то неизжитое, вчерашнее, доброе ещё теплилось по весям инертно от лучших совковых лет. Школьники бескорыстно помогали дошкольникам улыбаться.

Ленка Смирнова два раза в неделю ходила в подшефный детский садик, где вживую пела для малышей мультяшные песенки, подыгрывая себе на пианино. Этот музыкальный инструмент хотели было сдать в металлолом какие-то важные продуктивные старикашки во время переезда из захолустья в элитный район к преуспевающему сынуле, да в последний момент пианино подарили малышне. Акт их доброй воли имел успех. Пришёл настройщик, отладил струны. Ленка взяла аккорды, подняла голос. Потом появились корреспонденты и сняли небольшое кино о великой щедрости новых русских предпринимателей. Как новенькое, старое пианино чернело в большой брезентовой палатке, открытой настежь, напротив окна дежурного охранника. Без дела оно закрывалось на подвесные замки, скобы для них были ввинчены в крышки инструмента. На ночь палатка подвязывалась от лишних и хищных глаз. Впрочем, украсть пианино проблематично даже без взлома.

Валерка приударил за Ленкой. Они гуляли и трепались обо всём, что им казалось интересным. Ей очень нравились стихи Анны Ахматовой, а ему, мало читавшему книжек, песни о цирке.

– Ты мне сыграй такую песню на пианино, – попросил Валерка, – я станцую, скажем, оригинально.

Он появился в детском садике на бетонном заборе и продолжительно кривлялся под музыку, гуляя по верхотуре безо всякой страховки, жонглируя тяжёлыми гирями. Это был опасный, рискованный номер. Валерка держал равновесие, как настоящий гимнаст. Вся ребятня рванула к месту концерта. Их воспиталка помчалась за ними туда же, где неразумные мальцы пытались дотянуться до силача: хлопали ему в ладошки; подпрыгивали. Женщина от страха кричала, плакала, вытаскивая своих подопечных из жуткой зоны неожиданного концерта. С окрестных деревьев падали яркие осенние листья, дул ветерок – стояли последние солнечные деньки. Валерке приказали закончить своё выступление и спуститься на землю.

– Ты откуда взялся? – спросила заведующая детским садиком. – Ты понимаешь, какая возникла ситуация? Твои гири могут упасть на головы ребятишек.

– Это – мой одноклассник Валера Руденко, – вступилась Ленка. – Он опытный бродячий артист.

– Хорошо, – согласилась заведующая, – пускай он артист, пускай он опытный и бродячий, я на это не возражаю, но прежде чем выступать с тяжёлыми гирями, стоя на заборе детского сада, отведите, пожалуйста, малышей на безопасное расстояние. Организуйте, устройте барьеры, поставьте скамейки как в шапито, рассадите детишек…

Потом был снег, за ним – весна и новое лето.

Все нерентабельные структуры были уничтожены на корню. Заводы распродавались. В отделе комплектации, где трудилась Вера Ивановна Руденко, ожидали невесёлых оптимизаций.

– Отныне наша экономика стала бесплановой. Новое руководство готовит сокращение штатов, – объявил главный экономист.

Один из завсегдатаев директорских совещаний, он прошептал при встрече:

– Вера Ивановна, быстренько собирайте компромат на Петровну и Веселовского. Это слабое звено вашего отдела.

– Как это? – удивилась Руденко.

– Петровна никогда не ездит в командировки, ваш начальник за это её не любит. Надо ему поддакнуть.

– А Веселовский?

– Он вчерашний коммуняка. В нынешней работе Веселовский маломобилен, поскольку ранее заседал в парткоме завода. Тогда его боялись, но отныне этот товарищ – никто. Парткомов на свете больше нет. Отыщите его ошибки в новой работе и доложите директору. Кроме этого, вам полезно знать…

– Что? – испугалась Вера Ивановна.

– Эти люди не дремлют. Если вы не решитесь на доносы, они утопят вас.

Так и случилось. Руденко была уволена из отдела. Ей предложили работу в пансионате, где проживали и кормились учащиеся профессионального училища – будущие станочники. Раз в неделю Вера Ивановна выдавала им свежее постельное бельё, в другие дни следила за чистотой и порядком в помещениях, даже разбирала жалобы подопечных друг на друга, – многие обитатели общежития были капризны и драчливы. Но вот появились новые слухи о том, что училище тоже доживает последние деньки.

– Может быть, это разговоры? – обнадёжил Валерка.

– Такое творится по всей стране.

– А вдруг всё-таки станет лучше?

– Не станет, – ответила матушка. – Денег у нас в загашнике почти не осталось. Если завтра меня уволят, то мы пропали.

Валера открыл шифоньер, увидел китель отца. Уже не восхищаясь отличными значками, он отцепил юбилейную ветеранскую медаль, подаренную когда-то вдовою артиллериста, потёр её фетром для лучшего блеска и, как дорогой талисман, положил к себе поближе – в ящик стола. В заслуги отца парень уже не верил. Ни писем, ни денег, ни фотографий от папаши не было никогда. Ничейный парадный китель остался висеть без движения во тьме одёжного шкафа – забытый и жалкий. Детство закончилось. Назавтра Валера оставил учёбу в школе и подался на производство – в цех по ремонту металлургических печей.

Начальник отдела кадров был ошарашен его приходом.

– Иди отсюда в бурсу, учись, малявка. Не возьму я тебя работать и всё.

– Тогда зачем вы объявили вакансию в газете «Металлург»?

– Вовсе не для тебя. В этом цехе взрослые мужики надрываются и падают от бессилия, а ты ещё – пацан.

– Я – здоровяк, – обнадёжил Валера.

– Это с виду ты здоровяк. По двадцать, по сорок тонн магнезита в иные дни приходится в руки на человека. Есть камни по тридцать килограммов каждый.

– Я и сто поднимаю, не напрягаясь.

– Не ври, никто тебе не поверит.

– А я докажу.

– Послушай, школяр, в цехе, куда ты хочешь, без ругани не общаются.

– Я объясняюсь на том же языке.

– Повсюду бывшие заключённые или иной какой сброд на воле больше нигде не годный. И никакого карьерного роста.

– Мне не надо карьерного роста.

– Под ногами – горячие, вишнёвые после плавок кирпичи да шлам. За трое суток ремонта они не успевают остынуть. Чайник с водою, поставленный на эти камни, закипает через минуту. Куда ты прёшься? Подумай и отступись.

– У меня – мамка больная. Она сегодня лежит в больнице, не поднимаясь уже неделю, а денег больше нет ни копейки. Нас только двое в семье осталось: она и я.

– Ну, как знаешь, мальчишка, я тебя насильно в пекло не толкаю. Хочешь быть чёртом, то будешь чёртом. Когда тебе исполнится восемнадцать лет?

– Уже вот-вот.

– Через год, – уточнил кадровик. – Я тоже вижу твои бумаги. Работать будешь только в первую смену на подхвате у мастеров.

Царство металлургии – неорганический мир. Повсюду огонь: окалина, сажа, тяжёлый шлам, не улетевший в небо, – нет никакой органики. Разве что черенок от лопаты да сам работяга, его одёжка. Чёрный, в суконном костюме, он выходит рано утром из раздевалки, где остаётся домашняя одежда. Вечером она пахнет плесенью старых фанерных ящиков. Во время дождя или снега в раздевалке сочатся рыхлые плиты перекрытий, звенит капель, поэтому – сыро. На холодном полу повсюду тазики, вёдра, старые тряпки, пропитанные водой. Случается – рвутся трубы. Тогда парят огромные лужи, и в душевой надолго перекрывают горячую воду. Чумазые люди моются ледяной. В правой руке у чёрного человека ведро для песка, в нём – тяжёлый молоток и кельма, она же называется мастерок. Более «ударные» инструменты получают в инструменталке, откуда «навьюченные» ими люди двигаются по пешеходной дорожке в сторону горячего цеха, где трудятся весь день. Шаркая ботинками по асфальту, они «прохлаждаются»; тянут время. – не торопятся в пекло, обусловленное трудовым договором. Мартеновский цех велик – девятьсот девяносто метров. Но ещё немало других производств, где нужны руки огнеупорщика. Порою приходится нести по всему комбинату ломы, отбойники, шланги, верёвки, доски, но это – самая лёгкая часть работы.

Время от времени пламя лизало суконные брюки, суконная куртка от огня стала пятнистой и местами рыжеватой, словно шкура леопарда. Скособочились, обгорели ботинки из толстой кожи. Рубашка хранила свежесть вчерашней стирки всего полдня, а то и меньше. Потом она пропитывалась потом и обрастала стойкой коричневой грязью отходов металлургического процесса. Её материя была ещё подвижной и мягкой, пока Валерка нагибался и разгибался, поднимая и кидая кирпичи на транспортерную ленту, или парился в горячих боровах, в руках попеременно то лопата, то лом, то кирка. Но стоило отдышаться, остынуть, рубашка каменела и рвалась, как будто не было ни стирки, ни починки.

Безропотный, безродный Руденко в отсутствие ремонтов помогал на «подхватах» в переезде на новую квартиру полковнику-военкому, у главного сталевара на дачах выкладывал тротуарную плитку, в подшефной оранжерее собирал первые поспевшие огурцы и помидоры. Была ли она на самом деле подшефной? Случалось копать могилы отдавшим когда-то силы на производстве старикам и старухам. В такие дни Валерку угощали. В оранжерее – овощами. После возни на кладбище – поминальными обедами. Главный сталеплавильщик кормил по-царски. Его супруга привозила в вёдрах на подворье для подневольных работяг густо наваристый борщ и жаркое да виновато глядела на приниженных людишек, никогда не смевших перечить мужу. Те жадно заглатывали пищу, стесняясь поднять на повариху глаза, обжигая при этом и рот, и глотку, икая от нетерпения, сморкаясь и кашляя. «Мужика необходимо уважать», – утверждал её муж, и это было лучшее в барстве, восставшем, как феникс из пепла, после долгого и неудачного строительства коммунизма. Однако денежки нувориши поприжимали. Вместо зарплаты под роспись выдали на руки продукты по навороченным ценам.

Однажды новый директор комбината обнаружил в своём хозяйстве затоваренный склад. В поиске рынка сбыта прежний металлургический воротило удачно обменялся прокатом на разного рода технику. В схроне были легковые автомобили, мотоциклы, велосипеды и многая мелкая бытовуха, необходимая в жилищах: телевизоры, холодильники, диваны, стиральные и швейные машины. Это добро иногда выдавали в качестве лотерейных призов во время проведения футбольных матчей или дарили юбилярам, да не простым, а именитым. Будучи благородным, новый директор приказал все эти товары распродать по бросовым ценам. Раскулаченное хозяйство отправили в магазины.

Руденко занимался погрузкой заныканного товара. Недавно он с подачи военкома окончил скорые курсы армейских шоферов, и когда увидел новёхонький кроссовый мотоцикл, глаза загорелись.

– Может быть, это – самая последняя машина завода имени Дегтярёва, – улыбнулся товаровед и влез умело под шкуру нестойкому пацану. – Капут, Валерка, нашему совковому автопрому.

Люди уже давились в очередях за дешевизной.

– Ты, дружок, не мешкай, а возьми-ка его себе.

– Мотоцикл? – удивился Руденко. – А как?

– В счёт задержанной зарплаты. Я тебе помогу. Ты – хороший парнишка.

– Я бы купил, да мамка не разрешит. Она – хозяйка.

Несмотря на свою огромную силу, Валерка слушался мамку, пытался её беречь: винился после всякой своей неаккуратности, неуклюжести, да не от страха. Не ведом страх богатырям. Сильные люди пекутся о добре.

– Ты сначала купи, – смутил его завхоз, – а потом уладишь и с мамкой, и с оставшимися деньгами. Такой удачи завтра уже не будет, решайся.

Руденко уехал на мотоцикле и спрятал его в подвале, открытом для любого бродяги, и те, пожалуй, в холодные ночи выживали около горячих отопительных труб: тут же ели, мочились и спали. Осень уже плескалась слякотными дождями – ни гаража, ни мастерской… Парень хотел покаяться мамке в том, что поддался на искушение завхоза. Попросить у неё совета назавтра, где лучше хранить свой новенький байк. Да мамка была печальна.

– Что случилось, мамуля?

У молодого банкира Владимира Ильича Мазухина была любимая поговорка: «Кто на что учился, на то и пригодился». Он её повторял день изо дня разным убогим людям: курьерам банка, уборщикам, даже охранникам. Ухоженный хлыщ Мазухин носил в кармане английских брюк китайские музыкальные шары. Время от времени он доставал их на свет и, улыбаясь, перекатывал в ладонях. Тренировался для лучшего счёта денег. Иногда по-простецки в курилке его величали: «Ильич». В такие минуты Мазухин тактично напоминал: «Не называйте меня, как Ленина. Я просто – Вовчик». И умильно пояснял, что Ленин был немецким шпионом: «Он жил на фрицевские рубли, а я – образцово воспитанный честный русский банкир. Я – сам себе повсюду инвестор». Собеседники умилялись.

Когда Мазухин поднялся до Вована, появилась публикация о том, что он прикарманил девять миллиардов рублей и более миллиона долларов, которые перенаправил на личный счёт в коммерческий банк островного государства Сент-Люсия. В Европе Вован попался в лапы Интерпола. Его счета заморозили, и вскоре все украденные деньги вернулись в Россию. На суде Вована оскорбительно называли по имени и отчеству – Владимир Ильич. Но прежде тысячи вкладчиков построились около банка, требуя вернуть свои накопления.

Целый день Вера Ивановна Руденко простояла на крыльце сберкассы. Там хранились её последние копейки. Да не на старость, а на чёрный день жизни, который уже настал. Больные ноги отекли, чулки промокли. Дома женщина плакала. «Деньги пропали», – сказала она Валере.

В покупке байка сын не признался. Вечерами, когда темнело, он осторожно выкатывал свой мотоцикл из подвала и тайно катался на заброшенном стадионе, боясь огласки. Ему было стыдно перед мамкой за растранжиренную зарплату. И вот – приказали явиться в военкомат.

Переодели, переобули, переобучили. Руденко присягнул на верность Отчизне и добрался к месту прохождения службы. Гарнизон располагался на территории заброшенной геологической базы. Многочисленные склады, где раньше хранились колонковые пробы грунта, утеплили, прорубили в них окна и перестроили в казармы.

– Это ты – водитель? – спросил комбат.

– Так точно, товарищ майор.

– Машины для тебя ещё нет, но скоро будет. Чтобы помыться, напиться и сварить харчи, мне, Валера, нужна вода. Вот когда появится своя водовозка, то ты, Руденко, сядешь за руль и будешь ежедневно мотаться к нам в тыл на дню по нескольку раз, а пока работай в хозбанде.

Основные солдаты батальона посменно досматривали автотранспорт на участке дороги, ведущей из Ростова в Баку. Искали оружие, взрывчатку. Изучали накладные бумаги у перевозчиков нефти. Брали на лапу за недосмотры…

Несмотря на мирное соглашение в Хасавюрте, вылазки лиходеев не прекращались. Время от времени в управе говорили о неприятельских рейдах по Дагестану, о перестрелках. Были погибшие. Эту важную информацию доводили под роспись всякому командиру. Недавно около трассы обнаружили отрезанные головы четырёх похищенных иностранцев.

Пришла зима… Небольшой водоём, откуда понемногу летом черпали воду для кухни, без протоки закис. Озерцо обросло осокой и стало мелким, как лужа. В гарнизоне возникли кухонные проблемы. Сухой паёк вместо горячей пищи выдавали всё чаще и чаще.

Чистый источник находился в горной ложбине около деревни, в которой проживали вайнахи. Соваться к чужой воде без спроса было опасно. Выручил случай. Однажды в расположении батальона появились бородатые старики.

– Мир тебе, комбат, – сказал по виду главный.

– И вам того же, отцы… Вы что-то хотите?

– В деревне очень много больных, товарищ майор. Мы просим у вас уколы и бинты. Я – фельдшер. В нашей санчасти не осталось специалистов. Нужна подмога.

Продолжительная война порушила старые хозяйственные связи страны. Медицина пришла в упадок.

– Вот список необходимого нам лекарства, – подал деревенский врач.

– Я помогу, – обнадёжил майор, – но мне до боли нужна чистая вода из вашего ручья.

– Приезжайте. Только без оружия. Не пугайте народ. Берите воду.

На этом договорились.

Вот уже более месяца по грунтовой дорожке до обеда и после него из расположения части к ручью моталась гужевая повозка. Её тащил ишачок по кличке Яша. В телеге гремели бидоны. Рядовой солдат Равиль Ахметшин – погонщик осла – и старший лейтенант медицинской службы Алим Мухамедзянов – оба тюркского вида хлопцы и мусульмане, шли по обочине, не утруждая животное. Тележка катилась к заветной лощине. Ручей был мелок. Он начинался где-то в горах и, спускаясь к людям, иногда исчезал под камнями, обильно разбросанными по склонам. В таких местах вода отдалённо журчала. Случайные прохожие настороженно улыбались. Порою они наклонялись до камней в надежде получше расслушать музыку подземелья. Кто-то угадывал ноты, иные – напевные суры и аяты Корана. Опалённые горем люди искали в горах душевный покой. Они мечтали о лучшей доле, желали мира.

В месте сбора воды низвергался худенький водопадец. За долгие годы он выбил под собою глубокий приямок. Вода в нём не замерзала даже тогда, когда на камнях висели сосульки. Тропинка в ущелье была крутая, для повозки непроходимая, местами скользкая. Там, на днище оврага, в тени природы подолгу не таял снег. Поэтому ослик всегда оставался у бровки – наверху. Таскать воду по склону было непросто. Солдатик брал вёдра и отправлялся за нею вниз. Бидоны в повозке наполнялись почти полдня. Во время подъёма вода из вёдер расплёскивалась. Брюки у водоноса намокали и леденели. Лейтенант, напарник солдата, был ему не в помощь – белая офицерская кость. Он привозил к ручью лекарства для обмена. В первое время за ними приезжал фельдшер-бородач. Звали его Булат. Потом появился моторист, попутно ставший курьером.

– Он – русский, – представил старик нового человека. – Любит немного выпить.

Чертоватый по виду мужичонка ловко настроил старый насос. Его механика находилась в закрытом железном ящике чуть поодаль от ручья.

– Когда у меня появится лишний спирт, то я его не обижу, – обнадёжил старший лейтенант. – Но только одну бутылку на раз. Сегодня спирта не будет.

– Ты слышал, Петька? – спросил Булат у работяги. – Не напивайся до икоты, а ты, командир, его не балуй. Свой спирт разбавь наполовину, чтобы его хватило на две попойки. Петруха у нас в деревне один, он – нарасхват, нужен в каждом доме немного трезвый. Полгода назад залётные абреки хотели его убить, но я не дал Петруху в обиду.

С тех пор вода поднималась по рукавам. В такие дни Равиль отдыхал. И всё же весною он простыл и ослаб.

– Давай-ка, Руденко, смени Ахметшина, – приказал комбат.

Уже почти полгода Валерка крутился на воинской службе при медпункте, скучая по дому, не наедаясь. «Вчера мы подняли в квартиру твой мотоцикл, – писала мама. – Он находился в дальнем углу подвала, закиданный старой стеклянной ватой. Про него мне рассказали чужие люди – соседи. Что же ты, Валера, молчал? Стеснялся? А зря. Я бы тебя не ругала. Вчера мне, наконец, дали вторую группу инвалидности с ногами по диабету. Высылаю тебе в конверте маленький серебряный крестик. Ты надень его, сыночек, на шею и никогда его не снимай. Не ради Бога, в которого ты не веришь, а ради меня – больной. Трудно было мотаться по врачам за всякими справками. Повсюду просили искать работу, а я уже полгода почти не поднимаюсь с кровати. Ноги мои чернеют». Деньги, прижатые банком, она вернула да всё молилась на белой бумаге за сына, чтобы не возобновилась вчерашняя жестокая война на Северном Кавказе, чтобы перемирие не кончалось. Валерка эти печали не разделял. «Я вроде ветеринара, мама, и на конюшне, и при медпункте. Нет, у нас сегодня, маманя, никакой войны, мы дружелюбны с местными стариками. Это даже не рэкетиры, они – простые крестьяне, вчерашние „совки“. Все безобидные и честные люди. Крестик я, мама, надену, но только ради тебя. Ты, моя добрая, не волнуйся. Стреляют в людей не здесь, а где-то там. Особый привет моим соседям по дому за то, что сообщили про мотоцикл».

Но более парень дорожил письмом, полученным от Ленки Смирновой. «Помнишь, Валерик, как мы с тобою вместе развлекали малышей в нашем подшефном детском саду? Ты был тогда силачом, а я – певицей. Когда ты вернёшься домой, мы будем вместе». Написанное живыми чернилами, Ленкино письмо в его кармане стало пятнистым от солдатского пота. На солнце оно казалось весёлым и вечным, как сказочная любовь. Ленка по-прежнему жила стихами да песнями. Девушка обучалась в музыкальном училище, имела постоянную сцену, а недавно получила награду на фестивале за лучшее исполнение детских песен. Валерка строчил Смирновой частые письма. От неё же было только одно.

Живая зелень сверлила округу. Словно в калейдоскопе пестрели белые, жёлтые, красные и даже чёрные тюльпаны. Ишак повеселел: уши держал он поднятыми кверху; крутил хвостом и дружелюбно оскаливал жёлтые зубы навстречу солнцу. Валерка иногда выпрашивал у дежурных по кухне старый зачерствелый хлеб, дробил его в сухари и угощал ими животное. Хрустели на пару, как братья. Даже гружёным, ишак пытался игриво передвигаться, словно лошадь на ипподроме. И казалось, что война себя исчерпала навеки. Границу охраняли богатыри Валера и Яша.

В один из таких весенних дней моторист не появился. Его водокачка была закрыта. Чтобы передать медикаменты, их было много, старший лейтенант Мухамедзянов отправился в деревню пешком.

– Ты оставайся, – приказал он Валерке, – а я слетаю в больничку. Потом заверну в деревенский лабаз и возьму конфет. Когда объявится пьяница, отдай ему пойло. А если он не объявится, то бери в руки вёдра и наполняй все бидоны самостоятельно, так, как это делал Равиль Ахметшин.

– Запросто, – ответил Руденко.

– Старайся… Если промокнешь, то я найду для тебя самый надёжный в мире аспирин.

– Не надо, – отказался Валера. – Это – по блату.

Сапёрной лопатой Руденко вырыл на склоне лощины маленькие ступеньки и мотался по ним, словно челнок, но не с вёдрами, а с бидонами, имеющими надёжные крышки. Подъёмов стало немного. Солдат ни разу не намочился, не надорвался. После чёрной металлургии работа в горах оказалась нетрудной, даже спортивной. Когда воротился врач, он ему сказал:

– Петруха нам больше не нужен.

С той самой поры они приезжали за водою вдвоем и справлялись без моториста. Алим мотался в деревенскую больничку к пациентам, а Руденко по склону оврага – вверх и вниз…

Вдыхая майскую свежесть, нараспашку, на шее крестик, Валерка поднимался из лощины с бидонами полными воды. Бойко стучало сердце. Источая душистые запахи разнотравья, горы стали волшебными. Беспокойные бабочки, пчёлки, жучки летали, порхали, жужжали и трудились, опыляя молодые цветы.

Глядя под ноги, он не сразу заметил многих вооружённых людей. Их верховые лошади мирно жевали свежую траву. Сами всадники спешились и окружили водоноса. Алим валялся в ногах у главаря. Руки у старшего лейтенанта были опутаны, разбитое ухо висело как баклажан, во рту клубилась кровавая пена. Тут же понуро трусился старый деревенский фельдшер Булат.

– Беги, Руденко, через овраг, оттуда за камни, кричи, зови на помощь, – еле слышно сказал Алим. Что он мог приказать безоружному человеку?

Солдата догнали, пленили, избили. Ему заклеили липкой лентой рот и поставили на колени. Суровый абрек приподнял Валеркину голову и заглянул ему в душу.

– Ты слышишь, мусор? Я более года вас повсюду ищу и собираю для расправ.

Заступился Мухамедзянов.

– Руденко столько не прослужил. Он вовсе не мусор. Он – водитель.

– Молчи, – отозвался главарь. – Я, лейтенант, отрежу твою башку только за то одно, что ты, порчак, поднял оружие против Ислама.

– Я не имею никакого оружия, кроме скальпеля и пинцета. Я прежде всего на свете – врач и хирург. В твоей деревне я лечил детей и старух.

– Это не оправдание.

– Это – соглашение двух сторон.

Мухамедзянов поднял глаза на Булата.

– Мы с Булатом договорились, как мирные соседи. Скажи, Булат?

Фельдшер поддакнул.

– Он – тоже пленник. Его ожидает суд наших горцев за потакание неверным, – важно отрезал главарь.

– Не трогай меня, Руслан, – взмолился старик. – Уколы, бинты, лекарства были необходимы для нашего народа. Суд меня оправдает, а тебя накажет. Остынь.

– Если ты, Булат, не заткнёшься, то у меня с тобою не будет никакого суда, я тебя зарежу, как мясо коровы. Ты же знаешь, кто я такой.

Телегу освободили от всякого груза. В неё затянули пленников, и чёрная кавалькада пропала в горах без вести для комбата.

Когда развязали глаза, расклеили рты, было темно. Невольники ютились в каменном сарае, где содержали рогатый скот и лошадей. Пахло помётом. Запах стоял ядовитый, аммиачный. Тут же в отдельном стойле находился их ишак. При свете луны, проникавшем через разбитое, но зарешёченное окошко, был виден его понурый силуэт. Ишак питался около коров старой соломой.

– Хоть бы один бидон с водою оставили, – произнёс Валера.

Хотелось пить.

– Вода – в поилке для скота, – подсказал Булат.

– Я опутан верёвками. До крана не доберусь.

– Руденко, прости, я был неосторожен, – отозвался Алим. – Шатался в чужой стране по всей деревне, как дома в Татарстане.

– Где мы, товарищ старший лейтенант?

– Мы, Валера, в плену.

– Нас убьют?

– Это как знать… Может быть, нас и убьют, а может быть, потребуют выкуп.

– Я не имею денег.

– Я тоже.

Вмешался Булат:

– Кто-то донёс Тагиру о том, что вы набираете воду в лощине.

– Границы новой страны пока условны. Запретов на воду нет.

– Тагиру воды не жалко… И денег ему не надо… Это ложное поклонение дирхамам приводит к вырождению человечества, так считает Тагир. Он – правоверный мусульманин. Ваши русские люди ценят мир с надёжной работой, с высокой зарплатой. Утром они поднимаются к завтраку, потом идут на заводы или на государственную службу, далее – на обед, и когда вечером возвращаются домой, то, как эти коровы в стойле, жуют и ложатся спать. Смыслом их жизни стало получение скорого богатства и процветания. Только это всего лишь попытка застраховаться от неприятностей. Их беды никогда не окончатся. Сегодня беда на работе, завтра с женою, потом с детьми, с размещением, с оплатой жилища, и всякий раз, когда одна беда решена, появляется другая. В этой рутине проходит бездарная, безбожная жизнь. Человек умирает, а неприятности остаются.

– Чего же хочет Тагир?

– Он хочет мести. Его единственную дочку Камилу русские солдаты замучили до смерти в казарме. Акрам, её муж, валялся там же, как ты сегодня валяешься здесь, – закованный, избитый. Его пытали электрическим током, подвесив на железном кресте. Потом Акрама убили. Дети Камилы видели эти смерти. На маленького Рояна русские спустили собаку. Укусы животных подолгу не заживают. Мальчишка теперь боится на свете любых собак. Внучка Тагира сошла с ума. Зовут её Аниса, по-вашему значит Настя. Девочке – семь с половиной лет. С людьми она молчалива. Всего два слова: да или нет. Другое дело – животные. Возьмёт маленькая Аниса на ручки кошечку и что-то поёт. Потом увидит в будке собаку, нет, не ту собаку, которой травили брата, а порядочную собаку, честную, человечную, блохастую – совсем не милицейскую тварь… Встанет перед ней на колени, как на молитву, и читает ей Коран. Собака ответно вертит хвостом: и лижется, и ластится к девчонке, стучит от радости передними лапами по земле. Тагир увидит это нелепое представление в окошко и тайно плачет, скрипя зубами. Но я-то знаю, о чём печалится этот человек.

