Вот, очевидно, самая известная история, произошедшая с Ходжой Насреддином:

Однажды падишаху подарили осла. Падишах позвал к себе Ходжу Насреддина и спросил:

– Люди говорят, что ты мудрец, и даешь ответ на любой вопрос. Вот скажи, что мне делать с этим ослом?

Ходжа не растерялся и ответил:

– Слава Аллаху! Я вижу, этот осел необыкновенный. Отдай его мне, повелитель, и я научу его говорить.

Падишах заинтересовался этим предложением. Уж очень хотелось ему иметь при дворе что-нибудь диковинное. Он сказал:

– Хорошо, я дам его тебе. Каковы твои условия?

– Увы, повелитель, условия мои могут быть немного накладными для тебя, – ответствовал Насреддин, – учить осла говорить – дело нелегкое. Дай мне пять лет и тысячу золотых динаров.

Падишах согласился, и Насреддин взял деньги и увел осла. Когда Ходжа пришел домой, то рассказал обо всем жене. Она стала волноваться:

– Это не к добру! Как ты мог такое обещать повелителю? Неужели ты не боишься его гнева? Разве осел научится говорить?

– Конечно не научится, – ответил мудрец.

– А если так, зачем ты взялся за это дело?

– Как зачем? – сказал Ходжа, – Посмотри, сколько денег я принес.

– А что ты скажешь падишаху через пять лет? – не унималась супруга.

Не думая ни секунды, Насреддин ответил:

– Бери эту тысячу золотых, и трать как тебе заблагорассудится. За пять лет или осел сдохнет, или падишах помрет.

Зычный голос разносился по площади Дамаска:

– Богомерзкий обманщик и растлитель, порождение шайтана и ехидны, злокозненный мерзавец и хулитель священной власти халифа, змееподобный грабитель сокровищниц, нарушитель покоя гаремов, возмутитель городских базаров и харчевен, преступный похититель душ юношества и осквернитель общественных нравов, жестокая угроза всему цветущему и разумному приговаривается к отделению головы от тела во избежание действия хитроумного умения уходить невредимым из ям и узилищ…

Глашатай свернул огромный лист исписанного пергамента и с низким поклоном повернулся в сторону стоящего на восьми резных столбах высокого павильона, под которым сидел овеваемый опахалами двух полуголых негров престарелый правитель города. Возникло секундное молчание. Дамаск стоял перед правителем на коленях, только бдительные стражники высились черными столбами над полем разноцветных спин. С другого края большой торговой площади, у грузной мрачной Железной башни в этот самый момент готовили к казни того, кто только что был охарактеризован с помощью глашатая. От башни к подножию павильона правителя вела широкая свободная от кланяющихся тел полоса.

Правитель кивнул, не открывая своих старческих слезящихся глаз.

От стражника к стражнику прошелестела едва слышная команда, понеслась к башне, пока не растворилась в воротах, которые тотчас хрустнули и распахнулись, выпуская короткую процессию. Впереди шел громадный полуголый палач в накинутой на голову и плечи кожаной попоне с прорезями для глаз. За ним два карлика несли большой красный сафьяновый ящик, заключавший в себе знаменитый багдадский топор, уже отправивший на тот свет несчетное количество бунтовщиков и местных знаменитых воров. Дальше два могучих стражника волокли под руки человека в белой, испачканной рубахе, с головой, замотанной тканью. Это было сделано специально, ибо ходили слухи, что Ходжа Насреддин столь искусен в деле словесного и физиономического обольщения, что, если ему оставить возможность говорить, и просто подмигивать и корчить рожи, он найдет способ смутить любого, находящегося при должности тюремного работника.

Ходжа Насреддин был похож на себя. Это был человек сорока примерно лет, умеренного телосложения, с черной бородой, торчавшей из-под повязки. Он ужасно извивался и пытался что-то прокричать, что трудно сделать при вырванном языке. Заплеванная его криком повязка напиталась кровью.

Разные были настроения в собравшейся толпе.

Наибольшая часть сочувствовала Ходже Насреддину и горевала, что теперь-то он точно не избежит казни. Это были в большинстве своем простолюдины, ремесленники, водоносы, дехкане, чайханщики, погонщики верблюдов.

Меньшая часть – купцы, менялы, в основном все те, что при жизни приговоренного страдали от его острого языка, громко и даже открыто радовались.

Процессия медленно продвигалась к павильону правителя. Наконец остановилась у его подножия, там, где располагалась старинная, пропитанная кровью плаха.

Следуя заведенной традиции, великий визирь дворца правителя Дамаска, испросив почтительно разрешения, обратился к замотанному:

– Ты тот ли, кого называют в Багдаде, Дамаске, Халебе, Хорасане, Мерве, Самарканде, Бухаре, Тебризе и множестве других городов преступным именем Ходжи Насреддина?

Замотанный, очевидно ощутив, что пришел его последний час, яростно забился в руках стражников, что вызвало радостное возбуждение в рядах его недоброжелателей – а, боишься! И стоны в рядах сторонников.

Правитель чуть повел рукой, повелевая площади принять вертикальное положение. С кряхтением и шумом толпа поднялась.

Палач поднял топор, лезвие которого сверкнуло на солнце.

Тело преступника было брошено на колоду и продолжало там извиваться.

Правитель издал какой-то звук, кажется кашлянул, топор обрушился вниз, и казалось, что даже было слышно, как он разрезает воздух.

Мальчик рос в большой семье, что проживала в селении на берегу неширокой каменистой реки на отрогах Антиливана. У семьи мальчика было большое поле, где выращивались овощи, которые продавались потом на рынке в городе неподалеку. Росло три фисташковых дерева и шесть смокв. Мимо проходила дорога, уводившая к Дамаску, а может, и не к Дамаску, а к побережью. Она проходила тут всегда. Иногда на ней поднимали пыль большие караваны, иногда одинокие всадники, скакавшие с поручениями, и которым не было дела до маленького селения, затерянного в предгорьях.

Однажды по этой дороге явилась беда. Полсотни вооруженных всадников, говоривших на незнакомом языке, прискакали с севера. Они, непонятно зачем, убили всю семью мальчика и вытоптали огород, благоденствовавший после полива, и разграбили дом. Добыча их была скудна, а злость велика. Они ходили по двору, пинали сапогами кур и непонятно зачем стучали нагайками по деревьям. Чудом не нашли мальчика, спрятавшегося за выступом стены, огибавшей огород.

Они ускакали, ругаясь на непонятном языке.

Мальчик дождался, когда осядет пыль, и вышел на дорогу.

Село обезлюдело, мальчику не к кому было пойти, и он отправился куда-то по дороге. Возможно, к Дамаску, а возможно, и к побережью. Шел довольно долго, и никто не попадался ему навстречу. Наконец, впереди он увидел верблюда с погонщиком на спине.

Караван! Или новые разбойники. Караванов можно было не бояться. Они не причиняли вреда, просто не обращали на таких, как мальчик, никакого внимания. Он остался стоять у обочины, глядя на проплывающие шерстистые башни, увешанные тюками.

Караван был длинный.

Мальчик стоял и стоял.

И неожиданно один из последних верблюдов остановился. С него спрыгнул довольно молодой погонщик с длинным кнутом.

Мальчик отступил на несколько шагов, он боялся кнута. Но человек каравана не стал замахиваться кнутом, а что-то сказал. Язык его был незнаком мальчику, но отличался от языка разбойников. А голос был ласков. Мужчина несколько раз повторил одну и ту же фразу, и мальчик понял, что у него спрашивают его имя, и сказал:

– Саид, – и приложил ладонь к груди.

– Нуруддин, – сказал погонщик.

Потом, спустя много лет, когда мальчик уже подрос и выучил язык караванщиков, он спросил у Нуруддина, почему он взял его тогда с собой, стоящего на дороге.

– Караван был длинный, и пока он проходило мимо тебя, ты ни у кого ничего не попросил.

Саид задержался в караване до конца поездки и постепенно освоился. Поил верблюдов, раскладывал волосяные веревки на стоянках вокруг мест, где ночевали караванщики, иногда отправлялся на разведку, когда ему уже было чуть побольше лет – ребенок вызывает меньше подозрений, а курс каравана часто прокладывался по землям, где передвигаться было опасно.

В двенадцать он уже управлял старшим верблюдом и, таким образом, вел весь караванный поезд за собой. Много ему пришлось пережить разбойничьих нападений и переговоров с таможнями многих ханств, которые для каравана заканчивались порою более серьезными потерями, чем встречи с разбойниками.

С высоты послушного, умелого и, кажется, даже разумного отчасти зверя, он увидел всю великую Азию, и ничего не забыл. Караваны отправлял в разные части великого исторического пространства один из крупнейших дамасских торговых домов, принадлежавших Хурдеку ибн Саляму. Он был человеком преклонного возраста и сам никогда не стремился в рискованные торговые путешествия. Он сидел у себя в роскошном доме из розового туфа, в саду, своими размерами и богатством уступавшем только саду при дворце наместника благословенной Сирии. Десятки караванов извивались по дорогам в направлении кавказских гор, персидских нагорий, раскаленных пустыней Аравии. Многочисленные корабли отплывали, груженные восточным товаром, в сторону Константинополя и даже западных варварских королевств.

Каждый третий караван терпел неудачу и, бывало, погибал в пути, несмотря на хорошую, подобранную умелыми и верными людьми охрану, или если не погибал, то являлся в Дамаск с товаром, перепродажа которого не могла принести приличной прибыли. Но зато остальные привозили индийские специи, иранские ткани, ахалтекинских лошадей, слоновую кость, китайские лекарства и другие ценности, которые вместе с дамасской сталью, что выковывалась в кузницах Хурдека ибн Саляма, отправлялись дальше по свету или с огромной прибылью распродавались тут же в Сирии.

Саид загорел как негритенок во время вояжей в места, называвшиеся в древности Эламом, где жизнь протекала отнюдь не на поверхности земли, а в бесчисленных вырытых в глинистой почве противосолнечных убежищах, где никто специально не жарил яичницы, потому что разбитый на камень желток сам собой схватывался за пару секунд. Саид замерзал на горных перевалах Ирана, где внезапный снегопад с горбами покрывал легших на ночь верблюдов, и поутру их приходилось откапывать из-под снега. Свои испытания готовила для караванщиков Аравия, недельные коричневые бури скрывали от людей солнце и заставляли натягивать на лицо бараньи шапки, иначе был риск задохнуться. Самые таинственные приключения выпадали на долю Саида и Нуруддина в жарких как хаммам плавнях евфратской дельты. Камыши в два человечьих роста, крокодилы, длинные, как лодки аборигенов, и гигантские змеи, которые воровали гребцов с лодок. Большую опасность представляли собой реки, местные жители специально скрывали, где располагаются переправы, и при экстренном форсировании водной преграды товар намокал и шел уже по бросовой цене. Бывали и удивительные дни, когда караван двигался через цветущие персиковые сады, или по луговине вдоль прохладного озера. Но чаще всего на долю караванщиков выходили голые выжженные или заснеженные пространства, обрывы, спуски, подъемы и вечная неизвестность.

Саид изучил арабский язык, персидский язык, пуштунский язык, армянский язык, язык неверных, проживавших в Царьграде, понимал примерно пятнадцать разных наречий. Нельзя сказать, что любой караванщик обладал такими же языковыми способностями, Саид по этой части опережал всех, даже своего усыновителя Нуруддина. Из-за этого его ценность росла, и рос авторитет.

Как-то у костра, во время одной из ночевок в пропахшем дымом и горелым бараньим жиром караван-сарае, он услышал ту самую речь, которой не мог забыть все эти годы.

– Кто это? – спросил он шепотом у Нуруддина.

– Сельджуки, – тихо ответил тот и приложил палец к губам.

Караван в это время находился немного восточнее Тебриза, он шел по местам, частенько подвергавшимся набегам этого воинственного племени, оно держало в страхе всю Переднюю Азию, вплоть Каппадокии. Теперь Саид знал, кому он должен быть обязан таким резким поворотом в своей судьбе.

Багдадский гарем не засыпает никогда. Апрельским чудесным утром в своем киоске – или, если угодно, отдельном павильоне – распахнула глаза красавица Гульджан. Она посмотрела на человека, лежавшего рядом с ней в постели, и сердце сжалось от испуга и удивления. Это был сорокалетний мужчина с короткой бородкой и смеющимися глазами. Главное – он не спал. И лежал поверх роскошного, шитого ширазским бисером покрывала, облаченный в свою потасканную странную одежду и стоптанные чувяки.

Гарем оживал после разнообразно проведенной ночи. Клекотали и прокашливались попугаи в клетках, с которых сдергивали цветастые шали, кряхтели широкозадые ночные евнухи, собирая свои молитвенные коврики. Львиноподобно рычали стражники, прикрывая рот ладонями, они стояли в дальней линии охранения на внешней резной стене, но им трудно было скрывать свое сонное богатырство. Тихо щебетали прислужницы ослепительных жен халифа, ставили закопченные кофейники на только что разведенные старухами огонь в многочисленных очагах, и споласкивали яшмовые гаремные чашки, предназначенные для драгоценных губ, имевших честь прикасаться в груди самого Гаруна аль Рашида.

Сами жены еще почивали, досматривая любимые сны о том, как они выносят к центральному фонтану гарема новорожденного мальчика, плод любви великого халифа.

Спал сам халиф, в отдаленном, тайном покое, нарушая обычный порядок дня, начинавшегося молитвой, продолжавшийся вольтижеровкой, с последующим омовением в голубом бассейне.

У халифа были свои основания к тому, чтобы продлить свой ночной отдых. Сегодня был замечательный день, когда правитель исламского мира позволял себе выход в ночной мир Багдада, дабы из первых уст услышать от жителей великого города мнение о своей собственной персоне.

Это были страшные дни для служителей его явной и тайной охраны, потому что никто из здравомыслящих людей не верил в то, что халиф может остаться цел в толпе обожающих его горожан.

По правде сказать, из слуг мало кто верил в то, что жители Багдада любят своего халифа и приготовят к встрече доброе слово, а не острый нож.

– Кто ты? – удивленно спросила Гульджан. – Как ты попал сюда?!

– Я зашел навестить моего друга халифа и познакомиться с его прекрасной новой женой.

– Я сейчас закричу!

– Не надо, – шепотом сказал мужчина.

Гульджан растеряно захлопала ресницами, но не успела ничего сказать. Неглубоко внизу в главном гаремном проходе послышался шум опахал, и это движущееся кипение продлилось вглубь роскошного городского острова, каким являлся гарем. Это означало, что явился, как всегда неожиданно, Салах-хан, визирь гарема, один из важнейших чиновников дворца и всего халифата. Стало быть, гаремные шпионы донесли ему, что мир главного хранилища высоких услад халифа где-то нарушен, и на его территорию проник враг.

– Кого они ищут? – испуганно спросила Гульджан.

Ее гость беззаботно улыбнулся:

– Меня.

– Как тебя зовут?

– Все равно как, как бы меня ни звали, с тебя сдерут заживо кожу и повесят голое тело на перекладине под воротами.

Девушка испуганно оглянулась.

– Но я же ничего не сделала!

Незнакомец улыбнулся и сказал:

– Ты мне понравилась.

– Но я тебя не знаю.

– Ты не бойся, я сейчас исчезну.

За парчовыми стенами киоска нарастал шум приближающегося повального обыска. Слуги взялись за дело.

Незнакомец встал.

Гульджан тоже встала.

– Но все-таки скажи, как тебя зовут?

Он усмехнулся, посмотрел в сторону приближающегося шума и сказал: «Ходжа Насреддин», – и тут же вышел из киоска Гульджан. Буквально через несколько секунд туда ввалились люди в подпоясанных черных халатах и белых клобуках.

– Где он!?

Гульджан он неожиданности и страха села на подушки. Собаки, которых стражники держали на сворах, разразились лаем, почувствовали запах исчезнувшего.

Девушка не могла сказать ни слова, это ее и спасло. Стражники бросились дальше.

Во время этих, довольно частых, операций нарушалось высочайшее распоряжение, запрещавшее простым, неподготовленным людям видеть лица жен халифа, но Гарун аль Рашид мирился с этим, и порой ему везло. Счастливые любовники попадались в сети облавы, и парами, именно что без кожи, вывешивались на перекладине, устроенной под воротами как раз для таких случаев. Жен у халифа было более пятисот, наложниц вдвое больше, так что отбоя не было от стремящихся на перекладину под центральными воротами.

Великий повелитель Востока халиф Гарун аль Рашид был высокий, статный, чернобородый, черноглазый и черноволосый мужчина. Молитва и вольтижировка были позади, теперь он покидал небольшой бассейн с розовым мозаичным рисунком на дне, по широким невысоким ступеням. У коврового кресла с низкой спинкой стояли четыре прислужника. Два с опахалами, два с распахнутыми халатами. За их спинами в почтительном полупоклоне – государственные чиновники в синих чалмах с большими серебряными звездами.

Мускулистое смуглое тело халифа было обхвачено нежной тканью халата. На сегодня правитель выбрал темный, коричнево-золотой шелковый халат, что тут же было помечено в раскрытой рукописи дворцовым историком и письмоводителем Бурхан Хамадом. На ноги халиф изволил надеть расшитые бисером и золотой нитью туфли. Что тоже не прошло незамеченным.

Гарун аль Рашид опустился в кресло. Чаще он принимал доклады, расхаживая вокруг бассейна.

Служители исчезли. Их мгновенно заменили другие служители с подносами, на которых высились серебряные кофейники, вазы с фруктами и большая чаша с верблюжьим молоком. Правитель свято верил в то, что именно верблюжьему молоку обязан своим здоровьем и физической силой.

Первым, как и положено, из шеренги сановников выступил великий визирь Хуссейн ибн Хуссейн: поклонившись, он поинтересовался, угодно ли правителю полумира, чтобы его верноподданные слуги приступили к утреннему докладу.

Гаруну аль Рашиду было угодно.

Хуссейн ибн Хуссейн уступил место Салах Хану, на котором лица не было – слишком скандальное происшествие имело место в подведомственном его заботам гареме. Никогда не был уверен Салах Хан, что очередной доклад закончится для него удовлетворительно, ибо непредсказуемый нрав владыки иногда давал неожиданные резкие вспышки, и тогда докладчика уводили в недра дворца дюжие стражники.

Халиф посмотрел в отсутствующее лицо визиря и вдруг велел ему вернуться на место. Он выслушает его в конце общего доклада.

Следующим выступил широкоплечий, облаченный в черное, буйно усатый горец Муххамади Мади, начальник тайной стражи халифа. Потому что по государственному значению вслед за безопасностью гарема следовала безопасность собственной жизни владыки. Он руководил отрядом в три сотни таких же как он горцев, которые даже не знали арабского языка, но готовы были умереть за халифа по единому его слову. Интересно, по какому именно, каждый раз думал во время таких докладов Хуссейн ибн Хуссейн, со свойственным ему насмешливым складом ума, который он конечно же скрывал от других визирей.

Мади успокоил владыку. Горцы стоят на своих постах, никаких посторонних во дворце не было и не могло быть. Он отвечал за обстановку во дворце своей головой и шесть раз за ночь обходил все точки, где представимо было проникновение чужих на дворцовую территорию.

– В Багдаде все спокойно, о величайший.

Мади отвечал за безопасность дворца. За безопасность города спрашивать надо было с Ширли Аббаса, худого, одноглазого перса, который, правда, видел этим одним глазом лучше, чем большинство видит двумя.

– Что скажешь, хитрый Лис?

Аббас коснулся кистью руки мраморного пола, чуть выпрямился.

– Багдад – город большой. Столица мира. Его двенадцать ворот распахнуты весь световой день, кто только ни приходит в Багдад. Одних только караванов более четырех дюжин.

– Поэтому ты махнул рукой и не ищешь злоумышленников в толпе, да?

– Прошу меня простить, величайший.

– Прощаю.

– Сто двадцать водоносов, сто торговцев на малом, на среднем и на великом базаре круглосуточно присматриваются к толпе и заводят разговоры с иноземцами, чтобы определить, нет ли у них некоего умысла. И по два десятка стражников у каждых ворот. Это не считая особых шпионов, шныряющих по городу. Вроде бы никаких следов враждебного присутствия разнюхать не удалось.

Гарун аль Рашид сделал жест, означавший – хватит.

Далее шли доклады армейских начальников и казначея. Слухи о бунте в Медине не подтверждаются. Армянский правитель прислал наконец-то оговоренную дань. Среди присланного восемь очаровательных девушек. С этого места халиф прервал нормальное течение докладов, заставив мераба, распорядителя водных ресурсов страны – и кади – верховного судью, потесниться. При слове «девушки» мысль его плавно вернулась к гарему.

На первый план снова выступил Салах Хан. Он сообщил следующее: под утро пришло известие от одного из шпионов, расположившихся на галереях второго яруса. Он якобы видел какую-то тень в сумраке ночи, проследовавшую со стороны северной внешней стены гарема.

– Почему же твой шпион тогда, ночью, не поднял тревогу?

Салах Хан замялся, ему предстояло сообщить величайшему версию, весьма напоминающую сказку. Он знал, как Гарун аль Рашид не любит такие байки, считая их продукцией незрелых умов. Но утаить эту историю было еще опаснее, можно оказаться в конце концов на той самой перекладине под воротами. Нервно перебирая большие жемчужные четки, визирь гарема быстро заговорил. Он понимает всю фантастичность этой истории, но не может скрыть от его величества имевший место факт.

– Говори же!

– Подозрительная тень скользнула мимо моего шпиона и нанесла ему сильнейший удар в висок, отчего шпион провалялся до самого утра без памяти.

Очнувшись, он долго мучился, сообщить начальнику караула об этом событии или скрыть его, ввиду полной его невероятности.

– Сколько он пребывал в сомнении?

– Время, которое требуется малым песочным часам, чтобы опустошить верхнюю чашку.

Гарун аль Рашид задумался. Салах Хан понимал, что сейчас решается чья-то судьба, то ли его, то ли всего лишь шпиона. Придворные со смеющимися глазами наблюдали за терзаниями гаремного визиря. Салах Хана ненавидели все. Впрочем, как и друг друга.

– Выпороть и выгнать вон с позором! – вынес свой вердикт халиф.

– Я немедленно отдам необходимые распоряжения.

Халиф хмыкнул.

– Да уж потрудись. И выбери лучшие плети. Ведь сечь будут тебя.

Ходжа Насреддин отвязал своего ишака от высокого кривого карагача, высившегося над небольшим мутным арыком в тени махины халифского дворца и, бросив маленькую серебряную монету мальчишкам, которые играли поблизости и послеживали за ишаком, направился вниз по пологому склону. Дорога вела в скопление разнообразных глинобитных домиков, выстроившихся вдоль причудливо изгибающихся улиц, по которым разбегались многочисленные ручьи. Погода была превосходная, Аллах благоволил к своим верным и дарил им яркое голубое утро, свежесть звенела в воздухе. В разных частях великого города поднимались прозрачные дымы, это чайханщики приступили к своей работе. По улицам уже торопились шеренги водоносов со своими кожаными бурдюками, чтобы наполнить их и успеть в южную, безводную часть Багдада к тому моменту, когда откроются городские ворота, и верблюды со всех сторон великого халифата вступят на территорию рыночных площадей. Дабы они не подняли пыль до неба и требовалась работа водоносов, мастеров увлажнения улиц.

Жара постепенно наваливалась на город, проблеяли муэдзины на отдаленных минаретах. Старики разворачивали свои молитвенные коврики, садились на пятки и кивали головами в сторону Мекки.

Ходжа Насреддин миновал ковровую купеческую улицу, повернул на скобяную, проехал ее на спине своего Симурга до конца и ступил на территорию громадного сенного рынка, за которым начинался не менее громадный овощной рынок.

Всюду толкался народ.

На конце каждой улицы стояла меняльная лавка, в проеме которой сидел большой, толстый бородатый человек – хозяин. Поскольку они очень уж походили друг на друга, Насреддин в шутку поинтересовался у одного из них, а не братья ли все торговцы деньгами здесь, на южном рынке великого Багдада.

– Что? – меняла с трудном понял вопрос, а когда понял, искренне возмутился и заявил, что все здешние менялы разбойники и грабители, конечно по сравнению с ним, благородным и щедрым мастером драгоценных металлов, знатоком их цен и способов движения.

Насреддин весело рассмеялся, у него было превосходное настроение. Одно лишь слегка смущало его, не зря ли он открыл свое имя прекрасной Гульджан. Не удержался! Какое-то мальчишество! Даже если она не проболтается, может каким-нибудь невольным образом себя выдать. Он помнил, какие удивленные у нее были глаза в момент их прощания. Человек, потрясенный до такой степени, вряд ли сможет себя сдерживать, особенно если его подвергнут допросу дворцовые стражники.

Чем ей это грозит?

Остается надеяться, что ее просто удушат.

Да нет, не надо так мрачно. Еще ничего не случилось, и, будем надеяться, что не случится. В конце концов до правителя Багдада не могло не дойти известие о том, что Ходжа Насреддин казнен в Дамаске. Что перевесит, сообщение от правителя Дамаска, или тень сновидения из головы пятнадцатилетней девчонки?

Ходжа Насреддин остановился, хмурясь, хорошее настроение улетучилось. Он продолжал себя урезонивать, мол, не надо умирать прежде смерти. Более того, он ведь не из пустого хвастовства так интересно прорисовался перед перепуганной супругой правителя полумира. Это не дурацкое молодечество только, этот акт имеет высочайшее символическое значение: Гарун аль Рашид, оказывается, не только не правит в величайшей империи под солнцем, но и не может распоряжаться по своему разумению даже в собственном гареме.

Но все же девушку жаль.

Он резко стегнул Симурга прутом, который держал в руке. Ослик удивленно покосился на него.

– Прости, дорогой.

Надо сказать, что Гульджан не проговорилась. Но джин подозрительности поселился под крышей величайшего гарема. Специальные доверенные старухи произвели соответствующую проверку всех юных, еще не опробованных жен халифа, и не обнаружив в постели их всех ни капли подозрительной крови, сообщили Бену Али, новому визирю гарема. Он на ухо прошептал Гаруну аль Рашиду несколько слов, но от этого микроскопического движения воздуха зародилась медленная, но неотвратимая буря, что захватила пространство и гарема, и дворца, и всего Багдада.

Он вернулся.

Даже пальцем не прикоснувшись к молоденькой жене Гаруна аль Рашида, воскресший Ходжа Насреддин возмутил спокойствие державы.

«Хватит!» – прикрикнул на себя возмутитель порядка и обычая, и взял себя в руки. Наряду с посещением гарема у него в Багдаде было запланировано и одно интеллектуальное дело.

Симург двинулся сам собой вперед, словно прочитал мысли хозяина. Вообще этот транспортный зверь уже давно пользовался полным доверием хозяина в таких вопросах – где бы нам сегодня перекусить, где бы сегодня переночевать, Симург безошибочно выбирал подходящие харчевни и караван-сараи. Кроме того, это был незаменимый собеседник для странствующего говоруна. Ходжа Насреддин любил поговорить, но не хотел, чтобы его приняли за полоумного, поэтому обращался к ишаку, в знак вопроса поглаживая по голове или пошлепывая по шее. И Симург делал вид, что отвечает. Вот и в этот раз, на вопрос хозяина: «Куда мы направляемся?» – он только мотнул короткой гривой: «Сейчас сам увидишь».

Народу вокруг было полно.

Народ торговал, смотрел на товар, просто шлялся, работал носильщиком, подметальщиком, сидел на берегу арыков, стоял на берегу арыков, ковырялся в зубах после еды или цыкал зубом в ожидании оной.

Симург замер как вкопанный.

– Ах, вот оно что!

Ишак вздохнул: да, мол.

– Не можешь пройти мимо совершающейся несправедливости.

Собеседник кивнул.

– А что может быть несправедливей, чем богатей, избивающий ребенка?

Действительно, дородный жестянщик держал за ухо десятилетнего мальчишку и охаживал его хворостиной.

Мальчишка орал.

Начали собираться зеваки. Сейчас подойдут стражники.

– Уважаемый мастер казана и мангала, не кажется ли вам, что вы неправильно учите своего ученика ремеслу?

– Я сам знаю, как мне следует это делать, – отдувающийся от жары купчина смахнул пот со лба.

– А я бы просил тебя все же умерить свой пыл, как бы тебя не хватил удар на таком солнце.

– Кто ты такой, шайтан тебя побери, иди своей дорогой.

– Я не могу спокойно видеть, как почтенный человек надрывает свое здоровье на солнцепеке из-за какого-то неука.

Услышав такие речи, богатей удостоил Насреддина взглядом, но вид его богатею не понравился. Какой-то оборванец, что-то в его облике было несерьезное, эта короткая бородка, вальяжная посадка на ишаке…

– Чего тебе надо?

– Я считаю, что всякого человека следует учить тому ремеслу, к которому у него есть склонность.

– Какая такая нужна склонность, чтобы вовремя помыть миски и плошки в арыке?! – сердито спросил жестянщик, которого звали Мурад, или даже железный Мурад, за его стальной, негнущийся характер.

– Не скажи. Как нас учат мудрецы, если тебе дали вислоухую лошадь, сначала присмотрись, не дали ли тебе арабского скакуна.

– Что ты несешь!

– Я несу просвещение в народные массы, а ты мне мешаешь.

Мурад уже было собрался позвать стражников, ибо ему надоело измывательство этого мелкобородого, да и в толпе стали тихонько похихикивать.

– Давай сделаем так. Мне кажется, этот мальчик был рожден на свет умелым наездником.

– Ты говоришь ерунду. Он рожден в саманном развале в нищете и грязи, и его дело мыть плошки и миски.

Насреддин спрыгнул с ишака.

– К счастью, здесь мой Симург, он нам поможет.

– Как нам поможет твой ишак?

– Ты, судя по всему, был рожден для того, чтобы торговать казанами и мангалами.

– Почему бы и нет, клянусь Аллахом! – Громко и вызывающе сказал Мурад.

– Но в тебе нет и искорки от лихого всадника.

– Да за каким шайтаном мне нужна эта искорка?!

– Забирайся на моего Симурга и попробуй его сдвинуть с места. Я буду тебе помогать.

– Мальчишка убежит.

– А ты продолжай держать его за ухо.

Не без труда проделал описанную Насреддином операцию толстяк Мурад.

– Теперь ткни его пятками и езжай, – сказал Насреддин.

Мурад так и сделал, но ишак остался стоять на месте. И второй раз ткнул, и пятый – ничего. Ходжа Насреддин уперся в зад ишака, пытаясь, и весьма старательно, помочь жестянщику, – ничего.

– А теперь на него сядет мальчик, отпусти ушко, как он от тебя убежит? Давай, малыш, – сказал Насреддин.

И Симург припустил во всю прыть. Мурад кинулся было вслед за ним, но куда ему было с его полнотой поспеть за резвым ишачком.

– Где он?! – В ярости обернулся Мурад, но Насреддин уже растворился в хохочущей толпе.

Когда собравшиеся расходились от лавки жестянщика, кто-то произнес про себя, почти неслышно для окружающих, что случившаяся история сделала бы честь самому Ходже Насреддину, если бы только месяц назад его не казнили в Дамаске.

«Насреддин, Насреддин» – почти неощутимо зашелестело в толпе, и к вечеру того же дня уже весь Багдад знал: «Он вернулся!!!»

У каждого погонщика, у каждого каменотеса, у каждого водоноса появилась надежда, что в мире есть сила, которая встанет на его сторону в трудную минуту. А купцы и менялы удвоили охрану своих лавок, небезосновательно опасаясь, что появление погибшего обманщика не пойдет на пользу их торговле.

Конечно, все ожидания были преувеличены, и положительные, и отрицательные, Ходжа Насреддин был один и не мог оказаться сразу в нескольких местах Багдада, уж не говоря о том, чтобы проделать то же самое на территории других государств и городов, но «благая весть» выскользнула за ворота великого города и отправилась по караванным тропам к стенам других поселений, по тем же самым тропам, по которым недавно еще струился отравленный слух о том, что Ходжа Насреддин казнен.

То есть в тот момент, когда Симург подбежал к восточным воротам и остановился, поджидая хозяина, веселая новость уже давно покинула территорию столицы Гаруна аль Рашида.

– Ну, парень, как тебя зовут? – появился хозяин ишака и положил крепкую руку на плечо мальчика.

– Омар.

– У тебя есть родители?

– Они умерли от голода в кишлаке, там, – мальчик показал куда-то на север.

– Есть какие-нибудь родственники?

– Я не знаю.

– Ладно, поедем со мной.

– Куда?

– К одному хорошему человеку.

– Он не будет меня таскать за ухо?

– Ручаюсь, что не будет. Но перед дорогой нам надо перекусить. Мой друг отшельник, и живет не в Багдаде. Зайдем в харчевню.

Они выбрали одну из невзрачных забегаловок, что мостилась на пятачке в излучине ручья под фисташковыми деревьями, уже начавшими расцветать над мутноватыми желтыми водами небыстрого потока.

Симург сам встал к коновязи, привязанные кони и ишаки потеснились, и Симург пробрался к яслям. Насреддин и Омар вошли в дымное чадное помещение и устроились у стены, засаленной многочисленными спинами предыдущих едоков. Тут же получили по миске бараньей похлебки с луком и одну лепешку на двоих. Ели, предпочитая помалкивать и прислушиваться к разговорам вокруг. Омар брал пример со своего старшего товарища.

Разговор шел, естественно, о происшествии возле лавки жестянщика, которая чудесным образом превратилась в лавку богатого менялы, прут назывался теперь плетью, а сама история выглядела так, словно волшебник Ходжа Насреддин приехал к лавке менялы на вислоухой кобыле, а ускакал от одураченного менялы на арабском скакуне, за которым гналась целая дюжина стражников.

– А ишак? – возмущенно спросил слушатель. – Насреддин всегда на ишаке.

Рассказчик тут же нашелся: мол, известный ишак Насреддина находился у коновала, где ему вправляли челюсть. В обмен на него Ходжа и получил ту самую кобылу. Сейчас все в порядке, Насреддин снова на ишаке.

Омар прыснул в миску и подозрительно посмотрел на сотрапезника. Тот понял, о чем его хочет спросить мальчик, и приложил блестящий от жира палец к губам: ни звука!

Халиф собрал малый диван в изумрудном зале. Ему нужно было посоветоваться, хотя окончательное решение он уже принял. Опытные советники во главе с великим визирем Хуссейном ибн Хуссейном прекрасно знали об этой особенности правителя, но ни единым жестом не давали это почувствовать, играли в царедворческую игру абсолютно всерьез. Солидно расселись на предложенные подушки полукругом к невысокому возвышению, на котором располагался сам Гарун аль Рашид.

Сменилась дежурная стража, стоявшая на почтительном расстоянии и тихо постукивая древками копий и шаркая каблуками.

Удалились опахальщики, здесь был государственный интерес, можно было бы, конечно, им просто проколоть барабанные перепонки, но халиф Багдада славился гуманизмом среди своих подданных и не хотел портить своей репутации.

Было так тихо, что можно было расслышать звук камешков в четках, которые перебирали напряженные сановники.

– Итак, – проговорил халиф, и головы присутствующих повернулись к нему. – Он вернулся.

Никто не посмел сказать ничего в знак согласия, но еще меньше мог бы позволить какое-то несогласие.

– Хуссейн ибн Хуссейн, – начал Гарун аль Рашид опрос своих сановников. Они говорили по очереди, но никакой ясности не наступало. Никто ничего не видел толком, только какие-то тени, был еще расшибленный лоб стражника и непонятная история с превращением паршивой лошади в гордого скакуна на базаре.

– Но почему все решили, что это… – правителю полумира было решительно противно произносить это имя вслух.

И тут старый философ и богослов Ибрагим Рагим решился взять слово. Он был, действительно, так стар, что многие из собравшихся думали, что ему нечего бояться.

– Народ глуп, – глубокомысленно заявил он, – он всегда мечтает о чем-нибудь таком-этаком.

– Пусть народ глуп, – явно не соглашающимся тоном сказал халиф, – но началось все не с него. Глупая идея явилась из дворца, из моего гарема.

Ибрагим Рагим поднял трясущиеся то ли от страха, то ли от старости руки в знак панического согласия.

– Что мои жены?

Новый визирь гарема, поставленный на место Салах Хана, приблизил сложенные руки к груди. Он вчера утром был приведен в физическое соответствие со своей должностью – сделан евнухом – поэтому обнаруживал в своем лице явную бледность.

– Их луноликие…

– Говори дело!

– Я опросил всех сам, опросил всех старух и всех евнухов, ничего, кроме слухов и теней.

Гарун аль Рашид посмотрел на раиса Багдада Ахмед Хана, тот поспешил сказать что-то в том же роде, одна история с конем, превратившимся из вислоухой лошади, стражники не поспели на место преступления, жестянщик…

– Меняла, доложили мне, – перебил халиф.

– О, великий, именно меняла, говорит что-то несусветное, путает следствие, утверждает что-то о мальчике, сбежавшем от него на ишаке.

– Ишаке?!

– Да, великий.

Гарун аль Рашид задумался. Думал он долго, спины сановников устали, души их тряслись, нелепый загадочный случай оставался все таким же нелепым и загадочным, сколько они о нем ни размышляли.

Наконец халиф приоткрыл глаза.

Сейчас скажет, – напрягся диван.

– Он здесь, – сказал Гарун аль Рашид.

Сановники закрыли глаза и начали молиться, шумно перебирая четки.

– Он побывал в моем гареме, и ни стены, ни стража, ни евнухи, ни старухи не смогли его остановить.

Всем присутствующим было интересно знать, что можно сделать в таком положении на месте властителя полумира для сохранения своей чести.

– Я отказываюсь от этого гарема. Мне нужен другой гарем.

Все вздохнули с облегчением. С таким же успехом слывущий гуманистом халиф мог велеть отрубить всему дивану головы и выставить их на пиках вокруг гарема.

– Выпороть и выгнать? – спросил недавно оскопленный визирь.

– Нет, зачем же. Разослать. Тайно. В совершенной тайне и скрытности всех моих жен по гаремам ханов и беков моего халифата, и наказать им хранить их как зеницу ока.

Поднялся вал славословий – боже, какой мудрец, приближающийся остротой ума к самому пророку Мухаммеду, изобретательнейший и предусмотрительнейший халиф нашего сердца и разума, и так далее.

Покинуть Багдад тоже было не так уж просто. Речь тут не о бдительности стражей. Лучшая из бдительностей – жадность. Два позевывавших стражника, опиравшиеся на копья в проеме Северных ворот, казалось, не представляли собой непреодолимой стены. Но Насреддин хорошо различил босые ноги их соратников по ремеслу, торчавшие из тенька, создаваемого воротной створкой. Если попытаться проскочить на скорости этот пост, они тут же кинутся вдогонку, возбуждаемые мыслью, что злоумышленник увозит в своем поясе какие-то несметные дары, которые он решил скрыть от досмотра.

Стало быть, больших надежд на резвость Симурга возлагать не стоило, тем более, что у него сегодня было два седока. Да, Симург не выдержит двоих.

Что в таком случае остается? Ждать. Чего? Подходящего события, которое отвлечет внимание стражников.

Насреддин и Омар перешли из харчевни в чайхану, устроились на берегу арыка, овеваемые более-менее свежим ветерком, и спросили большой чайник и две пиалы.

Омар по просьбе старшего друга стал рассказывать историю своей короткой жизни, которая оказалась отнюдь не короткой. Насреддин мысленно отметил, что мальчик претерпел ничуть не меньше, чем он сам, Насреддин, в свое время. Конечно, он попытается пристроить мальчика к хорошим людям, потому что ведь недостаточно спасти ребенка от порки, нужно найти того, кто его накормит и воспитает.

Они пили уже второй маленький чайник, когда спящие стражники зашевелились, просыпаясь. А в проеме ворот показались передовые верблюды очередного запыленного каравана. Первыми, еще раньше стражников, его окружили местные собаки и победоносно бежали вокруг головного дромадера почетным эскортом.

Стражники, зевая и подтягивали штаны, разбирали копья, прислоненные к городской стене, и выходили навстречу торговым гостям.

– Пошли, – сказал Насреддин мальчику.

Симург все понял без лишних слов и высвободился из толпы гужевых соседей, где у него, кажется, начались какие-то амурные дела. Но дело требовало – вперед!

Прибытие каравана – дело шумное и красочное. Усталым верблюдам таможенные бандиты для вида подставляют к мордам верблюдов кожаные ведра с водой – акт традиционного гостеприимства, а потом напускаются на тюки с товарами со всей возможной жадностью.

Кричат возмущенные погонщики.

Лают собаки.

Водитель каравана ругается с начальником стражи.

Данный конкретный караван прибыл с хорошей охраной, которая встала на защиту привезенного товара, и стражники получили профессиональный отпор, отчего пришли в возмущение и побежали жаловаться начальству, демонстрируя разбитые носы и поломанные копья.

В это момент Симург, прошмыгнув между жаркой и пыльной стеной верблюдов, тихонько завернул за угол в заросли сухих акаций. Некоторое время ишак двигался в редкой тени еще не расцветших деревьев, а Насреддин размышлял над тем, что это за злые караванщики прибыли только что в Багдад.

Когда стены великого города остались далеко позади и можно было не опасаться погонь, Насреддин слез со спины Симурга, оставив там одного лишь мальчика.

Навстречу им шли многочисленные направляющиеся в город люди. Дехкане, мелкие торговцы со своим товаром, переносчики хвороста, добытого в окружающих рощах. Поскольку жители и гости Багдада были народом общительным, они охотно высказывали свое мнение обо всех встречных. Мол, что это за картина, ишак везет ребенка, а его отец шагает своими ногами.

– Давай поменяемся! – сказал Насреддин Омару.

Уже через пару минут пошли замечания противоположного рода. Что это за безобразие, здоровый мужчина катится на спине ишака, а ребенок тащится в пыли.

– Залазь ко мне, – предложил Омар. Симург, вздохнув, принял новый груз и молча двинулся дальше. Теперь встречные начали жалеть ишака – как ему, должно быть, тяжело везли на спине целую семью из двух жестокосердных людей.

– Стой, Симург! – скомандовал Насреддин, покидая спину ишака. Потом встал на четвереньки и забрался под живот Симурга.

– Что ты делаешь?! – удивился первый же встречный.

– Вот стараюсь сделать так, чтобы удовлетворить всех. Понесу ишака и мальчика на спине.

Встречные путники развеселились.

К концу дня веселая троица добралась к кишлаку Кышпыш, что мостился у подножия горы Арум. Глинобитные строения несколькими ярусами поднимались над обработанными полями и расцветающими садами. Небольшие садики наполняли и глинобитные же дворы. Над крышами курились кое-где прозрачные дымы, что говорило – хозяева начали готовить ужин. Солнце стояло еще высоко, и Насреддин хорошо различил большой двухэтажный дом, опоясанный тенистой галереей. Это было жилище местного бека по имени Арслан. Насреддин уже бывал здесь лет восемь назад, когда навещал своего учителя и старинного друга Бадруддина ибн Кулара. Почему после окончания своего караванного поприща Бадруддин выбрал именно этот ничем не примечательный кишлак, было понятно. Его утомили большие города, большие базары, суета и беготня. Он мечтал об уединении, молитва и размышление стали его ежедневным занятием. Он собрал вокруг себя свою немаленькую семью, ранее разбросанную по разным концам великих караванных троп, построил дом на краю Кышпыша в сливовой роще, и зажил жизнью патриарха и праведника. Все было ничего до той поры, пока не явился в кишлаке тот самый Арслан бек. Пользуясь столичными связями, он наложил свою лапу на большинство арбузных и ячменных полей, фисташковых и персиковых рощ, подчинил себе всю торговлю с большим Багдадом.

Бадруддин ибн Кулар старался не вступать ни в какие отношения с новым хозяином кишлака, но не знал, что ему делать с нарастающим стоном простых дехкан, которые шли к праведнику – а вокруг него уже появилась подобная репутация – в надежде, что он своим авторитетом обуздает аппетиты Арслан бека. Много раз говорил праведник, что он удалился от дел, и суета окружающего мира не влечет его. Он возделывает свой сад и свои поля своими руками и руками своих детей и внуков, и старается не вникать в отношения между сельчанами, для чего надо было бы встать на чью-то сторону, а он положил себе держаться только стороны Аллаха.

Что-то подсказывало старику, что его позиция морально хромает, и слезы разоренных семей не могут не стучаться в его сердце, и он частенько помогал самым разнесчастным сельчанам деньгами, что брал из небольшого состояния, скопленного за годы караванных странствий.

Арслан бек положил себе извести праведника, потому что чувствовал его авторитет, и слишком даже ощущал его присутствие в кишлаке, даже тогда, когда старик старался не попадаться ему на глаза. Бадруддин избегал встреч с Арслан беком. Шел на местный базарчик только когда внуки сообщали ему, что хозяин кишлака уже побывал там. Посещал чайхану у большого карагача, когда было известно, что Арслан бек велел накрыть себе лучшую комнату в главной деревенской харчевне на маленькой площади у мечети.

Насреддин прибыл в Кышпыш примерно через месяц после того, как Арслан бек нанес Бадруддину ибн Кулару очень сильный удар, что заставило праведника замкнуться в себе и впасть в великую тоску. По наводке бека прибыл в Кышпыш отряд всадников из багдадского гарема самого халифа. Была там такая служба, которая вечно, не зная ни дня ни ночи, следила за тем, чтобы ряды гарема пополнялись красивейшими девушками халифата. Действовала эта служба тайно, обладала огромными полномочиями и неисчерпаемыми средствами, хотя и предпочитала их не тратить.

Прибыл евнух Векиль, главный ценитель женской красоты в Багдаде, остановился в доме Арслан бека и тут же потребовал внучку Бадруддина для осмотра.

Не подчиниться – это немыслимо.

Подчиниться – тоже немыслимо.

Бадруддин ибн Кулар слишком хорошо знал технологию гаремного дела, был случай изучить эти нравы, и он считал, что судьба Гульджан будет навсегда погублена, если она свяжется с гаремом, домом разврата и скорби.

В конце концов девочку, четырнадцатилетнюю Гульджан (надо ли говорить, что красавицу с медовыми глазами и тополиным станом) повел на страшную встречу ее отец, сын старика, Хашим.

Оставалась еще надежда, что Векиль ее забракует, это было бы обидно, но не смертельно. Но Векиль подтвердил свою репутацию, и велел тут же своему отряду вместе с Гульджан отправляться в Багдад. Правда, халиф находится на львиной охоте, но, когда вернется, его ждет огромная радость. А его расторопного слугу – щедрый подарок.

Одним словом, когда Насреддин с Омаром и Симургом вошел во двор дома Бадруддина ибн Кулара, он не услышал там веселых голосов, народу было много, и народ был мрачен как на похоронах. Кто-то выбивал вытертый ковер, кто-то перебирал чечевицу для похлебки. Все обернулись. Гость сразу узнал Хашима, хотя тот и весьма изменился за восемь лет. Хашим тоже его узнал. Сделал знак женщинам – это дорогой гость. Они прошли в дом, в полутемную комнату, где лежал на спине Бадруддин ибн Кулар.

Насреддин еще не успел ничего сказать, как старик прошептал, не открывая глаз:

– Ты пришел.

– Я пришел.

Больше старик не сказал ни слова. Рассказывал Хашим. Когда рассказ дошел до имени похищенной внучки, Насреддин схватил его за руку.

– Ты сказал Гульджан?

– Да.

– Опиши ее.

Отец стал медленно, с трудом подбирая слова, рассказывать о внешности своей дочери. Насреддин кивал. Потом прервал рассказчика.

– Я понял. Самая красивая.

– Когда все это произошло?

– Меньше недели назад.

– Кажется, я явился вовремя.

– О чем ты говоришь?

Хашим не стал переспрашивать, гость частенько выражался загадками, и все, кто с ним был знаком, давно к этому привыкли.

Сам Насреддин же удивлялся тому, что он среди десятка новых жен Гаруна аль Рашида выбрал во время тайного своего визита именно внучку своего старинного друга. Она и в самом деле была красивее всех других девушек.

Несомненно, его вела высшая сила.

Насреддин сказал, что завтра же отправляется обратно в Багдад.

Хашим только кивнул.

– Мы только поужинаем и сразу ляжем спать. Распорядись, чтобы дали корма моему ишаку.

– Как его зовут?

– Симург.

– Того, прежнего, звали так же.

– Всех моих ишаков зовут Симург.

Хашим хотел выйти, но Насреддин его остановил, порылся в поясе, извлек небольшой потертый кошелек.