– А кто такой Руслан? – поинтересовался Алим. – Тот самый абрек, который меня избил?

– Он брат замученного Акрама. В его отряде – все проверенные вайнахи. У каждого из них кто-нибудь погиб или пострадал от «зубов» омоновских воротил в фильтрационных лагерях. Камила с детьми хотела уехать от этой напасти к двоюродной сестре в Ростовскую область. Но даже туда её не пропустили ваши менты. Вернули в лагерь.

– Значит всё-таки Немезида?

– Месть – холодное блюдо. Она хранится в душе, не проходя до самой смерти. Со временем это чувство только растёт и ищет исхода в стране, где у власти оказались никчемные судьи.

Никто не спал. Ближе к утру подъехал старый санитарный микроавтобус – «таблетка», и в полдень невольников доставили в небольшое лесное поселение, укрытое в горах. Четыре накатанные жилые избушки, туалеты, баня, конюшня, коровник, старый пустующий гараж, при нём слесарная мастерская да пара больших палаток – вот и всё благоустройство. В лучшие годы в этом месте находился конный спортивный лагерь, откуда летом начинались туристические маршруты по историческим местам. Сегодня в этом пристанище лечили и обучали боевиков.

Когда опутанных пленных повели в штабную избушку, на улице появились дети – мальчик и девочка. Невольники догадались, что это Роян и Аниса. Роян нагнулся за камнем.

Араба звали Дамир. Он верховодил. Тагир и его угрюмые вайнахи стояли, как подчинённые люди.

– Который врач? – сурово спросил Дамир.

Руслан показал на Алима.

– Ты умеешь лечить чёрные и рваные раны?

– Мне нужны инструменты и препараты.

– Хорошо. Ты получишь и то, и это.

Араб оглядел Булата.

– Ты тоже врач?

– Я – фельдшер, мой повелитель, а не хирург. Я лечу пациентов только от простуды.

– Вы оба сегодня отмоетесь, переоденетесь и будете работать в моей больнице, – распорядился командир. – Бить вас больше не станут.

Он вопросительно посмотрел на Руденко.

– А ты?

– Я – солдат, – ответил Валера.

Араб повернулся к Тагиру.

– Это – твой личный пленник, мой брат. Ты можешь его продать или отрезать ему башку.

Дети стояли рядом с дедом.

– Аниса, ты видела этого человека, когда пытали отца?

– Нет, – ответила девочка.

– Ты кинул камень, Роян. В кого?

– Такие солдаты пинали меня ногами, когда я находился в тесной железной клетке в русской тюрьме.

– Он один из них?

– В той самой клетке я не мог повернуться даже на бок, я не сумел закрыться от ударов. Я, дедушка, валялся ниц и почти не видел их бешеные лица. В глазах у меня стояла кровь.

В маленькой механической мастерской уже давно не проводились слесарные работы. Она пустовала. При советской власти в кузнечном углу ежедневно дышала небольшая отражательная печурка. В ней нагревали железные заготовки. Из них лепили декоративные ограды, дверцы, подсвечники, цветочные подставки и подковы для лошадей. Теперь печурка местами разрушилась. Многие кирпичи поотвалились. Наковальню сдали в металлолом. Вместе с нею навеки пропали все кузнечные инструменты: кувалды, зубила, пробойники, подсечки и клещи. Металл себя исчерпал. Такое опустошение постигло всю страну. Её приватизация, как саранча, сожрала государственное хозяйство, подтолкнула людей к жестокости, к войнам: кого за землю, кого за веру, кого за правду. Но, чтобы замучить одного ничтожного пленника, кое-какие технические возможности всё-таки остались. В лагере появился Петруха-нарасхват. Он недавно обрезался в мусульмане и отпустил небольшую бородку. Вайнахи его называли братом. Однако великой важности среди них Петруха ещё не приобрёл и жил, как прежде, на побегушках. Деляга принёс цемент и перестроил печурку в подобие сводчатого чулана, внутри которого человеку было ни приподняться, ни развернуться. В этом кирпичном сегменте Валерка вертелся на четвереньках. На шее – стальной ошейник, на ошейнике – тросик. За стенкой – лебёдка, державшая невольника «в узде». Два или три раза в неделю мучители выгоняли узника из-под камня, чтобы тот немного «попрыгал» по помещению мастерской – подразмялся. Руки у Валерки в запястьях были опутаны капроновой бечевой. Роян брал плётку-свинчатку и лупил ею огромного человека, как животное. Руденко был беззащитен. Он метался по цеху с горькими криками – плакался. Ему было больно. Когда маленький экзекутор уставал, Петруха отмывал окровавленную жертву из шланга вонючей водой. Её хранили в подземном баке с незапамятных времён для тушения возгораний.

– Прими, как я, Ислам, – поучал новый российский мусульманин. – Тебя развяжут, переоденут. Ты станешь пять раз в день молиться Аллаху и питаться, как честный человек. Свинину, правда, кушать совсем нельзя, но курицу можно.

Заканчивая пытку, по жесту Рояна, Петруха, его послушный слуга, торопился к лебёдке и втаскивал тросиком измотанного пленника в конуру, придуманную Тагиром. Бывшая печь имела тягу. К полудню Валерка просыхал и весь божий день, как собака, зализывал доступные раны. Роян торжествовал.

– Ты погляди-ка, Мухтар! – Так нарекли Петруху мудрые мусульмане. – Через полгода этот Руденко обрастёт у нас вонючей шерстью и станет гавкать на всю округу, как алабай.

Днём приходила Аниса-Настя. Как в трауре, чёрная и безликая, она поила Валерку чистой водой. Девчушка наливала её в металлическое корытце из принесённых кувшинов, и пленник тянул эту воду губами так, как это делал его ишак, разве что стоя на четвереньках, захватывая корытце опутанными руками, растопырив при этом разбитые локти. Пил да косился то на Рояна, то на Мухтара, если они находились поблизости, и боялся неожиданных резких звуков извне. Настёна доставала лепёшку, и пока Валерка её уминал, держа в чуть раскрытых ладонях, по складам читала ему Коран.

Появился Алим. Он осмотрел Валеркины раны, оставил девочке дегтярную мазь, таблетки. С той поры Аниса ежедневно натирала пленному солдату разбитую ошейником шею, смазывала рубцы, кровоточившие после ударов свинчатки, с руки подавала Валерке сахар и убиралась в его печи. В туалет солдата никто никогда не отпускал. Он мочился и испражнялся в месте, котором жил. Руденко ожидал появления Насти, как солнца. Через месяц, а может быть ранее, одежда у солдата превратилась в лохмотья. Зашёл Булат и, являя великое сострадание, передал Валере старый пуховый спальный мешок. Пленнику стало теплее жить, но скоро появились вечные спутники человеческих мучений – вши, и не было возможности почесаться.

Потом прибежали две огромные крысы. Ночами они безнаказанно ошивались около чулана, мешая уснуть. Как-то, увидев их, Аниса принесла большую пегую кошку и что-то ей нашептала. В сухие безлюдные минуты животное почти не покидало замученного пленника, мурчало, грело его и посылало материнские импульсы своей могучей кошачьей любви, если сердце у подопечного замирало от слабости. Роян уже хотел привести сюда собаку и поразвлечься для смеха… Да боялся собак. Крысы ушли в конюшню, там не было кошки.

В горах уже пуржило, однако в лагере повсюду пестрело и было ещё тепло. Деревья соревновались в желтизне, роняя листья. В такое осеннее утро пришли вожди Дамир и Тагир. Стоя около Валеркиной конуры, они говорили про величие Ислама.

– Аллах удостоил Иссу и Мухаммеда чести быть лучшими среди своих посланников. – высказался Дамир.

– Мир им обоим, – поддержал араба Тагир.

Валерка от страха прижался к дальней стене чулана.

– Сегодня мы воюем за новое государство.

– Но эта война уносит лучшие жизни.

А где не лицемерят на эту тему?

Араб нагнулся и потянул Валерку за космы из тьмы на свет.

– Это тот самый могучий русский солдат, который попался в плен?

Он обратился к юному, но успешному палачу:

– Скажи, Роян, как он так быстро переменился: похудел, оборвался, ослаб? Воняет, словно дохлая рыба… Твоя работа?

– Да-а, это – моя работа, – обрадовался мальчишка, выпячивая грудь перед важными стариками. – Скоро он будет гавкать.

Дамир увидел крестик, висевший у Руденко на шее.

– Ты веришь в Иссу?

– Нет, – ответил Валера. – Я – атеист. Тому меня обучили в школе.

Главарь сорвал с солдата крестик и выкинул его в открытую форточку. Потом спросил у Тагира:

– Разве ты не хочешь продать солдата его родным?

– У Руденки – больная мать. Мы вместе с Анисой перечитали все её письма, присланные сыну. Я нашёл их в кармане у пленника и понял, что он – безотцовщина, он – слабого рода. Его мамаша безнадёжно бедна, к тому же – больная. Хороший выкуп за пленного не найдёт…

– Тогда отруби ему голову. Он – безбожник.

– Сегодня другое время, мой брат. Чтобы стать ближе к Богу, людская жертва не нужна. Я знаю иные возможности для работы с неверными.

– Это какие?

Тагир показал на Петруху.

– Вот этот русский умелец живёт в чеченской деревне. Не пререкаясь, он принял учение Мухаммеда, и я тогда подумал, что мусульманское государство уже не за горами, если все люди, скажем, проголосуют за Ислам. Мы проведём референдум во всей России и предложим избирателям ответить только на два вопроса: да – Исламу в нашей большой стране или нет, и в главном законе, в Конституции, пропишем волю Пророка.

– Если люди ответят: «Нет»?

– Такого не может быть. Слово «да» – мы в бюллетенях пропечатаем выше и краше, чем слово «нет». И кроме этого… Нам нужен во власти свой молодой исламский президент, его твёрдая надёжная воля и деньги на мирную агитацию россиян.

– Такая мирная агитация, Тагир, уже ведётся второе тысячелетие. Мечети повсеместны, но есть народы, которые по-прежнему во Христе или хуже того – язычники или атеисты, как Руденко.

– Угроза кнутом в России сильнее порки. Русские люди повсюду боязливы и послушны. И атеисты, и христиане, и даже буряты. Я полагаю, что все они от Москвы и до Камчатки проголосуют за нашу мусульманскую власть.

– В твоих рассуждениях, мой брат, нет настоящей правды. Ты, Тагир, устал. Окрепни… Религия – это не то место, где люди устанавливают свои правила путем обмана. В её основе прежде всего лежит истинная вера. Это – чистота сердца и совести.

В тот день Валерку не били. Но глумились над ним иначе… После ухода великих мусульман пришла Аниса. Крестик она случайно увидела в свежей осенней луже, узнала его, отмыла и вернула на шею пленному человеку. Как прежде, она напоила Валеру чистой водой, достала сахар, и он его давил разбитыми дёснами. Сладкий вкус был сильнее соли человеческой крови, стоявшей в полости рта. Валерке очень хотелось, чтобы сахар никогда не заканчивался. Но вот Аниса подала ему в ладони лепёшку и открыла Коран…

Не были тёмными или отсталыми людьми ни араб, ни старый вайнах, ни их абреки. Первый имел учёную степень богослова и повсюду проповедовал Ислам, считая, что это – лучшее нравственное учение на свете, а Тагиру было за шестьдесят. В этом возрасте лидеры становятся мудрыми без всяких учений. Иная жажда сушила их разум. Это была мирская несправедливость: вопиющая, очевидная, глубокая и страшная.

Сорок лет тому назад Тагир присягал на верность Отчизне. Вместе с другими джигитами он приехал на службу в строительный батальон и поначалу уверовал в благодатность советских «воевод»: ворочал лопатой, махал киркой, послушно таскал тяжёлые носилки с бетоном и даже убирался вместе с «пачкунами» в казарме под хохот распоясанных мелких командиров, при посвисте их крутящихся ремней. Сержанты во время уборок лупили слабаков да обзывали их не по-людски, а по-скотски. Однажды Тагир возмутился и отказался мыть полы. Назавтра его сослали в «борзую» роту. Туда собирали дебоширов со всей округи и мордовали их, не опасаясь всяких законов. Была зима. Вчерашние бузотёры проживали в палатках. Днями они на холоде мотали колючку, валили в сугробы лес и как убитые спали по ночам. Окрест располагались другие строительные части. В полку процветало воровство. Пропадали шапки, валенки, ремни.

Дневальные бдели. Один из них находился около караульного столба. Он охранял покои снаружи. Слабенькие светильники испускали недалёкий тусклый свет. Время от времени уличный сторожило передвигался вдоль палаток и осматривал зашнурованные окна. Другой занаряженный солдат топил буржуйки. Через каждые полчаса роли менялись. Дежурный по роте старший сержант Латиф Аскеров мирно спал. Он служил, не утруждаясь бессонницей.

Когда случилась кража вещей, Тагир находился около печки, колол дрова, он не услышал воров. Его напарник Иван Бутенко пребывал на морозе. Шёл беспокойный снег. Луна утонула в далёких перистых облаках. Иван увидел около палаток посторонних людей и поднял крики. Солдаты роты проснулись. Трое военных строителей схватились за топоры и кинулась вдогонку пришельцам. Но «крысы» исчезли. Их следы запорошились. В гарнизоне царила мёртвая тишина.

Пропали две шапки. Старший сержант Аскеров начал возвышенную бойню. Он мордовал, упиваясь своей злорадной властью над приниженными людьми: вначале лупил Тагира, потом Ивана. Когда Бутенко упал, его пинали ногами бывшие хозяева шапок. Поутру ротозеев оформили на «губу». Там их тоже избивали, но не за шапки, а просто так, по «долгу службы». Джигит и украинец побратались в темнице и поклялись отомстить Латифу за мордобой. Через неделю после их освобождения с гауптвахты неугомонный старший сержант повторно избил Ивана. Украинец попал в больницу с надорванной печенью и умер в ожидании хирурга. За эту погибель наказали палачей, служивших на гауптвахте, но никак не Латифа.

Весною старший сержант Аскеров уволился в запас. Тагир дослужил через год. Он отыскал мучителя в Карабахе. Отрезанную голову Латифа вайнах отослал комбату на память. За это дерзкое преступление Тагира осудили на десять лет. Он поздно женился. Недавно в процессе никчемной в мире войны Тагир потерял свою единственную дочку Камилу, поруганную в русской казарме. Внуки у Тагира осиротели. Аниса была излишне добра, а мальчонка Роян, не зная меры, лупил своих врагов. Ему хотелось убить Руденко.

Птицы, прощаясь, летели мимо… Обрывая последние листья, в лагерь примчался колючий ветер. Вихляясь, трещали оголтелые ветки, знобило, и вот посыпались противные слякотные дожди. В округе сильно похолодало. Без дела в кузнечной подсобке валялся каменный уголь. Тагир оценил его запасы, и брату Мухтару было приказано весь этот уголь перенести в жилые места.

– Есть, – ответил Петруха.

– Дрожишь? – спросил Тагир у Валерки.

Роян уже неделю лечился в тёплой избушке. Его свинчатка без дела лежала на полу.

– Не бойся, Руденко, хлестать я тебя не стану.

– Можно я принесу ему старое одеяло, Тагир? – осведомился Петруха. – Руденко сопливит, чихает кровью. У Руденки – туберкулёз.

– Ты, Мухтар, зачем вернул ему крестик?

– Это не я его вернул, это – Аниса его вернула. У женщин в Исламе намного больше прав, мой старший брат, чем у меня. Я тут совсем ни при чём.

– Моя любимая внучка – ненормальная, – согласился вайнах. – С тех пор как она воротилась из русского мира, то ежедневно напевает аяты Корана для всех своих подопечных кукол и пленного, которого я всё-таки зарежу, как Латифа. Я знаю эту неизлечимую душевную болезнь. Она называется – христианство.

Хозяин ушёл…

Валерке стало тревожно. Уже вторую неделю его никто не истязал. Напротив, была забота. Петруха принёс одеяло и местами прожжённый, прострелянный, но толстый ещё бушлат, стянутый с мертвяка. Алим и Булат попеременно кололи Валерке в тело что-то от болей. Уходя, врачи всякий раз оставляли сонники. В поилке была вода. Даже коробка с рафинадом лежала под носом. По кусочку пленный губами его таскал, и сахар не кончался. Аниса приносила ещё. Собравшись как эмбрион, праведник засыпал среди вороха подкинутой рвани и видел нелепые, но счастливые сны. Вот он в металлургической печи во время ремонта подины греется, сидя на остывающих кирпичах. Рядом с ним находится его мамка. На ней суконный чёрный костюм, на лбу у мамки защитные очки, на голове – серый пуховый платок и каска красного цвета. В руках – почерневший от копоти чайник. Поодаль вспотевшие товарищи втирают рукавицами песок в шамотную кладку перевала. Валерке хочется помочиться. Мамка его зовёт к себе, предлагает ему конфеты. Как же трудно и больно перевернуться к ней навстречу.

Аниса громко шмыгала носом. Она пришла внеурочно, без книжки, и когда Валерка проснулся, протянула ему в подарок конфеты. Такого не было никогда. В эту минуту он подумал, что ныне его убьют, что это его последняя встреча с Настей. И почти угадал…

Дамир уехал воевать. В бывшей спортивной деревне остались только больные да караульные люди…

– Руденко, Бутенко, Петруха, – бубнил Тагир, заправляя соляркой дизельный генератор электрического тока. – Бутенко давно убит и отомщён, Руденко болен туберкулёзом. Он заразен. Врачи – чужие пленные люди, лечат гангрену. Если появятся большие русские отряды, то что я буду делать? Скрываться от них, как мышка в нору, или лгать на допросах? В мои-то годы. Ай-яй – яй… Второй свободы уже не будет.

Репортёры безбожно стрекотали про войну, обличая шиитов и суннитов. Повсюду мелькали портреты суровых исламских вожаков, чьи судьбы как на ладони излагались от их появления на свет до самых последних военных передвижений. Бывшая супруга Латифа узнала Тагира во время просмотра российских теленовостей. Она неосторожно сообщила об этом старшему сыну – единственному сыну Латифа, и с юга из Карабаха на Северный Кавказ просочилась третья Исламская сила. Во главе небольшого отряда мстителей стоял Аскеров Асад. Его абреков никто не ожидал. Асад напал на лагерь Тагира неожиданно, в полночь, и в течение часа расправился со всеми встреченными людьми.

Во время боя Валерка зарылся в тряпки и уцелел. Что-то с громом влетело в соседнюю комнату. Раздался взрыв, вздрогнули стены мастерской, и кичман, сооружённый Петрухой, растрескался. Руденко встал на коленки, выгнулся, словно кошка, выдавил потолок. Солдат перетёр свои капроновые путы об острые кромки сломанных кирпичей и уже свободными от верёвок руками отцепил находившийся у него за спиною собачий карабин. Тесный ошейник ослаб, легко разжался, узник освободился от тросика и впервые за время плена вышел на воздух через разбитое окно.

В штабной избушке в крови валялся обезглавленный Тагир. Зажав руками живот, с ним рядом навеки угомонился Роян. Валерка хотел увидеть Настю, боялся: «А вдруг убита?» Из штаба он отправился по домам и полночи заглядывал во все углы да чуланы, вызывая её по имени: «Аниса, Аниса, Настя. Где ты? Иди ко мне». На пути попадались мёртвые люди, но девчонка не находилась. По ходу была больница. Многие пациенты погибли, лёжа в кроватях, иные скорчились на полу. Алим сжимал, как оружие, медицинскую стойку для инфузорных влияний. Было видно, что перед смертью он сопротивлялся. Булат ещё дышал.

– Ты как? – спросил Валера.

– Пока живой, – тихо промолвил фельдшер. – Во мне две пули.

– Анису ты видел?

– Поутру она попросила конфеты и ушла. Вот её книга и кукла.

Коран, простреленный пулями, лежал среди убитых.

– Аниса снесла конфеты мне, – шёпотом признался Валерка. – Только она одна зачем-то меня жалеет и каждую минуту боится, что меня зарежут, как мясо коровы.

– Беги отсюда, Валера. Беги быстрее ветра. Когда вернутся наши арабы, то они-то тебя и зарежут…

– Я полгода живу на четвереньках. Я еле-еле подвижен. Куда мне бежать-то? Сколько туда ползти?

– В мою деревню… Бери машину, Валера, и гони на ней, не оглядываясь, в горку и дальше вниз. Ключи у Тагира в правом кармане. Его «таблетку» ты видел. Она находится в твоей мастерской, там же, где лебёдка, за стенкой. Машину Тагира знают все тутошние вайнахи. В дороге её никто ни разу не остановит.

Когда Руденко собрался в путь, Булат уже умер. Еле-еле Валерка втащил тела убитых врачей в салон автомобиля и помчался в сторону федеральной трассы Ростов – Баку. Коран и любимая Настина куколка лежали как память за подкладкой его бушлата.

Светало…

Новая водовозка болотного цвета остановилась около помятой серой «таблетки», нелепо стоявшей на повороте федеральной трассы Ростов – Баку. Передние окна у машины были разбиты. На обочине лежал долговязый водило в поношенном бушлате. Его седые космы волновались от ветра, словно ковыль. Брюки были измяты, рваны. Ботинки просили каши. Из обувки наружу торчали тряпочные обмотки, светились голые пальцы да ногти на них, загнутые как у хищного зверя – длинные, пожелтевшие от грибковой заразы.

– Я частенько видел эту машину раньше, – подметил начальник продовольственной службы. Сам он повсюду мотался как экспедитор.

– Вся дорога нынче обледенела, – отозвался его шофёр. – Это – лихач, а не водитель, он врезался в ограждение магистрали.

Младший сержант Равиль Ахметшин очень гордился своими успехами на дорогах. Все машины были ему послушны. Недавно Равиль получил желанную водовозку вместо Руденко, без вести пропавшего весной. Собеседники спешились.

– Вроде бы жмур, – произнёс Ахметшин.

Они заглянули внутрь «таблетки».

– Жмур, – согласился напарник. – Причём не один. Тут их – полный катафалк.

В салоне лежали трупы врачей.

– Вот этот, кажется, даже наш – армейский.

Из-под халата у Алима виднелся офицерский костюм.

– Мухамедзянов, – вскрикнул Равиль. – Вот это – встреча… И деда я тоже знаю – Булат. Он из той, вон, деревни, откуда мы таскали чистую воду.

– Я вижу жареную кровь, – начпрод осторожно потрогал рану Алима. – Это – огнестрел, товарищ сержант. Его убили из пистолета. Почти в упор. И у того, у седого, который валяется снаружи, тоже есть прорехи от пуль, как у Саида, но только свежей крови на одежде я не заметил…

Равиль стремительно бросился к человеку, лежавшему на асфальте.

– Товарищ лейтенант, товарищ начпрод, это же – Руденко. Я его сразу не признал. Он и эти самые доктора пропали в мае. Вы тогда были ещё в училище и про этот случай не знаете ничего.

Ахметшин присел на корточки и приподнял Валеркину голову ладонями.

– Он – горячий…

– Такой огромный. Давай-ка вместе его затянем в нашу кабину, и гони-ка, младший сержант, обратно в часть.

В медпункте Руденко раздели, осмотрели его лохмотья. В нижней одёжке кишели вши. В карманах нашли конфеты без фантиков и детскую куколку в чёрном платье, поцарапанную войной. За подкладкой в бушлате лежала прострелянная арабская книга.

– Сожгите всю эту рвань, – распорядился старший медбрат. – Проводите солдата в баню. Подстригите его, побрейте, отмойте. Смените ему бельё. Да положите на койку – высыпаться.

Будучи голым, Валерка слушал своих заботливых нянек да всё чесался, сдирая кожу с искусанного вшами тела, ломал ногтями струпья от старых плёточных ран, нанесённых Рояном.

– А книгу, а куклу, а грязные конфеты? – спросил Ахметшин. – Их тоже отправить в печку?

Руденко дёрнулся за Кораном.

– Я тебе его не отдам. Это – добрая память.

Медбрат расхохотался.

– Куклу его отмойте. Книгу посыпьте дустом для дезинфекции. Конфеты отдайте на обед ишаку.

– Яшке что ли? – удивился Руденко. – А как вы его нашли?

– Мы, Валера, его не искали. Он появился через день или два после вашей пропажи.

– Сам появился?

– А что такого? – ответил старший медбрат. – Как все на свете кошки, как птицы, как ты, Валера, ишак стремился домой.

– Это вы меня подобрали, не испугались моей заразы. Могли бы бросить.

– Нет, Валера, это не мы тебя подобрали. Тебя повсюду искал комбат.

Валерка заплакал.

– Мне стыдно. Когда я чалился в плену, после ежедневных побоев ко мне приходили девочка и кошка. Девочка была маленькая, а кошка её была большая – взрослая кошка. Она отпугивала крыс. Однажды девочка оставила мне коробку рафинада. Как собака… Я действительно жил как собака… Я лизал этот сахар языком, хватал его губами и грыз на уцелевших зубах. Я торопился, я задыхался. Кошка спокойно лежала со мною рядом и грела меня, равнодушная к наслаждению. Мне очень хотелось, чтобы она тоже хрустела сахаром на пару со мною – по-братски. Так, как наш ишак весною хрустел сухарями. Он бы не отказался от сахара.

– Не плачь, Валера. Больше не будет плена.

– Отдайте мои конфеты ишаку. Прежде помойте, протрите их от грязи. В достоинстве мы равны: и люди, доведённые до состояния животных, и животные, очеловеченные людьми.

В бане, согнувшись, словно вопросительный знак, кожа да кости, высокий обнажённый дистрофик поливал из ковшика своё полгода немытое тело тёплой водою, отогреваясь после долгой неволи.

Назавтра в палату зашёл комбат.

– Мамка твоя писала повсюду жалобы, товарищ Руденко, звонила в политотделы, ходила по всем инстанциям, просила тебя вернуть. Вначале живого, потом любого. Мы повсюду тебя искали. Поверь… В той самой деревне я лично опросил всех проживающих в ней вайнахов. Они, как и прежде, получают от нас в подмогу лекарства и бинты.

– Письма какие мне были, товарищ майор?

– Из дома что ли?.. Были, Валера, были… Конечно же было немало писем. Мы их отправили обратно.

Комбат недосказал, что мамки у парня в живых больше нет. Вера Ивановна Руденко померла. Вначале ей ампутировали ноги. В последние дни жизни женщине кололи морфин. Она общалась с любимым сыном во снах, не обивая пороги военкоматов.

Как-то за дверью палаты раздался знакомый голос. В больничке объявился Петруха-нарасхват. Валерка стремительно поднялся с кровати. В кальсонах, не наряжаясь в верхние тряпки, Руденко устремился на встречу с подлым человеком. Лекарства, обещанные майором, Петруха держал в руках и уже любезно прощался с врачами. Валерка ворвался в ординаторскую без стука. Он развернул курьера к себе лицом.

– Где Аниса, Мухтар?

Бывший палач перепугался.

– Я про это точно не знаю… Прости, Валера. Аниса куда-то ушла, наверное, в старую башню к своим далёким родным, но она живая… Тагира убили азербайджанцы.

– Я видел Тагира. Ему оторвали голову.

– Но тебе я, Валера, всё-таки помогал, не губи меня понапрасну. Я же – свой. Я же – русский.

Руденко схватил Петруху за грудки и оттолкнул его – грубо, от сердца.

– Ты – русский, Мухтар. Ты – самый русский на белом свете. Это ведь ты нашептал Руслану про овраг. Это из-за тебя мы оказались в плену у Дамира. Мои друзья Алим и Булат погибли по сути в рабстве, но как честные люди, а я полгода жил на коленях. Вы с Рояном на пару каждый день меня стегали до полусмерти.