– Здесь двадцать динаров и немножко дирхамов.

– Спасибо.

– Когда я вернусь, то займусь этим вашим Арслан беком. Сейчас всего важнее Гульджан. Омар останется у вас.

Хашим кивнул.

Дворец стоял на ушах. Что творилось в гареме, вообще не поддается описанию. В последний момент Гарун аль Рашид решил, что старые его жены, и в особенности те, кто подарил ему сыновей, будут освобождены от насильственной высылки за пределы города. Не потому, что их жалко, а потому, что такая грандиозная процедура просто обескровит центральную власть халифата. Каждая из жен, поскольку ее вина никак не может быть доказана, отправляется в изгнание в сопровождении соответствующего эскорта из нескольких старух, евнухов и стражников, иначе невозможно обеспечить их безопасность и безопасность их невинности, что, безусловно, важно для халифа.

Разъезжалось и большинство попугаев, пустели конюшни, не хватало подходящих повозок, и совсем уж трудно было с деньгами. Девяносто девять молодых жен правителя, поступивших во дворец за последний год, нуждались хотя бы в десятке золотых динаров на время путешествия. А пункты предполагались самые отдаленные и труднодоступные. Каир, Исфахан, Казвин, Медина. Ученые улемы из ведомства Ибрагима Рагима трудились над сопроводительными письмами, потому что послания эти должны были быть однозначно понятны адресатам и, вместе с тем, не должны были раскрывать истинной причины поступка халифа.

Сам Гарун аль Рашид был мрачнее тучи. Носился по окружающей Багдад пустынной степи и истреблял ни в чем не повинных львов.

Сопровождали его Мухамади Мади и, как ни странно, особо посвященный евнух Векиль. Он трясся вслед за царской охотой, оседлавшей целый табун породистых арабских лошадей и поднимавшей целое облако пыли, в особой повозке, запряженной парой резвых мулов, но все же не настолько резвых, чтобы гоняться наперегонки с охотничьей конницей. Зачем ему нужен был евнух? Для совета. Он должен был на пергаменте зафиксировать, в какие города отправлена та или иная жена. Все же халиф предполагал и надеялся, что рано или поздно загадка ночного покушения на его гарем будет раскрыта, злоумышленник казнен, а невиновные жены прощены.

Все же среди них есть и подлинные красавицы, цветы из райского сада Аллаха.

Наконец ярость верховного правителя улеглась, что дорого стоило львиному племени.

Гарун аль Рашид направился в город, размышляя над тем, что ему делать раньше.

Хуссейн ибн Хуссейн хоть немного успокоился, потому что международные дела халифата были в совершеннейшем загоне, а вопросы войны и мира были целиком и неотъемлемо в ведении халифа. Верховный визирь уже устал сообщать всевозможным посланникам, среди которых были и люди исфаханского шахиншаха, и ромейского императора, что посланник неба на земле Гарун аль Рашид имеет удовольствие проводить время на охоте. Нехорошо, если эти господа подумают, что верховный правитель ослабил хватку и пустил дела на самотек. Шпионами пропитан весь Багдад. И кроме ромеев и персов у верховного правителя полно других врагов: и армяне в северных предгорьях, и индусы за каменистыми пустынями пуштунов, и засевшие в Мекке вечные заговорщики арабского мира.

Но возвращение халифа принесло не облегчение Хуссейну ибн Хуссейну, худому желчному старику, вечно трясущемуся за свою безопасность, а новые хлопоты.

Что задумал верховный правитель?

Опять это свое невообразимое путешествие.

Он решил снова сходить в ночной Багдад. Анонимно, под видом странствующего дервиша, чтобы из уст самих багдадцев узнать, что они думают о нем. И это притом, что большинство стражников в разгоне. Как обеспечить верховную безопасность на ночных улицах этого переполненного ворами и убийцами города, столь населенного и смутного, вечно недовольного, как и положено столице из столиц.

Насреддин проник на территорию Багдада все через те же северные ворота – помог зеленщику, направлявшемуся на рынок, подвезти партию свежего салата, за что тот был весьма благодарен и даже подкармливал Симурга по дороге. Унылые пыльные стражники без всякого азарта ознакомились с содержимым груза, что перевозил Симург. Да и внешний вид сопровождающих не намекал на то, что тут будет чем поживиться. Насреддин никогда не следовал в своей жизни поговорке, что, мол, встречают по одежке, а зеленщик так и вообще не имел средств на более дорогой халат, чем тот, в котором прибыл в Багдад в базарный день.

Раздосадованный стражник пнул дырявым сапогом ни в чем не виноватого Симурга в область хвоста с криком:

– Проезжай!

Симургу это не понравилось, но он благоразумно никак не отреагировал, просто запомнил обидчика.

У поворота к базару спутники расстались. Ишак получил свой последний пучок зелени. Насреддин забрался в седло и отправился в сторону дворца. На почтительном расстоянии от высоченных резных порталов, которыми венчались въездные ворота, он остановился. Здесь тоже был базар, но вещевой, торговали котлами, кумганами, чашами, ор стоял соответствующий. Но Насреддин не столько прислушивался, сколько присматривался, стараясь по базарной толпе определить, чем сегодня болен Багдад. Симург искусно лавировал между скоплениями орущих и жестикулирующих людей, уворачивался от стражников, которых было больше, чем обычно, но не чрезвычайно много, и все время краем глаза держал во внимании дворцовые ворота. Они открывались за время его путешествия до мечети Набир Хабиз три раза. Что это значило?

Кто его знает.

Муэдзин выскочил на минарет.

Все мусульмане, кроме многочисленных иноземцев, бросились на колени в пыль и начали кланяться далекой Мекке.

Насреддин счел за лучшее слезть с ишака и присесть на камень у колодца, возле которого водоносы забыли свои кожаные ведра.

В общем, подобным образом Насреддин провел весь день. Дворец халифа представлял собой неправильный восьмиугольник, в трех местах к нему подходили довольно густые садовые насаждения, вокруг него петляли арыки. Конный рынок почти соприкасался с его стеной на юге, а работорговый – на юго-востоке.

К концу дня, расстроенный тем, что ничего существенного не удалось рассмотреть, Насреддин пошел с Симургом обедать.

Кусок не лез в горло.

Все было, как всегда.

Вместе с тем, чутье подсказывало хозяину ишака, что в городе произошли-таки важные изменения.

Подслушивал разговоры в харчевне, но узнал из них немного: Гарун аль Рашид затевает в полнейшей тайне выход ночью за городские ворота.

Об этом знали все.

Когда именно?

Тут мнения расходились.

Завтра, или через неделю.

– Можно поздравить красавца Мади с тем, как у него поставлена служба. Весь город в курсе, что халиф собирается навестить ночные базары.

Насреддин прилег в тени, чтобы вздремнуть, слишком рано ему пришлось встать сегодня утром. Багдадский базар своим шумом, как океан, овевал его. Симург что-то шептал себе под нос и дергал шкурой, отгоняя жирных базарных мух. И вдруг какая-то нота проклюнулась в слитном гуле голосов.

Насреддин резко сел.

– Ты слышишь, Симург?!

Ишак прислушался.

– Это он, – прошептал Насреддин, – сельджукский говор.

Осторожно, почти на цыпочках отправился Ходжа по ниточке слишком хорошо ему знакомого с детства голоса.

Шел медленно, часто поглядывая по сторонам.

Жизнь продолжала кипеть, не обращая внимания, кто на каком говоре шумит на рыночной площади.

Насреддин подошел к городскому фонтану, попил из трубы, ополоснул голую голову, вновь натянул на нее тюбетейку.

Жарко!

Вот уже и конец конской площадки. Насреддин остановился перед кривым переулком, уходившим в сторону от дворца. Здесь были только редкие пешеходы и носильщики.

Куда делись сельджуки? И не привиделось ли ему, что тут говорят на этом языке? Он давно уж не забирался в своих странствиях на эту часть карты. Пустынные, жестокие охотники редко попадались ему на пути. Но не значит же это, что он сейчас грубо обманулся. Скорее – другое. Сельджуки скрываются. Переоделись, и предпочитают изъясняться по-арабски.

Насреддин вернулся к фонтану, опять ополоснул голову. Ему не нравилось, когда не все в наблюдаемой ситуации было ему понятно. Враждебные престолу его халифского величества конные бандиты, недавно проигравшие ему войну, обуреваемые жаждой мести, подвизаются где-то в окрестностях халифского дворца. Скрываясь при этом под чужой одеждой, это ли не опасно!

Симург выразительно зевнул: то ли просил напоить его, то ли таким образом участвовал в разговоре.

– Что ты хочешь сказать? Что нам нельзя уезжать из Багдада? Конечно нельзя, мы еще не выяснили, как дела у Гульджан.

Неприятные предчувствия клубились под ложечкой у Насреддина, но он все-таки поужинал, несмотря на то, что его желудок вроде как протестовал. Надо будет сегодня ночью проникнуть в гарем, только не так грубо, как сделал он это в прошлый раз, вызвав переполох в страже. Кто мог знать, что эта ослепительно юная девушка – внучка самого Бадруддина ибн Кулара!

С наступлением темноты Насреддин незаметно углубился в плотный сумрак на северо-востоке дворца. Симурга пришлось оставить у алычи, нависшей над потоком. Луна играла своими ослепительными боками на бурунах несущегося арыка, молодая листва шелестела, темные ночные птицы перекликались в саду гарема, стена которого высилась, заслоняя собой звездчатое небесное покрывало.

Насреддин прислушивался, и ему не нравилось состояние атмосферы в прилегающем к гарему саду. Ладно бы только обожравшиеся на вечерней трапезе стражники испускали звуки тяжкого рыгания, перекликались темные тени, кто-то шумно форсировал опоясывающий дворец поток. Неприятно активная жизнь наполняла заросли. Далеко не все было, как всегда. Особенным чем-то отдавал ночной воздух.

Нет, дальше идти опасно.

Пахло железом и потом – стражники Махаммада Шади.

Пахло свежими хлопковыми одеждами – юные шпионки Ширли Аббаса.

Закричал муэдзин, и, пользуясь этим звуковым прикрытием, Насреддин кинулся вон из зарослей. Сегодня Гульджан была недоступна.

Отвязал Симурга и направился к заснувшему, но никогда не спящему базару. К тому самому, из-под прикрытия которого можно было видеть главные ворота дворца. И тут его сподобило посмотреть на темные стены дворцовой крепости, высокие, не освещенные лунным светом.

Что это за канаты?

Через зубцы цитадели были переброшены две летающие ладьи, в которых, скорчившись, сидели невидимые, одетые в черное люди. Раздался тихий скрип веревок, и ладьи эти быстро опустились вдоль стен и канули во тьме. Что это значило? Кто-то тайно покинул дворец, не желая, чтобы кто-нибудь видел это. Люди эти были в каких-нибудь двадцати метрах от Насреддина. Он живо и мягко спрыгнул с ишака и развалился в траве. Теперь если его даже застанут эти в черном, подумают, что какой-то бездомный ночует под деревьями.

Так и вышло – вереница теней проследовала через заросли к базару, похрустывая сухими ветками.

Насреддин руку бы дал на отсечение, что среди них скрывается сам Гарун аль Рашид, повелитель полумира. Давно в городе ходили слухи о его ночных походах, и прошло всего несколько дней с той поры, когда он последний раз делал это. Конечно, было бы любопытно подслушать, о чем халиф будет говорить с горожанами в какой-нибудь чайхане, но идти за этой группой сейчас опасно, еще примут за шпиона.

Насреддин остался бы лежать в прохладной мягкой травке, и тем бы завершил ночь, если бы не явившаяся внезапно мысль о выловленном из толпы сельджукском разговоре.

Не-е-ет, кажется, рано ему располагаться на ночлег.

– Симург, подожди меня здесь. – шепнул он на ухо своему другу, а сам вприсядку, хоронясь за кустами, последовал за тихим шумом группы людей, пробирающихся сквозь ночные заросли.

Вот и конец им.

Насреддин снова лег, при этом отлично видя – группа одетых в черное и явно вооруженных кинжалами резко рассредоточилась. Люди Мади, конечно, не могли допустить, чтобы повелитель полумира хоть самое краткое время оставался без охраны. Они были недалеко, но их было не видно. На виду осталась только высокая, задрапированная в какие-то лохмотья фигура. Надо думать, сам халиф. Он осмотрелся, не видит ли его кто-нибудь, и направился в сторону попритихшего к ночи базара. Надо ли говорить, что базар в Багдаде, как и гарем во дворце, никогда не спал.

Вон там горит масляный светильник, там играют в кости. Правее шумное какое-то сборище под широким навесом – петушиные бои. А это что за прикрытый черными шалями вход? Тут можно незадорого купить себе на ночь девочку.

Халиф продолжал осматриваться, не привлекает ли он к себе нездорового внимания. Кажется, нет. Сопровождающие тени профессионально скользили шагах в двадцати справа и слева.

Можно было сказать, халиф влился в ночную жизнь базара.

Насреддин ни на секунду не терял его из вида, при этом успевая осматриваться, сам он не привлекает ли чьего-нибудь нездорового внимания.

Калиф не заинтересовался ни костями, ни девушками, уж куда при таком гареме. Остановился у двухосной повозки, изнутри совещенной свечою так, что находившиеся внутри люди напоминали при каждом движении тени.

Что его заинтересовало?

Ага, здесь жуют кхат.

Гарун аль Рашид двинулся дальше.

Остановился у простого костра, вокруг которого сидело несколько дехкан, явно пришедших в Багдад на заработки из своих разорившихся кишлаков. Над костром висел небольшой казан, в нем кипела похлебка. Было видно, что Гарун аль Рашид что-то говорит дехканам, они смотрят на него, потом охотно теснятся, чтобы дать пришедшему место. Простой люд всегда так устроен, даст возможность сесть к костру, даже если его ужин не слишком богат. На том расстоянии, на котором находился Насреддин, трудно было что-то расслышать. Ходжа стал прокрадываться по площади, занятой повозками, шатрами, другими кострищами, стараясь никому не наступить на живот, не вызвать чьего-нибудь неудовольствия. Другими словами, пробирался медленно, за это время разговор неузнанного халифа с дехканами продолжался уже довольно долго, и вот когда слова стали более-менее понятны, дехкане вдруг поднялись с мест и схватили Гаруна аль Рашида за руки, крича «караул!»

Что там у них произошло, было не очень понятно. К ним кинулось несколько человек от соседней арбы, и еще кто-то появился из темноты, наступило смешение голосов, о чем они там все говорили, было непонятно.

Насреддин поймал себя на странной мысли, что сейчас правитель полумира ощутит на своей шкуре любовь народа к себе, наверняка ведь он, чтобы разговорить простых людей, завел речь о несправедливостях, царящих в государстве. Баи жируют, дехкане голодают, менялы «плавают в плове», как говорят в Багдаде, а носильщики довольствуются на ужин сухой лепешкой. Но когда он дошел до того, что возвысил голос против самого Гаруна аль Рашида, тут на него и посыпались тумаки.

Хихикая, Насреддин наблюдал за развитием сцены, но долго ему этого делать не пришлось, из окружающей костер темноты сгустилось несколько деловитых фигур, они получили нарушителя спокойствия с рук на руки и уверили бдительных крестьян, что этому ночному провокатору просто так все не сойдет.

Возбужденные справедливым гневом дехкане и горожане еще долго обсуждали только что случившееся событие. Хорошо, что всегда где-то поблизости ночная халифская стража, которая не даст злокозненному болтуну уйти от законного возмездия.

Гарун аль Рашид посредством нескольких синяков и вывернутых рук понял, что любовь к нему его подданных по-прежнему неизменна и сильна. Люди Мади уносили халифа, как на крыльях ночи, вон с базара в сторону кривых переулков, что окружали южную часть дворца.

Повелитель полумира велел опустить себя на землю, а верных слуг удалиться. Он еще не закончил исследование, требовались ему и еще какие-то доказательства. Слуги скрылись за поворотами дувалов, в репейниках, что подобно меховой оторочке подбивали рукава переулка.

При себе Гарун аль Рашид оставил одного, как будто два приятеля путешествуют по ночному городу.

Насреддин наблюдал за всеми этими действиями с расстояния метров в сорок.

Прихрамывающий халиф – видно, и бока ему изрядно намяли у костра, двинулся со своим спутником по переулку, словно специально великолепно освещенному заходящей луной.

Один поворот, другой. Несколько встречных пьяноватых прохожих, шумно что-то говорящих себе под нос. Стражники крались по параллельным улицам и вообще принуждены были изрядно отстать, держась почти на одном уровне с Насреддином.

Слева высилась высокая громада дворцовой стены.

Где-то лаяли собаки.

Хлопнула дверь. Выбежавшая девчонка выплеснула в арык помои.

Да, пусть владыка полумира почувствует на себе, как живут его подданные, умудряясь при этом так его любить, если разобраться, вообще непонятно за что.

Переулок повернул влево почти под прямым углом, отчего лунное освещение наполовину прекратилось. Тени перерезали движущиеся по переулку фигуры пополам.

Зашевелился голос муэдзина на невысоком минарете. По ночному времени глас Господа работал вполсилы.

И тут, неожиданно, необъяснимо, как будто отделившись от дувалов, переулок наполнился людьми.

Вооруженными людьми.

Это были не дехкане.

И даже не горожане.

Насреддин замер.

Стражники кинулись вперед, тоже вытаскивая из ножен кинжалы и сабли. Произошло столкновение тех, кто охранял халифа, с теми, кто явно хотел причинить ему вред.

Зазвенела сталь.

Насреддин тоже кинулся вперед, но сдержал себя, присел за кустом репейника, наблюдая за тем, что происходит.

В охрану халифа входили только несомненные мастера боевого дела, нападавшие тоже были не промах в смысле поразмахивать саблей. Через несколько секунд все оказались заняты друг другом.

Насреддин, двигаясь вдоль неосвещенной стены, приседая, иногда припадая на живот, приближался к месту столкновения, происходившему, надо сказать, без лишних воплей.

Картина боя определилась.

Нападавших было несколько больше, чем защитников, и от этих нападавших отделилось трое, они кинулись к халифу и Мади, это был он. Начальник стражи стоял с уже обнаженным боевым орудием, угрожающе им вращая. Уповая на свое численное превосходство, нападавшие кинулись на него, заслоняющего собой халифа.

Мади был большой умелец своего дела, он довольно спокойно удерживал на дистанции всех троих нападавших. Халиф имел бы возможность сбежать, если бы не глухой дувал у него за спиной.

Ловушка!

Повелитель полумира крутил головой, ища пути спасения, да и куда ему было бежать в этом диком месте.

Насреддин, как ящерица, сделал последние несколько бросков вокруг неосвещенной стены и оказался рядом с халифом.

Схватил его за рукав.

– Иди за мной.

То ли обстановка слишком накаливалась уже, то ли голос Насреддина был столь внушителен, что Гарун аль Рашид последовал за ним.

Нападавшие уже ранили многих из охранников халифа, герой Мади стоял на одном колене, но все же не пропускал себе за спину двух нападавших. Один корчился в сторонке, заливаясь кровью.

Увидев, что происходит с правителем полумира, неизвестные нападавшие закричали, предупреждая друг друга, и сразу перестали быть неизвестными, это были переодетые сельджуки. Что побудило Насреддина тащить за собою халифа со все возрастающей силой.

«Куда?!» – задавался немым вопросом правитель полумира, оглядываясь. Насреддин знал, куда, слишком уж его действия были решительны и стремительны. Они шумно форсировали неглубокий арык, текший со стороны дворца и сильно припахивавший фекалиями. Но что им было об этом думать в такой момент. Завернули за могучее дерево, вскарабкались по невысокой полуразрушенной стене и оказались в маленьком каменном стакане. Халиф с немым вопросом бросился к Насреддину, но тот отстранил его и изо всех сил навалился на замшелые камни в самом углу колодца.

Послышался тихий скрип.

Сельджуки метались по переулку, ругаясь и отчаянно разыскивая, куда делись беглецы.

Образовалось в стене довольно большое отверстие, достаточное для того, чтобы пролез человек. Насреддин первым нырнул в него и поманил оттуда халифа. Тот, конечно же, последовал за ним. Через мгновение после того, как он скрылся из колодца в норе, и стена также тяжко затворилась, как и открывалась, на краю стакана появилась усатая голова в черном клобуке. И заныла, никого здесь не найдя.

Птичка упорхнула из клетки.

Насреддин продвигался на четвереньках шагов восемь – десять. Тяжело дыша от волнения и сбитого дыхания, двигался халиф. Наконец Насреддин нащупал тяжелую чугунную решетку, закрывавшую противоположный выход из норы. Решетка отворялась просто. Не торопясь, ибо уже можно было, Насреддин выбрался в небольшой, богато заросший садик, освещенный ликом самодовольной луны.

Вторым, естественно, выбрался Гарун аль Рашид.

Он уже частично пришел в себя и теперь смотрел на простолюдина, спасшего его столь непостижимым образом, с подозрением.

Насреддин ему поклонился и улыбнулся, обтряхивая с одежды пыль и всяческую дрянь. Судя по всему, этим проходом давно уж не пользовались, считая, видимо, чем-то вроде старинного канализационного оттока.

– Кто ты?

– Я бы сказал тебе, повелитель полумира, но, боюсь, ты не поверишь.

– Я повелеваю тебе, – халиф повелевал, но голос его звучал неуверенно.

Насреддин вздохнул.

– Меня зовут Ходжа Насреддин.

Халиф сел на широкую каменную скамью, стоявшую на дне сада. Затравленно огляделся. Где-то выше и дальше слышались приглушенные дворцовые шепоты, может быть, стоило позвать на помощь. Но Гарун аль Рашид был неглупым человеком и понял, что это делать не надо. Не потому, что опасно. Он просто лишит себя возможности проникнуть в большую тайну, по сравнению с которой ночное его посещение Багдада – ерунда.

Он знал, почему-то знал, что короткобородый, улыбающийся простолюдин не врет. И более того, он, кажется, не очень даже простолюдин.

– Рассказывай, – велел Гарун аль Рашид.

– Что именно, величайший?

Владетель полумира на секунду задумался.

– Зачем ты меня спас?

– Чтобы сельджуки тебя не зарубили. Или не пленили, что еще хуже.

– Это были сельджуки?

– Да.

– Я их победил.

– Но они с этим не смирились и вступили в сговор с кем-то у тебя во дворце и узнали тайну твоего ночного путешествия.

Халиф помолчал:

– Может, знаешь, с кем именно?

– Кого ты недавно наказывал, ссылал, загонял в каменный мешок?

Халиф подумал еще минуту.

– Салах хана, визиря гарема.

– Вот ты и сам ответил на свой вопрос.

Гарун аль Рашид поднялся, посмотрел в сторону огня, который мелькал двумя этажами выше – во дворце, очевидно, горел большой плоский светильник. Потом снова сел. Он задал много вопросов, но ситуация яснее не стала.

– Ты еще о чем-то хочешь меня спросить?

Халиф шумно втянул воздух ноздрями, ему не нравилось, когда собеседник читает его мысли, а не лежит в пыли и трепете. Но, кажется, это не совсем обычный человек. Стоит сдержать свою ярость.

– Ходжа Насреддин?

– Да, повелитель.

– А где твой ишак?

– Там, где я его оставил.

Наступил еще один короткий момент молчания, халиф наконец собрался с мыслями.

– Тебя же казнили.

– Кто?

– Правитель Дамаска.

– А я думал, что правитель Мерва. А может, правитель Каира, или правитель Исфахана. Это только в этом году.

Халиф пожевал губами. Он помнил длинные и пышные истории о том, как четвертовали Насреддина в Мерве, и о том, как топили в Исфахане. В Каире тоже что-то было.

– Расскажи про Дамаск.

– Тут все просто. Мои друзья, служащие в охране тюрьмы…

– Ладно, я понял.

– Считалось, что я могу смутить любого палача, и поэтому мне накинули на голову мешок и так привели к плахе.

– Хватит.

– Хорошо, величайший, хватит.

Халиф насупился.

– Рассказывай до конца.

– Поскольку под мешком скрывался другой человек, это открылось сразу после того, как ему отрубили голову. Правитель Дамаска, увидав, кого именно казнили, пережил удар и скончался вечером того же дня. Новый правитель счел за лучшее скрыть произошедшее, потому что в дело было посвящено очень мало людей.

– А кто был под мешком?

– Сын предыдущего правителя. Страшный изувер, казнокрад, испытывавший удовольствие от того…

– Я знал его.