– Я не стегал, неправда, я тебя отмывал от крови и прятал в нишу. Я помогал.

После встряски бушлат у Петрухи распахнулся. На шее у предателя маячил… маленький крестик. Когда Руденко его увидел, то обезумел от гнева. В гробу или саване, в ином ли полотнище завертелся мёртвый Роян. В памяти у Валеры витала его свинчатка, работал кнут. Повсюду в мире творились правые и неправые мести.

Руденко бросился на Петруху, как привидение – в белой пижаме, в тапках на босы ноги – и погнал многоверца из воинской части за все шлагбаумы и кордоны честного мира. Как абразив, как аккорды духовной правды с неба со скрипом посыпался мелкий колючий снег, зачищая следы негодного человека.

Назавтра пришли первые результаты медицинских проверок. Палочка Коха имела место. На скорую руку опасного пациента собрали в иную, главную больницу, туда, где доживали чахоточные люди.

Перед отъездом Руденке показали карту Ичкерии.

– Скажи, рядовой солдат, где это было? – спросила разведка.

Он долго водил по карте пальцами, кумекал, но промолчал… Там, в горах, скрывалась добрая девочка Настя. Она уже в полной мере познала фильтрацию российских лагерей, и передать её обратно в лапы военной комендатуры Валерка не смог.

– О, да ты уже почти ваххабист, – догадался главный разведчик, увидев простреленную книгу в руках у молчуна. – Не будет тебе, Руденко, награды из нашего Кремля.

Больничка находилась в усадьбе, обустроенной под русскую старину. Для пользы народа её отжали у богатеев, удравших за рубеж от пролетарской диктатуры в двадцатые годы. Главное переднее здание архитектурного комплекса имело два этажа и жилую мансарду. На первом находились лечебные кабинеты, кухня и душевые, выше – палаты для больных. Рядовые солдаты бедовали вшестером, а хворые прапора да мелкие офицеры ютились по двое или по трое. В люксе, обустроенном в мансарде, томился бесноватый полковник, наживший себе заразу лёгких ещё во времена войны в Афганистане от дыма конопли.

Возле больницы стояла маленькая часовня. Тут же – столярка. За нею имелся подземный ледник, где изучали тела умерших. Около усадьбы тянулся высокий сквозной забор из металлических прутьев. Далее, у присыпанной снегом речки, громоздился смешанный лес.

Двое рабочих, особо не напрягаясь, колотили гробы для будущих похорон. Помирали не только больные туберкулёзом, но и люди, проживавшие в округе. Избытка в «деревянных костюмах» не наблюдалось. Кладбище находилось на половине пути от больницы в посёлок. Почти ежедневно долетали до слуха плачи и причитания осиротевших людей. В столярке имелась лишняя водка. Скорбящие возле кладбища бедолаги её покупали для поминок, а имущие пациенты, живущие при больнице, выпивали от скуки по ночам. Сроки лечения лёгких были великими: по четыре, по восемь месяцев кряду, по году. Время казалось долгим.

Доктор Валерку не обнадёжил:

– Твоя болячка, Руденко, очень сложная. Я даже ума не приложу, как она могла появиться в груди у такого богатыря.

Не отрываясь, он буравил глазами нового пациента.

– Я был в плену, – признался Валера. – Меня избивали плетью и отмывали от крови из вонючего шланга. В темнице было сыро и грязно.

Он отвечал неохотно, немногословно.

– И не кормили? – подметил врач.

– Да… Меня, как следует, не кормили. Чулан – это не санаторий. Я голодал.

– Теперь ты будешь питаться в полную меру – четыре раза в день. Но зубы твои, я вижу, ни к чёрту.

– Меня излечат?

Врач осторожно ответил:

– Зубы твои излечат, но чахотку – не знаю… Надейся, Руденко, поможет Бог. Ты только не кури и не бухай. Не бери пример с оборзевших командиров.

Телевизор плевался новостями, как пулемёт. Однажды вечером, было поздно, хотелось спать, наблюдая реалии далёкой войны, Валерка узнал Руслана. Его отряд разгромил колонну боевых автомашин. Руслан глумился, как победитель, над людьми, стоявшими на коленях. Когда-то он также изгалялся над Алимом – ядовито, жестоко, пуская кровь.

– Мы помогаем разбить Россию американцам, – ухмылялся Руслан.

Эта хроника обличала жестокость врагов. Полковник, вершивший в эту минуту у телевизора, разгневался.

– Надо немедленно вывести все наши войска из Чечни и сбросить на Грозный лучшую атомную бомбу. Пускай передохнут все до последнего вайнаха. Те же, которые уцелеют, станут смиренными, как ягнята.

– Там дети, – удивился Валерка. – Рядом с чеченцами живут кабардинцы и дагестанцы. Они добры и послушны России, но пострадают ни за что.

– Тебе их жалко? – заорал пьяный полковник. – Да я таких как ты, рядовой, мочил в сортирах Афганистана. Вон отсюда…

Загулявшие прапора и мелкие офицеры, сидевшие рядом с полковником, развеселились. Сами они никогда нигде не нюхали пороху и свои болячки нажили на «северах», как бездомные бродяги – по-честному пропивая полярные денежные надбавки. Эти послушные конформисты оценили браваду святого афганца на «пять» и были согласны на ядерный удар.

Словно главный участок фронта, всю ночь кипятился в больничном фойе телеэкран. Чахлые патриоты не устояли в «священной» войне. Они покинули диваны и отступили на новые, более мягкие и надёжные рубежи – в палаты стационара. То справа, то слева слышался их героический хрип и храп, не наносящий никакого урона внешним и внутренним врагам. Только один полковник, не сдаваясь, стрелял глазами в цель – по паскудной рекламе благополучий. Когда от холода Валерка поднялся и двинулся в туалет, шаркая тапочками по полу, полковник осипло кликнул:

– Солдат! Ты слышишь меня, солдат?..

– Чего тебе надобно, вешалка для наград?

– Посиди со мною, солдат, поговорим.

– Когда-нибудь я послушаю твои пустые речи, вояка, но не сейчас.

– Я был повсюду жестоким и подлым командиром. А ты, солдат, в плену не озлобился, ты – стоек.

Это покаяние было уместным. Великий воитель помер утром от безнадёжных новостей. Его призывы к атомной войне оказались напрасными. Тело героя на одеяле стащили в ледник. Сняли мерку для гроба. Руденко вошёл в столярку. В помещении благостно пахло лесом. Среди отходов древесины солдат увидел чурбак, немного похожий на человеческую фигуру. В начальной школе на уроках труда мальчишка занимался резьбой по дереву, но ресурсы для успешного творчества были малы, и времени для фантазий не хватало. Детские потуги на скорую руку оказались никчемными. В душе занятие с деревом надолго не прижилось.

Сегодня в мире малой остался один. Недавно он узнал о мамкиной смерти и долго плакал. От многих страданий душа опустела. Обиды терзали сердце, лёгкие почернели от горя. Но желание созидать нахлынуло в эту полую нишу, как панацея от злой судьбы. Так заполняется вакуум. Стремительная болячка, до этого поедавшая человеческую плоть, споткнулась. Из грязного чурбака Руденко вырубил светлую куклу. Это была Аниса. Как в жизни, она стояла, сложивши в молитве перед собою ладони, и, казалось, тихо чирикала, подглядывая в Священную книгу, лежавшую перед ней.

– Ты это брось, – приказали в палате. – Не скорби понапрасну… Будь твёрдым, как кремень. Сколько твоей девчонке сегодня лет?

– Семь или восемь, – ответил Руденко.

– До девяти её не тронут, а потом отдадут кому-то в жёны на потребление.

– Разве такое возможно? Она же ещё ребёнок?

– И даже не спросят у неё никакого согласия на брак.

Настырный говорило, соблюдая приличия, досказал:

– Я вижу, что ты, Руденко, свалился в негатив. Я ведь брякнул нечаянно, не подумав, ты на меня за это не сердись. Но в горах действительно такие законы.

Сопротивляясь обидам, Валерка вырезал другие игрушки: себя в кичмане – на шее трос, рядом корыто; Рояна с плёткой; Петруху-нарасхват, живущего для угождения более сильным; Святого Алима, державшего скальпель над почерневшими ранами моджахедов; Булата – честного фельдшера и книгу, простреленную пулей. Все они стали частями одной большой композиции: «Плен». Но отдельной и самой страшной стала голова Тагира с его бездушными глазами, со всклоченной бородой. Рот у скульптуры был распахнут, виднелись оскаленные мелкие зубы, язык. Нож, положенный около горла, подчёркивал жуткую смерть старого абрека. Впрочем, саму отрубленную голову наяву Валерка не видел. Её унёс с собою Асад.

Прошло полгода. Во время осмотра врач спросил у Валеры:

– В чем счастье, солдат? И тут же продолжил, не дожидаясь ответа пациента: – Оно в востребованности.

– В семье или как?

– Не только… Возьми бомжа. Да-а… у него ни дома, ни работы. Но есть щенок. И он приносит ему вечером кусочек мягкого хлеба. Пёс благодарен за эту заботу. Банально?.. Или творческий человек, такой вот, как ты, создавший что-то новое, интересное. Разве не счастлив он в такую минуту?

Доктор разговаривал с собою. Валерка молчал, предчувствуя радость.

– Ты знаешь, Валера, я заметил, что чахотка боится счастья… Ты, Валера, один из тысячи человек, кому по-настоящему повезло. Я вчера увидел твои последние результаты флюорографии, и болячка в них не отразилась. Отныне, Валера, ты – здоровый человек. Я тоже счастлив, ведь я оказался востребован, как врач…

Знобило. Кропило. Дуло…

В этот ненастный летний день Валерка вернулся с воинской службы. Пассажирский состав, в котором он добирался с Кавказа, у вокзала долго не задержался – умчался в Челябинск. На перроне Руденко остался один…

Как прежде дымили промышленные трубы. Над ними летние тучи заслоном предохраняли голубизну вышестоящего неба от красно-коричневого шлама сталеплавильного процесса, умело прибивая к земле крупою дождя витавшие в округе хлопья мелкой слюды, графита, кремнистую пыль. Она – вредна, она в избытке в любой металлургии. На пристанционных путях торчали товарники, загруженные сырьём. За ними маячил цех, в котором два года тому назад Валерка ремонтировал мартеновские печи. Оттуда навстречу солдату, словно приветствие, раздался промышленный взрыв. Возможно, что малая толика воды просочилась через печные конструкции и попала в расплавленную сталь. Или подручный не просушил металлолом. В такие минуты повсюду громко орут: «Срываем план… Давай, давай… За нашу славу и зарплату», – но забывают о безопасности. Тогда в разбитые окна промышленных фонарей наружу вырывается аварийный едкий дым и стремится туда же – в небо.

«На этом свете Аниса меня отмолит от горя, а что на том? – подумал Руденко и честно признался: – Мне уготовлен вечный огонь небесной металлургии за неверие в Бога».

Про явление ада Валерка неоднократно слышал от правоверных мусульман, читал у Данте.

«Разве не ад – моя прожарка в печах на этом свете, мой долгий мучительный плен и вчерашний туберкулёз? Не ёмко ли в малой жизни? Отпустят ли кафиру толику рая за эти страдания? День ли за день или подолее? Для Аллаха это – пустяк, и вечность от этого короче не станет. Ад не истлеет, не пропадёт. Но в раю я на минутку увижу пресное море и напьюсь чистейшей воды. При этом меня не тронут ни словом, ни плетью – помажут целебной мазью раны, что больше года ноют на всякую непогоду. В раю в округе – смородина и вишня».

Размеров парадной одежды в каптёрке не оказалось. На скорую руку солдату подогнали нетронутый офицерский сюртук от самого высокого и старого прапора на Кавказе. К нему присобачили пустые погоны рядового. Нахлобучили фуражку с околышем. Сказали: «Езжай, Валера. Прощай… Не возвращайся». Отдали «дембельские» бумаги, копейки, и вот Руденко прикатился в любимый город. Вдыхая утреннюю свежесть, пешим ходом он направился домой. Первые работяги стояли на остановках в ожидании трамваев, не обращая внимания на мешковатого солдата, не разукрашенного значками отличий.

У детского садика Валерка остановился. Карапузы, как и прежде, были капризны. С ними сердито прощались их озабоченные дневными делами мамашки, убеждая в необходимости остаться на попечении у нянек. «Не так ли я, задолжавший стране своё избыточное здоровье, два года тому назад оказался в подчинении у безалаберных командиров, не доглядевших мою беду, мой горький, солёно-кровавый плен?.. И пугливо ожидал, что меня убьют в любую минуту».

Чернело старое пианино, покрытое капельками дождя. Рядом лежали сумки с гирями. Он их оставил перед уходом на воинскую службу после прощального концерта. Немногие ребятишки помнили чудесного школьного акробата дядю Валеру и Лену-певицу. Два года тому назад эти ребятишки приходили в поднадзорную младшую группу и робко хлопали в ладошки артистам. И верещали, словно гусята. Теперь они повзрослели, окрепли голосами, покликали воспиталку. Им захотелось увидеть новый концерт.

– Юля Сергеевна! Дядя Валера вернулся с войны.

Пострелята окружили Руденко.

– Это правда, что ты – циркач? – лепетали те из них, кто раньше его не знал, но был уже наслышан про чудеса.

Самые бойкие хватались за солдатскую форму.

– Где твои медали, дядя Валера?

– А ты кого-нибудь убил?

– А Лена придёт?

– А Лена сыграет на пианино?

– А Лена споёт про цирк?

Это были самые трезвые вопросы на белом свете.

Юлия Сергеевна испуганно глазела на великана, поседевшего в двадцать лет. Другие демобилизованные солдаты в её памяти были румяны, красивы, черны, игривы, а этот недавний богатырь высох, как надломленная ветка, стал окопного цвета. Для него не хотелось улыбаться.

– Дети, пора на завтрак, – позвала она. – Дядя Валера сейчас заберёт свои железные игрушки и уйдёт отсюда. Тёти Лены больше не будет, сегодня буду я.

Все, размахивая руками, послушно убежали за воспиталкой. Только один мальчонка остался стоять на месте. Он увидел рубцы на щеках у солдата. В них появились слёзы.

– Там было страшно, дядя Валера?

– С чего ты взял?

– Ты плачешь.

– Это – капли дождя. Солдаты не плачут.

Мужчины в мире появляются для смерти на войне, а женщины необходимы для рождения новых солдат. Все они вместе управляются ненасытными вожаками, очень далёкими от окопов переднего края.

– Неправда, дядя Валера. Дождя уже нет.

– И в самом деле… Повсюду – зелено и цветы.

Около года вши да чахотка тянули из тела воду. Во время плена и даже после него он плакал бесслёзно, жидкости в организме для этого не хватало, хотелось пить. Жажда была мучительной, долгой.

«Если я сегодня плачу по-настоящему, весь в слезах, значит, мне стало лучше», – догадался Руденко и вытер щёки.

Дома, в квартире, повсюду лежала пыль. Задёрнутые гардины, душно, темно. Без рук завяли комнатные цветы. Под ними, как хворост, валялись осыпанные листочки. Лишь одна пластиковая ёлочка напоминала о хорошем, о добром. Символическая звезда украшала её верхушку. Но неосвещённые шары висели мертвецки: не мерцали, не шевелились. Табуреты и стулья стояли, как в день похорон. На тумбочке находился мамкин портрет. Чёрная ленточка подрезала уголок её фотографии. Возле двери, ведущей на балкон, как большая игрушка, стоял последний в России «Ковровец» – кроссовый мотоцикл, запрятанный Валеркой когда-то в подвале от стыда за растрату денег, которые нужнее были для выживания в мире расплодившихся негодяев, где подолгу не выдавали зарплаты, где цены на пищу беспощадно росли – ниже плинтуса опуская законопослушных. На бензобаке лежала сухая тряпка. Словно ребёнка, Вера Ивановна ласкала железную махину, любимую сыном. Рядом с его мотоциклом стояла её инвалидная коляска – важный предмет заботы государства о покалеченных, о безногих. Валерка попытался представить, как одинокая безногая мамка перемещалась из кровати в эту коляску, чтобы добраться на кухню и смочить эту тряпку. Как можно прожить калеке без душа, без ванны, без туалета? Не догадался… В мусорной корзинке находились пустые капсулы от инъекций, старые разовые шприцы, чёрные от крови тампоны. На столике около койки лежали тюбики с мазями, с ними таблетки, недопитая бутылка минеральной воды и письма. В отдельной стопке были немногие наивности от него – те самые радужные детские сочинения про дружественных вайнахов, написанные до плена. В другой, их было очень много, сухие отписки из бессердечных администраций, где, будучи ходячей, его мамка обивала пороги с требованиями найти и вернуть своего ребёнка, пропавшего без вести на Кавказе. Одна государственная бумага была раскрыта: «Уважаемая Вера Ивановна! …при наличии решения суда статус „пропавшего“ или „отсутствующего“ солдата возлагает на государство ответственность за его пропажу. Но признать солдата безвестно отсутствующим суд может только по истечении года после последних известий о человеке». Как удар матадора, как осколок гранаты, эта «металлическая» отписка пришлась в материнское сердце, надорванное войной.

В те никчемные годы, когда зарплату выплачивали не сразу, спасаясь от голода, мы выживали вахтовым методом в Тобольске – впятером. Вместо суточных получали талончики по восемнадцать эквивалентных рублей. Столовая, где можно было на них немного покушать, находилась на «Нефтехиме» за городом возле центральной проходной. Попадали в неё единожды – пообедать. Кассирша ругалась, если на сдачу канючили деньги, и предлагала продукты вместо них: старые крупы, вермишели да кости с немногими остатками мяса. Вечерами мы варили из них супы или каши. Наедались не сразу, кастрюля была мала. Кто-то из местных жителей подкинул картошки, а хозяин нашей шараги Попов Серёга Геннадьевич как-то раздухарился и наказал своей сварливой супруге Светке, чтобы она отдала нам старые позеленевшие сухари – безвозмездно, на праздник, в подарок на Новый год.

– Кто беззубый его размочит, берите и жрите, разобьете на кириешки – хороший хлеб, а ежели ещё и поджарите немножко в духовке, то и вовсе – одно объедение. И не нужно другого. А то, что он немного зеленый – так это пенициллин, – острил хозяин, – ото всех болезней антибиотик.

Два больших холщовых мешка занимала такая щедрость. Почти нетронутые буханки очерствели в кирпич. Время от времени мы стыдливо запускали руки в подарки и насыщались, набивая кишечник.

Многоэтажка, в которой мы проживали, оказалась недостроенной – аварийной. Два первых подъезда были надёжно «заморожены» – забиты снегом. Пустые оконные проёмы чернели в них, словно пробоины после битвы. Два последних подъезда служили для общежития иногородним рабочим. Мы обитали в самой лучшей квартире на восьмом этаже. Ютились в маленьких спальнях: двое в одной и трое в другой. Зал пустовал: продувало, сквозило в межпанельные щели – стыки были плохо законопачены. Обои здесь рассохлись, местами отклеившаяся от стен бумага дребезжала, словно муха, попавшая в паутину. Никудышные батареи отопления «дышали» кое-как. Мокрые валенки, лежавшие рядом с ними, не просыхали даже за выходные. Дополнительное тепло в квартире давали кухонные плиты, в спальнях горели «козлы», – на толстых огнеупорах я уложил вольфрамовые спирали. Понятно, что это электрохозяйство гасилось, когда мы уезжали на комбинат, где трудились до самой ночи – по двенадцать часов. Возвращались озябшие, чтобы отогреться и отдохнуть.

Пашка, живущий со мною вместе, был инфантильным мужиком. В сорок с лишним лет он всё ещё оставался наивным, словно ребёнок. В магазине, случалось, остановится около витрины с игрушками и улыбается всякой плюши – ни оттащить, ни отогнать. Накупил бы подарков и раздавал бы их, не отходя от отдела каждому встречному, его поступки были по-детски напрасными, добрыми. Как-то мы встретили кошку, несущую голубя. Она держала его в зубах. Голубь сопротивлялся. Около подвального окошка вырвался на минутку, но ни взлететь, ни убежать от хищницы не сумел. Одно крыло оказалось поломанным. Вряд ли это сделала кошка. Скорее всего, в полёте птица натолкнулась на провода. Или же отморозилась – голуби любят купаться в лужах. Лопнула теплотрасса. А где она не трещит зимою во время морозов? Неразумная птичка полощется, словно летом, подставляет себя под воду, вроде бы чистится да греется, а на ветру леденеет. Голубь от кошки отбивался клювом и уцелевшим крылом. Это была неравная битва. Пашка в неё вмешался, как бог, и нарушил естественный отбор. Кошка осталась с носом, а однокрылый калека перебрался в квартиру на ПМЖ. Он скрывался под койкой у человека, продлившего ему жизнь. Важно они гуляли по комнате, обходя пылающие спирали «козлов», пока я возился на кухне. Второе крыло у голубя так и висело, не поднимаясь, всё время нашей командировки.

– В суп его, – ворчали соседи, – он только гадит и жрёт.

– Воркует…

– В небо твой голубь уже не поднимется…

– Место ему на свалке.

Но Пашка уговаривал наше сварливое братство не серчать и прятал голубя в старый картонный ящик.

– Чего вы напрасно злитесь? Птица – невинное существо.

Понятно, что убирался за ним он ежедневно, не дожидаясь напоминаний. Сразу после работы ревниво заглядывал под кровать – живой ли питомец, выпуская его на волю – потопать.

– Боюсь я за голубя, Саша, а вдруг его наши куряки поменяют на сигареты?..

Основания опасаться были. В подъезде проживало немало сброда. Время от времени на помойке валялись ощипанные перья и пустые бутылки. Сам же Пашка не курил и не пил спиртного никогда – ни вкуса его, ни запаха не знал. Синицы к нему садились на ладони за крошками, толкаясь от нетерпения. Я же, сколько ни пытался приручить этих птичек, не получилось. Даже обидно… Боятся меня пернатые, а я ведь тоже не злыдень.

На производстве мы выполняли футеровки дымоходных труб и обкладывали колонны, на которые опирались огромные шарообразные ёмкости для сжиженного газа. Никакого огня в округе не допускалось, морозило крепко. Рядом с объектом стояла маленькая биндюжка для дежурных, выезжающих по аварии на ремонты, нефтехимический комбинат повсюду опутан трубами. Если эти ребята скучали без аварийности, мы заходили к ним погреться. Их руководство составляло отчёты в прорабской отдельно от работяг. Время от времени оттуда слышался храп. В помещении у ремонтников, словно в зоомузее, на полочках стояли чучела различных мелких животных и птиц. Около пожарного выхода висели лосиные рога. Под ними, сидя на лавочке, мы прижимались к отопительным трубам. Пашка ранее где-то слышал, что лоси драчливы, и словно ребёнок с наивностью задавал одни и те же вопросы обитателям этой биндюжки.

– Вы ведь, поди, охотники?

Такими здесь были все.

– А как же… – с достоинством отвечали сибиряки. – Леса в нашей округе много.

– А правда, что каждую осень сохатые сбрасывают рога, а потом у них вырастают новые, лучшие?

Встретив готовые уши, добродушные слесарюги точили лясы, припоминая факты охоты на всякую живность. Даже начальники улыбались и были терпимы к нам – посторонним, по сути, людям.

– И приручаются, и кушают из человеческих рук?

Пашка располагал к беседе всяких. На полном серьёзе ему рассказывали, что это – сущая правда, что ещё недавно эти огромные твари приходили на окраину леса каждую зиму.

– В то самое место, где вы сегодня живёте. Там стояли деревья.

Район стремительно вырос в последние годы социализма. Вырубки расширили город, а следом зачадил комбинат. Размахи цивилизации напугали животных, и лоси ушли кормиться в таёжные чащи.

– Очень хочется их увидеть…

Мой напарник не унимался. Глядя на чучело филина, рассказывал, что в общаге под койкой у него находится маленький голубь, что с самого раннего детства он любит птиц, хотя ни разу не видел живыми ни филина, ни совы…

– Зато целых два дня у меня в квартире однажды проживал детёныш степной орлицы, наверное, беркут. Папка привёз его из дальней командировки мне в подарок на день рожденья. Я схватил орлёнка в охапку, чтобы немного погладить, но тот клевался как сумасшедший. Шрамы кровоточили. Я их никогда не показывал мамке, лечился сам. Наша дружба с орлёнком была терпимой. В комнате он ни разу не взлетел. Сегодня я уже понимаю, что повсюду мешали стены и мебель. А вот тогда подумал, что этот птенец – нелетучий, и решил его прогулять. Взял старое толстое красное одеяло, в котором родился, накинул его на птицу. Словно ребёнка, закутанного в тряпки, вытащил на газоны и отпустил. Орлёнок взметнулся в синее небо и умчался в направлении гор. Пропал мой подарок.

Когда говорили о собаках, получалось, что самая лучшая на свете порода – дворняга. Мне казалось, Пашка лукавит из опасности, что кто-то из завсегдатаев этой биндюжки выгонит нас на холод сиюминутно, ссылаясь на положение дел в газопереработке. Я осторожно напоминал:

– Хватит базарить, пошли работать… А то уже не запустят сюда погреться. Срываем план…

Мы отрывались от батареи и извинялись – чужие люди…

Особенно холодно стало в феврале. Плюнешь, бывало, на рельсы – отскочит льдышка. Уличные работы стали невыносимыми, и Серёга Геннадьевич подыскал нам халтурки неподалёку от общежития – в тепле. Проживавшие с нами в одной квартире люди ушли на побелку подъездов, а мы возились на вилле у одного тобольского воротилы. Впервые Попов нас туда доставил на иномарке, но, расставаясь, показал тропинку обратно в город. С работы и на работу мы добирались пешими – напрямки. На этой вилле я выкладывал печку, а Пашка топил буржуйку и приготавливал раствор. Отогретые материалы были насыщены водою. Замесы получались жидковатые, но дело спорилось ладно.

В отличие от городского массива дачи великих застройщиков находились в прорежённом лесу. Даже зимою тут пахло хвойностью. В округе не наблюдалось ни души. Только единожды бульдозер, рыча, прошёлся между заборами, расчищая дороги, да спустя какое-то время появились заказчики наших рук: Серёга Геннадьевич и важный с виду татарин – владелец дома.

– Вы не волнуйтесь, Тахир Акрамович, эти люди мартены клали, – обнадёжил его Серёга. – Брака у них не будет.

Словно металлургические печи – одно и то же, что и печи, в которых готовят щи.

– Значит, договорились.

– Вы, Тахир Акрамович, приготовьте в субботу мешки, – поклонился ему Попов, и, принимая расхожую улыбку вместо парадной, обратился ко мне:

– Ты справишься до субботы?..

Я утвердительно кивнул.

– Какого размера?.. Какие мешки? – удивился татарин, не понявший сути подвоха.

– Это такая поговорка, – смущённо вмешался я. – Покудова печка не разогреется, ловите мешками дым.

Баре умчались, а мы остались без пищи. В лесу отоварить наши талончики было негде, и назавтра Пашка взял из дома несколько сухарей, но насытиться ими нам тоже не пришлось. К людям вернулись лоси. Их было двое: мамаша и лосенёнок, с виду такой же крупный, крепкий и безрогий. Но очевидно было, что это – неразумный малыш. Он увидел мелкие ягоды за забором, кажется облепиху. Малое неоклёванное птицами деревцо находилось вне досягания животных. Лосенёнок к нему тянулся, не обращая внимания на железные прутья, отделанные под пики басурманов. На холодном металле висели клочья его горячей шерсти. Пашка тут же нашёлся:

– Надо его накормить, а то свернёт себе шею.

Он освободил руки из варежек, натолкал в карманы телогрейки самых крупных сухарей и беспечно отправился к лосям, словно они – деревенские лошади, послушные людям. Животные растерялись от смелости, с которой приближался к ним человечек, не зная, какого он нрава – добрый или недобрый. Хотели, было, податься обратно в сторону леса, я видел, как мамаша уже поджалась для разворота, но Пашка тихо присвистнул им, словно собакам, достал из кармана хлебушек, и пришельцы рванулись к нему навстречу, разбивая сугробы в снежную пыль. Верхняя губа у всякого лося больше, чем нижняя, теплее и мягче. Пар валил у них из ноздрей, изо ртов, когда они хрустели кормёжкой. Вернувшись к работе, Пашка утверждал, что оба лося дышали молоком. Это была неправда. Таёжные звери пахнут иначе.

Ночью я плохо спал. Соседи тоже ворочались, кряхтели. Или я раньше не обращал на это внимания, или какая-то аномалия охватила наше жилище. Может быть, нахлынула магнитная буря или ветер за окнами подогнал тяжёлые тучи, полные снега? Ныло, болело тело, хотелось кушать. У Пашки под койкой шарахался голубь, махая уцелевшим крылом. Я догадался, что его ломает от болей не меньше, чем меня, он же – вовсе калека. Светился «козёл». Притянутая его теплотой птичья пушинка вспыхнула и сгорела, витая по комнате, за нею – вторая. Я осторожно поднялся, выдернул из розетки электрический шнур и подался к соседям. Люди во сне ругались. Старик Гопкалов искал зелёную трёшку, которой не хватало, чтобы опохмелиться, он возвратился в социализм. Витька Патлатый – расхожий столяр – отчитывал супругу за измену, а Вовка Хватов – просто рабочий закусился с начальством. Его дебаты о достойной зарплате шли вперемешку с похрапыванием, с кашлем; слышался мат. Опираясь на нецензурность, Хватов кому-то грозил. Днём эти люди носили маски и подобострастно улыбались Попову на всякую его шутку, порою недобрую. Чтобы не случился пожар, в их комнатушке я тоже обесточил обогреватель и вернулся в свою конурку для продолжения сна. Темень была неполной. Спираль у «козла» ещё вишнёво светилась, пушинки летали, но не горели. Пашке пригрезились его питомцы. Сначала он ворковал по-голубиному, потом ласкался лицом о подушку, причитая: «Бедное ты – животное, скоро ты будешь рогатое, сильное. Я положу тебе в губы хлеба». Он никогда не ругался, терпел любые насмешки. Только во время сна у человека на лице проявляется его настоящая сущность. Размышляя об этом, я тоже вскоре заснул, а утром объяснялся за паникёрство, в котором обвинили соседи. Голубь носился по комнате, не давая себя поймать.

У Попова служило несколько шоферюг. За ремонты на Нефтехиме он получал сжиженный газ и обменивал его в Поволжье на всякую технику. Две новёхоньких легковушки, КамАЗ и кран «Ивановец» хоронились на территории комбината в арендованном боксе, ожидая успешной продажи за наличный расчёт. Но в начале того никчемного года такие сделки не получались. Производство ослабло, деньгами не «пахло».

Поповские шоферюги обитали в тепле. Самый «авторитетный» из них, Казбек Мелехесов, недавно освободился на волю из тюрьмы. На работу к Серёге он попал по рекомендации Азамата Кучумова по кличке Кучум. Это не историческая личность, а современник из «новых русских», получивший известность во время борьбы за право совершать поборы на рынках. В исправительную колонию Азамат угодил два с половиной года назад после одной незадачливой перестрелки с иногородними рэкетирами. Тогда погибло три человека. Наказание было гуманным. Стрелки получили по восемь лет, а безоружному в этом деле Кучумову дали четыре года. Ему-то наш суровый предприниматель остался должен за «крышевание». В знак уважения и покорности Серёга Геннадьевич сбыл две цистерны газа, принадлежавшие Азамату. Деньги от их продажи Попов положил на депозит, но не Кучумову, а себе, решив их вернуть бродяге сразу после его освобождения на свободу. Рубли прирастали процентами, однако делиться прибылью Серёга с Кучумом не собирался и жил припеваючи. Сиделец про это узнал. Он подослал к Попову Казбека. Тот ежедневно, как совесть, напоминал Серёге про неоплаченные долги. Местные люди злорадно шептались о том, что скоро Кучумов тоже покинет лагерь, и правда восторжествует, – нашему председателю настанут кранты. Кое-кто собирался даже помочь расправиться с мироедом – так называли Попова в бытовке уставшие люди. Но хозяин публично поклялся рассчитаться со всеми сразу, а новому шоферюге доверил КамАЗ.

Впрочем, денег, чтобы выполнить обещание, не было ни копейки. Затоваренные в боксе машины никто не покупал, и в голове у председателя созрела иная коммерция. На нефтехимическом комбинате было немало заброшенных строек. На этих объектах без дела валялись старые керамические кирпичи, уже не свежие, покоцанные, но всё-таки годные для производства работ, которыми занимался кооператив. И поскольку выездные ворота в город были надёжно закрыты, недострои не охранялись.

Морозы чуть-чуть ослабли. Дачные халтурки себя исчерпали. Чтобы мы напрасно не прозябали на вахте, хозяин нас озадачил. Пашка, я и Казбек разъезжали по комбинату на новом КамАЗе и подбирали эти кирпичи. Мы привозили их в гараж, сортировали и складывали у дальней стенки, потом закрывали их брезентовой ширмой от лишних глаз. Новые же – румяные кирпичи, прибывшие с завода, наш председатель решился поменять на продовольствие, не «точкуя» накладные на проходных. В Тюмении очень много селений, куда доехать возможно только по замороженному болоту. Люди, живущие в них, летом заготовляют кедровые орешки, клюкву и солят рыбу, а зимою они всё это привозят в город и оптом продают. На вырученные деньги сельчане закупают всякую утварь. Хороший кирпич необходим. Им обкладывают старые деревянные срубы. Имея торговое место на рынке, Серёга затеял большой обмен. Он рисковал. Орехи, клюкву и рыбу в городе продавали повсюду. Но бартер всё-таки состоялся. Председателю показалось, что розничная торговля окупит кирпичи.

За ширмой, где мы складывали краденные камни, обитала беспородная сука Альма – дворняга, немного похожая на колли. Она ощенилась и оставила троих пушистых кутят. Щенок и хилые две сучонки, непохожие на мамашу, покусывая друг дружку, словно пегие мячики катались по гаражу во время затишья, а когда коптили машины, они прятались за ширмой и поскуливали, задыхаясь от гари вонючих газов. Недавно их мамашка исчезла, и Пашка взялся ухаживать за щенками. Соберёт, бывало, объедки в столовой и начинает кормёжку по справедливости. И ревниво следит за тем, чтобы самый сильный в куче кутёнок не отбирал у сестричек лучшую пищу. Как-то мы с Мелехесовым наблюдали эту возню из комнаты отдыха шоферов и трепались.

– Мои собачки, – признался Казбек.

– Пашка любит животных…

Я рассказал о том, как мы калымили на даче у Тахира.

– Туда приходили лоси. Павлик отдавал им лучшие сухари и картошку.

– Да, я знаю Акрамовича, – оскалился собеседник чёрными от чая зубами. – Тахир когда-то работал в комплектации Нефтехима. Но за какие-то растраты его попросили честно убраться…

– Это понятно, за какие такие растраты проворовался, поди?.. Такую дачу отгрохал…

– От большого немножко – не грабёж, а делёжка… Головастый детина – этот Тахир Акрамович.

В эту минуту Пашка ущипнул за ухо щенка. Тот взвизгнул и тут же насупился, поджимая хвостик. Сестрицы мирно сопели над миской. Они не боролись за первенство на обеде.

– Надо бы взять у соседа ружьишко да поохотиться на лосятину, – прошепелявил Казбек.

– Я слышал, что на это выдаётся лицензия. Такая охота не по карману всякому смертному человеку… Ведь нужно платить за каждый убой.

– Эти законы не для меня… Я безо всякой лицензии пойду и убью лосяток.

– Они же почти ручные?

– Тем лучше… Целая тонна свежего тёплого мяса. Тот же Тахир Акрамович за милую душу его возьмёт и заплатит хорошие деньги. Я от Попова ещё ни одного рубля не увидел, получаю сахар вместо зарплаты. И постоянно в разъездах: то жену ему отвези-подбрось – у неё машина сломалась, то привези ему карасей из деревухи…

– Ты же – сиделый, опытный, страшный… Вот и спроси у Попова, доколе всё это будет длиться?

– Когда вернётся Кучумов, спросим…

Далее шли угрозы в адрес предпринимателя.

– Может быть, всё-таки не надо охоты на лосяток, а, Казбек? Предательство получается…

– Эко ты рассмешил!.. Вы с Пашкой, как бабы, торчите от нежности по всякой живучей твари… Ладно, не трону я ваших животных, не нойте напрасно.

После обеда в боксе появился Попов и распорядился, чтобы Казбек сиюминутно приготовился в рейс.

– На сортировку прибыл новый кирпич. Ты его сегодня получишь, а завтра чуть свет отправишься в ту же деревню за новой рыбой…

– Она же протухнет!..

– Я этим сельчанам пообещал кирпич, а слово Попова – твёрдо!.. Чай, не хуже тебя соображаю и понимаю, что такая торговля опасна. Но весна ещё не настала. На улице – холод. Полученные от сельчан продукты в тепло не завози, чтобы не протухли…

Когда Мелехесов уехал, председатель откинул ширму и взялся пересчитывать кирпичи, украденные со строек. Щенки поутихли, но всё же одна из сучек попалась Попову под ногу и завизжала, придавленная ботинком. Серчая, хозяин пнул её в сторону Пашки, который тут же, как нянька, взялся ласкать обиженное животное.

– Ты нюни-то убери, не позорься, – рассердился хозяин, – и выкинь всё это блошиное братство на улицу да подальше отсюда.

– Вы очень несправедливы, Серёга Геннадьевич…

Попов разгорячился. Лицо покраснело, вздрогнули подбородки. Он заорал про живодёрство.

– Пока вы не объявились на комбинате, собак у меня не жрали. Мне сегодня стыдно в столовую было войти. «Ты приютил бомжей, – сказали девчата, – ты не кормишь своих рабочих. Они собирают объедки», – и показали мне на тебя. Я пошёл помочиться, а у забора – собачья шкура… Сожрали вы суку, зэчье отродье, а печётесь об её мелюзге, как государство об инвалидах!

Выпустив пар, он повторил:

– Вынеси, я кому говорю?.. Вот ты упрекаешь меня в жестокости, за гада считаешь, а я ночами не сплю и думаю, где найти тебе деньги на выживание. И не жрите больше собак – не позорьтесь, и меня не позорьте…

Махнув рукою, председатель ушёл, а Пашка какое-то время всё ещё гладил щенка по инерции, удручённый тем, что услышал. Потом пошёл искать то самое место, где валялась собачья шкура. Он не поверил Попову. Но, убедившись в его правоте, вернувшись, собрал в охапку питомцев и отправился вместе с ними по комбинату в поиске добрых теплушек. Бывших кутят я узнал уже повзрослевшими собачарами полгода спустя. Их приютили в той самой слесарне, где висели лосиные рога.

На выходные Мелехесов вернулся из поездки и обнаружил пропажу. Под мухой он заявился в общежитие, затеял разборки.

– Где моя собачатина? Где щенки?

– Я их передал в хорошие руки, – мирно ответил Пашка.

– Неси обратно.

– Не принесу…

– Ты чего наглеешь, скотина?.. Ты кому грубишь?.. Да я тебя за это… завтра зарою в сугробе, как последнюю чурку – без савана, без гроба… Ты кто такой?.. Ты – бомжара… Ты нюх потерял на производстве бутадиена…

Несколько бранных непечатных слов венчали эту торжественную тираду. Я заступился за Пашку.

– Послушай, Казбек, уймись, не ругайся… Ему Попов приказал, он старше, чем ты, он платит нам деньги. «Развели, – говорит, – живодёрню, повсюду дохлые шкуры». Ты же суку убил и сожрал, а он на Пашку подумал… Разве это прилично?..

– А вот за это я завтра пойду и убью всю твою лосятину… Это будет прилично. Мне тоже надо жрать. Вы совсем оборзели, клячи бездомные… Бичуганы, – скрипел он, не выбирая слов.

Пашка расстроился. Прямо из гаража, назавтра, он отправился на Тахирову дачу. Возвратился к обеду и рассказал о том, как отхлестал мокрой верёвкой и лосиху, и лосенёнка.

– Я отогнал их от города на пушечный выстрел… Никто меня не искал?

Прогулы карались строго. За каждое нарушение Попов штрафовал.

– Твоё отсутствие осталось в великой тайне…

В то самое утро на рынке Мелехесов торговал закупленной рыбой, а в гараже вместе с нами находился Володька Хватов – разнорабочий. Мы ремонтировали помятые ящики для раствора. Возились непродуктивно, жалея силы. Во время вчерашней воскресной разборки Володька крепко спал, приболевши, и не слышал скандала, поднятого Казбеком. Сегодня, не понимая, откуда сыр и бор, Хватов не к месту посоветовал Пашке взять дубину.

– В борьбе с лосями она эффективнее, чем верёвка.

Но тот огрызнулся:

– Это жестоко… Дубинкою можно нечаянно изувечить даже самую крупную тварь…

– А хлыстом, стало быть, гуманно – спустить с неё три шкуры?.. Ты чего вскобелился-то на рассвете?.. Ещё недавно ходил и целовался с лосями, а сегодня, вдруг, – за верёвку и погнался за ними в лес?.. Боднули что ли в мягкое место?..

– Их Мелехесов хочет убить… Он вчера приходил и ругался. Пообещал нам расправу, ежели не вернём ему его щенков.

– Да-а… Он хотел их сожрать, я знаю об этом, – ухмыльнулся Володька. – Но, чтобы он совсем не оборзел, я поставлю его на место – станет послушным и ручным.

Я не поверил этой браваде, а Пашка ещё неделю ошивался за городом, изучая следы в районе возможной охоты. Очень боялся наткнуться на лужу крови.

– Слава богу, белым-бело… Ты знаешь, Володя, я никогда не бил животных, – признался он на досуге. – Это случилось впервые в жизни – необходимость. Ты только бы видел, как глядел лосенёнок, соображая, куда ему бежать – от меня или ко мне. Тяжёлой была моя рука. Но я его побольнее за это раздумье, похлеще, чтобы надолго забыл дорогу к людям…

– Сентиментально, – ответил Хватов. – Ты в жизни ещё хоть кого-нибудь бил верёвкой или просто так по морде лапой – от чистого сердца?

– Нет, никогошеньки, никогда…

– Даже бабу?..

Пашка молчал.

Мелехесов остыл. Угрозы разнорабочего для бывшего уголовника оказались ядовиты. А неделю спустя и мы узнали, что Вовкин родитель – авторитет. В Сургуте он держит большую «шишку». Наш Серёга Геннадьевич встрепенулся, помолодел. Смекнул, что дружба с Хватовым-старшим могла бы стать надёжным гарантом от притеснений Кучумова, если бы тот освободился нежданно-негаданно. Он наказал Володьке явиться в гости к отцу на КамАЗе, в сей же час, вместе с нераспроданной рыбой.

– Я расскажу тебе, где его контора, как её отыскать… Твой старичок деловит, а рынок в Сургуте даже получше, нежели в Тобольске, и доходы у населения там повыше, всё-таки – север, повсюду «живая» нефть, чёрное золото, сырьё… И запомни, Володя, это – ваша зарплата. Чем мы успешнее поторгуем, тем скорее они её получат.

Предприниматель поглядел на меня, на Пашку, на Мелехесова и важно добавил:

– Тебя я, Володя, премирую отдельно.

Тот усомнился:

– Ты тоже что ли поедешь?

– Нет, я останусь.

– Да я же никогда не торговал на базарах: ни рыбой, ни огурцами, ни проститутками… Мне не нужно этой напасти. Я – не барыга, я – мужик, ты понимаешь?

– Забирай Мелехесова и в дорогу… Поставишь его к прилавку. У вас получится, я знаю… А ежели всё-таки что-то не пойдёт, то папашка тебе подможет. А как же – наслышаны!.. Хвата знают по всей России.

Серега Геннадьевич достал из шкафа армянский коньяк, и после второй рюмки командировка была готова. В общежитии, допивая остатки этого заморского пойла, наш товарищ признался, что родного отца не видел ни разу в жизни.

– Мне было всего полгода, когда его впервые обрили за ограбление ювелирного магазина. Подрезали продавщицу. Надели маски, и всё бы, казалось, правильно сделали, да только баба была живучей. Полгода спустя она опознала одного из нападавших по татуировке на плече. Того раскололи… Потом моего папашу обрили вторично. Но вот за что, я уже не знаю, вроде бы за валюту. Советская власть пресекала такие доходы. У отца сегодня другая семья, есть малая дочка. Подженился недавно, после четвёртой отсидки, добился успеха в жизни. Взял за себя чувиху моложе на тридцать лет. Мне про это рассказала старуха-мать, а ей нашептали добрые люди… Вот я завтра приеду к папаше в гости, и он отправит меня обратно, жить, пресмыкаясь перед Серёгой, но прежде спросит, почему я никогда не носил ему в зону передачки. Нет, я к нему за милостью не пойду… Мне стыдно…

Словно опарыши, кишели денежные массы в Сургуте. Повсюду звучала музыка. Заприлавочные девицы предлагали свои товары или услуги «подешевле, чем у соседей», «отменного качества», «на долгое время». Горячая мелочь, казалось, просилась в кассу вон из карманов сама, потели ладони. В этой рыночной свистопляске предстояло найти свою нишу и скоро разбогатеть, торгуя вонючей рыбой. Но удача не улыбнулась. Неделю спустя Володька всё-таки заявился к папаше в особнячок, чтобы представиться. Уже потом, воротившись в наше тобольское обиталище героем, подвыпимши, он неоднократно трепался об этой великой встрече, назидательно улыбаясь нашим невесёлым заботам с благополучных высот. А было что вспомнить…

– Сам – метр в кепке. Баба в два раза выше, дочурка ж ему по пояс – моя сестрица, – рассказывал Вовка. – У папашки мешки под глазами чёрные, страшные, словно дёготь, они пропитаны плесенью казематов, а за морщинами во лбу копошатся великие мысли. Он, было, усомнился, что я – его сынуля. Неоднократно к родителю обращались за помощью всякие транжиры и моты, выдавая себя «по жизни» за близких. Недавно один человече хотел заниматься школьными книжками. Втираясь в доверие, он перечислил несколько поручителей, с которыми мой папашка на короткой ноге, и после этого ему одолжили немного денег. Но заёмщик проигрался в рулетку и исчез. Проверяя, узнали, что это – фуфлыжник. Так называют мошенников люди уголовного мира. Вскоре его нашли убитым в овраге на свалке. Но мой папаша тут ни при чём, он – в законе…

На старости лет Хватов-старший обрёл не только семейное счастье. Как на всякого зрелого человека, на него снизошла благодать. Старик задумался о Вечном. Время от времени окунаясь в мир больших новостей, он узнавал, что повсюду возводят мечети и храмы – российская будущность невозможна без веры в Бога. Об этом пеклись и Ельцин, и Черномырдин, и даже Зюганов, меняя коммунистические замашки на крестные знаки, спонсируя всякие богоугодные начинания.

– Модель нашего общества должна опираться на Веру, – учил папаша Володьку – незваного гостя, не пугаясь нисколечко, что тот его уличит в отсутствии прочных знаний по теологии. – Но на какую?.. Смекаешь, мой сын?.. Я прочитал на эту тему немало книг: и Тору, и Библию, и Коран… Во время бессонницы, размышляя о ходе истории, догадался, что наша вера таится в наших генах. Мы славянские дети – Россия, Украина и Беларусь. Недавно по телевиденью показали одного никудышного человечка. На зоне он блатовал, я знаю про это, но за одну неправильную правилку его едва не опустили, и, спасаясь от нашего мира, он перекрасился в «суки» и построил небольшую церквушку для заключённых. Это молитвенный домик адвентистов седьмого дня. Я же, напротив, решился поставить храм православный, не басурманский и не в тюрьме, а на воле!..

Власти не возражали. Хвату дали надел земли. Оставалось только его освоить, но ни один иерей не взялся за освящение. Криминальное прошлое Вовкиного родителя и недавнее убийство, о котором брехали в городе на каждом углу, бросало на церковь неблаговидные тени. Особенно возмущался отец Афанасий – самый старейший в округе поп. Он погрозился при встрече поставить богатого татя ниц перед Богом и отсушить ему старым церковным посохом заднее место в синь, выгоняя из тела бесов.

– Жизнь у меня не вечная, – признался папаша сыну. – Слабею: грудная жаба, одышка, гепатит. Я же им говорил – моим ребятам, не троньте того фуфлыжника, только найдите и пристыдите его немного, а они – за кадык и порешили неосторожно… Очень хочется, чтобы и для людей, и для детей после меня осталось на память нечто большое, хорошее, доброе – Храм, например, Господний. Но отец Афанасий сегодня сильнее любого вора. Я выжидаю, наступит время, забудутся эти склоки, а надо, надо спешить. Летом начну фундамент для нового Храма своими молитвами…

С минуту они молчали, разглядывая девчонку, игравшую с куклой, – папашину дочку. Потом Володька начал прощаться:

– Ну, ладно, батяня… Я поехал на рынок, чтобы помогать Мелехесову в торговом ряду. Спасибо тебе за хлеб и соль, за русскую водочку – несуррогатное пойло. Она вкуснее, нежели армянский коньяк.

– Ты куда-то собрался? – удивился родитель.

– На рынок, – повторился Володька. – Я вижу, батя, что ты силён в этом мире, а мне, чтобы выжить, сегодня нужно продать машину рыбы. Это наша зарплата…

– Я тебе о высоком, а ты о низком… Сколько вам задолжал этот олень из Тобольска?.. Как ты его назвал?..

– Серёга Геннадьевич… Попов… Тридцать две тысячи рублей.

– Хорошо… Погости у меня ещё немного. Не спеши на работу.

Старик достал из кармана мобильник, в те годы его имели немногие, надел очки и долго буравил глазами справочник в поиске нужного абонента.

– Кажется, этот…

Спустя минуту ему ответили.

– Иван Андреевич?.. Чем-то могу быть полезен?..

– Послушай, Антон Иванович… Ты, как я слышал, занимаешься рыбой?

– Я уже оставил это занятие…

– Вот как?.. Печально.

– Сегодня я, Иван Андреевич, продаю продукцию фирмы «Сименс». Мы нужны в каждой семье…

– «Сименс» – это понятно… А кто из наших торгует рыбой?

– Уже никто… А что-то случилось?

Хватов поведал ему о сыне.

– Сколько он просит? – заинтересовался собеседник.

– Семь тысяч баксов за всю машину, можно рублями по курсу…

– Хорошо, подождите, я скоро буду.

– Если нетрудно, то – в офис около рынка, Антон Иванович. Приезжайте… Мы тоже туда прибудем.

Предприниматель, с которым важно разговаривал Хватов-старший, появился под вечер. Торговля уже затихла. Папаня и сын сидели в конторе. Гружёная мелехесовская машина стояла под окнами. Её пропахший рыбой водитель ошивался в прихожей. Далее в кабинеты его не пустили, чтобы не портил воздух и комфорт.

– Вот ваши деньги, – ворвался Антон Иванович. – Всех обошёл, объехал, но всё-таки набрал. Семь тысяч «гринов».

– Я в жизни не видел столько много валюты, – хвалился Володька. – Когда этот лошара откланялся, Мелехесов его поймал в коридоре за руку и спросил, куда разгрузить из КамАЗа рыбу. «Какую рыбу? – удивился детина. – Ах-х, вашу рыбу!.. Выкиньте её на помойку».

– В тот самый грязный овраг, где валялся убитый, – величаво заканчивал хватовский отпрыск свои рассказы о поездке в Сургут.

За одну улыбку «законника» его лакеи выкупили неполноценный товар. Этих бы денег хватило нашему коллективу. Но мы получили только аванс и жили полуголодными, а Володьке отдали всё до копейки. Надрываться он перестал и какое-то время был у Попова кем-то вроде приказчика над нами: повелевал, процентовал, пересчитывал объёмы наших работ и даже грозился уволить за лишний труд, чтобы не заработали очень много. Но опустился с небес на землю и вернулся в бригаду просто рабочим, когда его великий папашка разбился на автотрассе. Что это было: несчастный случай или милицейская операция «Вихрь-антитеррор», я не знаю. Холодрыга стояла в мире.

Это был бестолковый немецкий боксёр, не прошедший дрессировки. Он вырос на втором этаже в прихожей за металлической дверью, где, взрослея, ободрал все обои. Когда хозяйка уходила из дома, и стены, и пол покрывались пеной в местах, где возилась собака. Да и сам барбос обрастал липкой слизью. Вечерами он получал оплеухи мокрой тряпкой по голове, скулил и метался на поводке, спасаясь от гнева хозяйки. После уборки, немного остынув, женщина выводила его гулять. В первую очередь псина бежала на мусорную свалку в поиске кошек. Хрипловатый лай не утихал до тех пор, пока кошки не разбегались. Опытные кинологи улыбались, глядя на эти концерты. Но хозяйка гордилась «интеллигентностью» собаки. Её питомец имел безупречную родословную.

Светлана Михайловна Попова была полноправным членом кооператива «Огнеупорщик», где верховодил её супруг. Мы, их наёмные рабочие, выполняли футеровки резервуаров на Нефтехиме, но было несколько муниципальных подрядов. Скорее неправдами, предприниматель договорился построить у себя во дворе для ребятни маленький клуб, одноэтажное здание, в котором предполагалось разместить теннисные столы и хранить спортивную утварь: мячи, волейбольные сетки, гири, шахматы и шашки. Тут же находилось старое баскетбольное поле с косыми столбами. Их предстояло поправить. Было несколько щербатых деревянных столов и скамеек. На городошной площадке чинно стояли машины зачинщиков стройки. Подвижники этого вида спорта состарились. Он стал неуместен. Когда утвердили сметы, дело подвинулось в гору. Оно велось на деньги Попова, но не бескорыстно. Хозяева не доплачивали мэрии ту самую сумму налогов, которую пожирал этот объект.

Во время закладки фундамента стояла слякоть. Раствор месили на месте – лопатой. Около квартиры предпринимателя на этаже в деревянном ящике хранились сыпучие материалы для стройки. Висячий замок и собака гарантировали их сохранность. Прежде чем умчаться по делам, Светлана Михайловна выдавала рабочую утварь. Барбос бесновался от аммиачного запаха нашей одежды (огнеупорщики пахнут, как лошади, загнанные возницей), а хозяйка глумилась над нами «по-милицейски». Она грозилась высчитать из зарплаты за цемент, если хотя бы одна его горсточка будет украдена или продана подчинёнными людьми. «Вы – неумытые уголовники, вы – вонючки и алконавты, – такими нелестными словесами преуспевающая мадам покрывала людей, выполняющих работы у мужа, – вы последнее подлое быдло социализма. Я платить вам много не собираюсь». Основной контингент рабочих Попова составляли приезжие старики, проживавшие в счёт будущей зарплаты. Они ютились в недостроенном общежитии комбината, куда, опять-таки, скорее неправдами, поселил их хозяин, закрывая глаза чинушам подарками да деньгами. «Последнее быдло» мирно терпело презрение женщины, ведущей бухгалтерию мужа.

Эти послушные люди скрипели костями, но работали на равных с немногими молодцами, среди которых был я. Мы тоже приехали на чужбину не от хорошей жизни. Экономические реформы оставили без работы в том городе, где остались родные.