– Тогда я умолкаю, величайший.

– Скажи, а почему ты так часто величаешь меня разными звучными титулами? В насмешку? Ведь у тебя наверняка есть способ зарезать меня здесь.

– Нет, величайший. Я в самом деле считаю тебя великим человеком, распространителем нашей веры среди варваров, вроде этих сельджуков, считаю твое правление благом для Багдада и полумира. Поэтому я тебя спас.

Величайший смотрел на свои ноги и неуютно поводил плечами.

– Кто ты?

– Ходжа Насреддин.

– Ты сам по себе?

– А вот тут мы подошли к самому интересному. В народе бытует такое представление – Ходжа Насреддин сам по себе, едет на своем ишаке куда глаза глядят и все время острит, издеваясь над купцами, баями, менялами.

– А на самом деле?

– Здесь мы подошли к пределу, до которого может распространиться моя откровенность. Я один, и не один. Я здесь, и не здесь.

– Ты не нуждаешься ни в помощи, ни в награде?

– А вот тут ты не прав, величайший.

Халиф заинтересованно поднял голову.

– Что? Ты хочешь сказать, что примешь от меня награду?

– Не только приму, но и буду смиренно просить об этом.

Гарун аль Рашид почувствовал себя увереннее.

– Говори.

– Просьба очень дерзкая и любого другого ты бы стер в порошок, если бы он только заикнулся о таком.

– Говори.

– У тебя есть гарем.

Лицо халифа слегка скривилось. Разговор ему явно перестал нравиться.

– В этом гареме есть молоденькая девушка по имени Гульджан.

– Я не помню ее.

– Вот именно, величайший. Ее привезли насильно, она проплакала все глаза.

– Быть женой правителя полумира – страшное наказание, – иронически и недобро улыбнулся халиф.

– Она внучка моего друга, человека, воспитавшего меня.

– Есть еще один такой, как ты?

– Намного лучше меня, – сказал Насреддин, невольно вкладывая в эти слова не совсем тот смысл, который понял халиф. – Я хочу, чтобы ты ее вернул моему другу.

Халиф почему-то почувствовал в этом представлении Бадруддина ибн Кулара скрытую угрозу, и попытался скрыть это. Он прекрасно помнил, что уже распрощался со своим молодым гаремом.

– Это ты позапрошлой ночью…

– Я, величайший.

– Значит, во дворец есть и другие пути, кроме того, по которому вошли сейчас мы.

– Прошу меня простить, величайший, но старинный твой дворец хранит еще много тайн.

– Хорошо, я выполню твою просьбу, хотя она и идет поперек моей гордости.

– Так же, как твоя сегодняшняя прогулка шла поперек твоей жизни.

Надо ли говорить, что верный умница Симург ждал Насреддина в условленном месте. На рассвете, сразу после того, как открылись ворота, ведущие в сторону кишлака Кышпыш, веселая пара друзей покинула Багдад. Воротная стража уже обирала какой-то очередной караван. Передовой верблюд товарного транспорта пятился в облаке удушливой пыли. Симург по своей воле и разумению свернул к этой толпе, присмотрелся к ягодицам стражников и вдруг одну из них жестоко куснул.

Раздал вопль.

Симург нырнул опять в пыльное облако и был таков.

Насреддин сразу же понял, что случилось, и бросил себе за спину в толпу стражников, орущих в грабительском азарте, обращаясь к одному тому, что кричал от боли:

– А нечего было пинаться!

Проделав знакомый путь к кишлаку Бадруддина ибн Кулара, уже к концу второго дня был на месте. Он рассчитывал, что застанет в доме учителя праздник и радость, так как для выполнения приказа халифа Векиль мог пользоваться значительно более скоростным транспортом, чем он, Насреддин. И не застал.

Неужели халиф обманул?!

Насколько Ходжа знал людей, такого не должно было случиться.

Бадруддин сидел на крыльце дома в виде понурившейся тени. Во дворе его царило все то же уныние.

– Тебя искали! – сказали Насреддину.

– Кто?

– Люди из Багдада.

Насреддин оглянулся с невольной опасливостью.

Положение становилось еще интереснее.

– Те самые, что приезжали за Гульджан.

Насреддин даже не успел обдумать эту новость, как за воротами с храпом остановилось несколько лошадей.

Дети, внуки и правнуки Бадруддина бросились прятаться кто куда.

Слуги помогли толстому Векилю спуститься лошади. Он тяжко вытирал шею платком, розовая чалма его сдвинулась набок. Собственно, по чалме и узнал его Насреддин.

Печальный старец не сдвинулся с места. Сын его принес кувшин с ключевой водой. Векиль жадно припал к нему. Напившись, он передал остатки угощения стражникам и сказал.

– Меня послал величайший, правитель полумира…

Насреддин кивнул, как будто его эта новость совсем не потрясла.

Векиль пребывал в сильнейшем смущении. По описанию этот голодранец очень походил на того, к кому он должен был обратиться с сообщением. И ишак при нем. Непонятно было, почему правитель послал именно его, толстяка Векиля, с этим известием. Он приезжал второй раз в этот кишлак, отчего тот не стал нравиться ему больше. Если первое посещение было легко объяснимо, то сейчас он должен был сказать только три слова. Но он медлил, все еще не готовый поверить, что стоит перед объектом своего путешествия.

– Говори! – помог ему Насреддин. Он говорил просто и властно, как какой-нибудь визирь.

– Дом правителя Казвина, – выдохнул Векиль.

– Это далеко, – сказал Насреддин.

– Мне приказано привезти тебе двух лошадей.

– Обойдусь, – сказал дерзкий, похлопывая своего Симурга по шее.

– Это подарок правителя, – наливаясь оскорбленной кровью, прошептал евнух.

– Отдай их хозяину этого дома.

Так обойтись с подарком повелителя полумира! Векиль не мог в это поверить, но верить приходилось. Лучше было вообще убраться отсюда, из этого кишлака, где творятся такие несообразности.

Стоявший за дувалом Арслан бек тоже диву давался. Как причудливо распорядилась судьба его доносом в халифский дворец. И что теперь делать?

Насреддин, не дождавшись объяснения по поводу Гульджан, напрямую обратился к Векилю: мол, он ждал более определенного свидетельства доброй воли Гарун аль Рашида. Ведь не о лошадях же тут речь.

Евнух произнес фразу, которую ему было велено заучить наизусть, без посвящения в суть дела:

– Властитель сказал, что ты сам разберешься с правителем Казвина и возьмешь то, что тебе положено.

Векиль ускакал. Внуки-правнуки повыбирались из нор. Бадруддин ибн Кулар, кряхтя, поднялся с низенького крыльца и пересел в угол двора под цветущую алычу. Насреддин последовал за ним.

Помолчав, старик прошептал, но не от желания скрыть свой вопрос от окружающих, просто от слабости:

– Значит, теперь так, Cаид?

– Да, учитель.

– И давно?

– Уже восемь лет.

– Значит, в прошлый приезд…

– Да учитель, я как раз готовился к последнему перевоплощению.

Разговор не продолжился, оба участника поняли то, что им следовало понять, остальные члены семьи начали рассаживаться за столом в преддверии обеда, что и положило естественный предел обмену мнениями хозяина и гостя. Вернее, они сменили тему разговора. Старик говорил, не глядя на Насреддина. И ничего не ел. Никто, кстати, не лез к нему с неуместными советами, мол, для поддержания сил нужно питать себя плодами земли.

– Ты сегодня уедешь.

– Посплю после обеда и уеду.

– Тогда, я думаю, ты видишь меня в последний раз.

Насреддин ничего не сказал, только вздохнул.

Представители молодых поклонений затеяли возню за столом, правда беспорядок был тут же устранен старшими.

– Знаешь, Саид, дети – это ответственность, внуки – это счастье, правнуки – это излишнее, – сказал вполголоса старик.

– То есть? А, понял.

– Дни нашей жизни распределяются так. Нам хватает сил воспитывать детей, радоваться внукам. Про правнуков нам должно быть известно только то, что они есть.

Симург в этот момент оторвался от яслей с ячменем, словно обдумывал слова учителя своего хозяина.

– Учитель, я верну Гульджан.

Батруддин кивнул и заплакал.

Через час Насреддин спал.

Через три часа Симург уверенно, но не слишком торопливо бил своими копытами дорогу по направлению к Казвину.

Как и все города, построенные в предгорьях, Казвин поднимался пышным амфитеатром по боку горы Баалат. В центре располагалась старинная цитадель, возведенная еще древними мидянами, сам город расстраивался тремя большими приступами во времена поздних Ахеменидов, во времена греков Селевкидов, и совсем в недавние времена были воздвигнуты обширные пригороды – мечети, минареты, базары, караван-сараи. Причем, эта новая часть города была не огорожена старинной крепостной стеной, потому что наступили благословенные времена великого арабского правления, и считалось, что город Казвин находится под присмотром самого Аллаха.

– Ну что, Симург, здесь мы с тобой когда-то бывали, – сказал Насреддин, вытирая потное лицо. Жара стояла неимоверная. Дорога, ведшая к Казвину, была оживленной, конечно, не настолько, как дороги к столице полумира, но тоже было на что посмотреть. Верблюды, мулы, ишаки толпились у колодезных колод, куда служители чайхан и караван-сараев постоянно подливали из колодцев, выдолбленных в каменистой земле.

– По-моему, нам обоим пора перекусить.

В чайхане, которую он выбрал, вряд ли было прохладнее, чем снаружи, но зато она была солидной по размеру. За столами сидело человек до тридцати. Пили, ели, играли в кости. Обычная картина. Насреддин, пользуясь своим невероятным умением сходиться с людьми, прохаживался по чайхане и подсаживался то к одной, то к другой группе, не вызывая отторжения.

Через полчаса он знал все о казвинской торговле – что серебро внезапно подорожало, а кони подешевели, что виды на урожай ячменя незавидные, что мулла центральной мечети заболел заворотом кишок, и что в гареме правителя Казвина Мелик бека творится что-то такое, что сам шайтан не разберет.

Насреддин сел, отхлебнул чаю и закрыл глаза.

Сидевший рядом мужчина в приличном халате, солидно пивший чай, вдруг заявил:

– Во-первых, все началось с богатого подарка владетеля полумира Гаруна аль Рашида, да продлит Аллах его годы.

– Подарка?

– Что ты имеешь в виду?

Слушатели сгрудились вокруг говорившего. Он сказал, что служит под началом верховного мераба города, и на днях правитель Казвина позвал главного специалиста по воде в свой дворец, дабы что-то там починить по этой части.

– И в это время прибыл маленький караван из Багдада, – рассказчик перешел на шепот и сообщил, что его оставили стоять в галерее, что окружала двор, он схоронился за широким каменным столбом, и ему отлично было видно, как расседлывают мулов, освобождают верблюдов от многочисленных тюков, катят арбы на огромных колесах к специальному сараю в дальней части двора. Но не это главное. Во дворе появились четыре поскуливающие гаремные старухи и два важных евнуха, высокий и маленький. Понимая, что попал в рискованную ситуацию, рассказчик, по его словам, спрятался еще тщательнее и больше ничего не видел. Любопытство ему воистину могло стоить жизни.

– Спрашивается – кто прибыл во дворец владетеля Казвина, если встречать его вышло столько служителей гарема?

Слушатели прижали ладони к раскрытым от удивления ртам.

Рассказчик, наслаждаясь произведенным эффектом, отхлебнул чая.

Все терпеливо ждали.

– Уже когда мы с моим господином Джафаром были на улице, за пределами дворца, он поведал мне удивительную историю, – рассказчик снова отхлебнул чая.

Ожидание становилось нестерпимым.

– Властитель полумира, Гарун аль Рашид, да продлит Аллах его годы нам на благо, вынужден был…

В чайхану вошли стражники. Не в поисках кого-то, просто перекусить. Чайханщик бросился со своего места к ним навстречу с веником, разметая скопившийся на полу мусор.

Рассказчик демонстративно вернулся к чаю.

Насреддин вышел из чайханы.

Приезд случился на днях, значит медлить нельзя. Конечно, правитель Казвина не идиот, по крайней мере до этого Мелик бек не был известен сверхъестественной жадностью или сладострастием, он понимает, что Гарун аль Рашид как обиделся на свой гарем, так может его и простить. И горе тому, кто всерьез принял его неожиданный подарок.

В город Насреддин проник довольно легко. Пристроился сзади к процессии калек, направлявшейся к могиле исцелителя Юсуфа. Он изобразил из себя слепого. Жадный, как и все они, стражник обыскал его, конечно, но в поясе Насреддина была лишь половина дирхама. Слепой паломник посоветовал бдительному стражу Казвина поискать монеты в заднице у своего осла. Шутка была, конечно, так себе, но грубоватым сослуживцам жадного стражника хватило, они покатились со смеху. Осмеянный обругал слепого паломника, но ударить все же не посмел.

Насреддин ехал и присматривался. Навстречу ему струился холодный свежий горный поток. Казвин стоял, как уже сообщалось, на боку горы, и сквозь него текло до десятка таких горных арыков, создавая неповторимую прохладную атмосферу. Не было случая в городе, чтобы кто-то заболел холерой или чумой, жители называли Казвин счастливым городом.

Новых зданий было построено немного, но вокруг дворца, который конечно же не шел ни в какое сравнение с дворцом-городом повелителя полумира, возникла улица купеческих домов. Богатеи хотели приобщиться к славе Казвина, пусть и не столичного, но знаменитого города.

Насреддин, увидев эту улицу, расстроился. Получалось так, что его сведения о цитадели Казвина устарели, и надо было искать необычный способ проникновения в гарем владетеля. Ходжа остановился под раскидистой старой сливой, доживающей последние дни своей иссохшей жизни, и задумался.

Гульджан заболела. Она ничего не ела, не пила и целыми днями не выходила из своего киоска в гареме, так на нее подействовал переезд из Багдада в Казвин. После посещения Насреддина во дворце Гаруна аль Рашида у нее затеплилась надежда на скорые изменения в ее несчастной судьбе. Убытие в провинцию, тяготы путешествия, все это произвело на нее удручающее впечатление. Ходившая за ней старуха тут же просигнализировала ответственному за новоприбывших девушек евнуху. Ему было достаточно только бросить взгляд на потухшее исхудавшее лицо, чтобы понять – дело плохо.

Евнух доложил старшему евнуху Камилю, одноглазому жестокосердому негодяю, установившему в подчиненных ему пределах гарема суровый режим. Это было возможно по известным причинам – толстяк, правитель Казвина, предпочитал мальчиков. Поэтому состояние женской части гарема было ему безразлично. Соответственно, и Камилю тоже.

Но совсем другое дело – гостьи Гаруна аль Рашида, только бы Аллах не допустил, чтобы одна из этих дивных роз прервала свой жизненный путь здесь, в садах Казвина.

Камиль побежал с докладом к правителю.

Мелик бек всполошился. Он представлял своим внешним видом арбуз, на который кому-то пришло в голову натянуть шаровары, лицо было красным, глаза гноились, несмотря на непрерывные промывания. Одному из врачей, который сказал, что это происходит от чрезмерного употребления шербета, прописали десяток плетей. Несмотря на то, что вся задница лекаря стала красной, глаза правителя гноиться не перестали.

Теперь же дело было и того пуще.

Жена правителя полумира чахнет в казвинском саду под присмотром Мелик бека!!!

Что ждет невнимательного?

Мелик бек зажмуривал гноящиеся глаза.

– Врача! – потребовал, конечно, он.

Врача доставили из дома лекарей, что находилась на рыночной площади, среди мест для брадобреев, кровопускателей и мастеров, удаляющих подкожных насекомых.

Первый заявил, осмотрев ногти правой руки жены халифа – больше было недопустимо, – что мы имеем дело с потерей аппетита, наступившего ввиду расставания с халифом.

– Что ты прописываешь?

– Прогулки вокруг фонтана и песни персидских наложниц.

Второй посоветовал изменить обыкновенный стол гаремной жительницы – то есть финики, инжир, фаршированный фисташковым пюре, медовые пряники, чем-нибудь мясным.

Третий прописал масляный массаж пяток.

Четвертый порекомендовал арабские сказки.

В общем, если бы толстяк-правитель был человеком жестокосердным, в городе не осталось бы лекарей. Никто не помог. Гульджан сидела на плоских подушках, расшитых бисером, покрытая коричневой кисеей, сквозь которую взирала на желающих ей помочь.

Мелик бек неистовствовал, наподобие настоящего арбуза нетерпеливо катался вокруг киоска Гульджан, подслушивал речь врачей и закатывал глаза, когда выяснялось, что новое лечение подействовало не больше старого.

Гульджан только вздыхала, и вздохи ее разрывали сердце Мелик бека.

Явился очередной врач – и произошло чудо. Едва он только приблизился, как девушка оживилась и уже через несколько слов нового лекаря послышался серебристый звук ее смеха.

Умирающие не смеются.

Мелик бек торжествовал. Вот говорят, что все врачи коновалы и шарлатаны, есть же среди них подлинные умельцы и спасители жизней.

– Тише, тише, Гульджан, – шептал доктор. Он знал, что подслушивает не только правитель, но и Камиль и гаремные старухи. Нельзя было себя выдать и одним движением.

– Хорошо! – тихонько вздохнула девушка.

– Слушай меня внимательно.

– Слушаю.

– Сделай вид, что ты выздоравливаешь.

– Да.

– Когда надзор ослабнет, я приду за тобой.

Гульджан не удержалась и рассмеялась.

В киоск вломился Мелик бек, смех показался ему подозрительным.

– Ты смотри, не очень-то увлекайся, лекарская твоя душонка.

Насреддин держал Гульджан, как и предписывалось, за пальцы правой руки и рассматривал ее ногти.

Надзор за Гульджан не ослабевал. Насреддин навещал ее каждый день и стал совсем своим человеком в доме правителя. Стражники пропускали его не обыскивая. Лекарь пронес в гарем веревку с петлей, нашел место у окна, где следовало эту веревку закрепить, разведал, когда спят внимательные старухи, сдружился с одноглазым евнухом Камилем и вечно таскал в кармане своих шаровар немного слабительного, чтобы в нужный момент подмешать в кофейник своего нового друга.

Постепенно план побега прояснялся и оттачивался, хотя и оставался несколько громоздким, на вкус Насреддина. Он нанял хижину на окраине города с подвалом, где собирался пересидеть неизбежную погоню.

– Будущей ночью, – шепнул он Гульджан во время очередного своего посещения. Она аж вспыхнула от радости, но сдержалась. Вообще она производила впечатление девушки, умеющей держать себя в руках. Она нравилась Насреддину, помогать ей было ему приятно и легко, не то что какой-нибудь деревенской дурехе, попавшей в гарем только благодаря своей тонкой талии и крутым бедрам.

Утром того дня, за которым следовала ночь, предназначенная для побега, Насреддин явился в дом правителя Казвина и застал там сумасшедший переполох.

Что-то произошло.

Знакомые стражники прикладывали руки к губам, призывая к молчанию.

Камиль отказался что-либо объяснить и куда-то уковылял со своей любимой подушкой и кофейником, подергивая головой, словно желая вытряхнуть последний глаз из нее.

Старухи попрятались.

Насреддин кинулся к киоску Гульджан. Там все было перевернуто. Хорошо, что никто не обратил внимания на веревку, подготовленную к побегу. Видимо, было не до этого.

Надо идти к правителю.

У дверей его опочивальни стоял одинокий стражник, он сам не понимал, кого можно пускать к хозяину, кого нет. Насреддин вел себя решительно, и стражник поверил, что врачу можно войти.

Мелик бек лежал на спине, накрыв голову покрывалом. Под покрывалом он плакал от страха и бессилия. Насреддин сел на ложе, Мелик бек сдернул покрывало, на лице его выразилось неудовольствие, тут же, правда, сменившееся надеждой. Врач, вдруг он не только возвращает здоровье, но и избавляет от неприятностей. Насреддину даже не пришлось ни о чем распрашивать, хозяин Казвина все рассказал ему сам.

Этой ночью явились «они». С помощью нескольких наводящих вопросов врач выяснил, кто имеется в виду.

На самом деле, как он мог об этом забыть. Всего в нескольких днях пути на север, почти на берегу Сельджукского моря (как только ни называли Каспий в разные исторические эпохи), в провинции Дейлем, располагался замок Аламут, в котором сидел Старец Горы, распростерший свою тайную власть почти по всему мусульманскому миру. Власть его держалась на умении подчинить себе несколько сот последователей, одурманенных и оболваненных до такой степени, что они готовы были отдать, не раздумывая, свою жизнь этому Старцу, по первому его требованию. Они, эти фидаины были готовы совершить ради него, Старца, и другие подвиги. Поначалу разные властители пытались воевать этот скверный замок, но всякий раз поход заканчивался на один манер. Утром этот властитель, собиравший порой немаленькую армию, находил вонзенный в его подушку золоченый кинжал рядом с головой, и это притом, что его опочивальня охранялась беспрецедентно. Очень скоро все правители усвоили, что золоченое зло коренится в самом их окружении, их дворцы и крепости просто пропитаны убийцами исмаилитами. Когда убийц все же ловили, они умирали бестрепетно с улыбкой на губах.

Он должен был об этом подумать, корил себя Насреддин.

Правитель Казвина сокрушался, что прибыли шестеро, забрали всех багдадских девушек и, не говоря ни слова, убыли в неизвестном направлении.

Известном, с тихой яростью подумал Насреддин. И совершенно ясно, для чего ему, Старцу, нужны девушки.

– И теперь я между двух огней, – ныл Мелик бек, – если халиф узнает о случившемся, мне не сносить головы. Если бы я попробовал сопротивляться, мне бы тоже ее было не сносить. О, я несчастный.

– В городе что-то знают о случившемся?

– Еще нет. Я велел никому не покидать дома.

– Правильно. Пошли немедленно гонцов в Багдад.

– Зачем, может быть, еще не дойдет до халифа.

– Дойдет обязательно. Пусть твои люди первыми донесут правителю полумира о том, что произошло, о том, что ты героически бился с пришельцами.

– А я бился?

– Да.

– А как…

– Вытащи висельников из своего зиндана, обряди в халаты стражников, заколи их и брось во дворе дома.

Разум Мелик бека начал проясняться.

– А ты куда? – спросил он Насреддина.

– Домой.

Обладатель ишака хорошо понимал, что ему все равно ни за что не догнать всадников, перемещавшихся на отборных ахалтекинцах. Он уповал на то, что Старец, Хасан ас Сабах, всегда тщательно готовил свои представления, и навряд ли сразу же бросит в горнило своего дела полдюжины похищенных красавиц.

– Давай, Симург, давай. У нас есть в запасе два дня, но на большее мы уже не можем надеяться.

Симург «давал», быстренько перебирал каменистую дорогу острыми копытами, не уступая мулам, с которыми ему пришлось идти по пути.

Постепенно количество спутников таяло. Они поворачивали вправо, влево, с тем больше охотой, чем ближе оказывалась долина Дейлем. Да и вообще местность оставляла желать лучшего. Только человек, затаивший очень уж большую обиду на окружающий мир, мог поселиться в таком месте. С другой стороны, поселившись в таком месте, он ограждал себя от поползновений любых власть имущих из любой из окружающих долин. Насреддин отлично помнил, как провалился поход исфаханского султана Низам аль Мулька с целью наказать дерзновенного старца (которому, кстати, к тому времени исполнилось всего сорок). Всего семьдесят фидаинов отстояли замок Аламут, прокравшись в лагерь султана и зарезав с десяток его военачальников. Султан счел на лучшее ретироваться, потому что никакого объяснения, кроме сверхъестественного, этим убийствам не нашел.

Трудно заставить войско идти на приступ, если этому войску известно, что сам Аллах против него.

– Понимаешь, Симург, люди доверчивы, а простые люди доверчивы всецело. Нестарый этот старец набирает своих последователей из простых юных дехкан, уже готовившихся умереть с голоду в своих кишлаках из-за очередного неурожая. Он кормил их досыта и заговаривал до одурения.

Симург продолжал быстренько семенить. Никого не было за тысячу шагов впереди и позади. Опускался вечер. Трещали цикады в сухой траве, страшные в своей яркости горные звезды высыпали на небосвод. Насреддин снял вытертый коврик со спины ишака и постелил между камнями. Не раз и не два ему приходилось предпринимать ночлег в еще худших условиях, так что теперь он мог погрузиться в мир ярких созвездий и побеседовать со звездой Симах, которую он считал своей покровительницей.