Попов узнал, что в нашей команде есть опытный водитель Анатолий Иванович Гопкалов и предложил ему шоферить на семейной легковушке. Прежде чем дать согласие на «льготную» жизнь, Толян очень долго извинялся перед каждым членом бригады, виновато глядя глазами в землю: «Болею, – мол, – ребятишки, трудно мне: артриты, радикулиты, сквозняки». Кое-кто из наших товарищей осерчал, ссылаясь на собственные болячки, стал резким в беседах с Гопкаловым, как с дезертиром, но более крепкие люди отнеслись с пониманием. Только доля физического труда на каждого оставшегося в бригаде каменщика выросла. Деньги нам платили за сделанные объёмы кирпичных работ, а не за вождение машин, и делили мы их пропорционально времени, отсчитанному на стройке. Когда я обратился к Серёге с вопросом, как он будет платить новому шофёру, Попов пообещал уволить нас без разборов, если мы исключим Гопкалова из общего котла, намекая на то, что персонально платить ему рулевые не намерен. Бывший его шоферюга ушёл из-за того, что повздорил с хозяйкой. «И Серёга, и Светка, и даже её собака – сволочи», – рассказывал он, обивая пороги конторы в надежде получить задолженность по зарплате.

Машина у Светки «хандрила». Не знаю, какая была поломка в автомобиле, я человек далёкий от техники, но в то холодное утро Гопкалов лежал под ней на брезентовом полотне и, охая да ахая, подкручивал какие-то гайки. Смотровой ямы поблизости не было. Тело у Анатолия болело от старости: шея, суставы, грыжа. Наружу из-под машины торчали только ботинки да мятые полы рабочих брюк.

На улицу выскочил Барбос. Как и всегда, он первым делом бросился на свалку. Там ныне питалась одна-единственная кошка. Дрожавшая от сырости, голодная, покрытая плешами, она находилась на мусорном ящике и ополчилась: выгнулась, зашипела, выпустила когти, а когда боксёр потянулся к ней зубами, резко ударила его лапой по морде и отстояла позицию на помойке. Удивлённая псина отступила. В поиске новой жертвы она побежала ко мне. Не по-весеннему сердитый, я, пожалуй, взял бы её за ошейник и ткнул бы мордой в раствор за бесшабашность, но, почувствовав мою агрессию, Барбос остановился поодаль и сварливо гавкнул, соглашаясь на мировую. Я, напротив, поднял лопату и огрызнулся.

– Иди, иди сюда ко мне поближе, у меня тоже есть кое-какой опыт общения с такими, как ты.

В это время появилась хозяйка.

– Быстро в машину, – приказала она собаке.

Боксёр встрепенулся и помчался в сторону городошной площадки. Первое, что он сделал, это бегло обнюхал и пометил колёса автомобиля. Увидев ботинки водителя, торчавшие из-под машины наружу, он тоже поставил метку. Куривший в это время на балконе ротозей расхохотался.

– Светлана Михайловна, ваша псина подняла лапу на человека.

– Это Гопкалов, – ответила Попова. – Мой новый водитель.

– Тогда понятно…

Барбос пометил гопкаловские ботинки вторично и запрыгнул в салон автомобиля.

– Толян, тебя опустили, – съязвил курильщик.

– Кончай слесарить, – приказала хозяйка водителю и брезгливо толкнула лежащего деда ногой. – Давай, вылезай наружу из-под машины, Толян, хватит валяться, жертва капитализма…

Анатолий Иванович закончил работу и виновато поднялся.

– Фу-у, какой ты чумазый и противный, – сморщилась женщина. – Дожил до глубоких седин, а всё ещё Толян.

– Куда мы поедем, Светлана Михайловна? – стыдливо спросил Гопкалов, снимая рабочий фартук.

– Сначала в управу…

После их отъезда человек, стоявший на балконе, вышел на улицу. По возрасту он был, пожалуй, даже старше наших пенсионеров. Ему захотелось побалагурить с ними о жизни. Мещанин присел на одну из уцелевших скамеек и во время бригадного перекура рассказал историю жизни Поповых.

– То ли жидовка, то ли армянка – нос с горбинкой, картава, а десять лет она работала в столовой, мыла полы, посуду, и никто не мог подумать, что на старости лет, а ей уже пятьдесят пять, станет эдакой кралей. Это – расфуфыренная и злая, не познавшая в жизни счастья, баба. Муж у неё – Серега – прорабствовал, пьянствовал не в меру. Привезут его, бывало, с объекта; на улице – темень; выкинут у подъезда на лавку, почитай килограммов сто неподвижного мяса, кому охота тащить его по лестнице? «Светка, – орут, – забирай урода, покеда его не ограбила шпана или менты». Выйдет она, ругаясь, куда деваться, взвалит себе на плечи родное мясо и в гору с ним – на второй этаж… А дома закатит истерику, хлещет по морде тряпками, орёт да визжит, а когда Серёга уснёт, идёт на кухню и до утра воюет с кастрюлями – готовит ему пожрать.

– Вроде бы непьющий мужчина – Серёга Геннадьевич? – угрюмо вступился я за хозяина, поддерживая беседу.

– Всю свою жизнь она его таскала по наркологиям, экстрасенсам и разного рода вещуньям – не помогало, а четыре года назад накачали его озоном, и чудо произошло. Бросил и пить, и курить одновременно. Тогда же открыл кооператив и поднялся. Дочка у него сегодня ездит на иномарке, не зная нужды, проживает в Москве, скоро станет учёной. Так, по крайней мере, Светлана рассказывает соседям, когда бывает добра.

– И такое случается?

– Да… Серёга уделяет ей большое внимание за верность в жизни. Он осыпает её цветами на всякий праздник, чего не бывало раньше, покуда пил водку… Моя старуха зудит и совестит меня за то, что я другой…

Вечером Гопкалов доложил, что нас ожидают длинные выходные. Он подслушал, как хозяин сердито отчитывал свою строптивую супругу за то, что она не в меру унижает рабочих, глумится над ними, не выбирая слов. «Ты уже не колхозница, а настоящий живой бухгалтер. Выпишешь им аванс». Но та ни в какую, – упрямая женщина. Однако Сергей Геннадьевич оказался твёрдым мужчиной. «Я своими глазами видел ведомость на получение денег, – поклялся старик. – Светка её оставила на переднем сиденье. По двести рублей напротив каждой нашей фамилии. Скоро восьмое марта».

– Вы же упьётесь на эти двести. По шесть бутылок водки на рыло…

– Болею я, Саша.

Гопкалов не высыпался в этой «командировке». Когда уже все сопели в простынку, он всё ещё сидел на кровати, откинувшись на стену спиной. Так легче переносить суставные боли, поразившие тело.

– Позвоню, поздравлю старуху. Возьму себе водки, и даже что-то останется на чай, да надо ещё купить душистое мыло и одеколон. Светлана Михайловна от меня воротит нос, как от мусорной свалки. Даже её собака – брезглива.

– Коты чуханят эту собаку.

Я деликатно промолчал о поведении Барбоса на городошной площадке, но понял, как близко к сердцу принял старик новую службу.

Ближе к обеду седьмого марта Сергей Геннадьевич Попов собрал всех своих рабочих в конторе и выдал деньги. На руки получили всего по тридцать рублей. На остальные деньги, собранные со всех, старик Гопкалов закупил цветы и торжественно подарил их Светлане Михайловне Поповой «по просьбе коллектива, принявшего это решение единогласно».

– Я же говорил, что у меня работают хорошие, щедрые люди, – сказал Серёга супруге.

Когда она, осыпанная розами, покидала актовый зал, где происходила церемония поздравления с праздником, все наёмные работники стояли и хлопали в ладоши.

– Спасибо, товарищи, – попрощалась Светлана Михайловна и уехала в городскую управу на вечер, который устроил мэр для лучших женщин этого города. В салоне её автомобиля не было свободного места. Повсюду лежали розы.

– Ты очень приятный старикан, но в мэрию я поеду одна, – сказала она Толяну, отправив его пешком на выходные.

Шабашники не любят хозяев за то, что при расчете те обманывают и выдают обещанные копейки не в полном объеме. Никто не хочет расставаться с богатствами. Все желают их приумножать за счёт других. Случается, что управы на хозяина нет, и от глубокой обиды в душе у работника рождается ответная подлость. В отместку за обман бродяги-строители закладывают в стены особняков куриные яйца, чтобы, протухая, они источали вонючий запах, или заливают в пустоты плит перекрытия соляровое масло, которое, напитав собою бетон, сочится на потолок, и это затрудняет дальнейшую побелку помещений. Возможно, что ещё лучше для этой цели подходит керосин. Гости застройщика догадаются о нечистоплотности хозяина в расчётах и перестанут с ним дружить. Но есть и другие изощрённые способы отместки за нанесённую обиду. Я выбрал валерьянку. Её волшебные капли обладают наркотическим действием на кошек, позволяя им общаться с богами без посредства шаманов. План был простой. Около квартиры Поповых между ящиком, в котором хранился цемент, и стеною была небольшая щель величиной с ладошку. Я решил оторвать этот ящик от пола и придавить им старую рукавицу, предварительно намочив её валерьянкой. «Возьму какого-нибудь кота и покажу ему дорогу к пойлу, а через минуту-другую около поповской квартиры соберётся вся кошачья компания из подвала и будет пир. Собака за дверью поднимет лай».

Вечером я купил валерьянку, и остались деньги на сладости. Витрины пестрели печеньем. Стоя в очереди, я расслабился и уснул, прислонившись к прилавку. Мне пригрезился полосатый кот Матроскин из Простоквашино. Он шевельнулся на синей литровой коробке и ожил, предчувствуя пьянку. Кот отряхнул с себя молоко и уверенно направился ко мне, чтобы отобрать валерьянку. Я захотел его оттолкнуть, да руки не слушались – висели как плети. Хулиганистое животное кинулось ко мне на плечи и ударило лапой по голове. Я упал. Толпа засуетилась.

– Мужчине плохо…

– Расстегните ему одежду.

– Освободите живот…

– Возьмите пульс.

Какой-то товарищ схватил меня за рукав, но его одёрнули:

– Пульс ищите, на сонной артерии.

Его холодные пальцы взяли за горло.

– Ну что? – верещали любопытные люди.

– Живой…

– Может быть, это – обморок?

– Ущипните его за ухо.

Около меня волновались доморощенные знатоки медицины. Тот же товарищ отвесил мне пощёчину, потом ещё одну. Глаза у меня открылись. Надо мною громоздились чужие лица, за ними, мерцая, качалась огромная люстра.

– Это рукоприкладство, – раздался знакомый женский голос.

Многоликое товарищество раздвинулось. Возникло лицо Поповой.

– А ну-ка поднимите его под мышки и отнесите в мою машину.

Она достала деньги из сумочки и приказала мужчине, который меня отшлёпал, купить мне молоко. Тот виновато кивнул на очередь у прилавка.

– Эй, торговка, – закричала Попова, – отпустите два пакета. Потом обратилась ко мне: – Ты очухался?

– Да-а, – ответил я.

– Берите больше, – предложила продавщица. – Он сильно ослаб.

– Светлана Михайловна, мне не надо два пакета, – я испугался вычетов из будущей зарплаты и показал указательный палец, – надо один.

– Один? – переспросила она и повысила голос. – Я же сказала – два.

– Какой он тяжёлый, – произнёс человек, поднявший меня под руки.

– Ты мне уши не заговаривай, а работай, я ещё не таких мужиков на себе таскала – не скулила, не плакала, а у этого – кожа да кости.

Двое мужчин оторвали меня от пола и отнесли в машину Поповой. Я лежал на заднем сиденье среди цветов, которых стало больше. К розам добавились коалы и мимозы. Среди них лежала почётная грамота, выданная хозяйке мэром этого холодного города.

– Куда мы едем, Светлана Михайловна?

– К Толяну.

– Старик обижается, когда вы понукаете им, как лошадью, и называете Толяном…

– Он любит выпить.

– Разве вы когда-нибудь его видели пьяным на работе?

– Нет, не видела. Но заметила, как он рассматривал водку в киоске. Глаза у него при этом горели электрическим светом, а сам он выделял слюну, как мой Барбос. Я презираю таких людей.

– И мужа? Мне рассказали, как вы его таскали по лестнице на спине. Это правда?

– И даже про это набрехали соседи? Да что они знают про нашу личную жизнь? Мой муж – великолепный мужчина.

– При обсчёте рабочих или где?

– Ты – ничтожество, – растерялась она.

– Тогда к чему весь этот концерт в магазине, потом в машине? Остановитесь, и я найду дорогу без посторонних. Старик – мой земляк. Я не хочу, чтобы вы его оскорбляли… Никак.

– Лежи и не рыпайся. Слушай… Был у меня сынок. Он погиб. Мы жили в Армении, в Гюмри, тогда – Ленинакан. Во время землетрясения та половина дома, в которой он игрался, обрушилась, а наша устояла. Уцелевшие люди на улицах жгли костры и оплакивали погибших. Сына похоронили. Через неделю мы с мужем покинули развалины города и переехали жить в Россию. Ютились у близких. Да-а, это правда, что я работала в столовой, что мыла посуду… Вот, ты говоришь, я обижаю Толяна, что обсчитываю рабочих, что я им напоминаю, кто они есть такие на самом деле – лентяи да пьяницы, а мои соседушки шепчутся за спиной, что, мол, Светка выбилась из грязи да в князи. Но разве это глумление называть безвольного человека дрянью за его никчемность? Вот тогда, в годину гибели сына, вы глумились по-настоящему, говорили, что все армяне – лаврушники, что божья кара постигла мой город, мой несчастный народ. Но я не плакала, слушая эти насмешки. Даже посуду я мыть пошла, чтобы не называли торговкой, – была наивной и доброй. Серёжа страдал. Я родила ему дочку. Когда переехали в этот город, мой супруг начал пить и чудил, напиваясь, как вы… Но я ни разу его не бросила… Знаешь ли ты, алкаш, что на развалинах моей родины устоял один единственный дом, в котором никто не погиб во время землетрясения?.. Конечно, ты про это не знаешь!.. Его построил мой муж – настоящий строитель. Он не давал воровать. Серёжа выполнял все нормы и правила, необходимые на стройке. Когда я увидела твой паспорт, то обомлела. Ты родился в один и тот же день с моим сыном. И имя, и даже отчество совпадают документально. Разве я не могу помечтать? Мне показалось, что сын вернулся ко мне с того света. «Ты бредишь», – утешил муж, когда я ему рассказала об этом… Мы приехали, Сашка, вон отсюда…

Гопкалов сидел, разминая суставы.

– Ты ещё трезвый, Анатолий Иванович?

– На тридцать рублей не разгуляешься.

– На одну бутылку хватило бы.

Столько стоила водка.

– Завтра восьмое марта, – ответил старик. – Я позвоню старухе и, может быть, потом напьюсь.

– Ты хочешь взаймы?

– А ты не откажешь?

– Может быть.

– Я, пожалуй, вернусь в твою бригаду обратно…

– Ты же искал работу, где полегче?

– Гнусная баба эта Светка… Убивает меня морально.

– Что скажешь Попову про свой уход, про его супругу?

– Я похвалю Сергея за то, что он не спился, имея такую жену.

Кое-как, опираясь на дужку кровати, старик поднялся на ноги и отправился на кухню, чтобы выключить чайник, о котором забыл во время беседы.

– Не уснуть мне без водки, – бубнил он себе под нос.

– Я помогу тебе, Анатолий Иванович.

– Саша, ты никогда не называл меня по имени-отчеству, что случилось?

– Есть у меня лекарство…

Ночью Гопкалов храпел, как здоровый, а я ворочался с боку на бок и думал, что капли пошли на пользу, а не в отместку, и это – неплохо. Завтра надо бы поздравить по телефону своих женщин да рассказать им о том, что мы живы, и обнадёжить, что скоро вернусь домой, что никуда уже больше не уеду в поиске лучшей доли.

Осенью ремонтировали погреб. Он был накатан из брёвен в отдалённые времена и на сегодня, как промокашка, раскис от влаги и прогнил, – в округе лежали заболоченные озёра. Хозяйство, где мы возились, находилось в глубоком лесу. Дорога в него вела ненадёжная, но, буксуя, машины всё-таки доезжали. К этому одинокому поселению наш председатель Серёга Геннадьевич Попов имел неподдельный интерес, поскольку люди, проживающие в нём, добывали кедровые орешки, клюкву и рыбу; солили и сушили грибы, имеющие спрос у горожан. Попов завёз на подворье полнотелые кирпичи и дал мне задание за выходные дряхлые стены погреба разобрать и выложить вместо них современные – вечные. По замыслу нанимателей, будущая каменная постройка снаружи и внизу должна была иметь изоляцию от грунтовой воды. Для этого наш заказчик купил большие рулоны полиэтиленовой плёнки. В награду за выполнение работы он пообещал по «пятихатке». В конце того ужасного века это были значительные деньги для нас – для бездомных прохожих или пройдох, которых успешные в жизни люди и доныне величают бичами, чтобы унизить более, чем мы есть на самом деле. К тому же это была неписаная шабашка – «живые» деньги из рук постороннего человека. На основных производствах зарплата не выдавались уже полгода. Вместо неё нам предлагали старые крупы да неликвиды заводских магазинов.

Казалось бы, выложить маленькую каменную клетушку площадью три на четыре и высотою два с половиной метра несложно, да вышла накладка. Вскрыли ветхую крышу. Внизу под ногами в погребе лежала липкая грязь. Когда разобрали от брёвен первую деревянную стенку, земля, что была за нею, осыпалась, и около часа я совковой лопатой выкидывал её излишки на верхнюю бровку. Это было непросто. Потом я кое-как приспособил под ноги полиэтилен и, стоя на четвереньках, проложил первые камни. Олег Руденко, мой доныне незнакомый напарник, замешивал раствор и всячески помогал, осторожно разбирая накаты соседних стенок, в избежание новых обвалов. Прошло полдня, а дело у нас почти не продвинулось.

Дед ли он или прадед, может быть даже прапрадед, к нам подошёл высокий старик от роду сто лет и стал пособничать. Из досок он устроил жёлоб. Кирпичи покатились в яму, не отвлекая от выполнения кладки. Внизу Олег их раскладывал мне под руки. Работа пошла бойчей. Появилась дворняга. Такая же старая, как и пращур, немного похожая на колли. Из всклоченной собачьей шерсти торчали сухие жёлтые листья да колючки чертополоха, словно без дела псина где-то долго валялась в предчувствии скорых холодов, прощаясь с последними ласковыми днями октября. Руденко захотел подняться было из ямы, чтобы пойти помочиться, да дворняга тут же насторожилась и зарычала, не выпуская его наверх, точно пленника. Для неё мы были поднадзорными гостями третьего сорта.

По ходу дела с лица я смахивал обильный пот и отгонял мошкару. Она влетала в нос, прилипала к глазам, жужжала в ушах, мешала дышать и жить. Когда неразобранной оставалась одна последняя стенка этого мокрого подполья, наш подмогала принёс огромный лом. Мы не обратили внимания, как он, желая расшатать прочно уложенное верхнее бревно, подналёг на этот всемогущий железный прут и шевельнул им. Успешно. Не только одно бревно, вся стенка покачнулась и упала на меня. Я оказался прижатым к земле без возможности приподняться. Олежек увернулся, отпрыгнул. Тут же моё лицо облепила жадная мошкара. Я вдыхал её, кашлял, сплёвывал, – першило горло; я хлопал глазами; руки, чтобы отмахнуться от гнуса, были придавлены, бессильны. Старик наверху завыл, осознавши свою оплошность, принёс верёвку. Спасали бегло. Бревно за бревном Руденко разбирал завал, а вековой сторожило вытягивал остатки старой стены из ямы, кряхтел и даже, похоже, плакал от напряжения. Собака деловито вертела хвостом, хрипло лаяла, призывая кого-то на помощь издалека, да напрасно. Меня откопали, отряхнули, размяли, умыли, дали напиться. После этого мы на пару с Олежкой опять выкидывали подножную землю наверх, и к вечеру мне удалось прогнать по периметру будущего погреба всего лишь пять или шесть кирпичных рядков – немного.

Хозяином этого подворья был пожилой мужчина под шестьдесят – внук старика. Он занимал какую-то важную должность на Нефтехиме. Виза, поставленная им в торговых бумажках, имела вес, и Серёга Геннадьевич ходил перед ним приниженно, стараясь заранее угадать все его мысли. Он обращался к нему по имени и отчеству – Пётр Степанович. Того же требовал от меня, – я общался бесцеремонно с любыми людьми. Наши владыки приехали ближе к ночи. Они скептически оценили проделанную работу.

– Ты, Сашка, сегодня не шевелился, – отчитал председатель. – Если завтра вы не закончите кладку, то останетесь здесь в понедельник – на третий день, но помните, что прогул по месту главной работы стоит пятьсот рублей. После второго прогула я вас уволю навсегда без всякой зарплаты. Жить вы пойдёте на мусорную свалку. Мне такие растяпы в кооперативе не нужны.

Я попытался оправдаться.

– Мы не жрамши, Серёга Геннадьевич, к тому же задержка вышла.

Я жестами показал на разбросанные брёвна, на кучи сырой земли, лежавшей около ямы, на старика, понуро сидевшего на лавочке, на своё искусанное мошками лицо, добавил, что случился обвал, показал синяки на теле, и Серёга взбеленился. Слюна из него полетела с треском и свистом, как вода из закипевшего чайника.

– Как вы посмели заставить столетнего дедушку взять в руки лом?!

– Да мы молчали, он сам того захотел.

– Этот старик – герой, – орал Серёга. – Он воевал под Сталинградом.

Глухой человек этой брани не слышал, но по губам кричавшего председателя догадался, что ругают меня напрасно. Он подошёл к своему внуку и начал поспешно объясняться. Да не словами, а досадными высокими звуками, непонятными посторонним. Серёга Геннадьевич тут же насторожился и вкрадчиво спросил у заказчика:

– Что он вам сейчас доложил, Пётр Степанович? Я их сегодня уволю. Ей-богу, я их сгною на производстве бутадиена. Я их отдам на растерзание нашим бандитам.

– Не стоит, – важно ответил хозяин дома. – Ты, Серёжа, к ним несправедлив. – Потом обратился ко мне: – Сейчас приедет моя старшая дочка, она накормит. И останется с вами до послезавтра. У неё – выходные.

Мне стало неудобно, что поплакался и наклянчил домашней пищи.

– Я разве про это, Пётр Степанович?

– Ты перед мною ни в чём не виноват, напротив, это мы тебе должны… Мой дедушка не был в Сталинграде. В сорок четвёртом он провинился перед ротой. Дедушке было уже под пятьдесят. В тот далёкий день он вёз в окопы пшённую кашу, когда немецкие танкисты прорвали линию фронта. Лошадь у дедушки убили. Спасаясь от врагов, он бросил свою полевую кухню на произвол и спрятался в овраге. Дедушка был тогда один и не защитил солдатскую пищу с винтовкой наперевес. С тех пор по всякому поводу и без него старик стыдится всех своих недочётов. Уже потом, воюя в штрафбате, он заработал орден Славы, после штрафбата – ещё один, и ещё… Дедушка – полный кавалер. Сейчас он мне признался, что ты сегодня едва не погиб из-за его ошибки.

– Да-а, я бы, пожалуй, не выбрался один из-под завала. Они меня спасли, – я показал рукою на товарищей по несчастью.

– Тридцать лет уже прошло, как он оглох… Вначале что-то кричал доступно и раздельно, да речь его уже давно изменилась до плача. Только мы его понимаем. Я и моя старшая дочка. Ты, Саня, не серчай.

И жену старик пережил, и двух сыновей. Иные его семейники разъехались по стране и доживали, уже не поднимаясь с постелей, в местах, где постоянно чадили заводы и машины.

– Я ему говорил, что в городе – магазины, врачи, культурные люди, которые будут его почитать и лечить за ордена и медали, заработанные на фронте, а он – упёртый. В этом лесу, говорит, пуповина нашего рода, отсюда сила, – признался Пётр Степанович. – На его столетие я пообещал отремонтировать ему погреб и обложить избушку кирпичами. Дедушка долго с этим не соглашался. «Я скоро умру, – талдычил он, – а вам оно не нужно – моё хозяйство. Это дорого и напрасно». Но у потомков есть долги за продолжение рода, несмотря на всю порою очевидную бессмысленность этих долгов, и торги в такие минуты неуместны. Я оплачу твою работу, Саня, за погреб, как обещал – по пятьсот.

Приехала Вера, дочка Петра, правнучка столетнего человека, с нею прибыли трое ребятишек – праправнуки. Женщина растопила печку. Приготовила ужин. Затеяла стирку. Попов умчался на Нефтехим. Мы ночевали, лёжа на полу под ворохом старых одеялок. Мерцала печка. За нею шумели дети. Собака лежала возле порога, высунув до пола язык. Она охраняла мир от нашего побега. А было ли куда бежать? Гранитный старик сидел на койке, как монумент, не смея пошевелиться.

– Мне плохо, – признался он внучке.

Вера Петровна достала мази и, вздыхая, стала его лечить, анестезируя больные места на спине, на шее, на коже.

– Я же тебя просила не браться за погреб, – щебетала она.

– Им было трудно, Верочка, и я решился на помощь.

Он был лишён амбиций, присущих нынешним воротилам, имеющим деньги и силу, связанную с ними, – большой человек, поднявший к жизни целое племя, его главарь. На стенках избушки висели старые фотографии родных. Казалось, только крикни о помощи, и выйдут они из рамок, сворачивать горы. С этими мыслями я заснул, а таёжный исполин бесшумно томился от болей, чтобы мне не мешать, планируя наше завтра.

Утром было много возни. Гремела посуда. По телеку шла бессовестная кинушка про бандитов. Её герои стреляли в поиске украденных денег и унижали более слабых. Под этот хозяйственный шумок я облачился в постиранную одежду и отправился к месту кладки. Двое мальцов, надевши на ладони наши верхонки, спускали в яму кирпичи. К этому времени на подворье появились новые детишки. Они прошагали пешими через лес из города, попутно собирая грибы и чагу. В одном из пакетов я узнал мухоморы. Вера Петровна, наша хозяюшка, рассказала, что это – лекарство для суставов.

– Из них я готовлю растирку для тела, – объяснила она.

Новоприбывшие мальчуганы схватили испечённые пышки и разбежались. Одни из них отправились проверять заброшенные в озеро рыболовные снасти, другие пошли собирать валежник. Третьи, что были постарше, вместе с дедом топили баню и кололи дрова. Когда наш Серёга Геннадьевич Попов подвёз новые кирпичи, эти же самые подростки их разгрузили, не отвлекая меня от выполнения кладки, и до обеда я сложил половину погреба. Потом из разобранных нами старых досок и брёвен мы с Олегом колотили подмостки. В сумерках готовое подполье под электрическим светом выглядело вполне товарным и важным. Я уложился в положенные два дня.

– Отдай мне Сашку на пару недель, – предложил Пётр Степанович Попову. – Он облицует избушку.

– Я оставлю тебе Олега, а послезавтра на кирпичном заводе выпрошу жирной глины, и помимо этой плёнки мы с тобою устроим около погреба глиняный замок. Руденко справится с этим заданием не хуже Сашки.

– Ты меня неправильно понял, Сергей Геннадьевич. Сашка мне нужен для того, чтобы обложить кирпичами старый дедушкин дом. Я бы ему платил по триста, даже по четыреста наличными ежедневно…

– Я правильно понял, Пётр Степанович, я тоже ему плачу по триста, но безналом, чтобы от счастья этот народный умелец не нализался. И помимо того, я даю ему суточные талоны на пропитание, иначе он сдохнет на Нефтехиме от истощения, а также я оплачиваю этому бестолковому детине его общагу и «крышу» местных авторитетов.

– Я бы с ними договорился один раз и навсегда.

– Я знаю, что ты бы с ними договорился, – согласился Попов, – но Сашку я всё равно тебе не отдам, а если он уйдёт самостоятельно, пленившись лёгкой наживой, то ко мне ему обратной дороги уже не будет. Слово Попова – твёрдое слово. Этот Сашка станет жить на мусорной свалке в балагане с помоечными людьми и голодать до самой смерти.

Последнее было сказано для меня. У председателя хранилась моя трудовая книжка и паспорт. В его шарашке я выполнял работы по договору и был закрепощён, как огнеупорщик с учётом тёплого стажа.

– Впрочем, я, Пётр Степанович, тебе, конечно же, помогу. Где-то через неделю ко мне приедут люди из Украины. Ты с ними уже немного знаком – четыре брата.

– Это те самые хохлы, которые утепляли трубы в мою контору?

– Да-а, это они.

– Я тогда им отдал хорошие деньги.

– Василь Клима у них самый старший: он и спец, и жнец, и на дуде игрец. Не хуже Сашки выкладывает всякие стены и поребрики, хоть и пузатый с виду – живое сало, живот у него всегда в растворе. Но Сашка – огнеупорщик, а этот человек – западенец из деревни. Он такие работы, как Сашка, на производстве никогда не выполнял. Сегодня я подписал договор на футеровки резервуаров, завтра мне нужен будет специалист, а не колхозник. Вот после Нового года, Пётр Степанович, и он, и Василь, и все мы вместе отправимся на строительство новой кожевенной фабрики – за Нефтехим. Это российско-турецкая совместная стройка. Там очень много кирпичной кладки. А пока надёжной работы для украинцев у меня ещё нет, и я отдаю их в твоё хозяйство.

– Значит договорились.

Они ударили по рукам.

– Ты меня извини, Пётр Степанович. Но дам я один совет, – сказал в назидание Попов. – Этих украинцев ты не балуй так, как Сашку. Ваське плати по двести, он этого стоит, а другим его собратьям – по сто. Олег у тебя бесплатно. Это – мой человек. Он будет честно работать даже за тарелку борща.

Как будто разглядывали зубы… Вне дома, без племени, без денег – мы были нужны им, как тяглая сила.

На строительстве кожевенной фабрики я появился в полуботинках из брезентухи, не подумав, что осенняя слякоть разрушит ненадёжную эту ткань. Выпал нечистый снег. Под ним исчезли ветхие листья, разбросанные по миру. Их хмелящая тленность уступила первенство запахам, исходящим от мусорных свалок. Надуло сугробы. Штиблеты расклеились. Из дыр торчали штопанные носки. Гудели ноги.

Когда на фабрику подъехали украинцы Василия Климы, Серёга собрал летучку. За главным столом в нашей прорабской восседала его расфуфыренная жена Светлана Михайловна и важно писала какие-то бумаги.

– Такое дело, – начал Попов. – На этом международном объекте, кроме нас, трудятся поляки и турки. В субботу случился несчастный случай. Во время снегопада один неосторожный турецкий плотник сорвался с крыши купола и погиб. Вчера нашу стройку посетили важные государственные лица. Была проверка всего объекта. Копаясь в документации, инспекторы не обнаружили подписанных вами инструкций по охране труда. Они пообещали меня оштрафовать на десять тысяч рублей. Однако Светлана Михайловна исправит ошибки.

Зимою я уставал от физического труда чаще, чем осенью. Когда случалась передышка, засыпал даже сидя, уронивши свою тяжёлую голову на грудь или откинув её на спинку стула. Бывало, что в такие минуты похрапывал. Олег меня толкнул.

– Не спи…

Я испугался.

– Очнулся что ли? – спросил Попов. – Ты хотя бы немного слушаешь то, о чём я вам говорю?

Глаза слипались. Во рту у меня было сухо, заложен нос. Работяги, сидевшие рядом, скрывали смех.

– Очнулся, – признался я, шаря глазами по сторонам.

– Ты храпишь, как трактор.

– Больше не буду.

– Сашка!.. Это ведь ты – главный виновник проверки в моей конторе.

– Да, ладно… Серёга Геннадьевич, вы, наверное, пошутили.

Попов дёрнулся в кресле и закричал:

– Вчера, шатаясь по стройке, проверяющие люди увидели именно тебя.

– Это неправда.

– Ты находился в дубильном цехе.

– Да… Я там был.

– И рисовал на полу какие-то оси для разбивки будущих стен.

– А как же? Я это сделал.

– И попросил главного инспектора взять в руки мерную ленту.

– Чтобы он мне помог измерить длину будущей стенки. Я же не знал, что это – самый главный инспектор… Этот чинуша нисколько не надорвался.

– Он то не надорвался, – вопил Попов, – но обратил внимание на твои полудохлые штиблеты и велел переобуться в лучшую обувь. Было такое?

– Было… Да где же я возьму лучшую обувь, Серёга Геннадьевич?

– Где хочешь, там и бери.

– Это несправедливо, – ответил я. – Вы, как главный начальник нашей конторы, должны меня по форме обуть и одеть.

– Марксист, – протяжно сказала Светлана Михайловна, отрываясь от писанины. – Краснопузый марксист.

– Мы тебя обуем по самой форме, – заверил Серёга. – Твоя будущая зарплата уменьшится. Ты обнаглел до беспредела на производстве. Целого федерального инспектора, как пацана, поставил каком кверху.

– Он у меня работал для вас.

При хохоте украинцев наши владыки провели вводный инструктаж по технике безопасности. По его завершении мы послушно подписали бумажки. В них было сказано, что охрана труда находится на самоконтроле у каждого человека.

В бытовке, куда зашли переодеться в рабочие шмотки, я увидел кирзовые ботинки, тщательно начищенные сапожным кремом. Как знамение праздника в них были продёрнуты новые зелёные шнурки, похожие на побеги первой свежей травы на чернозёме. Я удивился, дотронулся и услышал:

– Не смей. Это – мои ботинки, – сказал Василий Клима. – Я их привёз из Украины.

– Мне бы такие.

– Ты, Саня, не уважаешь своё создание. Перечишь повсюду. Скандалишь напрасно. Без спроса хватаешься за чужие шнурки. Ты – безалаберный человек.

– Я так живу.

– От пьянки до пьянки разутый и грязный. Так жить нельзя.

– Ты, Василь, не язви… Это Серёга должен меня обувать и одевать.

– Он тебе ничего не должен.

– Напротив… В нашей стране, товарищ Клима, имеются законы, защищающие рабочих. Тебе, Василий, этого не понять. Ты – иностранец.

– Уймись, – осадил меня Олег. – Мы с тобою куклы в доме Серёги.

Но я рассердился до упрямства.

– В России – хорошие законы.

– Ух ты-ы, – огрызнулся Руденко. – Только они написаны не для нас.

– Вот-вот, – поддакнул ему Василь.

– Чего вот-вот? Попов нарушает условия труда. Есть четыре вида инструктажей, а он провёл с нами всего один.

Но Олег и Василь были правы в главном. Своё создание в мире я действительно не ценил и жил нараспашку. Любая напрасная грубость исходила от ядовитого духа. Бывало, я её облачал в красивые словеса, как ныне. Так обличают политиканы неугодных для них людей.

– Вы не любите Россию.

Это едва ли не самый важный расхожий аргумент, чтобы закончить споры на своей высоте и унизить противника ниже плинтуса.

– Я её действительно не люблю, – согласился Руденко. – Это – взаимное чувство. Россия в образе государства тоже меня не любит.

– Поэтому ты – предатель. Ты, как Бандера. Ты – внутренний враг.

Западенцы не слышали эти последние пустые фразы. Они уже ушли выживать на производство. Я глядел на своего приятеля по несчастью, готовый к новой брани.

– Саня, хватит ругаться, айда трудиться, – позвал Руденко.

– Иди… И работай за тарелку борща, а я в печали.

– Как хочешь…

– Мне нужны сапоги на тёплой подошве. Вчера почти разутый я не угодил инспектору по охране труда.

И Гопкалов, и Пашка, и Вовка Хватов, и Руденко, и даже сам Попов знали, что я немного поартачусь и стану позорно первым на кладке новых кирпичных стен для многоимущих. Хромая, они потащились за украинцами вслед, углубляя тропу на стройку, прессуя ногами снег для меня, не имевшего хороших ботинок.

Мелехесов привёз раствор. Он подъехал к бытовке и ворвался в неё вместе с клубами морозного пара. Лучшую половину раствора ему приказали отдать гостям, а к нам явиться в самую последнюю очередь для зачистки кузова самосвала. Но вышло наоборот. Я внёс поправку в приказ Попова.

– Казбек, отныне будет всё не так. Ты лучшую половину раствора отвозишь нам.

– Тогда обувайся и показывай, куда мне нужно подъехать.

– Я пока не знаю во что обуться. Обуюсь в ничто.

Казбек увидел мои разбитые полуботинки и сказал:

– Я дам тебе чуни и калоши.

Разжигая соревнование между бригадами, Серёга умело руководил. Он ежедневно подсчитывал объёмы выполненных работ, прикидывая нашу будущую зарплату, критиковал нас, хитрил. Бывало, рассказывал о положении дел на Нефтехиме, где возились его другие строители: кто из них напился в зюзю, кто спал до обеда, кто добирался на работу пешком. Серёга за это штрафовал. Якобы он готовил из этих денег премиальные суммы самым усердным и послушным. Платил ли Попов их на самом деле или нет, я не знаю, но чесал он языком о справедливости не хуже, чем деляги из Государственной думы. Впрочем, я усердно работал не от страха перед Серёгой, а в силу своей спортивной породы – метал кирпичи при кладке вперегонки.

Сливки раствора снимались с машины быстро. Его подвижная верхняя масса была мягкой, как пластилин, в ней отсутствовали камни. Работа начиналась сиюминутно, и пока украинцы, принимавшие остатки раствора после нас, скребли лопатами кузов, я успевал положить в стену около сотни кирпичей. Василию было хуже. Оставшийся в самосвале раствор быстро замерзал. Камни, осевшие на дно, мешали зачистке, и самое плохое было то, что замороженный раствор у Василя нуждался в подогреве. Это точило силы. Но я ненамного опережал противников по объёму выполненных работ. Наше главное преимущество было в том, что за час до обеда мы уже отогревались в бытовке, а украинцы всё ещё коченели и коченели – до самой последней минуты. Они поочерёдно носились до теплотрассы и разводили массу своего раствора водой, трусили его через панцирную сетку, выбирая лишние камни да льдинки, подогревали и поспешно месили. Чтобы раствор обратно не замёрз, около их приёмного ящика всегда горел костёрок, сложенный из порубленных старых досок.

Васька не вытерпел. Он отправился к Попову и попросил у него вмешаться в процесс раздачи раствора. Чтобы сливки хоть иногда доставались его бригаде. Серёга отругал меня за жадность, и я согласился на справедливость, да Мелехесов, узнавши про Васькины слёзы, их не одобрил. В свои времена Казбек много тюремничал. Он не любил людей, искавших помощи от начальства. Бывало, что с утреца, минуя бытовку, водитель проезжал на объект и, не дожидаясь пособников, приподымал немного кузов самосвала и наполнял наши ящики до верху самостоятельно. Попов не орал на Казбека. Блатные татуировки шофёра имели вес.

Турки жили в большом шатре, разбитом около фабрики. В город они не отлучались, потому что были подневольными людьми, задолжавшими в своём государстве какие-то ценности. Они не ведали нашего языка, наших порядков, традиций. Не знали бедняги, куда бежать от надзора, где приютиться от напастей. Для питания им привозили зерно. Его хранили в старых холщовых мешках и охраняли. Люди кормились жидкими кашами без всякой надежды на христианство. Мы ели намного лучше, чем турки. Ежедневно, ближе к двенадцати, за нами приезжал служебный автобус и отвозил в столовку. Серёга стоял около кассы и наблюдал, чтобы мы не воровали выпечку и салаты.

Прошла уже неделя, когда разбился турецкий плотник. Его похоронили в сугробе, да хищные звери отрыли труп. Учуяв их работу, собаки подняли вой. Попов приказал водителю автобуса отвезти нас на это место после обеда как на экскурсию. Из-за ленточки, ограждавшей находку, было видно рваный холщовый мешок и мёртвое тело в нём, окаменевшее от морозов, обглоданное зубами животных.

– Ты видишь этого человека? – спросил Серёга.

Он не орал, как обычно, не кипятился. Он скорбел.

– Вижу, – ответил я.

– Это тебе – второй инструктаж по технике безопасности.

Я догадался, что кто-то ему донёс о разговоре в бытовке, где мы едва не подрались с Олегом из-за законов. Василий Клима крестился. Крестились его родные братья, снявши шапки. Крестились Руденко и Попов. Я тоже крестился.

– Сейчас мы поедем на кладбище рыть ему могилу, – сказал Серёга. – Мы похороним этого человека в гробу. По-христиански.

Серёга наш Геннадьевич, председатель огнеупорщиков, был скряга, когда дело касалось нас – его рабочих. Но никчемному турку он купил достойное место на старом кладбище, куда давно уже были заказаны дороги мещанам, не стяжавшим великой славы. Ужасное происшествие, произошедшее в лесу около кожевенной фабрики, получило широкую огласку. Понаехали репортёры, отсняли обглоданный хищниками человеческий труп, и пошла высокопарная говорильня, обличающая рабство в турецкой стране. Однако такие находки случаются повсюду. В России околевшие от мороза люди помирают в сточных колодцах, в открытых подвалах многоэтажек, на теплотрассах, в балаганах, построенных на скорую руку для зимовки, около мусорных свалок. Этих мертвяков горожане называют подснежниками. Но пресса про них молчит, поскольку усопшие имеют наше гражданство и неугодны для обсуждений.

– Ты сравни его и себя, – учил Попов, показывая на турка. – В мире ещё осталось настоящее рабство. Этого человека плохо кормили, били, он ослаб и умер опущенный ниже плинтуса в далёкой от дома стране, а ты, Сашка, – свободный человек и никем не опущен. Ты всегда можешь уйти от меня куда угодно.

«Чтобы замёрзнуть по доброй воле, – подумал я и утвердился в том, что кто-то доносит председателю про мою неосторожную болтовню. – Может быть, это – Клима или кто-нибудь из наших? Скажем, тот же Руденко, с которым я закусился, расхваливая законную жизнь в России?» Наивный, я с детства верил в нерушимость человеческой дружбы, не допускавшей даже малой измены; в любовь до гроба; в достойную старость. Я был самоотверженным человечком. Однажды более голодные соседи по общежитию меня избили и отобрали честно добытый тёплый хлеб. Они его разорвали, как собаки, на части и сожрали у меня на глазах, не давши мне ни крошки. Но даже после этого дикого случая я верил в добро, предписанное с неба, стоя без денег у магазинов, у великолепных кондитерских, у пивных – глотая слюни.

Один из репортёров спросил у Попова, как он решился на погребение никчемного турка в месте, где захоронены лучшие умы: поэты, писатели, декабристы, мировые учёные и ветераны войны.

– Я опираюсь на коллектив, – ответил ему Серёга. – Мы совместно решили компенсировать безвестную рабскую жизнь чужеземца посмертной славой на нашей свободной земле. Покойники не делятся на плохих и хороших.

– Красиво сказано, – оценил репортёр.

Предстояло вырыть могилу заморскому человеку.

Кресты, надгробья, оградки были накрыты снегом. Прочищенная кладбищенская дорога вела лишь до часовенки, где отпевали усопших перед их погребением. На дворе крутился бульдозер. Смотритель выдал ломы, лопаты, большую кирку и объяснил, как добраться к месту похорон.

– С утра я наметил площадку вешками из ёлки – не ошибётесь. В снегу виднеются протоптанные следы. Но всё-таки вы отройте и осмотрите соседние надгробья. Справа по ходу захоронен купец первой гильдии Седойкин Иван Иванович, а слева – Петрухин Фома Ильич. Он тоже – купец. Купленное похоронное место посередине – в аккурат. Когда раскидаете снег до самой земли от Седойкина и до Петрухина, то позовите меня, я более точно размечу будущую могилу.

Руденко приехал без верхней одежды, без шапки. Он их оставил на стройке, не зная о благости босса. Я тоже не одевался для поездок в столовку, но в этот раз на мне висела пуховая курточка, у которой был капюшон. Свою шерстяную шапочку я снял и протянул напарнику, – уши у Олега горели от мороза.

– До завтра нужна могила, – велел Попов.

– Это уж как получится, Серёга Геннадьевич…

– Ты опять ерепенишься. Утром на похороны приедут важные люди из министерства культуры, с ними будут наши местные депутаты от партии власти и настоящее духовенство. Клима сделает гроб. Ночью вместе с братьями он будет сидеть рядом с покойным и плакать, соблюдая обычай.

– Это женское дело, – буркнул я.

– И Светка моя тоже будет сидеть и плакать, и дочка, не сомневайся.

Вмешался смотритель.

– В наших традициях могилу нужно рыть в день похорон, иначе ночью в неё опустятся черти и совьют себе гнездо.

Попов как будто не слышал.

– По вечеру я вернусь и проверю.

Около часа мы возились с подножным снегом. Откопали надгробья Седойкина и Петрухина, покликали смотрителя кладбища и после разметки могилы стали её копать. Руденко махал киркой, я бился ломом. Мёрзлая земля поддавалась не сразу, её жёсткие обломки летели в лица, мы жмурились, время от времени массируя щёки. Когда прорубились до мягкого грунта, работа пошла быстрее. К сумеркам врылись наполовину. Трижды смотритель подходил к нам поговорить. В первый раз он сообщил о том, что Серёга вот-вот позвонил к нему в часовенку по телефону и приказал работать нам до конца, иначе к утру раскрытая земля может опять замёрзнуть, а вынос тела назначен в полдень.

– Он сам-то приедет за нами, как обещал?

– Сказал, что приедет.

Потом смотритель принёс нам лестницу, за нею, спотыкаясь, приволок деревянный щит размером чуть больше ямы.

– Могилу, когда вы её закончите, нужно будет накрыть вот этим самым шитом от снегопада.

– А будет снег?

– Моя старушка собака из будки виновато пришла в часовню и развалилась около печки. Это к бурану.

– Подкоп в этой могиле надобно рыть или как? Покойник, я думаю, был мусульманином.

– Не надобно. Давно уже не роем. Ни для кого. Тем более в таком тесном месте, где до Седойкина и Петрухина – по два вершка.

Перед уходом домой кладбищенский начальник отдал Олегу свой рабочий бушлат. В нём томилась большая чёрная кружка с чаем.

– Передохните… Я оставляю вам электрический фонарик.

На кружке, покрытой сажей, было нацарапано «Чифирь», ответственный Морев.

– Это кто же такой? – спросил Руденко.

– Это я, – ответил привратник. – Может быть, ночью появится сторож – мой сменщик, но если он не появится, то пустую кружку вернёте завтра.

Темень была уже несусветная, когда мы дорылись до конца. В эту минуту начался снегопад. В небе пропали луна и звёзды. Одинокая лампочка, как маяк, мерцала около входа в часовенку. От места могилы казалось, что свет от неё вот-вот растает в буране, как сахар в стакане чая. Попов за нами не приехал. Мы отправились к часовенке с надеждой приютиться в ней, да двери оказались закрытыми. Сторож на работу не вышел. Собака за стенкой подняла лай. Все нижние окна дома имели кованые решётки. Проникнуть внутрь помещений и спрятаться от метели не удалось. Возле пустой собачьей будки стояла бочка, в которой летом разогревали битумную мастику. Я выбил оттуда снег и обнаружил, что на дне осталось немного смолы, застывшей от холода.

«Была бы крыша, – подумал я, – то мы смогли бы разжечь в этой бочке огонь и заночевать, не зная большого горя».

– Хорошая будка, – сказал Олег. – Но вдвоём мы в неё не влезем.

Меня осенило.

– Давай поломаем эту собачью будку и сволочём её доски в могилу вместе с бочкой. Внизу разведём огонь и закроемся от снега щитом, который оставил Морев.

– А где собака будет жить?

– У неё есть церковь, она и приютит.

– В яме не задохнёмся? – спросил Руденко.

– А как ещё? Иначе околеем от стужи.

– Значит, попытаемся выжить.

Щит, защищавший нашу могилу от снегопада, опирался на рыхлую землю, выброшенную из ямы. Мы устроили продушины, через которые в могилу тянулся воздух, мешая угарному газу стелиться по дну. Пламя пылало в центре. Небо в этом месте было открыто, – в щите я выломал две дощечки. Сгоревшая в бочке смола подарила много тепла. Разбитую собачью будку мы жгли экономично, не поспешая – за часом час. Когда продушины задувало снегом, я их прочищал. Так и ютились. В дрёме.

Олег был старше меня на десять лет.

– Семья-то есть?

– Была когда-то.

– А на сегодня?

– А на сегодня моя жена, как мы – в могиле, – ответил Олег.

– А дети были?

– Остался только сын. Я не всегда платил ему алименты.

– Тогда понятно.

– Вера его растила одна. Я, Саня, такою бездомной жизнью живу давно.

– Я тоже живу нелепо. Разве для этого нужно было мне построить дом и жениться, чтобы однажды от безденежья бросить свою семью и уехать горбатить на Серёгу. Моя жена подала на развод и полюбила другого, успешного человека. Он – бизнесмен.

– Мне иногда не хочется просыпаться. Я, засыпая, Саня, вижу себя счастливым человеком. Со мною рядом моя супруга, мой сынок. Он всё ещё мальчишка, а просыпаясь, вижу одно и то же: старые грязные улицы, мусорные свалки, холод и вонь. Люди повсюду ругаются. Сынок мой – взрослый. Он убил человека.

– Ну, душегрейку ты сам оставил на стройке. Разве не так?

– Да кто же знал про этого турка?

– Вот точно также никто не знал и того, что годами не будут выплачивать зарплаты…

– Такое нынешнее время.

Я спросил у Олега:

– Это ты рассказал Попову про мою болтовню по технике безопасности? Мы с тобою за это едва не подрались.

– Это не я.

– Значит, Клима?

– Никто из наших.

– Ты Климу уже считаешь нашим? Он – западенец. Он – бандера.

– Саня, не заводись… Мы с тобою – в могиле, а не в Госдуме, чтобы решать такие вопросы. Давай друг друга беречь и уважать, хотя бы до завтра.

Буран окончился. Поутру приехали снегоуборочные машины и в течении получаса очистили дорогу к часовне. Морев не сразу обнаружил пропажу будки. Его собака, оказавшись на улице, подняла праведный лай и полетела к месту, где ещё вчера худо-бедно лежала протоптанная тропинка к могиле, в которой ютились мы. Ни дыма в яме, ни чада не было, но стояла тяжёлая затхлость отсыревшей земли. Где-то рядом притаились мощи Седойкина и Петрухина, отогретые теплом. В бочке тлели последние угольки. Мы спали, когда в могилу провалился Клима. Вместе с братьями он стремился к месту грядущих похорон.

– Сашко, – смеялся Василь. – У Попова в машине – водка.

При солнечном свете яма, отогретая дровами, сгоревшими ночью в бочке, стала красно-коричневой, липкой. Повсюду стелилось слепящее заснеженное пространство, среди которого, как буковки на бумаге, маячили зелёные ёлочки. Кресты и надгробные камни других могил лежали скрытыми в сугробах, и не было видно оградок, кроме тех, откопанных нами вчера на участках Седойкина и Петрухина. Чернели в небе снующие галки. Среди бескрайнего снега и земли, поднятой нами на бровку, они искали пищу. А что им было ещё искать в холодном мире? Птицы имеют добрую славу среди людей, но сами они по жизни не тщеславны.

Поглоданного турка не отпевали. В мире он был мусульманином, а часовню построили для православных. Но, желая ускоренной похвалы, как на концерт, Серёга пригласил на кладбище много значительных людей, обещая им приличную постановку похорон. Великие церковники во время телесъёмки деловито крестились и говорили на мониторы о христианской терпимости к иноверцам. Как созидатели и хранители духовности, они достойно оценили продвижение Попова в гуманитарном пространстве. Мы, его измученные работники, тоже скорбели не понарошку. Но, когда появилась молодая особа в норковой шубе, все оживились. По лабиринту тропинок, прочищенных к могиле, расстелился чудесный запах её духов. Увидев красотку, Олег потихоньку присвистнул и спросил у Попова:

– Это кто же такая?

Усопший лежал в гробу загримированный; в новом чёрном костюме, где не было карманов; готовый к погружению в лету.

Попов ответил:

– Это – министр культуры из Тюмени.

– Вот это да-а… И как же она приехала в наше захолустье? – подстроился Руденко.

– Завтра уже уедет… Вечером в музейной тюряге состоится мероприятие, посвящённое Владимиру Короленко.

– Он тоже из министерства?

– Балда!.. Это – писатель. Он – классик.

– Такой же великий, как Достоевский?

– Помельче, конечно… Но Достоевский тоже сиделец нашей пересыльной тюрьмы. Они-то её и прославили на пару в литературе. Современные сочинители сегодня покажут министру и всему остальному огромному миру, где стояли шконки у этих людей, а также поведают: у кого Короленко и Достоевский доставали бумагу для сочинений, как они делали кустарные чернила и чем точили перья для написания исторической правды, клеймящей нашу позорную царскую власть. Потом они расскажут, во что рядились под стражей иные заключённые люди и чем питались, чтобы сразу не околеть. Напоследок лучшие наши поэты прочитают свои стихи о настоящем. Сегодня оно – прекрасно, – к нам повернулся лицом матёрый капитализм… Ты же знаешь об этом, Руденко… Хочешь податься на вечер? – хитро спросил Попов.

– Я, бывало, делал заначки в наших воспитательных лагерях. Даже по многу раз.

– Остришь при виде прекрасной дамы из министерства?

– Никак не смею, Серёга Геннадьевич.

– Если ты пойдёшь на эту вечерю, то при входе в музей обязательно шепни кассирше, что – от меня, и она тебя обилетит.

Пока репортёры готовились к новой съёмке, Руденко оказался около душистой незнакомки и прочитал ей стихотворение о любви, заученное в детстве. Олежек был перепачкан застывшей на нём ночной могильной грязью, но цветущая женщина отвечала ему непринуждённо, учтиво, словно он был артистом в её театре, а не бродягой у теплотрассы. От неё исходило кабинетное тепло, про которое мы забыли, скитаясь по северам. Даже я удивился товарищу по лопате.

– Шею сломаешь, – толкнула меня Попова.

– А что? Эта дама по виду не хуже вас, Светлана Михайловна. Она – шикарна. Я бы потанцевал перед нею, кабы не «подснежник» для нашей ямы.

– А со мною ты не хочешь потанцевать на фоне похорон?

– И с вами бы я сплясал гопак или польку. Однако, как видите, я соблюдаю порядок грусти.

Застучали тяжёлые молотки. Обглоданное тело в гробу закрыли от глаз. Душе усопшего до Аллаха оставалось совсем немного – пройти над горящей бездной по шаткому мосту и не сорваться с него в огонь.

– Ишь, какой ты хитрющий, – расцвела Светлана Михайловна, сражённая моим сравнением её с примадонной из министерства.

– Молодая, красивая, добрая. Источает цветочный и сказочный аромат.

– Только вы с Руденкой, как удобрение, несёте повсюду подземные запахи Седойкина и Петрухина и хотите к нам в будуары без промедленья…

– Ещё бы.

– Иди-ка отсюда, пацан, к своему Руденке и прикажи ему, чтобы он убрался от этой бабы подальше и застегнул свои штаны.

Отходя, я услышал, как Попова назидательно сказала супругу про нас:

– Это – бесполезные трутни.

– Они – работяги, – не согласился Попов.

Светлана Михайловна сменила пластинку.

– У Климы даже слюни текут, как на обеде. Он пялится в разрез её шубы.

Действительно, украинцы не отводили от красавицы глаз.

– Живые люди, – ответил муж.

– Только пускай они такие живые вначале отмоются от липкой грязи, а потом подкатывают яйца к красивым дамам.

– А ты не завидуй, Светка, вниманию оголодавших мужиков на постороннюю великую женщину. Я её попросил приехать для скорби, она пришла. Нам с тобою оказана великая милость.

– Если их похоть отснимут репортёры, то мы опозоримся на целый город.

– Напротив, мы с тобою прославимся на века, как источники доброты и красоты, – обнадёжил Попов.

Читая о жизни святого Макария, я узнал, что после смерти его душа взлетела в небо. У неё на пути мешались бесы. Они упрекали Макария в разных грехах – возможных и невозможных. Но душа пролетала мимо, не конфликтуя. И когда уже добралась до райских дверей, бесы, желая её надуть в самую последнюю минуту, воскликнули: «Макарий! Ты нас победил!» Но Святой обернулся к ним и уже в преддверии райского мира ответил: «Нет ещё!» – и вошел в Царствие Небесное.