Симург стоял рядом.

– Понимаешь, – продолжал Насреддин, – чем хуже живется людям на земле, тем больше и тверже они верят, что есть где-то место, где все по-другому. Верят в рай. Ас Сабах воспользовался этим. Прирученные им фидаины жили в замке Аламут, суровом и мрачном, но был у старца и еще один большой дворец, совсем в другом роде – Ламасар. Там были высажены пальмы, налиты бассейны с ключевой водой, где резвились золотые рыбки, но главное – гурии. Старец собирал красивых женщин со всей округи и, как теперь выясняется, воровал даже в Казвине. Красил им волосы в золотой цвет и поселял в комнатах Ламасара. Там же были устроены и огромные кухни, где жарились каплуны, пеклись лепешки, стояли вазы с фисташками и фигами.

Насреддин помолчал, словно ожидая, что Симург ответит что-нибудь.

– Ханаанские купцы доставили Ас Сабаху лучшие снотворные зелья, и он опаивал ими юношей, уже присягнувших ему. В сонном состоянии их переносили в замок Ламасал из Аламута, они просыпались и попадали на праздник жизни. Что еще нужно простому дехканину – сколько угодно еды, и сколько угодно женщин. Женщины были соответствующих образом подготовлены и через час самого отъявленного разврата давали фидаину выпить снова снотворной травы, и он приходит в себя опять в Аламуте. Что и говорить, он теперь был готов на все, чтобы еще раз оказаться в этом «раю».

Насреддин зевнул.

– Да, теперь старец – самый могущественный владетель между Исфаханом и Багдадом, тем более, что правителям этих двух городов никогда не договориться о совместных действиях против этого горного жулика. И он ведь прекрасно знает, что он обманщик, и ему тоже требуется опора на авторитет. Не понимаешь, что это такое? Сейчас объясню. Всякий человек любит делать вид, что за ним кто-то стоит, очень трудно рассчитывать только на то, что ты сам собой представляешь. Не знаю, как у вас, у ишаков, а у нас почти всякий начальник напускает на себя солидности, намекая, что он вот сейчас позовет своего старшего брата.

Ночное небо брало верх над разговорчивостью Насреддина, он широко зевал и напоследок сказал только одно:

– Этому умнику хватило ума заявить, что сам он не тот имам, которым его хотели величать фидаины, что он лишь имам «видимый», а есть еще один имам, настоящий, невидимый. Умно, хитро. Тем более, что это правда.

Его звали Азиз. Он так исхудал и ошалел от голода, что даже позабыл свое имя и вспомнил только на третий день после того, как его доставили в Аламут. Всех новичков помещали в нижнем замке, где были обустроены кое-как кельи на десять человек каждая. Напротив, у другой стены замка-казармы, была заведена малая конюшня, где шла своя веселая и активная жизнь. Лошадей выгуливали, мыли, умащивали, конюхи перекликались на нескольких языках, но центральное место тут занимал персидский.

Азиз ел и спал.

Сначала его кормили с ложки, перетертой полбой, размоченной в теплой воде. Азиз подчинялся, открывал рот и закрывал глаза. Когда выяснилось, что он все же не умрет, как три других паренька, найденных на развалинах кишлака Бушон, смотритель нижнего замка принес ему матрас, набитый соломой, и серое верблюжье одеяло. До того он кутался в какие-то вонючие лохмотья. Следившие за ним не считали нужным на него тратиться.

На четвертый день он вышел на трясущихся ногах во двор и чуть не был затоптан здоровенным жеребцом, выгуливаемым конюхами.

Азизу промыли глаза, запекшиеся какой-то дрянью, выковырнули из-под кожи конец длинного степного червяка, намотали на деревянную палочку и примотали к ноге. Паразита следовало вытягивать постепенно, чтобы не порвался. Дали специальное питье от глистов, на этом лечение было закончено.

Парень стремительно набирал силу на хорошем питании, его кормили мясом и латуком.

Помылся он уже сам. Расчесал черными пальцами черные же космы. Вид у него был страшноватый. Брови срослись на переносице, волосы доходили до середины низкого прыщавого лба. Ноги были кривоватые, но цепкие, как, впрочем, и руки. Рост немного выше среднего.

Через десять дней его определили в отряд. В этом отряде кроме него было еще девять человек. Командовал ими худой, высокий, неулыбающийся человек по имени Али. Лет сорока. В руках у него была розга и он то и дело пускал ее в ход, если воспитанник немного медлил сверх меры или неправильно выполнял приказ.

Учение было простое, физические упражнения на солнце. Перетаскивание камней, перетаскивание ведер с водой на конюшню, несколько предложений из суры Корана под названием Юсуф. Почему именно эти слова Али требовал, чтобы они заучили наизусть, было непонятно.

Понятно, что по ночам, прежде чем заснуть, воспитанники обменивались мнениями о том, что с ними происходит. Большинство были рады, что они попали в Аламут. Некоторые знали, что где-то на других этажах этого великого строения находятся и другие школы, куда им, с уровня конюшен, еще только предстоит попасть.

Через месяц все выжившие юноши были готовы к настоящему обучению.

Али сменил свою розгу на кожаную с медными наклепками плеть, и теперь его стали слушать еще более внимательно, чем раньше.

– Сегодня! – сказал им Али однажды.

Никто не посмел переспрашивать.

Ближе к вечеру в нижние пределы замка явился хмурый, молчаливый служитель и принес десять рубашек, десять шаровар, и халатов тоже десять. Все это было пошито из простого полотна, но казалось юнцам ханскими одеждами.

Ближе к вечеру им позволили подняться во двор второго этажа. Там было пустынно, только какие-то закрытые двери в стенах и струганный дощатый стол. Там их встретил другой служитель, который разливал питье в простые глиняные пиалы.

Каждый получил свою.

В пиалах курилось дымком теплое коричневое питье.

– Пейте, – они не заставили себя ждать. Поставили посуду на стол.

– Идите к стене, – продолжал командовал служитель.

Чуя что-то неладное, юноши сгрудились в маленькую стайку. Им велели распределиться. Они встали спиной к стене, ощупывая камень руками.

Из внезапно открывшихся дверей вышли десятеро вооруженных людей с уже снаряженными арбалетами. Навели их на юношей. Те стояли, ничего не понимая. Головы у них туманились от выпитого напитка.

Послышалась команда. Азиз не понял, кто командует, он упал в обморок.

Очнулся в совершенно другом месте. Ощущения были очень странные. Во-первых, ему показалось, что стоит ночь. Но необычная. За счет многочисленных светильников было светло, не как днем, но светло. Светильники располагались на круглых резных тумбах и представляли собой круглые блюда, посреди которых горели какие-то палочки или веточки. Они не просто светили, но и распространяли замечательный запах. Зрение Азиза восстанавливалось, он удивленно и немного испуганно оглядывался. Он наконец разобрался, что находится в помещении, которое следовало бы назвать гротом. Обширным гротом на берегу тихого, влажно отсвечивающего водоема. К водоему вела лестница, устланная ковром. Пятна света красиво располагались на водной глади. На стенах грота висели клетки с птицами. Некоторые птицы пели. Сладкозвучно и загадочно. И главное – посреди грота располагался широкий, на низких ножках стол, окруженный кучами разноцветных подушек. Но не подушки привлекли внимание юноши, а расставленные на нем яства. Зажаренные куры, гроздья винограда и персики, шампуры с шашлыками, кувшины и чаши.

В голове мутилось.

Азиз зажмурился.

А когда открыл глаза, удивление его еще больше усилилось.

В помещении был другой человек.

Удивительной красоты девушка в полупрозрачных шароварах и расшитом лифе, который едва-едва прикрывал налитую грудь. Она выжидающе смотрела на Азиза, каждое ее движение, даже невольное, обрушивало на «покойника» эротический душ. Девушка приблизилась к столу и села с противоположного по отношению к Азизу конца на подушки. Понимая, что он тоже должен себя как-то вести, юноша шагнул на подушки, немного подвернул ногу и косо сел. Щиколотка у него полыхала бледным огнем, в голове вилась одна довольно бессмысленная мысль – если он в раю, то откуда в раю боль?

Девушка молчала.

Азиз подумал, что она, скорей всего, и не должна ничего говорить.

Ведь это гурия!!!

Он даже всхлипнул от неожиданности.

Изданный им звук испугал девушку, и она немного отпрянула в глубину грота.

Азиз посмотрел на стол. Невесть сколько он уже обходился без еды, да и то съел тогда кусок черствого чурека.

А тут.

Он тронул курицу, лежащую кверху ногами.

Она была еще теплая.

А виноград холодный.

Он стал есть курицу с виноградом, косясь при этом на девицу. Он очень смутно помнил официальную исламскую доктрину в той части, где речь идет о посмертье. Но неплохо усвоил хотя бы то, что все женщины, которые появятся в нем, должны исполнять его распоряжения.

– Ешь, – сказал он гурии. И удивился звуку своего голоса. Хриплый, грубый, недовольный, совсем не похожий на лепет райских птичек.

Гурия, как ни странно, не подчинилась.

Азиз быстро осваивался, этому помогало то, что обретенный им рай очень сильно напоминал то, что о нем приходилось слышать от старших.

Яства, птицы, гурии.

Довольно сухая пища встала у него в горле. Он потянулся к кувшину. Там оказалось вино. Мухаммед запрещает верным общение с хмельными напитками, но не возбраняет, чтобы они угостились, находясь на особом положении в раю.

Что теперь?

Есть он уже не хотел.

Пить тоже.

Он посмотрел на девушку, она подтащила к себе пару подушек, как бы стараясь защититься от его взгляда.

Сексуальный опыт Азиза был небогат и включал сюда не объекты женского пола, а пару молодых ишачек. Но почему-то он не волновался, что у него что-то не получиться.

Он встал.

Его немного покачивало, но вместе с тем он ощущал огромную, какую-то внутреннюю силу и, главное, справедливое право на все, что попадается у него на пути.

Двинулся в обход стола.

Девушка приподнялась, недобро сверкая глазами. Возможно, это была специальная манера поведения гурий перед тем как совершиться их соитию. Удовольствие его будет тем горячей, чем сильнее будет сопротивление женщины.

И вот он подошел, протянул жирные ладони к хрупким, как у перепелки, плечам. И в этот момент Гульджан резко положила ему свои руки на основание шеи и сделал резкий выпад коленом.

Азиз с воем осел на подушки и изо рта у него стали вываливаться раздавленные виноградины.

Первый раз Насреддина остановили за несколько километров до Аламута. Он ехал по извилистой красно-серой долине, сжатой с двух сторон почти отвесными каменными стенами. Справа по дну долины, а вернее сказать ущелья, бежал небольшой бурливый поток, производимый таяньем ледника где-то там, вверху, где вершины скал соединялись с облаками. Каждый шаг копыт Симурга со щелканьем разносился далеко вперед, и назад возвращался негромким эхом. Насреддин неплохо знал эту дорогу, и продвигался по ней далеко не в первый раз. Он отметил, что здесь, в ущелье, стало намного больше черепов, валяющихся за валунами и у стен ущелья. Кто были эти люди – безумцы, рискнувшие отправиться в логово хищного Старца за каким-то необъяснимым делом, или пленники, испустившие дух у самых ворот Аламута?

Из узкой, неприметной щели в серой скале показалось двое фидаинов. Они вели себя не слишком воинственно, держали ладони на рукоятях кинжалов и лениво позевывали.

Насреддин хорошо помнил правила поведения в этих местах – никаких резких движений. Не подходи к стражникам, дай им возможность подойти к тебе. И никаких шуток, фидаинам чувство юмора удаляли в процессе обучения, причем, кажется, хирургическим путем.

Слезая с ишака, Насреддин поприветствовал охранников ущелья поднятой рукой.

Он знал, здесь не понадобится взятка и не поможет в случае чего, поэтому прибыл в Аламут с пустыми карманами. Зато с головой, полной замыслов. Но это не видно самым бдительным охранникам. Для того, чтобы миновать этот уровень охранения, достаточно было сказать всего лишь одно слово. Это был не пароль, пароль не может не меняться в течение нескольких лет. Он всего лишь назвал одно из четырех тайных имен старца Ас Саббаха, что тут же продемонстрировало молчаливым фидаинам, с кем они имеют дело.

Они молча расступились.

Эту процедуру Насреддин проделал четыре раза и все с тем же результатом. Последний раз уже у ворот собственно замка, который своим внешним видом очень мало отличался от острых скал, окружавших его. Немудрено, что это строение так за десятилетия никому и не удалось взять приступом. Сам Ас Саббах проник в него в свое время хитростью. Насреддин залюбовался цитаделью – какое прекрасное место уединения.

За медленно растворившимися воротами, повисшими на цепях над очень глубоким ущельем, открывалась внутренность замка. Тут все было нарочно выдержано в суровых тонах и привлекало скудной горной красотой. Так что явившийся сюда начинал в полной мере верить легенде о том, что Старец Горы – всего лишь дервиш, проводящий свои дни в молитвах, не покидая мрачного библиотечного помещения и своей кельи с голыми стенами. Будто бы он за всю жизнь лишь два раза поднимался на крышу занимаемого дома, серой массой расположившейся в дальней части немного наклонного двора.

Насреддин в первый момент не увидел никого, кроме служителей, имевших отношение к высоким окованным стальными полосами дверям. Да он и не решился проявить законное любопытство, это считалось здесь суетной дурновкусицей.

Нет, вот подлетел к нему невысокий фидаин, по здешней моде державший ладони на рукоятях и, услышав последнее сакраментальное имя, низко поклонился и предложил следовать за ним.

Насреддин привязал Симурга к металлической петле, торчавшей из стены, и отправился в указанном направлении. Шел, глядя себе под ноги. Раз уж здесь принято вести себя сдержанно и сосредоточенно, он будет выполнять неписаные правила этого двора. Но все-таки он сумел разглядеть несколько темных фигур на близлежащих стенах, пару фидаинов в узком переулке, который открывался налево и уводил вглубь замка. Четверо стояли у дверей «библиотеки».

Из этого Насреддин заключил – Старец здесь.

Тут Ходжу обыскали еще один раз, уже в восемь рук, и показали жестами – можно проходить. Ходжа прошел. Предбанник основного помещения был узок и темен, а потом внезапно разворачивался огромной захламленной залой. Вдоль стен стояли деревянные невысокие столы, заваленные свитками книг, уставленные чернильницами, гусиные перья валялись стопками. Стояли тут также и кувшины, наверняка с водой или шербетом. Повсюду с разной степенью старательности горели разномастные светильники.

Старца не было видно.

Нет, вот он.

Ас Сабах одевался и причесывался так, чтобы его действительно считали старцем, хотя Насреддин прекрасно знал, сколько силы и ловкости в руках этого человека, обученного всем известным принципам современного вооруженного боя и боя голыми руками.

Ас Сабах был в белом, а длинные волосы его были седы и расчесаны по плечам. Интересно, как это ему удалось поседеть по собственному желанию. Очевидно – покраска.

Старец встал, отделяясь от стены в небольшом углублении за дальним столом. Навстречу Насреддину двинулась высокая, вся, как уже отмечалось, в белом, фигура. Очень широкая в плечах. С белым мертвенным лицом и полузакрытыми глазами, цвет которых рассмотреть было нельзя в здешнем искусственном освещении.

В руках Старец горы нес размотанный свиток книги, который он, очевидно, только что читал.

– Рад тебя видеть, – просто сказал Насреддин. Ему немного смешной казалась манера Ас Сабаха, всенепременно старающегося произвести внешнее впечатление на гостя. Надо ли говорить, что на гостя, отлично знающего ему, Старцу, цену.

– Ты не предупреждал о своем визите.

– Нужда заставила мчаться к тебе со всех ног.

– Ты рисковал, какой-нибудь отчаянный стражник мог бы тебя убить.

– Нет, я не рисковал. Всем отлично известно, что ни один из твоих фидаинов и пальцем не пошевелит против твоей воли.

Старец молчал, словно раздумывал: комплимент это, или тонкая насмешка.

Насреддин решил взять инициативу общения в свои руки.

– Что читаешь? Я смотрю, это старинный манускрипт.

– Сократические диалоги Ксенофонта, – просто ответил Ас Сабах.

– Мне больше нравятся Платоновские.

– И мне тоже. Но… ладно, оставим, ты ведь пришел ко мне не о литературе поговорить.

– С удовольствием бы поговорил о ней, особенно с тобой, в этой части халифата не найти более знающего человека.

– Ты второй раз мне льстишь, значит, пришел просить о чем-то важном.

Насреддин кивнул.

– Ты угадал.

– Ты хочешь говорить о женах халифа?

– От тебя ничего не скроешь.

Ас Сабах развернулся и отправился к месту, которое занимал до появления гостя.

Хотя приглашения не последовало, Насреддин двинулся вслед за ним.

Ксенофонт остался лежать на одном из столов, стоящих по дороге. Старец вжался в нишу, в которой стояла маленькая банкетка, и прислонился седым затылком к стене, словно ища в ней поддержки и совета.

– Садись.

– Я постою, – усмехнулся Насреддин, не обнаружив рядом никакого седалища.

– Как хочешь.

Насреддин чуть заметно улыбнулся.

– И тебя интересуют не все жены, которых я отобрал у этого толстого болвана Мелик бека.

– Нет, конечно.

– Тебя интересует одна, зовут ее Гульджан.

– Другой бы удивился, но ты всегда был исключительно проницателен. Наверняка она себя чем-нибудь проявила, только теряюсь в догадках – чем именно.

Ас Сабах открыл глаза.

– А теперь ты меня удивляешь.

Насреддин вежливо поклонился.

Ас Сабах немного помедлил, потом сказал с некоторым неудовольствием.

– Это девчонка… она позволила себе… Ты же понимаешь, для чего я добыл себе этих гурий – чтобы они в нужном виде и в нужное время обслуживали моих неофитов.

Насреддин побледнел. Честно говоря, он не думал, что опоздает, по его расчетам выходило, что Гульджан подвергнут испытанию только через три-четыре дня.

– И чем все кончилось? – тревожно спросил Ходжа.

– Она повредила корень мужества одному из новичков. Коленом.

– Еще легко отделался. Она могла бы…

– Но не это главное, она заставила его повредиться в сознании, я вынужден держать его в изоляции от остальных, чтобы история не распространилась.

– Она все равно распространится.

– Откуда ты знаешь?! – вскинулся Ас Сабах.

– Такова природа таких историй. Ни один рот не произнесет ее, но она осядет на чьих-нибудь ушах.

Старец задумался. На самом деле он прикидывал в уме количество людей, имевших хоть какое-то отношение ко вчерашнему событию в «раю».

– Извини, что нарушаю твое высокое раздумье. А что ты сделал с девушкой?

– А-а. Да, еще до того, как я отдал какой-то приказ, два дурака-евнуха высекли ее плетками. Да так сильно, что она теперь под наблюдением лекарей.

Насреддин нахмурился, он не стал комментировать в том смысле, что палец не шевельнется без воли Старца в Аламуте, его заботило состояние Гульджан. Судя по всему, он не сможет ее забрать прямо сейчас.

– Что ты намерен делать? – тихо спросил он Старца.

– Ты хочешь ее забрать?

– Я обещал Гаруну аль Рашиду, что доставлю ее.

Ас Сабах нервно хмыкнул.

– Тогда зачем он расстался с нею?

– Он расстался со всем гаремом, или почти со всем. И сделал так, что это стало известно в Багдаде. К сожалению, в столице полумира распространился слух, что там появился Ходжа Насреддин.

– Ты же специально распускаешь такие слухи после каждой стычки на базаре.

– На самом деле, да. Народ должен знать, что я бессмертен. Мне необходимо было проникнуть в гарем Гарун аль Рашида, потому что моя дамасская гибель затянулась.

Старец вздохнул.

– Да, но она сейчас плоха. Выживет, не сомневайся, я вовремя прервал экзекуцию. Велел промыть шрамы и наложить мази. Дней шесть или восемь. Ты помрачнел. Такое впечатление, что эта Гульджан дорога не столько халифу, сколько тебе.

Насреддин стрельнул быстрым горячим глазом в сторону Старца.

– Она жена Гарун аль Рашида.

Они еще немного помолчали. Старец опять вздохнул.

– Аллах велик.

– Аллах велик.

– Какими разными путями может развиваться служение ему.

Насреддин решил, что ему пора собираться, сокращать визит. Ас Сабах любил поговорить о возвышенных предметах. Разрешит ли он переночевать в крепости? Разрешит ли он повидать Гульджан?

Ответов на все эти вопросы ждать особенно не пришлось.

В крепости ночевать нельзя! Таково гостеприимство горного Старца.

Повидать девушку нельзя, для этого пришлось бы пустить Насреддина в святая святых крепости.

Девушка еще не умерла, это к вопросу о том, как она себя сейчас чувствует.

Когда можно будет снова явиться для разговора?

Об этом будет сообщено особо.

Насреддин устроился в небольшом кишлаке в половине парасанга от входа в Аламут, где и пребывал в тревожном ожидании.

Выдержал четыре дня, после этого решил наплевать на высокородные правила приличия и вновь отправился к цепным воротам.

Его впустили, но по всему было видно, что не слишком ждали. Сообщили, что Старец не может принять его немедленно, поскольку медитирует.

Насреддин мерял шагами наклонный двор крепости, время от времени поглядывая в сторону «библиотеки» Ас Сабаха.

Наконец ему было сказано, что он может войти.

«Библиотека» его удивила полной темнотой. Погашены были все светильники, кроме одного, горевшего возле того места, где сидел Старец. Насреддин постарался подойти к нему поближе, чтобы не кричать через все пространство, но его жестко придержали.

– Я получил известие, – сказал Старец и замолчал не менее, чем на минуту.

Насреддин почувствовал, что у него колотится сердце, он не ждал ничего хорошего от этих внезапно полученных известий. Не удержался:

– От кого?

– От того, чье имя не произносится.

Насреддин сделал вид, что не понимает, хотя, конечно, все сразу понял.

Ас Сабах продолжил говорить.

– Не только известие, но и распоряжение.

Насреддин чувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет у него из груди.

– Мне было велено отправить девушку Гульджан к престолу наимудрейшего.

– Зачем, – не удержался Насреддин, хотя этого совсем не следовало бы уж говорить.

Ас Сабах накрыл светильник медной крышкой. Стало совсем темно.

– Когда!? – выкрикнул Ходжа уже в эту полнейшую тьму.

Итак, заставил он себя рассуждать логически, когда вышел на свет и направился к ишаку, если Старец ему не соврал и в момент прежнего разговора Гульджан была еще здесь… да, в худшем случае она отправлена четыре дня назад.

Ни за что не догнать, хотя он и знает, куда ему двигаться.

С другой стороны, в этом деле появились и преимущества. С наимудрейшим, с тем, чье имя не произносится, у Насреддина были значительно более доверительные отношения, чем с Ас Сабахом, так уж сложилось.

В любом случае, он выезжает немедленно.

– Вперед, Симург!

Гульджан посчитала себя уже мертвой после того жеста коленом в «раю». Но обошлось. Да, налетели с плетками какие-то смутные личности и начали стегать, но она не ощущала боли, как будто и в самом деле все происходило в той части мира, где не действуют земные законы. Она смотрела, как корчится этот разодетый в белые одежды парень. И понимала, что поступить по-другому просто не могла.

Когда она лежала на своей циновке в комнатке без окон, спина сильно болела. За ней ухаживал какой-то сильно ворчливый старик. Приносил похлебку, мазал спину каким-то вонючим снадобьем. Она даже не запомнила его лица, да и мудрено было, лежа физиономией в циновку. Так вот, занимая это неудобное положение, с мучительно болевшей спиной, она прекрасно осознавала, что поступить по-другому она не могла.

И верила, что Насреддин придет.

Ей даже казалось, что он совсем где-то недалеко, он уже ищет ее, и надо только немного потерпеть.

Потом, когда она уже могла не только лежать, но и сидеть – спина все еще давала о себе знать – ее состояние вдруг резко переменилось. Не внутреннее, внешнее. Ничего ей не объясняя, в комнату вошли несколько мужчин, пахнущих пылью и конским потом, и собрали ее барахлишко. Его оказалось немного. Велели ей идти с ними. На подгибающихся ногах – дело было поздней ночью – она вышла во двор. Там стояла арба на огромных колесах, со всех сторон затянутая тканью. В таких разъезжали жены богатых арабов. Ей было трудно на нее забраться. Ей помогли неприязненными, злыми руками. Там, в арбе, она нашла почти такую же камышовую циновку, как и в комнате, и пару подушек, жестких как кирпичи.