Когда закидывали яму уже застывшей от мороза землёй, её комки стучали по крышке гроба словно по барабану. На поверхность могилы поставили белый памятник. На нём была табличка, подписанная на арабском языке. Вместо даты рождения покойного стоял вопросительный знак. Дата его смерти была реальна. Никто из соплеменников в последнюю дорогу усопшего турка не провожал. Две чёрные, не улетевшие к югу галки деловито уселись на перекладину креста, стоявшего на могиле Петрухина. Клима размахнулся лопатой. Птицы вспорхнули и понеслись над кладбищенской дорожкой, по которой вот-вот ушла в неизвестность чиновница из министерства культуры. Запах её духов всколыхнулся с новой силой, и даже Светлана Михайловна завертелась на этот раз в поиске прекрасной соперницы, недавно стоявшей начеку у зимней могилы. Не было дивы. Попова осталась для нашего обожания одна. Но перед нею мы не свистели, не танцевали, не читали стихов. Мы сквернословили о текущем моменте.

Ели, пили и поминали турка в столовой. Напоследок Попов нам выдал по водке на брата и назидательно напомнил, что завтра – полный рабочий день. Я, будучи непьющим, отдал свою бутылку Олегу и пошёл отдыхать в квартиру, снятую Серёгой для нас – под одеяло. Я очень устал от выживания в яме. В комнате сквозило. Шуршали надорванные обои. Под ними бегали голодные тараканы и жрали высохший клейстер. Вместе с пьяными братьями Клима явился ночью. На кухне они стучали посудой, но скоро угомонились. Моя измученная бригада сопела в подушки. Олег Руденко проживал от нас отдельно – где-то на теплотрассе у Нефтехима. Про эту ночлежку я не знал. Сразу после поминок Руденко подался в музейную тюрьму с тайной надеждой повторно увидеть кладбищенскую кралю, в которую нечаянно влюбился во время похорон на старости лет. Но дама уже закончила общение со всеми тщеславными людишками и уехала в Тюмень на тёплое место в Доме советов. Она была учтива с нами только по долгу службы. А мы… метали перед нею бисер своих никчемных фантазий.

Было ещё темно, когда Казбек Мелехесов привёз на самосвале раствор для производства каменной кладки и разгрузился в дубильном цехе будущей кожевенной фабрики, где мы выстраивали стены подсобных помещений. Приёмные ящики стояли полные под завязку. Водитель вошёл в бытовку и задал вопрос:

– Где Клима?

Из наших строителей на работу вышел только я. Все утренние автобусы, на которых городские простолюдины добирались на фабрику, умчались в гаражи, и до обеда другого пассажирского транспорта не ожидалось.

– Ты уже разгрузился? – спросил я у Казбека.

– Почти, – ответил он.

– Тогда пойду ишачить.

– Один? – удивился водитель.

– Как видишь.

Обычно украинцы зачищали мелехесовский самосвал, но на сегодня их не наблюдалось, и Казбек возился в кузове сам. Когда он освободился, то подъехал к моей захватке и какое-то время наблюдал из кабины, как я накидывал на риштовку кирпичи; как совковой лопатой поднимал на верха растворную массу, порою роняя её ошмётки себе на шею; как неуклюже забирался на подмостки по ненадёжной лесенке, приколоченной сбоку, и в одиночку, стоя на корточках, верстал длинную стену. Познавший в жизни немало трудностей, Казбек, отмотавший два срока за разбой и убийство, спустился с водительских небес на горькую землю, надел рукавицы, пропитанные машинным маслом, и стал мне пособничать, подкидывая материалы.

В десять появился Попов. Председатель наблюдал за нашей работой с открытым от удивления ртом. Нижняя челюсть у него отвисла, как у покойника; на губах кипела слюна, колени дрожали, ходил ходуном его набитый сытью живот. В конторе, откуда он только что приехал, по курилкам шептались о том, что в городскую больницу поутру попали восемь доходяг. Что они отравились палёной водкой-казашкой, и якобы будет открыто уголовное дело. Про это уже талдычили в новостях. Но в ту минуту, когда Попов впервые услышал эту сарафанную болтовню, он не расстроился, потому что ему подумалось, что загнулись чужие люди. Но увидевши наш печальный дуэт, Серёга догадался, что беда настала с его вчерашних подачек. И опешил.

– Чего уставился? – сердито спросил Казбек.

– Где Руденко?

В уме наш председатель уже подбил нехитрую арифметику своих человеческих ресурсов. Он подсчитал, что Клима и его украинцы в реанимации – четверо. Вместе с ними страдает наша никогда не просыхающая четвёрка. Сам я – девятый – был на виду. В неизвестности оставался только Олежек, проживавший где-то на территории теплотрассы в закрытом бойлерном пункте.

– Казбек, ты видел его жилище? – спросил Попов.

– Был однажды, – ответил шофёр.

– Ты бы проехал к нему и поднял бы его к работе.

– Твоя машина быстрее, чем моя.

– Я не знаю туда дорогу.

– Тогда бери лопату в лапы и помогай Сашуре выкладывать подсобки. Раствор уже подмерзает, его необходимо постоянно месить да подогревать тёплой водой из батареи.

Казбек показал Попову на отопительную трубу.

– Я помогу, – обнадёжил Серёга.

После отъезда Мелехесова он отправился в штаб управления стройкой. По служебному телефону Попов связался с больницей и убедился в том, что отравились его рабочие. Потом он по тому же телефону озадачил свою супругу Светлану заботой о них и в последнюю очередь рассказал начальнику штаба о том, что произошло после похорон разбитого турка. Да посетовал, что почти все его строители сегодня в больнице, а раствора – невпроворот.

– К тому же под вечер прибудут новые кирпичи. Парнишка у меня на выходе один, а машина под мои материалы заказана чужая, её необходимо будет срочно освободить.

В эту минуту вернулся Мелехесов и доложил председателю, что Олега он нигде не нашёл.

– Подох, я думаю, от водки чертило по дороге из города на Нефтехим и валяется где-то в сугробе так же, как валялся их неловкий рабочий.

Казбек кивнул головою в сторону турецкого руководства.

– Значит, будем с тобою его искать и хоронить, но на этот раз погребение будет без всяких телесъёмок, без водки.

– Я за поиски не возьмусь, – отозвался Казбек.

– Тогда пущу вдоль трассы свою собаку. Она его разыщет.

– Твоя собака только жрёт с тобою на пару мясо да метит кусты около дома.

Помимо начальника стройки в бытовке находились производители работ турецкой и польской компаний. Прежде чем приехать в Россию, они изучали язык и догадались из разговоров, что в нашем коллективе случилась беда.

Уходя на обед, я увидел чужих рабочих. Чёрные, как вороны, «янычары» впятером стояли возле моей захватки, изучая шаткие подмостки, на которых я мучился полдня. Это были жалкие, немытые, небритые люди. Я потом узнал, что их отправил ко мне на помощь турецкий прораб, показав, как копали могилу их соплеменнику, брошенному в сугробе. В Интернете уже появилась информация о вчерашних похоронах. На одной из фотографий был я, перепачканный глиной, с лопатой в руках. Рядом стоял пропавший ныне Олег Руденко и женщина из министерства культуры. Корреспондент, разместивший эти картинки, увлекательно расписал про ночёвку в яме, выдавая её за героизм.

Турки решили мне помочь из благодарности. Вернувшись после обеда, я увидел около стены настоящие инвентарные леса. На них лежали щиты вместо тех слабеньких дощечек, с которых работал я.

Руденко появился после обеда. Он шёл, опираясь на сучковатые палки, как на костыли, одетый в каторжное пальто. На его голове плотно сидела тюремная феска, не закрывающая ушей. От человека разило палёной водкой. И я, и Попов, и мусульмане глядели на него, как на нового пророка.

– Боже ты мой, откуда же ты взялся? – нежно спросил Попов.

Заикаясь, Олежек поведал о своей ночёвке в музейной тюрьме. Он не окочурился в ней, оклемался. Впоследствии, ссылаясь на это, Серёга доказал свою непричастность к отравлению работяг, предположив, что после поминок его подопечные поднабрались повторно на стороне. Сергей Геннадьевич сослался на Руденко. Якобы тот выпил больше всех да не загнулся на кушетке, как вопросительный знак. Никто из попавших в реанимацию бродяг при дознании так и не вспомнил, как добирались в общагу ночью. А у Руденко было вот так.

Сразу после поминок Олежек отправился в музейную тюрьму. Проход в неё получился свободным – вахтёрши на месте не оказалось. В одной из комнат поэты читали свои стихи, объясняясь в любви к Отчизне. Нового посетителя они не заметили, поскольку тоже были под мухой. Кралю из Министерства культуры Руденко не встретил. Эта женщина уже вручила награды самым активным членам местной литературы и исчезла уставшая, не желая глядеть их патриотические сцены. Плохо рифмованные стихи не восхитили министра. В тепле Олега разобрало. Он вскоре покинул крикливое собрание писак и, шатаясь на тяжёлых ногах, в поиске туалета нашёл для себя приют в самой далёкой комнате музея. Там стояла параша. Помочившись в неё, Олег улёгся на нары и незаметно заснул. Когда доморощенные литераторы отшумели и ушли восвояси, лишнее электрическое тепло и свет по камерам отключили. Похолодало. Поздно ночью новый музейный экспонат проснулся. Виднелось окошко, зарешёченное снаружи. Пьяного лихорадило. Хватаясь за окружающие предметы, ощупывая шероховатые стены, очень скоро Олег обнаружил в их проёме металлическую дверь, облапил её, толкнул – и она открылась. В коридоре горел дежурный свет. Человек осторожно выглянул в галерею. Там было пусто. Увидев множественные двери с глазками, Руденко догадался, что оказался в тюрьме. То, что случилось на самом деле после поминок, он подзабыл. Напрягаясь от мыслей, Олег почему-то подумал, будто вчера стал участником погрома в чужой квартире. Перед глазами, словно во сне, вертелись оборванные фрагменты из далёкого времени жизни: семейные сцены, скандалы, драки. «Наверно, это – вытрезвитель или тюрьма», – решил выпивоха, но обнаружив в кармане брюк бутылку с остатками водки, догадался, что ни то и не другое. Он вытащил из горлышка бутылки деревянную пробку, отхлебнул жгучее пойло. Через минуту успокоился и пошёл по коридору, шатаясь, открывать все встречные двери. За одной из них висели музейные экспонаты. Это было историческое облачение заключённых. Его пошили недавно по эскизам девятнадцатого века. Руденко надел длинное суконное пальто и продолжил своё продвижение в тюремном пространстве. Водку он допил, когда настало утро. Первые посетители музея приехали на туристическую экскурсию из пансионата, где отдыхали в период заслуженного счастья. Услышав их звонкие голоса, Олег закрылся в тюремной кладовке, и когда экскурсия удалилась в более важные углы исторического объекта, покинул потешную тюрьму в обличии старого арестанта.

Шаланда, гружённая поддонами с кирпичами, приехала к ночи. Её разгружали вручную, торопливо, вдвоём. Мокрые рукавицы быстро порвались об острые кирпичные кромки, и осколки керамики изранили кожу ладоней. Больные места нарывали, кровоточили. Многие камни были покрыты инеем, холодные, скользкие. Работа затормозилась. Нетерпеливый водило много ругался, когда на вилочном погрузчике подъехал старый худой поляк и в течение получаса, не торгуясь, снял с машины и расставил на наши подмостки прибывшие материалы. Нас выручали из милосердия – по-братски.

Украинцы стояли в ожидании приговора.

– Я же предупреждал, что после второго невыхода уволю? – ядовито спросил Серёга у Климы.

– Предупреждали, – ответил Клима.

– Вы прогуляли десять дней.

Василь попробовал объясниться:

– Мы отравились и попали в больничку.

Но председатель оказался бесчеловечен.

– Сашка с Олегом не отравились, а выпили больше, чем вы. Собирайте свои манатки и вон отсюда.

Василь и его младшие братья трудились по устному договору, под честное слово плутократа. Они были бесправными иностранцами. Клима угрюмо покосился на наших пьяниц. Старые промышленные бродяги, они были устроены к Попову на работу официально и находились под защитой государства. Серёга сердито взял у них из рук бюллетени, предназначенные к оплате, но не ругался.

Светлана Михайловна раздала украинцам расчётные листы. Помимо оговорённой штрафной пятихатки из общей суммы денег, заработанных на строительстве кожевенной фабрики, у братьев Климов отняли питание в столовой, проживание в общежитии и водку, выданную после поминок. Всё это было записано в учётной бухгалтерской тетрадке. На её передней обложке красовались Машенька и медведь.

– Вот не бухали бы, – пояснила Попова, – ночлежка да кормёжка были бы бесплатными, как у них.

Светлана Михайловна кивнула на меня. От этого движения мне стало не по себе. Я пожалел, что не существую так, как все нормальные бездомные люди: не пью, не курю, люблю законность. Помимо страданий, исходящих от нашего руководства, украинцы были сейчас унижены моей праведной жизнью. Я невольно стал подельщиком страшной неправды. Стоял февраль.

– Деньги вы получите летом.

– Куда же мы пойдём? – спросил Василь.

– Куда хотите. Езжайте к себе домой на Украину или идите в Ханты-Мансийск. Там платят очень много и сразу.

– Василий, – сказал я Климе, – ты меня прости.

– За что, Сашко?

– За то, что я называл тебя бандерой и тыкал в тебя законами нашей честной страны.

– Этим ты меня не обидел. Я – такой. Я – бандера.

Прощаясь, он меня обнял. Глядя под ноги, я увидел его обувку. Это были те самые рабочие ботинки с зелёными шнурками, из-за которых случилась наша свара в первый день совместной работы. От строительного раствора они поблёкли. Чернить их не было крема.

Как крестовая перекладина, трасса от Тобольска до Нефтехима пересекалась с главным Тюменским трактом, ведущим в Сургут. Пуржило, когда Василий Клима и его братья подняли на шеи воротники свитеров, опустили науши шапок и покинули чуждый, недобрый, холодный исторический город, где Достоевский и Короленко томились в тюрьме, недавно ставшей музейной в их честь. Неуверенно, хромая, усталые украинцы пошли в сторону «голгофы» дорог в поиске попутного транспорта на север или юг: без денег, без пищи, без всякой тени надежды на скорое тепло. Индевели усы и брови. Болезненно стучали сердца, познавшие кривду. В руках изгнанники несли тяжёлые сумки. В них лежали инструменты: их кельмы, расшивки, стамески, молотки. В поклажах было какое-то бельё – немногое, сменное да одна кастрюля на четверых. Гремели лежавшие в ней алюминиевые тарелки и ложки.

– Зачем ты вчера уволил Ваську? – спросил я у Попова, когда тот появился на объекте.

– Мне нечем ему платить, – ответил Серёга. – Мы с женою прежде посовещались, чем кинуть этих никчёмных мужиков.

– Разве так можно отправить прямо на холод без всяких денег в чужой стране живых людей?

– Нас тоже обманули заказчики ваших рук. Они перечислили мне неполную сумму, обещанную за выложенные стены. К тому же я много растратился на похороны убитого турка, на рекламную кампанию, связанную с этим событием, и частично скомпенсировал свои затраты за счёт оштрафованных алкашей. По нашим судам украинцы не пойдут. Ума не хватит. Посольство у них неблизко. И к тому же они ему не нужны. И никому они больше не нужны: ни в Украине, ни в России. Вот если выживут на морозах, то летом я что-то им верну. Трудиться Клима умеет.

– Наших ты тоже кинешь?

– Не бойся, Сашка. Я вам заплачу, как обещал, даже немного больше. За вычетом водки. Вы у меня родные русские парни.

Стройка на кожевенной фабрике заглохла. Вместе с Олежкой Серёга отправил нас выкладывать каменку в здание управления комбинатом. Его руководство решило построить в своей главной конторе зимний сад. Большая комната отдыха имела оранжерею. В ней уже находились экзотические деревья, из которых я опознал только лимоны да мандарины. Другие кусты были загадочны. Тут же стояли диваны, зачехлённые от пыли полиэтиленовой плёнкой. В этом зимнем саду работала душевая. Над печью, которую предстояло доделать в будущей парной, не было свода. Мне приказали его построить и облицевать всю конструкцию глазурованной мелкой плиткой. Эту самую плитку мой новый распорядитель почему-то называл изразцами. От муравления она была далека, но красива – майолика. В саду стояло домашнее тепло. Мы быстро помылись в душевой, переоделись в лёгкую робу и начали медленную возню. Я сколотил нехитрую опалубку из дощечек. Потом замутили раствор. Олежек подтаскивал с улицы кирпичи, отрывая их из-под снега. Мне работалось просто, ему труднее. В первый день мы выложили свод. Назавтра камни его окрепли, и я приступил к любимому делу. Изразцовую плитку я лепил без рукавиц. Держал её нежно. Время от времени прикладывал к выложенной стене правило или строительный уровень. Печка преображалась. Приходили заказчики, глазели, хвалили и уходили довольные. Для меня это была отдушина после выполнения многих промышленных футеровок, где творчества было ни на грош. Во время лепки облицовки Олег всё больше сидел, нежели суетился, и глядел на мою расцветающую работу.

– Тебе бы, Саня, в Москву.

– Ты работал в Москве? Там честно платят?

– Я жил, как бродяга, при ВДНХ.

– Ты и сейчас живёшь, как бродяга на теплотрассе… А что такое ВДНХ?

– Это, Саня, выставка достижений народного хозяйства, закрытое бандитское государство в центре Москвы. Там повсюду свои менты, смотрящие, торговцы – в одной упряжке. Им надо за всё платить, а чушпаны, такие как ты и я, у них на побегушках, чтобы не сдохнуть. Также и здесь.

– Тогда понятно.

– А бродягой, Саня, я стал, потому что…

Он признался, что непроизвольно мочится во время сна. Как правило, про такое молчат. Болячка появилась у Олега после одной далёкой пьянки. Человек уснул на бетонном полу в подъезде московского дома. Кто-то, поднимаясь по лестничному маршу, пнул его в спину. Следом приехали санитары из вытрезвителя и сковали пьяному руки. В каталажке его лупили за то, что обмочился в милицейской машине, пока везли. В позе «ласточки» беспомощный клиент лежал в моечной комнате на холодном узком столе и орал от невозможности разогнуться. Ноги его и руки отекли. Несколько раз Олега охлаждали водой из шланга. Он умолял его простить. Менты веселились, глядя, как их подопечный обмочился вторично – с кровью. Олега рвало. У человека отобрали всё до копейки и поставили на учёт, когда наступило утро. С тех пор Руденко селился в подсобках, проживал в подвалах, на теплотрассах, избегая людей. Мужчина стыдился своей жены и бросил семью. В неволе, где ему приходилось ютиться по нескольку лет, арестанты его лупили, требуя чистоты.

– В Москве я ночевал на складе, там хранилась чилига. Из неё вязали веники. В то время я убирался на территории шашлычной. На ней верховодил один из новых русских. Звали его Расул. Я подметал осенние листья; собирал бумажки, раздутые ветром; сдавал пустые бутылки. Мыл загаженные пивные столы и на ночь прятал их под ключ в свою каморку с чилигой, а утром расставлял у мангала. Бывало, даже стоял на шашлыках…

– Я – строитель, а не шашлычник.

– В столице, Саня, очень много богатых «буратин», имеющих собственные дома. Им нужны печники. Кому-то хочется «голландку». Я знаю, ты клал такую печку. Но в моде – камины. Даже в квартирах я видел такие облагороженные дыры. Они красивы. Ты бы справился.

– А как найти такого заказчика? Здесь их для меня находит Серёга.

– Проще простого, Саня. Около трёх вокзалов ежедневно собираются люди, ищущие работу. Туда подъезжают заказчики и выбирают специалистов. Всяких подсобников, грузчиков, конечно, в избытке, а настоящих облицовщиков, что от бога, таких, вот, как ты – раз-два и обчёлся.

– Ладно, Олег, не гони пургу, я – простой огнеупорщик.

– Задумайся.

– Ты сам-то как сюда попал?

На территории выставки достижений народного хозяйства, где жил Руденко в Москве, находилось много коммерческих кухонных объектов. Однажды к Олегу подошли крутые пацаны и запретили зарабатывать лишние деньги. С тех пор он трудился поочерёдно с другими бездомными людьми.

– Над нами, Саня, стоял Вован. Он забирал у Расула все наши копейки. Вечером я получал от Вована только на лёгкую выпивку да на тарелку борща. Это был физически более сильный человек, бывший боксёр. Зная, что я прижатый всеми к стенке бездомник, он заставлял меня выполнять самую плохую работу.

– Какую?

– Я тебе не скажу… Вот ты ругаешься, козлишь Попова, а Серёга всё-таки – добрый человек.

– Он кинул украинцев на деньги.

– Ещё недавно, лёжа в могиле, ты возмущался тем, что я называю Климу нашим. Сегодня ты изменился. У тебя появилось классовое осознание текущего момента.

– Проснулась совесть.

– Я у Серёги – четыре года. Таких, как Клима, было много. Как-то один здоровый детина к нему в контору привёл свою бабушку. Они хотели отжать у него заработанные деньги, давили на жалость, но ничего не добились. Серёга – твёрдый.

– Я его убью.

– Не нужно этого делать… Саня, я расскажу тебе, как сюда попал, а ты послушай и помолчи.

Руденко скитался по северам. Его супруга растила сына одна. Олег всё время чувствовал себя виноватым, что бросил их, а она в конце своей жизни пожалела, что прогнала мужа навеки. Однажды во время урока в школе училка спросила у первоклашки: «Кто твой отец?» Сынок тогда растерялся и ответил, что проживает вместе с мамкой – вдвоём. Этот урок был посвящён Дню Советской армии и флота. Девчонки дарили мальчишкам праздничные открытки. Одноклассники веселились. Один из них из ляпнул, что у Валеры, так звали сына, отец сидит в тюрьме. Дома оскорбленный мальчишка спросил про это у мамы. В то время папаша действительно был арестован, но мамка нашла его старый солдатский мундир и купила на базаре знаки отличия на воинской службе, чтобы сын не чувствовал себя ущемлённым среди других детишек, у которых были все родители.

Валерка вырос богатырём. Как лёгкие мячики, ворочал двухпудовые гири, и мечтал поступить силачом в Московский цирк. Но город, где проживали сын и мать, был далёким от Москвы, и судьба у мальчишки стала обыкновенной. Когда его больная мамка осталась без денег, он бросил учёбу в школе и пошёл работать в металлургию. Через год или два его забрали на воинскую службу.

– Как-то я ненадолго вернулся и встретился с Верой, – рассказывал Олег. – После ухода сына в армию в подвале их дома остался кроссовый мотоцикл, который Валерка прятал от мамы, страдая, что растратил свою зарплату напрасно. Он очень боялся нравоучений. Но Вера узнала про мотоцикл и попросила о помощи меня. Мы на пару подняли его в квартиру. Потом я опять уехал в Москву.

Сынок у Олега служил на Северном Кавказе в те годы, когда случилось короткое перемирие между вайнахами, одолевшими Россию, и федеральными силами. Но его забрали в плен.

– Почти полгода мучили, били, поливали водой из шланга, – рассказывал отец. – Валера сбежал, используя случай, но в плену он подхватил большую болячку. Туберкулёз. Только когда пошёл на поправку, вернулся в свою пустую квартиру. Мать его Вера, моя подруга, умерла после ампутации ног.

За этими разговорами закончился короткий зимний день. Настала ночь. Когда пришёл проверяющий нашу работу мастер, мы напросились на ночёвку в зимнем саду. Сторожевой опечатал нашу комнату, закрыл нас на замок и включил сигнализацию контура. Выйти из сада на волю было уже нельзя. Я расчехлил диван и разделся. Руденко в силу своей болезни улёгся прямо на плёнку. Ночью он досказал, что произошло в преуспевающей Москве, когда к нему приехал сын.

Несмотря на чахотку, он был силён. В тот день Руденко убирался на спортплощадке, куда ожидали с предвыборными делами важного человека.

– Валерке про меня рассказала его подружка Лена. Мы вместе с нею были на похоронах моей бывшей жены Веры. Лена тогда оставила номер своего телефона, и я неоднократно к ней звонил, узнавая про сына. Это была единственная ниточка в мире. Валера вернулся. В Москве он меня нашёл по наводке Расула. Я убирал бумажки под лавками спортплощадки. Вован руководил. Он ударил меня ногою в бок. Я обмочился. Мой сын увидел и догадался о том, что я его отец, а я ещё не знал, что это – мой сын. Валерка подошёл к Вовану и повернул его голову к себе лицом. Шея у мучителя хрустнула. Я доныне памятью слышу этот ужасный звук. Мой мучитель скончался. Мы никуда не убежали, не прятались. Сидели поодаль от трупа на стадионе и говорили о прожитой жизни. Первые посетители предвыборного концерта обнаружили жмурика и дозвонились до уголовного розыска. Мероприятие отменили. Когда понаехали на убийство люди из управы, нам приказали покинуть спортплощадку, чтобы не мешать работе следственной группы, но кто-то из офицеров всё-таки спросил у Валеры: «Ты не видел, как это произошло?» – «Видел, – ответил мальчишка. – Это я его убил».

Сына осудили на десять лет и отправили в Сибирь.

– Генетика сильнее сознания, навязанного посторонними лицами. Не абстрактная родина, за которую, богатея, предлагают умереть султаны да президенты, выдавая это за подвиг, а зов человеческой крови взывает о торжестве справедливости в этом мире, о мести, о продолжении жизни. Мы с Валерой остались вдвоём в преддверии последнего одиночества.

– Не философствуй. Скажи попроще.

– Мой сын – на «тройке». Неподалёку. Это – колония строгого режима. Вот так же, однажды, почти случайно я рассказал про это Попову, и он отозвался. Мы греем Валерку на передачках. Если я прогуляю на стройке, то Серёга меня не прогонит, как украинцев. А то, что ночую на теплотрассе, так это спасаюсь от общежития. Оно не защищает генетику, а губит её. В любом общежитии, как в банке у пауков, идёт поедание ослабших. Моя нора на теплотрассе в этом плане – благополучней.

В Тобольске ожидали приезда важных заморских гостей. До их появления мне предложили отремонтировать обветшалые фасады старой квадратной башни. Она громоздилась над домом администрации Южного комплекса производства, как продолжение лестничной клетки и была бесхозна, некрасива, потрёпана ветрами, – старые кирпичи крошились, как слоёная шелуха. Назначение этой конструкции я не понял. В ней не было ни вентиляции, ни окошек. Только громоотвод виднелся над крышей, словно шпиль, да скобы к нему, вмонтированные в стену. Поодаль проходила шоссейная дорога, ведущая к центральной проходной. Оттуда башня виднелась как на ладони. При обновлении переднего фасада огнеупорными кирпичами среди них было необходимо выложить из керамики эмблему Нефтехима высотою в несколько метров.

– Через месяц, – велел Серёга, – из носа кровь, ваш рисунок должен, как реклама, виднеться с дороги и радовать взоры иностранцев. Я заплачу хорошие бабки – соображайте.

Он назвал великую сумму и уехал в Нижний Новгород меняться сжиженным газом на легковушки.

За парапетом мы укрепили кран-укосину, привязали к ней блочок и почти два дня поднимали на крышу материалы: песок, цемент, кирпичи, металлические стойки лесов, ригели к ним и доски для риштовки. Таскали вёдрами воду, наполняя ею старые железные бочки из-под краски. Собрали подмостки. Будущую эмблему разметили тонкой медной проволокой от старого дросселя. Движуха пошла. Руденко замешивал раствор, Анатолий Иванович Гопкалов подавал мне под руки кирпичи, я их лепил. Когда облицовка была готова, то на жёлтом фоне огнеупоров парадно краснела яркая красная терракота, составляющая рисунок. Глазели проходившие ротозеи, хвалили работу.

Мы обернулись за неделю. Вернулся Попов. Я потребовал у него обещанные деньги. Вначале Серёга орал, что его надули, чтобы ограбить. Он явно не ожидал того, что порученное дело завершится так быстро. Потом увидел под ногами неубранную строительную грязь и выставил штраф. Суммы, предложенные к расчёту, значительно упали. Я тогда осерчал. Гопкалов тоже расстроился и долго ворчал себе под нос, что это – несправедливо, что это – нечестно, что это – подло; а Руденко умчался на свидание к сыну на «тройку», согласившись на мировую.

Когда вернулся, то рассказал, что к его сидельцу приехала монашка – от роду пятнадцать лет.

– Нерусская. Кожа да кости. Раскосые восточные глаза, стремительный взгляд. Как птица пугливая и готовая к полёту. При мне сынок называл её двояко и нежно: Аниса или Настёна. Когда-то, будучи солдатом, Валерка находился в плену, и эта самая малявка ежедневно читала ему Коран, а после побоев отмывала его от крови, лечила, поила чистой водой, дарила сахар и хлеб. Приносила к нему на помощь большую кошку, когда появлялись крысы. Мучителям она не перечила, не могла, – была бессильна.

Сын убежал из плена после случайной резни. В те бесконтрольные нехорошие времена по телевидению ежедневно показывали лица диверсантов, ведущих войну, и дотошно рассказывали их долгую жестокую жизнь. Начальником военного лагеря, где держали Валерку для обмена, был знаменитый Тагир Ахметшин, дед Анисы. Ещё в советское время из мести он отрезал голову человеку, жившему в Карабахе. Глядя русскую хронику, пожилая вдова опознала убийцу и рассказала про это своему старшему сыну Асаду. Мужчине было под сорок. Он собрал боевой отряд. На конях, попутно взятых в аренду, мстители пересекли границы дружественных стран и ворвались в лагерь Тагира, ослабленный уходом главных сил. В нём они устроили молниеносный погром. Живыми остались двое. Это – Валера, о котором налётчики не знали. Его, как собаку, держали в отражательной кузнечной печи, переделанной в кичман. И Аниса. Громилы её связали и повезли с собою в Карабах. В Грузии разбойники вернули арендованных лошадей на конную ферму. Стояла мокрая зимняя ночь. Пока злодеи откупались от полицейских, Аниса развязалась и убежала в лес. Она испуганно бродила среди деревьев, спотыкаясь о встречные коряги, натыкалась на острые ветки, поранила глаза, исцарапалась до крови, промокла, дрожала от липкой непогоды, стучали зубы. Девчонка устала… На рассвете она вышла из леса и увидела женский монастырь. Сердобольные старухи её приютили, отогрели. Аниса осталась у них на попечении и вскоре приняла христианскую веру. В то время ей было от роду восемь лет.

– Она искала Валеру с первого дня. Ещё в плену у того изъяли письма, которые солдат получал от мамы и от Лены – его школьной подружки. Однажды Аниса их прочитала деду Тагиру, желавшему выкуп, и запомнила обратные адреса, указанные на конвертах. Уже из монастыря по этим адресам девчонка написала и мамке Валеры, и Ленке. Она просила прощения за деда, но ответов не получила и спустя несколько лет поехала искать солдата сама. От Лены дивчина узнала, что он убил человека, и, вот, уже прошло около года, как Аниса в Сибири, и проживает в Тобольске, словно декабристка, ожидая свободы друга.

– И где же она тут проживает?

– В Тобольском женском монастыре… И молится за Валеру.

Соблюдая приличия, я сказал Олегу:

– Может быть, твой сын и Настя завтра поженятся…

– Это вряд ли. Она – православная монашка, а мой Валерка принял Ислам.

– Он точно рехнулся. Ты, Олежек, меня прости…

После возращения из плена парень много переживал. У него осталась Настина книга, прострелянная в бою. Он очень боялся подумать, что девочка убита.

Неожиданно вышло… Бывший истязаемый исламистами пленник подался в мусульмане по доброй воле в христианской среде, вспоминая только о милости одной маленькой девчонки, которую так же, как и его самого, осиротила война. Парня мучила совесть. Это его Валеркины соратники убили электрическим током у Анисы отца. Человека, желавшего покинуть зону войны, распяли на железном кресте и включили рубильник, поднявши известное орудие пытки до нынешнего прогресса. В ту минуту вояки глумились, вспоминая Христа, его страдания, муки. И, словно дозволено всё на свете, на глазах у маленькой девочки до смерти изнасиловали её мать. Казалось бы, надо жить, желая им отмщения только за это одно и стать шахидкой, да Аниса, как и Валера, по доброй воле приняла веру врагов. Впрочем, была ли у этих солдат какая вера, кроме той, которая исходила от вышестоящих командиров? Сердца Анисы и Валеры были достойны друг друга в своём нелепом походе к Богу.

Лето стояло хмурое, знобкое. Мои штиблеты порвались в хлам и стали негодны. Зимние чуни да калоши к ним уже лежали в кладовке до будущих холодов. Я переобулся в лёгкие шлёпки и повсюду таскался, собирая на босы ноги капли холодной воды, сброшенные с неба на травы. В моей походной оранжевой сумке лежали самые важные инструменты, с которыми не расставался ни на минуту. Без них бы я в мире остался никчемным. Из сумки выглядывал топор. На его полотне была гравировка, изображавшая человека, поднявшего ружьё. Я часто показывал эту картинку людям, окружавшим меня. Для столярной работы топор был незаменим. Словно рубанком снимая лезвием стружку, я охорашивал грубые доски. Сидя без дела, бывало, доводил лезвие топора до состояния бритвы оселками из корунда на удивление соседям и брился. Но для валки леса и грубой плотницкой работы этот инструмент был непригоден. Точёное жало стало хрупким. Две неглубокие зазубрины да надломленная пята напоминали об этом. Мещане меня считали полоумным и сторонились даже на автобусных остановках.

Клима и братья вернулись к Попову за деньгами, не выданными им зимой. Василий состарился, ослаб, живот у него подобрался. Он поседел. На лице, когда-то круглом как солнце, появились глубокие морщины. Его перештопанная одёжка стала мешковатой. Провисая, она дрожала от ветра. Только ботинки да шнурки зелёного цвета, как прежде, оставались несокрушимы.

– Я бы тебя не узнал, кабы не обувка.

– Мы живём в лесу, – ответил Клима. – Ты помнишь, Саня, то самое место, где нашли мёртвого турка?

– А как же? Помню.

– Пошли со мною.

Рядом бежал ручей. Украинцы построили два маленьких балагана и обмазали их глиной. Возле забора, сплетённого из веток, стояла чугунная купель. В ней плавали бутылки, предназначенные к сдаче. Горел костёр. Братья Климы варили грибную похлёбку.

– Ты знаешь, где оптовка? – спросил Василий.

– Не знаю, – ответил я.

– Там рядом пекарня.

Он принёс с собою для братьев буханку тёплого хлеба.

– Лучше бы я его украл из магазина.

Клима увидел мою пустую улыбку.

– Ты, Саня, не смейся… Я знаю, что у русских не пойман, не вор.

– Это, пожалуй, норма жизни.

– Вчера, не имея дела по разгрузке машин, я ошивался возле пекарни. Подходит ко мне старушка и просит: «Молодой человек, вы помогите мне, пожалуйста, перенести мешки от хлебозавода до базы. Сейчас оттуда поедет наша машина, мне нужно её поймать и погрузить хлебушек в кабину, а шофёр про меня ничего не знает, уедет, не подождёт». Щуплая такая женщина, метр в кепке. По виду пенсионерка. При ней – два мешка горячего хлеба. Я их поднял, закинул к себе на спину и понёс к воротам оптушки. Бабулька за мною семенит, совестится, думает, что мне это трудно. Хочет один мешок забрать в свои руки… Саня, дай мне топор.

Как ножом, он разрезал мягкую булку хлеба на четыре относительно равные части, три из которых отдал младшим братьям. Четвёртый кусок он оставил при себе. Повертел его, поломал и подал краюху мне.

– Она предложила услугу юриста: «Если вы завтра, молодой человек, попадёте в беду, то знайте, что я работала адвокатом по уголовным делам». Я отказался от этой услуги и попросил буханку хлеба. Ломать мне его вчера было неудобно, не поровну получилось. Между братьями это – плохо. Сегодня я опять пошёл на оптушку, и вновь – она, и снова с той же просьбой, и молча протягивает хлеб. Мне стало стыдно.

– Чего стыдиться, Василь?

– Саня, эта машина из детского дома.

– А Попов-то что-то тебе отдал?

– Нисколько.

Украинцы оставались людьми, глотая слёзы, а я черствел в душе, подтачивая жало у топора, убирая с него зазубрины, улучшая его пяту, и думал про Попова. Какая он всё-таки – сволочь… Стояло лето. Шли бисерные дожди.

Кропило… Дрожали травы…

Над промышленной зоной висели тяжёлые тучи и, словно стражники, не пускали дымы в большое небо.

Спасаясь от непогоды, люди теснились на проходной. Двое из них говорили про деньги. Верзила, стоявший ко мне спиною, спросил у соседа:

– Интересно, а сколько получают в директорате?

На Нефтехиме каждый последующий тарифный разряд ценился на двадцать процентов выше, чем предыдущий.

– Ты в чужой карман не заглядывай, – надменно ответил его товарищ.

Он не был оригинальным. Эту присказку внедрили в пустые умы богатые люди, имеющие власть и деньги. Но в мире всегда искали случаи, чтобы отжать чужое богатство, считая, что оно нажито несправедливо. Ропот, погромы, войны исходили от нищеты.

– И всё-таки?

Словно в задаче о зёрнах, лежавших на шахматной доске, в уме работяги стали прикидывать доходы верхнего руководства. В расценочной сетке было двадцать восемь разрядов.

– Если на пятый разряд по договору я получаю пять рублей и тридцать копеек в час, то сколько имеет мой бригадир шестого разряда?

Его приятель задумался и ответил:

– Давай посчитаем это вместе. Если ты получаешь ровно пять рублей без запятых…

– Постой-ка, – остановил его верзила. – Эдак ты пустишь по миру любого честного человека. Зачем тебе ровно пять без запятых?

– Для удобного счёта. Я округляю, как нас учили в школе.

– Так округляют в Государственной думе. У них на всякую кражу денег – свои округления.

– Ты меня, Виталий, не путай… Я ничего не ворую.

– Тридцать копеек ты уже украл и не моргнул.

– И всё-таки… Если по пять округлённых тарифных рублей без запятых, то по шестому разряду у твоего бригадира получится шесть рублей. Семь двадцать стоит седьмой разряд.

– Такой у нашего мастера. С вычетом алиментов наш позорный олень даже беднее, чем я, – обрадовался верзила.

– Для упрощения дальнейших расчётов пускай твой мастер получает по семь рублей. Далее мы рассчитаем восьмой тарифный разряд у старшего мастера.

– Хватит, – остановил приятель. – Ты неточно считаешь. Ты округляешь на каждом шагу в нечестную сторону.

В прогрессирующих тарифных расчётах они остановились, но взялись обсуждать надбавки к ним. Ребята заговорили о премиальных, о северной шкале, об общем стаже на Нефтехиме. Верзила подвёл итоги:

– Излишне много получают в директорате. Могли бы и поделиться.

Ребята завидовали людям, стоявшим на производстве выше них. Однако они не вспомнили о доходах нижестоящих уборщиц с первым тарифным разрядом, считая, что те имеют свои копейки по заслугам и с ними делиться не надобно. Скоро собеседники уехали на служебном автобусе в сектор своей работы.

Когда рассыпался град, тучи исчезли. В небо вернулось солнце.

Ко мне подошёл охранник.

– Ты кто такой?

– Серёгин рабочий.

– Бумажка в контору есть?

Я предъявил ему пропуск. Он его повертел и приказал:

– Иди обратно.

– Куда?

– Откуда взялся.

– А как же Серёга?

– Взяли Серёгу.

– Серёга проворовался?

Стражник немного помолчал и ехидно ответил:

– Попова взяли за кадык… Он задолжал. Давай, убирайся отсюда в город. Я кому приказал? Полы мне мараешь тут, понимаете ли.

– На чём я тебе поеду в город? На улице лужи. Автобусы будут только в пять.

– Уже не лужи, а жарко. Иди пешком… Попова больше не будет никогда. Ему – кранты. Вчера на волю освободился Кучумов. Твоя контора ныне – тю-тю. Навеки. Пропуск уже уничтожен. Вот на это приказ отдела кадров.

В бумаге о ликвидации пропусков моя фамилия была первой.

Пионы, рассаженные на клумбах, валялись поломанные градом. Осыпанные льдинками, упавшими с неба, ещё роскошные как при жизни, они источали аромат. Один цветок мне показался несломленным. Я его приподнял, да напрасно. Цветок не устоял. От леса тянуло хвойностью. По-своему пахли разноцветья, неухоженные людьми. Жужжали, поднявшись над ними, мошки да пчёлки. Порхали мотыльки. Кристаллики града блестели в каждой встреченной ямке. Они холодили ноги, когда я, шаркая, собирал их шлёпками, открытыми к непогоде. Топор, отточенный до состояния бритвы, проделал в моей матерчатой сумке большое сквозное отверстие. Он торчал наружу полотном – не зачехлённый от взоров. Рваная сумка стала ненужной. Я от неё избавился. Она осталась, подвешенная на дорожную вешку, как знамение ведущим автомобили. Топор я подоткнул за пояс брюк. До города было ещё неблизко. В душе таилась надежда, что какая-нибудь легковушка, бегущая от Нефтехима, всё же затормозит. Но возможные попутки проезжали, не замедляясь, даже шарахались на другую половину дороги. Шея устала. Я перестал голосовать и, наслаждаясь природой, инертно взялся высчитывать тариф уборщицы первого разряда. В уме сложилось – два рубля шестнадцать копеек. Умножив эту цифру на восемь часов рабочего времени, я обнаружил, что уборщица без вредных условий в день зарабатывает семнадцать рублей двадцать восемь копеек. У Попова такую сумму мы получали как суточные на пищу. Сыто поесть, однако, не удавалось.

Главная дорога Западной Сибири была на виду, когда меня обогнал старенький рыдван. Приоткрылась задняя дверца. Наружу показалось лицо молодого мужчины. Он окликнул.

– Эй, ты долго будешь идти?

Я встрепенулся и бегло направился к машине.

– Мне бы до города.

– Садись, – разрешил человек, открывший дверцу.

Не было видно состояние лиц у находившихся в кабине людей. Водитель взглянул на меня в зеркало обозрения, потом на мгновение оглянулся.

– Вы обратите внимание на этого человека, – сказал шофёр.

Мои боковые соседи, как по команде, повернулись ко мне и увидели топор, торчавший наружу из-за пояса брюк.

– Мужик, а зачем тебе топор? – спросил водитель.

– Я с работы.

Люди расхохотались.

– Вот так, однажды возле Сургута я подобрал двух лесорубов. Они трудились на повале. В чёрной одежде, как зэки, люди хотели водки. Ты тоже за водкой в город, а, мужик?

– Нет, я – непьющий.

– Где-то я видел твоё лицо, – сказал водило.

– Может быть, это было на Нефтехиме или в городе? А где же ещё?

– Ты работаешь на Нефтехиме?

– Уже не работаю. Я сегодня уволен.

– Вспомнил… Конечно… Это вы с Руденкой хоронили мёртвого турка. Я зимою смотрел по телеку передачу.

– Вы знаете Руденко?

– А кто же его не знает?

– Дело было такое, турка мы схоронили.

– Значит, Попов тебя уволил?

– Так мне сказали на проходной.

– Без денег?

– Пока без денег.

– Наивный ты человечек. Этот козёл надул очень много народа.

– Я его найду и убью, как мясо коровы.

Водило толкнул рукою соседа, сидевшего рядом с ним на передке, и спросил у него:

– Ты слышишь, Серёга? Тебя найдут и убьют, как мясо коровы. – Потом повернулся ко мне и сообщил: – Я дам тебе такую возможность.

В кабине сидел Попов. Руки у него были связаны. Рот заклеен. Он что-то болезненно мыкнул и затих. Около перекрёстка машина юркнула в лес и подъехала к месту убитого турка. Она остановилась возле старого пенька. Многие сердцевидные лучи, как морщины, иссекли почерневшую древесину. Годичные кольца были почти не видны. Пенёк использовали как стол. Мураши тащили хлебные крошки, не опасаясь напастей. Хлипкие мазанки, в которых проживали украинцы, были побиты градом. Братья Климы латали дыры. Увидев меня, Василий понуро двинулся к нам, покинувшим машину. Только в эту минуту я увидел в руках у соседа, с которым толкался на заднем сиденье, автоматическое оружие с откидным прикладом. Мой топор выглядел невинно и смешно. Попова вынули из кабины, загнули, проволокли до пенька. Как на плахе, его голова лежала в центре. С лица у Серёги катился пот. Одна из капелек упала на древесину около муравья. Он уткнулся в неё, чтобы напиться. Попов попытался приподняться с коленок, да его прижали обратно оружейным прикладом.

– Ты кто? – спросил Василий у главаря.

– Я – Азамат.

– Кучумов?

– Он самый. Я приехал, чтобы вернуть вам ваши законные деньги.

– Мы этого не ждали.

– Сколько он задолжал?

Василий ответил.

– Но половина будет моя, – объявил Азамат.

– Пускай, – согласился Клима. – На эти гроши мы уедем к себе домой.

– Таких, как вы, Попов десятками грабил. Люди валялись в его ногах, выпрашивая свои копейки, но не добились ничего. Теперь в ногах валяется он – связанный и жалкий.

Скрипя карданами, на поляну примчался фургон. В машине находилась Светлана Михайловна Попова. Утром она узнала от Мелехесова, что её иномарка в продаже по фиктивной цене.

– Завтра Кучуму сторгуют мой грузовик, и я останусь без работы, – ехидно сказал Казбек.

– Не твой, а мой грузовик, – поправила его женщина. – Ты ещё не уволен. Садись, скотина, в машину и за руль. Вези меня к проводнику.

Они рванули на теплотрассу. В каморке, где, спасаясь от общества, проживал Олег Руденко, сидела маленькая монашка Аниса. Девчонка зашла к нему в гости, чтобы поведать о том, что сын его Валера освободился на волю по амнистии, подписанной президентом. Кучумов предложил ему поехать с ним в Тобольск, но не бесплатно, а за подвижки по выколачиванию денег для работяг, брошенных своими прежними господами.

– Таких пострадавших около сотни. Мы скоро разбогатеем, – обнадёжил главарь. – Твоя задача будет простая: вывернуть гаду руки и подержать его немного за горло.

Валерка ответил, что это – разбой. Но Азамат не согласился:

– Если это – разбой, то мы с тобою Родин Гуды.

Такое искажённое мнение, как мечта, жило в умах у народа, забывшего о правде. Бандиты предлагали рабочим сделки по возвращению их задолженных зарплат. Азамат решал эти вопросы быстрее других. Под реальным страхом возможных увечий его неблаговидные жертвы отдавали все долги.

Когда Светлана Михайловна увидела мужа, стоявшего на коленях, то перепугалась, и, поспешно спускаясь из высокой кабины КамАЗа на землю, упала в грязь. Олег Руденко сошёл за нею следом и помог подняться. Через лёгкое летнее платье, прикрывающее колени женщины, просочилась кровь. Попова дрожала.

Своё потешное оружие я держал за топорище без дела, стоя около человека, лежавшего ниц.

Азамат улыбнулся и, увидев Светлану, как приговор театрально произнёс:

– На этом пеньке лежит самый известный в мире маслокрад Серёга Попов. Он украл у меня две цистерны сжиженного газа и продолжительное время не выплачивал зарплаты своим рабочим, ссылаясь на положение дел в стране и на Нефтехиме. Попов не одевал их, не обувал, он плохо их кормил. Сегодня его рабочие – рваные, жалкие, одичавшие люди.

Кучумов показал рукой на мои разбитые шлёпки и объявил:

– Этот босой мужик очень хочет его убить. Я санкционирую эту казнь. Эй, мужик, подними свой топор и отруби преступнику голову.

Светлана Михайловна бросилась мне в ноги.

– Ты же его не убьёшь? – рыдала она. – Я не верю… Скажи мне об этом.

Её подкрашенное лицо раскисло. Властность исчезла, наша былая царица состарилась. Она целовала мои босые пальцы, остуженные долгим движением по траве, побитой льдинками града. Я чувствовал её горячие слёзы кожей своих израненных ног. Попова поднимала глаза, желая ответного взгляда.

– Я же любила тебя, как сына.

Я молчал, словно школьник, не знающий, что ему ответить на вопросы училки.

– Тогда убей меня первой.

Клима схватил мою руку.

– Саня, отдай топор.

Полгода назад Василий был физически более сильным, чем я, человеком. Но после голодной зимы сегодня он висел на мне, как опустевший мешок. Я бы мог его сбросить одним движением плеча, да стоял, не смея этого делать, зная не понаслышке, что ощущение силы в руке, приносящей более слабому человеку физическую боль, это – тяжёлое испытание не только для тела, но и для совести. К нам подошла Аниса. Она опустилась на колени рядом с Поповой. Валера бросил под ноги Кучумову автомат и тоже встал напротив меня. Его отец Олег Руденко был вместе с ним. Даже Казбек Мелехесов глядел с упрёком. Все они глазами просили о пощаде никчемного, жалкого существа, которое я неоднократно уже грозился убить. Азамат играл в кошки и мышки в роли кота. Но мы-то воспринимали это не как игру, а как жертвы в этой игре, как мышки – в животном страхе.

– Убей его, мужик, – глумился Кучумов. – Сделай своё обещанное дело.

Я нашёл точку приложения глаз.

– Это – плохое дело, Кучум… Ты отнимаешь у украинцев половину их зарплаты, загорбаченной на морозе в безродной чужой стране, и называешь себя благородным и честным, как Робин Гуд. А Робин Гуд никогда не забирал у работяг их жалкие гроши, напротив, он делился всем до копейки, – я кивнул на Василия и добавил: – С такими вот, как он; как его младшие братья. Ты – неблагородный разбойник, ты просто разбойник.

– Хватит, концерт окончен, – сказал главарь.

Я развязал пленнику путы, расклеил рот. Отёкшими пальцами, неуклюже Серёга взялся давить мурашей, которые повсюду кусали его недавно беспомощное тело.

– Я отдам. Я всё отдам до копейки, я же обещал.

Светлана Михайловна ревела. Аниса прижалась к Валере. Молчали Олег и Казбек.

Назавтра была суббота.

Гопкалов сходил к Попову и узнал, что мы ещё не уволены.

– Бланш у него под глазом, – рассказывал Анатолий. – Повсюду на роже царапины, но выбрит. С виду подтянут. Стою я перед ним, покорно ломаю шею, гриву свою, как прежде, опустил и клянчу: «Нам, – говорю, – Серёга Геннадьевич, нужно питаться».

– Что он тебе ответил? – спросил Володька Хватов.

– Он купил мне булку чёрного хлеба и дал вот это.

Старик показал пачку спагетти.

– И всё?

– «Вы сегодня с голоду не помрёте», – сказал Попов.

– Даже вот так?

– Разве он когда-нибудь говорил иначе?

Хватов поглядел на меня.

– Лучше бы ты, Сашка, убил его в лесу, как мясо коровы…

– Ещё Серёга попросил вам передать, чтобы не разбегались. Что он ищет для нас новую большую работу. Зарплату скоро отдаст. И показал на это бумаги.

Я без всякой надежды спросил у Гопкалова:

– Когда?

– Как только, так сразу.

Шли ненужные дни. На улице то светало, то моросило, то дуло. И вот в общаге появился Казбек. Я удивился:

– Ты всё ещё на КамАЗе?

– Я теперь у Кучумова. Он оформляет лицензию на производство ремонтно-строительных работ – выходит из тени. Пока я его водитель, но стану прорабом.

Видимо, каждому однажды оплёванному человеку хочется казаться важнее, чем он есть – возвышаться над кем-то, повелевать, процентовать объёмы чужих работ.

Пугая смертью, у Серёги отняли на свете всё, что он нажил. И КамАЗ, и кран его «Ивановец», и автобус, и Светкину иномарку, и даже многие гаражи. Поповой для смеху рэкетиры предоставили старый «москвич».

– Тот самый, на котором тебя везли на стрелку, – рассмеялся Казбек. – Светка сегодня пытается найти для вас работу, да в городе все уже наслышаны о том, как вышибали из Попова его долги. Никто Серёгу не пожалел. А тебе, Саня, респект – штиблеты от Азамата.

В коробке помимо обуви лежали две пары новых носков.

– Не пропадай, – попрощался Мелехесов. – Ежели что, то переходи к нам в шарагу. Кучумов тебе поможет. Всё-таки здорово ты ему сказал, что он – неблагородный разбойник. Отныне Азамат больше не разбойник.

Среди недели появился Попов и привёз наличные деньги.

– Вот ещё билеты на поезд и трудовые книжки.

Слипались губы, когда я шёпотом пересчитывал свою зарплату. Дрожали руки.

– Мы на тебя не в обиде, – сказала Светлана Михайловна.

– Не уезжай, – попросил Серёга. – Есть одна хорошая работёнка.

Он нашёл объявление, что в Омске нужно разобрать две дымовые трубы.

– Ты на месте быстро сообразишь, как это получше сделать.

– Ломать – не строить, – поддакнула жена.

– Я очень устал.

– Но это пока не завтра. Ты отдохнёшь и вернёшься с новыми силами. Кстати, Светка, где его кроссовки?

– В машине, – рассмеялась она.

– Это – подарок, – объяснил мне Серёга. – Ну как? Ты согласен поехать в Омск?

– Я больше не хочу никуда поехать. Трубы ломать непросто. Их лучше подрывать динамитом. Я не подрывник.

– Не упрямься, Саня, мне ведь намного хуже, чем тебе. Но я поднимусь, я встану на ноги. Вот увидишь.

– Я знаю об этом. Но лучше поеду к себе домой и буду бандитом.

– Ты всё-таки подумай. Бандитом ты никогда не станешь. Не та закалка. Ты – строитель.

Клима пришёл под вечер и предложил мне свои ботинки с зелёными шнурками.

– Надо? – спросил Василь.

– Конечно надо… А сам?

– Я ходил на оптовку, к той пекарне, где мне давали горячий хлеб. Очень хотел увидеть ту женщину из детского дома, но сегодня она не приехала, зато прикупил себе на зиму тёплые сапоги.

– Значит, Попов рассчитался и с вами? Наполовину или как?

– Отдал всё до копейки.

– Усовестился?

– Саня, если бы не ты… Я так перепугался, когда увидел вооружённых людей. Кто мы в России? Мы – никто, мы – жалкие иностранцы… А ты – напрямик. В лицо тому бандиту сказал, что он – бандит.

– Такое сегодня время, Василь. Куда вы дальше? В Ивано-Франковск?

– Мы поедем в Сибирь. Серёга нашёл одну халтурку. Нужно сломать две дымовые трубы.

Мне стало плохо. Я едва не упал.

– Ты хоть знаешь, за что берёшься?

– Не знаю.

– Тогда понятно.

Ближе к ночи я позвонил Попову и согласился поехать в Омск.

Хватов напился. Он долго кувыркался, отплясывал, орал блатные песни про Магадан, а утром, когда очухался, обнаружил пропажу денег. Растяпа ругался. Гопкалов виновато заглядывал под койки, искал его вчерашний день и нашёл. Будучи пьяным, Володька спрятал свою зарплату в межпанельном отверстии и заклеил этот тайник старыми обоями. Уже по дороге домой, в Челябинске, он повторно лишился денег, закрыв их со всеми другими своими вещами в автоматической камере хранения. В какой – он позабыл.

А как же Валерка? Как же его Аниса и старый больной, беззубый, забитый всеми их отец Олег Руденко? Они поехали вместе с нами к будущей жизни. На ломку промышленных труб, которые стали негодными от остановки лишнего производства.