Без всяких оповещений арба тронулась, влекомая парой мулов. Колеса загремели по каменному покрытию двора. Чувствовалось, что она путешествует не одна, рядом ехали на лошадях сопровождающие.

Ехали всю ночь. Подушки жестко подпирали бока, арба немилосердно раскачивалась, возница что-то покрикивал. Внутри квадратного полотняного стакана царила тьма.

Хотелось есть и пить.

Гульджан поискала и в углу нашла наощупь какую-то бутылку. Тяжелую. Тыквенная баклажка с теплой, противной водой. От жажды не умрешь, но такое питье тебя не осчастливит.

Ехали всю ночь, а днем остановились на привал из-за нестерпимой жары.

Кажется, под каким-то деревом, неподалеку от колодца.

Сопровождавшие Гульджан о чем-то глухо переговаривались.

Девушка хотела спросить, куда они едут, зачем, но прекрасно понимала, что это бесполезно. А может быть, и опасно.

И так продолжалось день за днем. Она понимала, продвигаются они караванной тропой, но в каком направлении, сказать не могла. Да и по большому счету ее это не интересовало.

На завтрак она получила полчурека и чашку с чечевичной похлебкой.

Легла спать в духоте под нытье насекомых.

Представляла, как Насреддин догоняет этот странный караван и расправляется с охраной.

На третий день на дневной стоянке в арбу заползла пестрая змея, очевидно, в поисках прохлады. Гульджан сразу поняла, что змея не нападает, но несколько часов просидела в сильнейшем напряжении с баклажкой для защиты в руках. Потом уснула, а когда проснулась, змеи уже не было.

Гульджан пожелала ей, чтобы она передала Насреддину все, что с ней происходит, и он прибыл поскорее.

Но не все было так ужасно. Однажды, опять-таки во время дневной стоянки, в платяную тюрьму девушки заглянул рябой охранник и велел ей жестами – выходи. Она была готова ко всему, поэтому даже не напряглась. Оказалось, ее зовут мыться. Арба стояла на излучине большого арыка, здесь была немаленькая глубина, и, если раздеться догола… Охранники это и посоветовали. Сами они мол, встанут спиной к сцене. Не то, чтобы они были хорошо воспитаны, просто им было в начале путешествия сообщено, кого они сопровождают, и посмотреть на купающуюся Гульджан для них было равносильно тому, чтобы войти в гарем Гаруна аль Рашида.

Еще через два дня случилось событие, которое могло преждевременно прервать это путешествие. У очередного колодца утомившиеся охранники разлеглись спать, и даже тот, кто должен был проявлять бдительность, тоже заснул. Гульджан не спалось. Жара в этот день донимала особенно сильно, и она была как бы лодка в полузатопленном состоянии. Плыла в жужжащем полусне, стараясь высмотреть Насреддина среди мелькающих фигур.

Тут послышался какой-то незнакомый звук, похожий на храп.

Это был не мул.

Это был не спящий стражник.

Кто это?!

Арба качнулась.

Кто-то пытается залезть в повозку, большой и храпящий.

Только по донесшейся вони она поняла, что это не человек.

И завизжала.

Охранники после такого, конечно, проснулись. Прибежали, а потом бросились наутек, увидев забравшегося на колесо арбы льва. Правда, он тоже струхнул. Или был не так уж голоден, потому что не стал рисковать и убежал в пустыню.

Насреддин тоже путешествовал не в одиночку. Пристал к большому каравану, который шел из Исфахана в Контантинополь. В таких больших собраниях людей и животных легко затеряться и передвигаться, не привлекая к себе особого внимания.

Правда, проигрываешь в скорости. Ходжа на каждой колодезной стоянке выспрашивал у местных, не прокатывала ли мимо особая арба с охранниками. Да, отвечали ему – три дня назад, четыре дня назад, пять дней назад. Судя по всему, тайный имам дал Старцу Горы решительное предписание, потому что Старец выполнял его ревностно, несмотря на давние и тесные отношения с Насреддином. Ходжа лишний раз убедился, что власть наимудрейшего не была тверда на всем протяжении исламского Востока, а может, и далеко за его пределами, в тех местах, что не были исследованы Насреддином.

С другой стороны, размышлял он, что тайному имаму в этой пятнадцатилетней девчонке? Не приступ же сладострастия заставил его истребовать ее к себе. Удивителен сам факт осведомленности тайного имама в делах замка Аламут. Такое впечатление, что у него есть какая-то своя, неизвестная Насреддину система тайной сигнализации, работающая с невиданной скоростью. Скорее всего, это ученые птицы, находящиеся у кого-то в замке. Тайком от Старца? Сомнительно. Может быть, старец сам послал голубя в Каппадокию. Зачем? Бывшие, отвергнутые жены Гаруна аль Рашида Старцу были нужны для вполне определенных целей. Цели же тайного имама не вполне понятны.

Вернее, совершенно не ясны.

Чтобы не привлекать ничьего внимания, Насреддин ехал на своем Симурге в полусотне шагов от каравана, как многие его участники. Мог постоять, наблюдая, как движется бесконечная вереница двугорбых верблюдов, покорных мулов, семенящих ишаков. Его собственный ишак был ему лучшим собеседником.

– Видишь, Симург, как суетен человек, какими он занят странными делами, совсем не подобающими его положению.

Симург кивал: мол, он и сам удивлен, но помалкивает из вежливости.

– Сколько ты уже у меня, сколько лет, как я купил тебя на бухарском базаре за пятнадцать полновесных дирхамов, и поругался с торговцем, который зажилил сдачу. Я удивился, что у тебя такое красивое имя. Вообще-то у ишаков имен вообще не бывает, а тут Симург, как у индийского принца, и у моего прежнего четвероного друга. Может, ты действительно тайный принц, скрывающийся под шкурой умного животного от своих врагов? Нет, вряд ли, ты слишком трудолюбив и терпелив, принцы отличаются не такими качествами.

Ишак покосился на хозяина: мол, и не стыдно молоть такую чепуху.

– Знаешь, послезавтра мы подойдем к колодцу Ахче, там будет развилка. Южная дорога поведет к великому городу Халебу, центральная к морю, а северная к тому месту, где я провел в обучении десять долгих лет. Ты там со мной еще не бывал. Представь себе город, целиком вырубленный в скалах, улицы, дворцы, уходящие вглубь земли коридоры. Если бы мне рассказали, не поверил, пока сам не увидел бы. И знаешь, кто меня сюда привез? Тот Бадруддин ибн Кулар, за внучкой которого мы тащимся сейчас по этой пустыне, глотая пыль и жарясь на солнце. И знаешь, меня ничуть не тяготит мое занятие, я полон веры, что занят единственным важным делом на земле.

Верблюжья кавалькада стала заворачивать вправо. Там, судя по всему, был какой-то внеочередной водопой и, кажется, ночлег. Жара становилась невыносимой. С поднявшейся луной глашатаи каравана вновь поднимут своих тягловых зверей для ночного перехода.

Путешествие проходило спокойно. Караван был слишком велик, чтобы на него нападали банды местных разбойников, а мятежные племена были недавно разгромлены конницей Гаруна аль Рашида и гнездились далеко на севере вокруг Голубых озер.

Насреддин вспомнил о Гаруне аль Рашиде, и тут же о Гульджан. Да, надо думать, что тайный имам затевает какую-то политическую игру, если привлек в свою сеть молодую жену халифа. Правда, его ждет жестокое разочарование. Гульджан еще не успела себе завоевать место в сердце правителя полумира. Не исключено, что он даже не знает о ее существовании. Нет, знать-то, знает, просто не догадывается, какое это чудо.

– Знаешь, Симург, что самое трудное в том поприще, которое назначил для меня благороднейший Бадруддин ибн Кулар? Молчание. Ты хоть иногда можешь поорать от полноты своих ишачьих чувств, я был лишен произнести хотя бы звук в течение двух лет. Это я сейчас такой разговорчивый, Ходжа Насреддин – просто символ отвязанного языка. А поверь мне, я два года жил в полутемной келье. Питался только лепешками и водой, и приседал по четыреста раз в день. Это уже потом мне объяснили, что крепкие ноги нужны суфию, чтобы преодолеть предназначенный путь, который может оказаться почти бесконечным. Молчать он должен уметь, чтобы не проговориться, не выдать послание, которое должен донести из одной точки в другую. Ты спрашиваешь, почему в смысле еды только чуреки и вода? Вообще, полезно себя ограничивать. Может статься, тебе не удастся взять в дальнюю дорогу достаточно провианта, и ты должен будешь довольствоваться малым. Вот и сейчас я привяжу тебя к этому карагачу, а сам отправлюсь за нашим ужином. Не хочется ложиться спать на голодный желудок.

Через час примерно он явился с мешочком овса для Симурга и жареной куропаткой и красной луковицей, завернутой в тряпицу, для себя.

– Ты хочешь спросить меня, откуда все это, – заговорил Насреддин, расположившись в жидком теньке и вонзая прекрасные зубы в сочный сладкий лук, – уговорил, расскажу. Я люблю угождать людям. Я не врач, но если человеку угодно, я становлюсь врачом, потому что меня обучали врачебным премудростям в доме тайного имама. Я не сказитель, но если меня просят, я могу рассказать удивительную историю так, что слушающие откроют рот и забудут о еде. То же самое и с игрой на дудке, я освоил множество разных инструментов. Так что эта жареная птичка и твой овес наши по праву.

Солнце клонилось, как ему и положено, к закату, жаркий день переходил в душную ночь. Караванные собаки вставали после длинного сна, зевали и отряхивались. Погонщики поднимали заспанных верблюдов. Вернулась конная разведка, осматривавшая ближайшие холмы на предмет разбойничьего сборища.

Краснобородый, важный, в зеленой чалме глава каравана прохаживался перед носом головного верблюда, жевавшего так размеренно, что можно было подумать, что он разумен, только немного глуповат.

Начальнику было доложено все, что должно быть доложено. Прислуга подтащила к боку головного дромадера небольшую ступеньку, чтобы важный господин мог без хлопот взобраться на ковровую подстилку, лежащую между горбами. Начальник взял в руки свой управляющий хлыст и показал – вперед. Что-то скрипнуло, наверное, сам песок, и многосоставное животное каравана на всем протяжении своей непомерной длины сдвинулось с места.

– Вот Симург, смотри, таковы люди, если они что-нибудь задумали, они непременно это сделают. Заставят всех, кто находится поблизости, участвовать в предприятии, тащиться день и ночь по выжженной пустыне. А все для чего, чтобы красавицы Халеба могли украсить свои щеки особыми светящимися красками из долины Инда. Слава Аллаху, что нам с ними по дороге.

Симург дожевывал остатки овса из торбы, подвязанной к морде, отчего вид у него был особо сосредоточенный.

– Уже немного нам осталось спутничать, скоро придется подыскивать новую компанию, чтобы перемещаться по землям, где чтут власть тайного имама и ордена суфиев. Ты, конечно, хочешь меня спросить, что еще мне пришлось повидать, когда я находился в каменных подземельях? Я тебе расскажу. Я учился. Ну, пять великих языков я выучил, когда был учеником погонщика. Арабский, персидский, сельджукский, франкский и еврейский. Это очень интересные языки, в половине из них буквы пишутся справа налево, в половине наоборот, слева направо. Зачем так, спросишь ты. Так повелось. И что интересно, я все эти языки освоил. Могу на них изъясняться, поддерживать беседу.

Симург потряс головой: мол, сними торбу.

– Вот так примерно мучила меня немота, с помощью языков, которые я изучал, я избавился от нее. Книг у тайного имама под землей было несчетное количество, куда больше, чем у Старца, казалось, что сама земля родит новые и новые. Но не только книги были нашим делом. Дервиш должен правильно ходить, чтобы не обращать на себя внимания, если только сам не хочет обратить. Должен уметь поддерживать беседу. Желательно на пяти языках, но об этом я тебе уже рассказал. Должен обходиться без еды сколько угодно дней. Это тебе становится не по себе, если тебе не насыплют зерна дня два в твою торбу, а мне приходилось голодать по десять и двенадцать дней. Не веришь?

Ишак отрицательно мотал головой: мол, не верю, конечно.

– Тебе, вообще, наверно, кажется, что я байки рассказываю, тебя обманывает мой тон. На самом деле, ты бы хоть постарался представить, через что я прошел. Нас кормили из собачьих мисок, чтобы мы не брезговали, и мы пили такую воду, от которой тебя бы, Симург, вырвало. Нас становилось все меньше и меньше. Я же не сказал тебе, из одиночных келий нас собрали в отряд, и дальше мы практиковались в искусстве рукопашного боя. Именно рукопашного. Нас учили обходиться без холодного оружия. Хотя и с оружием обращаться тоже учили. Ты знаешь, Симург, я ведь могу тебя убить голыми руками. Не дергай головой, никогда я не сделаю этого, потому что люблю тебя и привык к тебе.

Симург остановился, словно оценивая и обдумывая слова Ходжи. Такая выходка ишака позабавила Насреддина, он правда, почти всерьез считал своего четвероногого друга разумным существом, и когда беседовал с ним, у него никогда не было ощущения, что он беседует сам с собой, но чтобы Симург до такой степени понимал обращенные к нему речи, это было уже слишком.

Хотя почему?

– Давай, двигайся, совсем уж стемнело.

Со стороны караван в свете взошедшей, огромной луны, казался длинным многогорбым призраком. Он углублялся в ночь, сопровождаемый редким гавканьем собак, неся впереди себя тусклый фонарь на головном верблюде. Зрелище получалось величественное, рождающее невольное почтение.

Но у колодца Ахче Насреддина ждало поутру страшное разочарование. Он, как всегда, начал расспрашивать местных раздатчиков воды, не обратили ли внимания…

Еще как обратили.

Это было не меньше пяти дней назад.

– Что?!

– Они заночевали здесь, – стал рассказывать полуголый, мокрый парень, все время шмыгающий носом.

– Заночевали, и что?

– А то, что проспали нападение разбойников.

– Каких таких разбойников, это повозка из замка Аламут!

– Не знаю никаких замков, – шмыгнул рассказчик, – их всех связали и бросили тут.

– А арба?

– Арбу с мулами угнали.

– А охранников даже не убили?!

– Нет, не убили. Почему они должны были их убить?

Насреддин махнул рукой на рассказчика и начал допытывать у других, что произошло. Все подтверждали слова шмыгаля. Налетели разбойники.

– Как они были одеты?

– А кто как. Разбойники. Потом напоили коней. Дали вон тому парню в зубы и ускакали.

– А связанные, когда развязались, погнались за ними?

– У них же коней увели, куда им было гнаться?

Насреддин вернулся к Симургу. Что за ерунда. Тут, всего в двух днях пути от Ставки скрытого имама, захвачена женщина, охраняемая людьми Ас Сабаха! Кто мог такое вообразить! Может быть, люди, посланные Гаруном аль Рашидом? Насреддин досадливо махнул рукой на себя, ему слишком хорошо было известно качество охранников владетеля полумира. Они его самого не могут защитить в двух шагах от дворца, что тут говорить о каком-то провинциальном колодце и одинокой арбе.

Конечно, Ас Сабах казнит этих нерадивых. Это пусть, но кто такие были напавшие?! Совсем дикари? Из какого-то горного кишлака, но там не может ни под каким видом собраться даже крохотная рать. Тем более что по фирману халифа у дехкан изъято все колющее, режущее оружие.

Сельджуки.

Эти могли бы, но они бы прежде всего прирезали охранников!

Куда теперь отправляться, хоть бы какая-нибудь зацепка. Все прочие расспросы не дали ни малейшего результата.

– Я один в пустыне, и я не знаю, куда мне ехать, Симург, – ишак сочувственно вздохнул.

Дорога прямо – к морю. Поехать, что ли, утопиться, такая мысль сверкнула в сознании Насреддина, но он живо взял себя в руки. В Халеб ему и так было не надо.

Остается каменный монастырь.

Только зачем? Пожаловаться наимудрейшему.

Стыдно.

В любом случае ехать надо. Надо собраться с мыслями.

Насреддин покинул караван и через два часа пути оказался на знакомой тропе, которая шла над обрывом к морю. Оно равнодушно плескалось в десяти метрах внизу по левому боку Симурга. Насреддин ехал погруженный в свои мысли, которые были обращены к только что случившейся истории. Он чувствовал, что в ход событий вмешалась или какая-то очень могущественная сила, или наоборот, вмешалась сила дурная, что еще хуже, логику ее действия предсказать намного сложнее, и сопротивляться тому, что безумно, тяжело.

Тропинка, пробитая, видимо, тысячи лет назад в сухой траве, плавно изгибалась вслед за абрисом берега. Кто только ни хаживал по ней. Но Насреддин был далек от этих романтических мыслей. Перед его глазами стояло лицо Гульджан и при этом как бы подергивалось тонкой пеленой.

Неужели он ее потерял?!

До каменного монастыря было довольно далеко. Насреддин переночевал, укрывшись в тени небольшой встречной скалы, не заснув ни на минуту. И следующей ночью, едва стемнело, снова отправился в путь.

Он приближался к удивительным местам, знаменитым каппадокийским каменоломням. В незапамятные времена, о которых не помнил не только Симург, но и сам Насреддин, а наимудрейший, возможно, только что-то слышал, первые из хозяев этой земли, хетты, добывали камни для своих первых крепостей. Куда исчезли эти хетты, неизвестно, но только пришедшие спустя столетия им на смену римляне продолжили их дело, рубили подходящий по своим качествам камень для возведения своих театров, все углубляясь и углубляясь в гору. Первые дервиши – никто не знает, как их звали и какому богу они поклонялись, – усмотрели в устройстве этих каменоломен полезное для себя свойство. Тоже приложили известные усилия, соединили вырубки, воздвигли стены там, где это было нужно, подвели воду с горного ледника и зажили по своим темным законам.

Вот уже и ворота, неприметные, маленькие ворота, полузакрытые зарослями ежевики. Никаких стражников, просто ворота в скале. Именно здесь оставил Бадруддин ибн Кулар мальчика Саида сколько-то лет назад.

Мальчик Саид слез с ишака, привязал своего друга к торчащей из каменной стены скобе и три раза ударил кулаком в ворота. Он знал, что сейчас наблюдают за каждым его шагом, и уже весь гигантский норный город оповещен о его прибытии, внутри царит сумасшедшая суета. Впрочем, это только во внешних пещерах. Глубинная суть этого места мудрости и тишины вряд ли может быть потревожена даже таким внезапным и неподготовленным посещением, как его нынешний визит.

Надо немного подождать.

Насреддин закрыл глаза. Не увидел, а почувствовал, как бесшумно распахнулись низкие округлые поверху ворота и на него дохнуло мрачной, сырой тьмой.

Не последовало ни приветствий, ни, тем более, объятий. Сухощавые, худолицые люди в черных одеждах расступились перед ним, и он вошел. Он прекрасно помнил этот коридор с грубо отесанными стенами и низким потолком. Звуки этого места тоже хорошо помнились ему. С одной стороны, звучные, но вместе с тем и как бы стертые, наподобие подошв старинной обуви.

Поворот.

Еще поворот.

Горели смоляные факелы, вставленные в гнезда, устроенные в стенах. Пахло нефтью и тайной.

Пару раз пришлось подниматься по коротким лестницам и спускаться по лестницам столь же коротким, резко поворачивать, пригибать голову. Просто физически ощущалось, что он со своими сопровождающими углубляется в тело огромной горы. И вот, наконец, и он. Речь шла о приблизительно, по-детски, вырубленной в скале статуе льва. Статуя была старинная, еще хеттских времен, и ее сохранили, поскольку она рождала у всякого вошедшего в эту залу ощущение неимоверной древности и величественности этого места.

Насреддин не удержался и подумал о том, почему это все великие люди его времени предпочитают жизнь во мраке вечной ночи, хоть Гарун аль Рашид, хоть Ас Сабах, хоть здешний хозяин, наимудрейший, тайный имам. Что они скрывают, ведь настоящая жизнь вершится на солнце. Но он отмахнулся от этой мысли, как от неуместной, мешающей полной сосредоточенности момента.

Тайный имам был стар, подлинно стар, а не просто именовался старцем, как Ас Сабах. Сколько ему было лет? Наверно, девяносто. И он всегда был таким чуть согбенным и невысоким, каким Насреддин увидел его в этот момент.

Он стоял, опираясь на тонкий деревянный посох, хотя мог бы себе позволить посох из чистого золота.

Он смотрел вверх, и Насреддин вспомнил, куда именно он смотрит. Над фигурой наимудрейшего был, опять-таки в незапамятные времена, прорублен в скале колодец, выводящий на самую вершину горы. Колодец получился настолько глубоким, что над головой тайного имама в самом верху колодца виднелось звездное небо, несмотря на то, что в мире стоял ясный божий день.

Помнится, в свое время это произвело на юного Насреддина незабываемое, очень сильное впечатление. Ведь, по существу, так устроено все в мире. Ты думаешь, что вокруг царит день, а на самом деле властвует глубокая ночь.

Зачем это наимудрейший прибег к старинному своему фокусу? Единственным подлинным чудом здесь является его непроходящая, неусугубляющаяся старость.

Сцена длилась примерно полминуты. Насреддин уже подумал, не шаркнуть ли ему ногой или кашлянуть, хотя это была бы выходка дурного тона.

Наимудрейший обернулся.

Его столь привычный облик. Лысая голова в черном клобуке, чуть слезящиеся глаза, крепкая сухая рука на крюке палки.

Насреддин судорожно думал, чем ему ответить на небесный колодец, ибо каждый поступок в царстве наимудрейшего – это высказывание:

– Чайханщик разливал чай. К нему подошел гость и попросил пиалу чая. Получил и быстро ушел. Не успел чайханщик обслужить другого посетителя, как вернулся первый и снова потребовал пиалу чая. Получил и снова быстрым шагом удалился. Когда он появился в третий раз все с тем же требованием, чайханщик предложил ему пить чай, не отходя от чайника. «Не могу, – ответил посетитель, – у меня одеяло горит».

Губы наимудрейшего растянулись в тонкой улыбке. Его удовлетворил ответ. Тем, что он встретил Насреддина на дне колодца, он сказал, что в городе суфиев все по-прежнему, идет поиск ускользающей истины, и все. Насреддин же ответил, что его визит не совсем то, чем может показаться, например, простым дружеским визитом.

– Я рад видеть тебя, мой мальчик.

Насреддин был очень внимателен, ибо и эта простая фраза могла значить не только то, что значила. Нет, кажется, наимудрейший и впрямь просто рад видеть своего ученика.

Насреддина поселили в маленькой келье недалеко от кельи наимудрейшего. Ему было позволено посещать залы для укрепления физического тела, там он вспомнил, как это надо драться на палках, акинаках, и голыми руками. Несмотря на солидный уже по мирским меркам возраст, он заслужил добрые слова от руководителя палочного зала, здоровенного хмурого дервиша, изъяснявшегося только на персидском языке, потому что в молодые годы он служил в гвардии «бессмертных» при исфаханском эмире. Насреддин был доволен собой и только слегка покряхтывал, ощупывая синяки на руках и ногах.

Позволялось ему участвовать и в диспутах об устройстве планетной системы, в которой ему, как и всем подданным повелителя полумира, довелось жить. Астрономические рассуждения дервишей строились на удивительной основе. С одной стороны, никто из них открыто не опровергал официальной исламской космогонии с ее семью небесами и ежегодным появлением Аллаха на нижнем небе в период Рамадана. Но в практической сфере дервиши исходили из концепции семи планет: Меркурия, Венеры, Земли, Юпитера, Марса, Сатурна и Урана. И даже имена произносили на греческий лад.

Так вот, Насреддин попал на научное толковище, посвященное выдвинутой новой идее о существовании восьмой планеты, якобы по всем вычислениям обязанной быть обнаруженной на вычисленном месте. Излагал свою точку зрения, сопровождаемую большим количеством математических знаков и диаграмм, молодой дервиш из Самарканда, который прибыл из своей самой современной обсерватории, то есть большой трубы с увеличительными стеклами, направленной в небо.

Насреддин слушал с огромным интересом, хотя часть рассуждений была для него темна, так как проходила на том языке, который он не освоил в совершенстве, то есть математическом.

Нельзя сказать, что молодого умника из Самарканда все приняли на ура. Из массы сидящих и возмущенно слушающих вставали серьезные лысые мужчины, облаченные, как здесь было принято, в черное, и высыпали на черную аспидную доску, стоявшую посреди залы, свои вереницы математических значков.

Зал или одобрительно мычал, или неодобрительно ныл. В общем, дискуссия шла.

Наконец обратились к Насреддину, уважая его опыт и авторитет, – что он думает на этот счет. Ходжа, не желая обнаруживать свое почти полное математическое невежество, высказался, исходя из общих соображений.

– Судя по ярости спорщиков, вы еще не решили вопрос – есть ли на этой, как ее – орбите за Ураном новая планета. Кстати, как ты решил ее назвать? – обратился он к молодому дервишу из Самарканда.

– Нептун.

– Это же бог морей, в мифологии, которая преодолена мудростью наших книг, и главной из них – Кораном.

– Да, – смущенно согласился дервиш, – просто так удобнее.

– Истина не всегда гарантирует удобство, – назидательно сказал Насреддин, и внутренне слегка смутился. Мол, что это я?

– А по существу? – раздались въедливые голоса из толщи умников.

– А по существу так: вы идете на рынок за фруктами. В кошельке у вас пять дирхамов, но вы предполагаете, что их десять. Сколько вы купите фиников? На пять или на десять дирхамов?

Умники молчали.

– Пока не доказано и не увидено глазом, лучше пользоваться старой системой.

Умники продолжали молчать.

Спустя пару дней Насреддин навестил Симурга, который стоял понурый и жевал зерно.

– Не грусти, скоро мы отправимся в путь. Нас не будут терпеть здесь слишком долго. Молодежь считает, что я немного устарел. Старики, во главе с наимудрейшим, считают… вообще, только Аллах знает, что они там считают.

Через неделю тайный имам пригласил Насреддина к себе. И прямо спросил о главном.

– Успокоился ли ты?

– Я успокоился.

– Продолжаешь ли ты считать главным делом своей жизни задачу найти внучку Бадруддина ибн Кулара?

– Считаю.

– Принимаешь ли ты советы в твоем состоянии?

– Твои советы, наимудрейший, в любом состоянии.

– Что ты решил относительно того, кто бы мог похитить девушку?

– Это не местный человек.

– Он причинил вред девушке?

– Нет, похититель знал, кто она, и бережет ее как зеницу ока.

Наимудрейший встал из кресла, стоявшего в углу его кельи, и прошелся перед стоящим Насреддином.

– Теперь хорошо подумай, прежде чем отвечать.

Насреддин наклонил голову в знак согласия.

– Почему ты ищешь девушку Гульджан, рискуя жизнью и тратя огромное время? Потому что тебя гонит чувство вины перед стариком Ибн Куларом или есть еще какая-то причина?

– Да, я должен сдержать слово, которое дал моему первому учителю, но есть и еще что-то, что направляет мои поиски.

Наимудрейший не торопясь вернулся в свое кресло, помассировал лицо левой рукой, словно заставляя мысли, находившиеся в голове, энергичнее двигаться.

– Я велю пустить тебя к моим «глазам» и «ушам», ты получишь все сведения, поступившие о Гульджан со дня ее исчезновения.

Насреддин чувствовал себя громадным пауком, который держит в своих многочисленных лапах нити, протянувшиеся по всему халифату и странам, его окружающим. Сеть опутывает подлунный мир, и любая заметная бабочка, попавшая в эту сеть, рождает своеобразный звон, который летит до самого логова паука.

Девушка, особенно красивая девушка, не может пропасть бесследно, даже от утопленника остаются на поверхности вод какие-то круги. Нет, плохая мысль, нельзя думать о Гульдажан как об утопленнице.

Многочисленные медлительные караваны пробивались на север, на юг, на восток и на запад от Багдада, ибо столица властителя полумира была точкой отсчета на этой невидимой карте. Впрочем, почему невидимой. Насреддина пустили в тайную залу, о существовании которой он раньше даже не догадывался. Там, на огромном каменном столе, были насыпы горы песка, лежали камни, стояли маленькие камешки в кучках, были проложены небольшие ручейки, наполненные водой. Насреддин не сразу сообразил, что это такое. А потом вдруг до него дошло – это же карта, карта халифата. Вот горы Кавказа и нагорье Ирана, пустыня Аравии, вот большая лужа – Средиземное море, как называют его христиане. Большой камень – Кипр, вытянутый камень – Крит. А вот эти камешки – Багдад в междуречье Тигра и Евфрата, это Константинополь, а это – Каир.

Управлявший этой живой картой дервиш с гордостью поглядывал на известного гостя, искренне восхищавшегося увиденным.

– А где каппадокийские пещеры? – поинтересовался Насреддин. – Где мы сейчас находимся?

– Это тайна, – ответил картограф.

– Но я же…

– Ты можешь только догадываться.

Насреддин продолжил рассматривать открывшееся зрелище.

К нему осторожно приблизился невысокий дервиш с растрепанной книгой в руках. Это были сводки последних недель.

– Да, – сказал ему Насреддин.

И дервиш стал гнусавым тенорком ему как бы напевать истории, произошедшие на изображенном пространстве.

Небольшая кучка черных камешков вокруг белых квадратиков Бухары – армия сельджуков. Кроме того, оказывается, эмир великого города Балха Аяд ад-Ладла ранен в бою и его жизнь все еще в опасности.

Опять эти сельджуки!

– Ибн Сина покинул Исфахан и удалился в изгнание.

– Он еще жив?

– Да, но, говорят, плох. А это ливийцы, они осаждают Каир, уже шесть месяцев, но скоро осада будет снята, потому что у дикарей совершенно нет припасов, а прилегающие земли ограблены.

– Погоди. Я еще хочу расспросить о великом ученом.

– Что ты хочешь узнать?

– Он же вылечил шахиншаха от страшной болезни.

– Вылечил.

– И стал визирем.

– Стал.

– Но поссорился с военными.

– Да, и по их настоянию был изгнан. Даже не так, военные хотели смерти Ибн Сины, но эмир отправил его прочь из Исфахана.

– Да, трудна жизнь ученого человека у нас, на Востоке.

Дервиш кивнул в знак согласия, а может, подчиняясь каким-то другим соображениям.

– Должен тебе сказать, к шахиншаху болезнь вернулась, и он должен был снова прибегнуть к помощи Ибн Сины и вернуть ему должность визиря.

Дервиш обошел угол стола и остановился у Константинополя.

– Этот мир для нас смутен. Одно известно точно – император, который сейчас на троне, собирает войско, чтобы воевать отступника и изменника, который засел в Армении, вот здесь.

Да, тут вряд ли стоит искать Гульджан.

– Дальше лежат земли северных лесных варваров, слава Аллаху, Кавказ надежно нас от них отгораживает.

– Слава Аллаху.

– Да, я хотел бы вернуться. Вот Крит, там есть христианский правитель, у которого недавно появилась новая возлюбленная.

– Как ее зовут?

– Никто не знает. Более того, никто не видел ее лица, потому что она находится взаперти. Она прибыла на корабле под покровом ночи, и правитель засадил ее в охраняемое место, и не выпускает на всеобщее обозрение. До тех пор, пока она не согласится выйти за него замуж.

– Да?

– Это из самых последних новостей. Только что прибыл голубь с острова.

Насреддин еще долго вникал в состояние дел в той части полумира, что формально подчинялась халифу или платила ему дань, но про себя уже решил, что навестит в первую очередь два места. Остров Крит и Ибн Сину, если удастся застать его живым.

Все-таки сначала Крит.

Но Крит – это остров, а до него добраться можно только по морю. Море – это значит корабль, а на корабль не возьмут вместе с ишаком. Перспектива расставания с Симургом угнетала Насреддина. Его потеря – это не столько потеря транспортного средства, сколько потеря собеседника и даже советчика в некоторых случаях.

Когда Насреддин прибыл в город Сидон, то прежде всего отправился искать подходящую конюшню для своего друга. Он осмотрел одну, другую, пока не нашел такую, где условия показались ему подходящими для Симурга. Говорливый хананеец, хозяин гостиницы, не уставал расписывать условия, в которых будет содержаться ишак Насреддина, с такой страстью и изобретательностью, словно Симург был не ишак, а наследный принц.

На прощание Насреддин обнял друга за шею и пообещал, что вернется через две недели, и не один, а с Гульджан. Когда он, помахивая рукой, удалялся, то на глазах Симурга стояли слезы, и он чихал от чувств.

Кошелек Насреддина изрядно опустел в поисках достойного места для передержки ишака, поэтому ему пришлось довольствоваться небольшим сирийским судном, где спать придется под открытым небом, подложив под голову деревянный брусок. Пассажиров было много, хозяин судна, проигрывая в цене за перевоз, старался добрать количеством пассажиров. Ранним майским утром, в момент почти полного штиля судно на веслах вышло из небольшой Сидонской гавани, забитой кораблями со всего света. Насреддин всматривался в водную дань, и смутное волнение поселилось в его сердце. Ведь не море, а надежная каменистая дорога была его стихией, но чего не сделаешь, на что не пойдешь ради данного слова. Ради красавицы Гульджан.

Плавание большей частью проходило спокойно, отправление естественных надобностей представляло собой особого рода гимнастическое упражнение, питание на волне тоже требовало немалых умений по физической части.

Насреддин не был бы Насреддином, когда бы не организовал быт путешественников необходимым для себя образом. Он не играл в кости, чему предавалась половина пассажиров. Он рассказывал невероятные истории, в основном из своей жизни, что привлекало не только путешествующих, но и матросов. Хозяин корабля просил его хоть немного умерить свой рассказчицкий талант, а то его матросы забывают о своих обязанностях, когда он включает его на полную мощность.

«Однажды сошелся Ходжа Насреддин с одним судьей, который гордился своими познаниями в науках. Начали они спорить друг с другом. Судья пытался доказать, что он умнее, а Насреддин засыпал его вопросами, на которые он не находил ответа. Понял судья, что мифу о его великих знаниях приходит конец, и рассвирепел:

– Задавать вопросы всегда легче, чем на них отвечать! Вот я сейчас задам тебе такой вопрос, на который ты не ответишь. Тогда и посмотрим, кто из нас умнее!

– Хорошо, – ответил Ходжа, – задавай.

– Вот и скажи мне, где находится центр вселенной.

В ответ Ходжа начертил палкой круг, ткнул в его центр и сказал.

– Вот здесь.

Судья в ответ встрепенулся.

– Докажи!

– Сам-то я себе это уже доказал, а если ты сомневаешься, то возьми и вычисли сам.

– Сколько звезд на небе? – с досадой прошипел судья.

– Столько же, сколько волос у моего осла, – невозмутимо ответил Ходжа. – А если ты мне не веришь, то дождись ночи и пересчитай.

Судья совсем потерял самообладание:

– Сколько волос у меня в бороде?! – закричал он.

– Столько же, сколько у моего осла в хвосте, – с улыбкой сказал Ходжа, – вот тебе хвост, вот тебе борода, бери и вырывай по одному волоску, будет один к одному.

Больше судья, как ни злился, не смог придумать ни одного вопроса. Так что на каждого умника найдется мудрец».

Рассказ вызвал всеобщий восторг, потребовали еще.

Ну ладно, вот еще.

«На старости лет односельчане выбрали Ходжу Насреддина мировым судьей. Первое же дело было об ограблении. Выслушав потерпевшего, Ходжа вынес свой вердикт:

– Ты прав.

Услышав это, секретарь суда сказал, что в суде так не принято, надо выслушать другую сторону.

Тогда вышел подозреваемый в ограблении и сказал речь в свою защиту.

– Ты прав, – без тени сомнения сказал Ходжа Насреддин.

Секретарь суда придвинулся к нему и сказал на ухо:

– Уважаемый, так не может быть, оба не могут быть правы.

– И ты прав! – ответил на это Ходжа.

Один из слушателей высказал сомнение:

– Судя по твоему рассказу, Ходжа Насреддин – пожилой человек, а мне в Каире рассказывали, что он довольно молодой человек.

– И ты прав! – под общий хохот отвечал Насреддин».

Всем пассажирам и матросам истории страшно понравились. Только владелец корабля затаил неудовольствие на Насреддина. Ему было обидно, почему так выходит во всех рассказах про этого проходимца, что дураками остаются судьи, улемы и ханы.

– Хватит! – резко сказал судовладелец, – хватит болтать. Идите ставить парус. Ветер поднимается.

Он поднимался не только физически, но и метафорически, поднимался в судьбе всех путешествующих на этом судне.

На горизонте появился черный треугольник чужого паруса, что заставило всех заволноваться. Особенно хозяина судна.

– Пираты? – шептал он вопросительно, приставляя к глазу подзорную трубу, но труба эта скверно увеличивала и приближала объект, но не давала окончательного ответа на тревожный вопрос.

– Пираты! – придя к неутешительному выводу, заорал хозяин судна. – Все на весла!

Имелись в виду не только матросы, но и пассажиры.

– Что ж, – сказал Ходжа, – поработаем ради собственного спасения.

Поработали на славу, через час на руках у гребцов не осталось живого места от мозолей, но это не помогло. Черный парус все приближался. Оставалось надеяться, что грабители и убийцы, населявшие его борт, побрезгуют скудным товаром на судне Насреддина. Товару на судне было мало.

Но зато много народу. Пираты оказались, как назло, работорговцами. С налета черный парус ударил в борт паруса серого, и Насреддин вместе со всеми повалился на бок от удара.

На палубу хлынули победители. Их предводитель – худой, голый по пояс, бритый наголо ионический грек (потому что матерился по-гречески, вооружившись двумя колющими предметами, мечом и кинжалом, потребовал, чтобы все захваченные собрались у мачты.

Толстяк хозяин упал на колени, напрасно прося пощады, потому что получил саблей плашмя по щеке и свалился к ногам голого грека. Насреддин понял, что лучше помалкивать, пока обстановка не прояснится.

Подчиненные главного пирата хозяйничали на борту захваченного судна, явно приходя в ярость от ничтожного запаса ценностей.

– Да любая арба на блошином рынке нам дала бы больше! – сказал помощник главного пирата, тоже грек, только уже толстый и низенький.

– А эти что, не добыча? – махнул саблей главный в сторону сгрудившихся у мачты.

– Это товар для Родоса, – ответили ему, – а туда больше дня ходу.

Родос, отметил про себя Насреддин, главный невольничий рынок всего Эгейского моря.

– Ну что же, потопить их с этой посудиной?! – крикнул вожак.

Пленные похолодели.

Вся надежда была на жадность победителей. Жадность возобладала.

– Тащите кандалы, – скомандовал жирный помощник.

И уже через пару минут на запястьях Насреддина защелкнулись грубые невольничьи кандалы.

– Хорошо, что Симурга нет со мной, ему такая сбруя бы не понравилась.

– Что ты там бормочешь? – резко повернулся к нему вожак пиратов.

– Молитву.

– Знаешь же, что это бесполезно!

Насреддин склонил голову, то ли соглашаясь с вожаком, то ли пряча свою истинную реакцию. А потом и правда помолился.

Интересно, что до конца этого неудачного дня молитва сыграла свою роль. Парусник полуголого пирата натолкнулся на византийскую трирему береговой охраны, и в коротком бою пираты были перебиты. То есть, чего пожелал Ходжа грабителю, с точностью сбылось. Но это никак не отразилось в лучшую сторону на судьбе самого Насреддина и его спутников. Им все равно пришлось отправиться на невольничий рынок Родоса, теперь уже от имени императора византийской империи.

– Да, Аллах таков, он любитель конкретных слов, и потом, его нельзя попросить дважды. Одну просьбу он выполняет, а второй не слышит. Это надо иметь в виду на будущее.

– Если оно у нас будет, будущее, – мрачно высказался один из спутников Ходжи, скованный с ним одними кандалами.

Невольничий рынок Родоса славился своими рабами и своими ценами на рабов. Со всех берегов, омываемых Эгейским морем, плыли сюда те, кто нуждался в пополнении запасов слуг или рабочей силы на полях. Но купить здесь можно было не только пахаря или ремесленника, на этом рынке, пополнявшемся регулярно, можно было отыскать и прекрасного врача, и великолепного повара. Правда, за совсем другие деньги. Смена хозяина здесь происходила в результате унизительной процедуры, да и в общем с невольниками особо не церемонились.

В частности, спутников Насреддина загнали в низенький душный сарай недалеко от пристани, и так уже переполненный народом, так что тут невозможно было отыскать и глотка свежего воздуха. О воде нечего было и думать. Охранники звякнули тяжелыми огромными замками, запирая ворота, и наступила темнота, в которой не потерял бы присутствие духа только такой человек, как Ходжа Насреддин. Он сел на корточки, прижавшись к сырой, нечистой стене, и уставился в тусклое узенькое окно где-то под потолком. Амбар этот рабский тихо гудел, раздавались отдельные всхлипы, чиханье, кто-то плакал, стонал от боли, жаловался на судьбу.

Насреддин ни на кого не обращал внимания, использовал свой опыт, приобретенный за годы подготовки в подземном городе. Представлял себе оливковую рощу на берегу широкого мелкого каменистого потока. Дом на той стороне этой реки. Потом закрыл глаза и тихо уснул, овеваемый прохладным ветерком, хотя вокруг стояла дикая, вонючая духота.

Невольничьи рынки начинали работать рано. Едва проклюнулся первый малиновый луч на востоке, загремели тяжелые запоры, раздались хриплые, неприветливые голоса стражников. Защелкали бичи.

Насреддин вышел.

Было еще прохладно, почти так же приятно, как и в его сне. Но стражники быстро нарушили эту иллюзию. Распихали пленников по трем колоннам и погнали, нанося удары древками копий по спине.

Через полчаса Насреддин оказался на невысоком подиуме посреди торговой площади в небольшом городе. Вокруг стояли, лениво зевая, покупатели. Они обменивались мнениями относительно сравнительных характеристик рабов разных национальностей.

Негры были незаменимы на сельхозработах.

Армяне считались непревзойденными каменщиками.

Персы были лучшие массажисты.

Сельджуки и горцы славились как охранники.

Греки были лучшие учителя и врачеватели.

Насреддин внимательно смотрел за теми, кто явился за покупками на эту отвратную площадь. Он не мог бы точно сказать, какого именно он ищет себе хозяина, но чувствовал – как только увидит, то сразу поймет – это он. Казалось бы, что за блажь. Он был пленником, и право выбирать было не у него, а как раз наоборот, у покупателя.

Торговцы разбирали рабов по какому-то не вполне понятному ранжиру, кто-то был в представлении надсмотрщиков важнее, кто-то не заслуживал внимания. Вместо многих богатеев явились слуги на торжище. Было несколько женщин, византийские матроны тоже присматривались к человеческому товару. Не дай бог было оказаться во власти этих жадных, властных баб.

Негров раскупили в первую очередь. Ощупывали мышцы на руках и ногах, заставляли открывать рот и показывать зубы.

Низкорослые ливийцы почему-то начали возмущаться процедурой торговли, демонстрируя особое вольнолюбие, но люди с копьями живо прекратили это брожение. Удар древком сзади по икроножной мышце, и человек падает как подкошенный. Ливийцы были самым неходовым товаром.

Греков брали в основном купцы и менялы, очень ценилась грамотность, умение вести письменные дела. Рядом с Насреддином стоял владелец корабля, на котором Ходжа и все остальные плыли еще вчера вечером. Он аж подпрыгивал, когда на подиум поднялся ромей в дорогой тоге. Явно вольноотпущенник, деловой представитель своего высокопоставленного хозяина. Насреддин мог бы сыграть в грамотея и заинтересовать человека в тоге, но наоборот, состроил рожу и склеил левый глаз, всячески изображая дурачка. Владельца корабля ромей купил за восемь дирхамов – ничтожная цена. Насреддин вздохнул с облегчением. Из организованного дома, к которому принадлежал ромей, не сбежишь, можно застрять на годы в рабстве. А самое главное, отвезут на другой край Средиземного моря, откуда и по гроб жизни не выбраться. Стало быть, нужен местный житель, который дальше, чем до своего дома, не уведет. По ряду специальных примет определял Насреддин, приехал ли купец издалека, или, может быть, живет где-то поблизости на острове Родосе.

День уже перевалил через середину.

Некоторые из пленников просто падали под солнечными ударами, лишенные возможности попить.

Насреддину тоже было тяжело. Но он дождался своего покупателя.

Невысокий, пышущий винным перегаром, в растрепанной грязноватой тунике, он притащился на рыночную площадь в основном за развлечением, ну и, может быть, если удастся, потратить пять дирхамов на подходящего работника. Он только что похоронил одного из своих старых слуг и искал ему замену.

Тут было главное не ошибиться и сразу, как только похмельный покупатель окажется рядом, произнести необходимые слова.

Вот он рядом.

– А Гиппократ советовал разбавлять вино водой, почему же ты этого не делаешь, господин?

Сбитый с толку неожиданным тихим вопросом, прозвучавшим из толпы пленников, родосец остановился.

– Ты пил кипрское вино, а оно особенно нуждается в правильном обращении.

Насреддин немного рисковал, но на Родосе и в самом деле кипрское было в ходу из-за дешевизны и сладости, и поэтому рисковал он не сильно. К тому же выпивший накануне очень много вполне мог и не упомнить, а пил ли он, действительно, кипрское среди прочих.

К тому же говорил Насреддин на хорошем греческом, что, правда, не очень сходилось с его простонародным обликом, но тут уж выбирать не приходилось.

Похмельный покупатель обернулся к охранникам, те подошли. Они уже давно решили, что Насреддин особой ценности не представляет, и не расположены были долго торговаться.

Насреддин скорчил уморительную рожу, одним глазом он как бы подмигивал покупателю, другим глазом изображал идиота для охранников.

– Шесть дирхамов.

– У меня всего пять.

Охранники посовещались. Насреддин стоял со все так же распяленной рожей.

– Забирай.

Они отстегнули кандалы Насреддина от общей цепи и дали цепочку в руки покупателя.

Он достал из пояса тщательно припрятанные монеты.

Расчет Насреддина оправдался, ему достался лучший из возможных хозяев. Имя он носил звучное – Горгий. Зачем ему понадобился раб, Ходжа понял не сразу. Жил рабовладелец в маленьком домике, сложенном из камня, которым был богат Родос, включавшем в себя всего две комнаты. Спальню и отделение для всего остального. Кухня располагалась во дворе, как и у многих в этой южной стране. Ничего похожего на сад не имелось, только в углу маленького дворика колодезная яма со стоящим на краю ведром.

Насреддин недоумевал – зачем этот человек потратился на раба, причем отдал явно последние деньги, на которые можно было бы прожить несколько дней, а то и неделю, при здешней дешевизне.

Но быстро понял – ему нужен был собутыльник, являющийся одновременно собеседником. У Горгия был такой, но скончался несколько дней назад. На глазах рабовладельца появились слезы, когда он говорил о своем друге-рабе Лисимахе.

От чего он умер?

Горгий только махнул рукой.

Насреддин собирался было поспать, потому что в сарае при рабском рынке отнюдь не выспался, но оказалось, что у хозяина другие планы. Он притащил две огромные корзины, одну взял себе, другую торжественно вручил Ходже. Именно с нею ходил на рынок старина Лисимах.

– Так мы идем на рынок?

Они вышли на улицу, причем Горгий и не подумал запирать свое жилище, любой мог войти к нему в его отсутствие. Впрочем, воровать там было нечего.

Насреддин уже начал потихоньку догадываться, к кому он попал в лапы, но пока не спешил с выводами.

Хозяин и раб двинулись вверх по улице к центру города, обогнули невольничий рынок и вошли на базар. Он был не слишком велик, потому что обслуживал только жителей городка, но отличался отменным изобилием. Вот тебе рыбный ряд, вот овощной, вот мелочной… А тут то, ради чего они с Горгием, собственно, и явились. Винные кувшины в изобилии.

Интересно только было, как рабовладелец собирается все это купить, ведь у него нету ни монетки.

Первая остановка у зеленщика. Они поприветствовали друг друга. Вспомнили Лисимаха. А это кто?

– Саид, будем надеяться, станет хорошей заменой старому другу.

А дальше разговор соскользнул на неожиданную дорожку. Мясник только казался мясником, на самом деле его серьезно волновали некоторые моменты, связанные с бессмертием души, и похмельный, но уже твердо мыслящий Горгий помогал ему в поисках интересовавшего его смысла.

Понятно, кто это, Насреддин только никак не мог вспомнить нужного слова: говорун, демагог…

Наставленный на путь истинный мясник отвалил в корзину Насреддина седло барашка и еще несколько кусков для шашлыка.

Двинулись дальше.

Зеленщика больше всего интересовал вопрос о соотношении правды и истины. Горгий очень остроумно интерпретировал этот вопрос, указывая, что эти смыслы весьма близки между собой, но не совпадают вовсе. Истина как бы четче правды.

Труднее всего пришлось, конечно же, у виночерпия. Тот очень озаботился божественным предопределением и возможностью человека повлиять на полноту его воплощения.

Заплатил Афанасий хорошо: два кувшина хиосского и большой кувшин уже фигурировавшего сегодня кипрского.

Только когда они, уже серьезно груженые, выходили с базара, Насреддин вспомнил нужное слово – «софисты»!

Да-а, угораздило же тебя, Насреддин!

Общеизвестно, что все греки – философы, но чтобы до такой степени…

Прежний план побега пришлось отставлять в сторону. Можно, конечно, напоить Горгия до беспамятства, но в его доме не сыскать ни единой тетрадрахмы, так что приходилось выдумывать что-то новенькое.

А в этот вечер они великолепно поужинали и поговорили. Насреддин приготовил мясо. Вино было великолепное. Звезды как фасолины, только где же Гульджан, где этот Крит, и как туда попасть.

Наутро Горгий проснулся в своем обычном состоянии. Но Насреддин был уже наготове. Он встал среди ночи, поставил вариться на огонь, поддерживаемый в печи, где лежали три узловатые карагачевые деревяги, пару свиных ног, и к утру произвел то, что хотел: целебное похмельное пойло – хаш! Он подсмотрел его во время караванных путешествий в Армению. Сам он, как и положено правоверному, к свинине не прикасался, но знал, что хаш, правильно посоленный, сдобренный лавровишневым листом, вместе с ограниченным количеством спиртного произведет целебное действие.

Горгий выпил пиалу напитка и стакан вина, нет, в обратном порядке, стакан вина и пиалу хаша. Ему полегчало, но поклонником этого средства он не стал. Сказал, что считает полезным помучиться с похмелья, что оттачивает его специфический софистический ум. А кроме того, эти муки сохраняют в мире равновесие добра и зла. Плохо, когда удовольствие получается без расплаты.

Да он не софист, а подлинный философ, решил Насреддин.

Тем не менее, тот факт, что его хозяин пьет на таких возвышенных принципах, никак не решало проблему Крита.

Нужна была лодка.

Лодка хорошая.

Она стоила денег.

Непонятно, как их заработать.

Решение пришло само собой. Однажды Горгий так перебрал накануне, что был не в силах дойти до базара. И Насреддин отправился с корзинами на базар сам. Но чтобы не подвергать авторитет хозяина удару со стороны его же раба, он пошел на дальний базар, шумевший в соседней гавани. И там начал применять свой обычный метод – рассказывать истории из своей жизни.

Успех превзошел все ожидания. Корзины наполнились, а историй оставалось еще куча. И тогда Насреддин попросил своих торгующих слушателей платить ему не провизией, а звонкой монетой.

Заплатили.

Причем, чтобы не смущать торговцев незнакомыми мусульманскими именами, он вел все истории как бы от имени Горгия, делая ему тем самым дополнительную рекламу.

Вернувшись в дом своего хозяина с полными корзинами и полным карманом драхм, Насреддин раскинул мозгами. А ведь это прекрасный способ выкупиться из рабства! Судя по тому, сколько за него заплатили, ему хватит и недели, чтобы заработать себе на свободу.

Как-то раз к дому Горгия подошла толпа родосцев, о чем-то споривших и возбужденно махавших руками. Горгий спросил их, о чем они спорят.

– Мы не можем прийти к единому мнению о том, что более полезно – солнце или луна. Вы, уважаемый, известны во всей округе как мудрец, который знает ответы на любой вопрос. Вот мы и пришли к вам за помощью.

– О, тут все просто, – ни секунды не колеблясь, ответил им Горгий, – солнце освещает мир днем, когда вокруг и так светло. А луна светит ночью, когда вокруг темно. Поэтому она гораздо полезнее солнца.

Родосцы известны тем, что очень любят посмеяться, впрочем, как и багдадцы, каирцы, исфаханцы. Их благодарность к тому, кто развеселит их доброй, поучительной историей, не знает границ.

Горгию понравилось ходить на базар через день. И вот однажды утром Насреддин предложил ему сделку.

– Ты купил меня за пять динариев.

– Это верно.

– Я хочу на волю.

– Это естественно.

– Давай я приведу тебе с невольничьего рынка другого раба, а ты дашь мне вольную.

Горгий не согласился, мотивируя тем, что Ходжа ему очень нравится, да и проявил небывалые умения по части добычи вина и провизии. Будет ли новый раб так расторопен?

Тогда Насреддин сел на камень и заплакал.

Горгий очень удивился.

– В чем дело, дорогой?

И тогда, не сдержавшись, Насреддин рассказал ему про Крит, про томящуюся там девушку-мусульманку под замком у грубого герцога, про свои многомесячные поиски Гульджан. Горгий так расчувствовался, что тоже заплакал. И сказал, что отпустит Насреддина на Крит, и даже будет его сопровождать в дороге.

А еще говорят, что софисты черствые люди.

Поездку не стали откладывать в долгий ящик. Да Насреддин и не дал бы этого сделать. Он всячески торопил Горгия. Заставил того сходить в порт и устроить места на большом корабле для них двоих. Опасность пиратского нападения никто не отменял, но Ходже почему-то верилось, что на этот раз обойдется.

Уже на третий день от момента принятия решения они с Горгием ступили на палубу большой гребной галеры, оснащенной еще помимо весел и парусным вооружением.

Летние месяцы считались благоприятными для плавания, штормы и бури ожидались, как и всегда, где-то к августу.

Над палубой в нескольких местах были натянуты большие полотняные навесы, чтобы спасти пассажиров от солнца. Галеру с воплями отпихнули от причальной стенки, гребцы заорали что-то свое в ответ и шумно опустили весла в воду.

В ту пору остров Крит, несмотря на свою небольшую величину и гористый ландшафт с небольшим количеством пахотных земель, был разбит на три владения. Византийское, арабское и принадлежащее франкским рыцарям, которые как раз разместились в той части острова, где в древности стоял Минойский дворец, разрушенный знаменитым землетрясением. За время, прошедшее с момента страшного события, никто всерьез не принимался восстанавливать громадину дворца. Буйная средиземноморская природа постепенно овладевала им, делая все ничтожнее и живописнее. В разных частях поглощаемой зарослями громадины стояло несколько скромных дворцов, принадлежащих выходцам из Прованса и Лигурии. Они возделывали руками своих немногочисленных рабов пространные виноградники. Иногда дрались друг с другом, почти не допуская во время этих турниров реальных жертв. Патриархальная, тихая жизнь. Кто бы мог подумать, что из этих укромных поселений грянет буря Первого крестового похода. Вернее сказать, здесь будет первая стоянка крестоносного флота, отплывшего из Европы с целью освобождения Гроба Господня. А владетель одного из шато, стоящего на вершине виноградника, высоко над ослепительно голубой гаванью, станет оруженосцем самого Бодуэна де Куртенэ.

Но не будем забегать вперед.

Галера пристала в неудобной, каменистой гавани, заваленной камнями еще во время знаменитой катастрофы. Галера подошла к берегу, лавируя между торчащими в небо камнями, как видимое напоминание о воле того, кто всеми нами управляет.

Портовая жизнь именно в этом месте острова носила ничтожный характер. Византийская и арабская части были не в пример богаче. Но что тебе византийская и арабская пристани, если нужна рыцарская.

Никаких рыцарей на пристани не было. Имелось несколько построек, похожих на склады, рядом с ними валялись кудлатые собаки и стояли франкские двухосные повозки. Прохаживалось по пристани несколько диковинно одетых людей. Вообще-то Насреддин за свою довольно долгую жизнь насмотрелся на самые разные обычаи в одежде, и византийские или ромейские тряпки выглядели на его вкус почти нормально. Но вот франкские штаны в два цвета и бесформенные шляпы с перьями на голове по-прежнему смешили.

Когда галера швартовалась, с горы, со стороны шато, показалось несколько всадников в длинных плащах и с железными ногами. Насреддина всегда немного удивляла также и рыцарская мода в боевой одежде. Эти умники удумали сделать из каждого всадника стальную башню на коне, к которой невозможно было подступиться ни с какой стороны.

Но ведь жарко же под железом.

Никогда франки не смогут воевать на Востоке, потому что зажарятся в своих доспехах, как в формах для запекания рыбы.

Впрочем, никакого разговора о войне между Западом и Востоком сейчас в воздухе и не носится.

Сошли на берег они с Горгием вместе с десятком мелких торговцев, у которых висели через плечо мешки с известным азиатским товаром – специями. Франки вообще-то люди грубые, не тонкие, зажаривают быка или кабана целиком на огне и отрезают от него большие куски мяса своими кинжалами. Даже вилки у них появились совсем недавно, и то благодаря византийцам.

Казалось, ничего похожего на настоящую гостиницу в таком порту рассчитывать не приходилось. Но считавший так Насреддин обманулся. Гостиница была, стояла за выступом скалы, выбегающей к морю. Имела она два этажа, и в ней были свободные номера. Большая зала для приема пищи на первом этаже с довольно обходительным чайханщиком (Насреддин забыл слово, обозначающее содержателя гостиницы по-франкски).

Правда, меняльная лавка представляла собой простой стол, за которым сидел с кучкой монет очень худой, одетый в черное господин. Он предложил свои услуги. Греческие драхмы здесь принимали охотно, предлагая в обмен цехины, флорины, талеры.

Горгий ничего не понимал в этом тонком меняльном деле и свалил все дело на Насреддина. За свои тридцать тетрадрахм путешественники получили восемь ломбардских флоринов и две маленькие монетки, названия которых запомнить было невозможно.

Меняла оказывал и информационные услуги.

На вопрос, не знает ли он сеньора Ганевина де ла Круа, он охотно кивнул.

– А вы видели уже его дом?

– Где?

– Он возвышается над пристанью. На вид близко, но идти до него без малого час. Лучше взять повозку.

Вот бы где подошел Симург, с ностальгией подумал Насреддин.

Решили все-таки сиесту переждать под крышей в гостинице, несмотря на духоту. Солнце выжигало все на белой каменистой дороге. Перекусили. Горгий не удержался и, несмотря на неудовольствие Насреддина, выпил полкувшина легкого холодного вина из гостиничных подвалов. Но что значит неудовольствие раба для его хозяина.

Отправились ближе к вечеру. Не сказать, что стало намного прохладнее. Шли не торопясь, потому что Горгий жаловался на то, что ему тяжело. Поднимались по узкому серпантину, по которому с трудом проехала бы одна повозка. Примерно на середине подъема им встретилась парочка вооруженных людей, сидевших на камне в тени магнолии и угощавшихся хлебом и белым сыром. Они подозрительно посмотрели на медленно бредущих путников и поинтересовались, что они ищут там, наверху.

В ход вступила рабочая версия, придуманная Насреддином: мол, родосский философ и естествоиспытатель объезжает острова Эгейского моря в поисках интересных фактов природы и человеческой натуры, и вот теперь на его очереди великолепный остров Крит, о котором он так много слышал.

– Нет, – сказал один из охранников, дожевывая кусок сыра.

– Что нет?

– Сеньор де ла Круа не хочет, чтобы ему мешали.

– Разве он чем-то занят? – вставил вопрос и Горгий.

– Он влюблен, – сказал второй охранник.

– В кого? – спросил на этот раз Ходжа.

– Вы разве не слыхали? – почти одновременно спросили охранники.

Мол, уже два месяца, как на острове неподалеку от шато де ла Круа, в тайной бухте, а не в порту, высадилась с маленькой лодки беглая жена какого-то восточного владыки. Вся в ткань замотанная с головы до ног, и с ней два охранника.

– Вот как мы сейчас.

– И что случилось дальше? – невольно начиная волноваться, спросил Насреддин.

Оказалось, что они натолкнулись на охотившегося в тех местах на островных енотов сеньора де ла Круа со свитой. Сеньор их пленил, но очень куртуазно и деликатно, по всем правилам рыцарского обхождения.

– Одним словом, зарубил охранников, а пленницу доставил в шато. И теперь она живет в его маленьком дворце на правах высокородной пленницы, – пояснил один из едоков сыра.

– Она красива? – поинтересовался нетерпеливый Насреддин.

– А никто не знает, она все так же закутана в свои одежды, и снимает их ночью, только когда обливается холодной водой, которую ей постоянно доставляют слуги сеньора.

– Такие у них, наверно, нравы в ихнем гареме, – высказал мнение второй охранник.

– Так что, – решительно пошел к цели Горгий, – ваш хозяин так и не овладел этой добычей?!

Охранники переглянулись и улыбнулись.

– Надо знать нашего хозяина.

– Да мы его не знаем.

– Это такой человек… поэт. Рыцарь и трубадур в одном лице. Он сочиняет ей свои сонеты и поет каждый день у окна ее покоев.

– А как ее зовут? – спросил Ходжа.

– Она не называет своего имени, – объяснили охранники, – она говорит, что, если сеньор узнает ее имя, он проникнет в ее тайну.

– Да, тут еще и тайна, – вздохнул Горгий, – так мы пройдем. Может быть, мы поможем вашему сеньору в его деле.

Парни отложили тряпицу с хлебом и сыром и аккуратно придвинули к себе копья.

На дороге, заворачивавшей куда-то вправо, в заросли ежевичника, послышалось какое-то движение. Не лошадь. И через секунду появился высокий молодой человек в ярко-красных облегающих штанах и вышитой яркими ромбами куртке. Светлые волосы до плеч. В руках он нес черную шляпу, естественно, с пером.

При его появлении охранники встали более-менее ровно, продолжая жевать.

Насреддин первым понял, кто перед ним, и обратился к сеньору Ганевину де ла Круа с витиеватой речью, в которой он благодарил судьбу за то, что она свела путешественников с истинным украшением здешних мест, что поможет им, страстным исследователям натуры и природы, познакомиться…

Горгий в общем-то обоснованно дернул Насреддина за локоть. Куда лезешь, рабская твоя душа, кто тут хозяин?!

Хозяин здешних мест, а это действительно был он, выглядел немного странновато. Прежде всего его глаза – один глаз бледно-голубой, другой – ярко-голубой. Невероятно грустное выражение лица, опущенные уголки губ. Обмахивается шляпой.

– Что, господа?

Пришлось повторять легенду заново.

Одним словом, Насреддину и Горгию повезло. Они попали под настроение Ганевина де ла Круа, требовавшее общения. Он пригласит гостей-естествоиспытателей к себе в шато.

Когда они поднимались, Насреддин был озабочен одним логическим тупиком: если сейчас он увидит Гульджан, станет ли это радостным переживанием для господина де ла Круа. Ведь, как ни крути, в маску на лице пленницы влюбился молодой господин этой части Крита, и из того факта, что один из гостей, кстати, раб, опознает в мусульманке свою знакомую, ничего для него решительного не следует. Скорей, наоборот. Он побоится, что эти странные гости хотят его обчистить и сбежать, и поэтому прикажет снести им головы.

Да, положение.

Горгий тоже думал о чем-то, но вряд ли о чем-то больше, чем чаша вина за гостеприимным столом.

Ганевин де ла Круа шел медленно, и могло показаться, что он что-то бормочет про себя, на спутников он не обращал внимания, ну идут себе и идут.

Вот и шато.

В самом деле, на звание настоящего замка это строение ни в коем случае не тянуло. Правда, два этажа, но окошки узкие, как будто тут располагался какой-то пост, наподобие пограничного. Узкие и зарешеченные. Двери открывались со скрипом. У входа сидело до десятка брави, как принято их называть в Италии, то есть вооруженных бездельников, промышляющих тем, что они совершают те нарушения закона, которые хочет совершить их господин. Забияки толстоногие, и с луковым запахом изо рта.

При виде господина Ганевина они встали со своих мест, немного поклонились. Подозрительно поглядели на двоих гостей, одетых не по-здешнему. Один был в одежде византийца, это Горгий. Второй так и просто арабский поганец, это, само собой, о Насреддине.

Господин Ганевин подозвал одного из брави, тот подошел, потрясая чудовищными мясами и поигрывая четырьмя кинжалами, висевшими на поясе. Получил он не самое кровопролитное поручение – принести вина в триумфальную залу. И остатки жареного кабана, что был добыт на прошлой охоте.

Насреддин обрадовался – удастся поесть сегодня.

Горгий тоже обрадовался – удастся выпить.

По четырем разнокалиберным ступеням хозяин и гости вошли под своды шато.

Вот она и триумфальная зала. Совсем небольшая, примерно десять на двадцать локтей, стены увешаны охотничьими трофеями, надо думать, господина Ганевина. Но их вид не сильно способствовал тому, чтобы хозяин шато концентрировался на чувстве гордости. Он прошел к дальней стене триумфальной залы, где стояли маленькие козлы для того, чтобы было удобно расположить в них книгу.

Будет что-то читать, с ужасом подумал Горгий.

Будет читать, с тоской определил Насреддин.

В это время внесли кувшины, чаши и блюдо с остатками кабана, и расположили рядом с книжными козлами.

Повинуясь жесту хозяина, гости сели.

Насреддин не отрывал глаз от занавеса, закрывавшего дальний конец залы.

Горгий не отрывал глаз от группы кувшинов, выставленных рядом с подносом.

Хозяин разбирал испещренные рукописи. Явно выискивая, что бы такое прочитать своим нежданным гостям.

– Это вот что-нибудь из последнего.

Чтение продолжалось уже половину часа как минимум, Горгий выпучивал глаза, покачивался, всем своим видом показывая, что неплохо было бы промочить горло. Насреддин сидел неподвижно, ловя своим взглядом изменения в висящей завесе. Он чувствовал, что Гульджан там, она слышит эти странные, чужеродные для сознания азиата стихи, и изо всех сил рвется к нему, Насреддину, и боится только этих брави, их страшных кинжалов.

Наконец, Ганевин почувствовал, что у него пересохло в горле, и придвинул к себе чашу. Горгий тут же придвинул к ней свою. Насреддин принудил себя взять какую-то кость с мясного блюда.

Ганевин выпил глоток.

Горгий выхлобыстал полную чашу.

Насреддин положил кость обратно на блюдо.

Ганевин продолжил:

Насреддин и Горгий переглянулись. Ганевин де ла Круа продолжал, полузакрыв глаза, выпевать один сонет за другим. Ничего не менялось. У Горгия хотя бы было вино, он время от времени прикладывался губами к чаше.

Насреддин шарил глазами по зале, пытаясь определить, где тут находится та заветная дверь, которая приведет его к Гульджан. Или она находится под такой охраной, что и шага не может свободно ступить по дому.

Да что ж это такое!

И тут… сначала Насреддину показалось, что ему показалось. С левой стороны занавес, являвшийся задником для бесконечного выступления хозяина дома, чуть шелохнулся.

Нет, правда, он и правда шелохнулся.

Вот!

Показался глаз. Показалось пол-лица, прикрытого черной тканью, и поверх этой ткани глаз.

До него было шагов пять-шесть, на таком расстоянии, да еще в не слишком ярком освещении залы, было трудно определить, какого он цвета. Но Насреддин не сомневался – это он, глаз любимой.

Была не была!

Насреддин резко встал. Ноги затекли от долгого сидения. Но уже через пару секунд он овладел собой настолько, что смог рванутся к тому месту занавеси, где стояла Гульджан, с криком:

– Гульджан!

Ганевин де ла Круа, казалось бы, полностью погруженный в стихию своей странной предсмертной поэзии, вдруг, увидев действия одного из своих гостей, завизжал как резаный.

В ответ на этот крик по всему дому раздался стук каблуков, слуги спешили на помощь.

Не имея никакого конкретного плана, Насреддин подлетел к занавеси и отдернул ее.

Он был уверен, что девушка бросится ему на грудь, а дальше…

И в самом деле, девушка в золотистых, полупрозрачных шароварах, в расшитом лифе и с задрапированным лицом, хрипло вскрикнула и бросилась бежать. Зацепилась за ветку торчащего из каменной вазы куста и широко распорола свои шаровары.

– Гульджан!

– Гульджан?

Все это произошло на глазах не только Насреддина, но и Ганевина де ла Круа, тоже вскочившего с места, а также трех-четырех слуг с обнаженными ножами, прибежавших на помощь своему господину. Горгий сидел в тылу этой неожиданной группы свидетелей и держал в руках поднятую чашу, словно не зная, что с нею делать.

В течение секунд случилось понимание того, кто в чем обманут. Ганенвин кинулся вслед за «девушкой», которая пыталась прикрыть остатками шаровар свою волосатую ногу. Насреддин задумчиво вернулся к Горгию, кажется, единственному, кто был не очень расстроен случившимся.

Впрочем, по зрелом размышлении, Насреддин решил, что они тоже с хозяином удачно вывернулись из ситуации. Что бы предпринял де ла Круа в их отношении за то, что они вторглись в интимную сферу его мечтаний, так решительно и нагло вторглись. В лучшем случае, приказал бы спустить с лестницы. А она тут была весьма высокая. Что бы он сделал в худшем случае, не хотелось даже и думать.

Насреддин и Горгий хотели было незаметно удалиться, но поняли, что их не выпускают, брави Ганевина хмуро стояли в дверях.

Наконец переполох унялся.

Перед поэтом и его гостями сидел маленький, тщедушный человечек с набитой мордой и кровоподтеком на щеке, в остатках прежнего гардероба, и смотрел затравленно исподлобья.

Хозяин дома сел рядом со своими гостями, кажется, особого зла он на них не держал. Все же своим визитом они вскрыли дурацкую ситуацию, в которой он находился последний месяц.

Жулик, носивший странное имя Осмос, рассказал свою историю. Оказывается, он был казначеем у правителя одного небольшого острова в дне пути на север. Проворовался, из-за любовницы пострадал, и решил бежать, воспользовавшись ее одеждой.

Попал на галантного кавалера Ганевина де ла Круа и застрял в плену, где изображал полное незнание франкского языка, да и всех других языков. Отвечал на обращаемые к нему фразы неясным писком. Мусульманская гаремная одежда давала ему возможность скрываться от тех, кто хотел бы его найти. Но нежно и духовно влюбленный в свой надуманный образ Ганевин все же держал даму своего поэтического сердца под серьезной охраной, из-под которой ему было никак невозможно бежать.

Горгий и Ганевин поднимали чашу за чашей в ознаменование избавления рыцаря де ла Круа из ловушки очень глупой ситуации, а Насреддин проваливался в пропасть отчаяния все глубже.

Где теперь ему искать Гульджан!

Он представил себе громадный, окружающий его морями, песками, горами великий Восток, себя, маленького, и даже без любимого верного ишака, и в груди у него завозилась буря.

Что теперь делать?!

Только под вечер рыцарь отпустил их с Горгием из своего поэтического каземата. Выделил двух провожатых. Насреддин поддерживал своего выпившего друга. Сзади шли молчаливые охранники. Вниз под гору идти было легче, чем в гору, но все равно движение осуществлялось нога за ногу. Ходжа размышлял о своих печальных перспективах и какое-то время не обращал внимания на сопровождающих, а когда дошло до дела, едва не пропустил подлое нападение.

Оказывается, вооруженные длинными критскими (а как их иначе назвать) ножами брави одновременно кинулись на сопровождаемых гостей своего хозяина, судя по всему, получив приказ об этом.

Для чего это понадобилось доблестному рыцарю де ла Круа, ясно. Он боялся, что сумасшедшая история про его длительную поэтическую влюбленность в беглого казнокрада, скрывающегося под мусульманским никабом, станет достоянием всего Средиземноморья. Он мог взять с них слово молчать. Но кто в наше время верит данному слову.

Значит – смерть!

Длинный критский нож вошел Горгию в бок, и у него запузырилась кровь на губах. Луна, как будто специально к этому моменту вышедшая из-за кокетливой тучки, облила картину убийства мертвенным своим серебром. Уворачиваясь от второго, ничуть не менее длинного ножа, Насреддин был вынужден бросить тело умирающего хозяина и друга на каменистую тропу. Охранник рыцаря пролетел, промахнувшись и матерясь не по-франкски.

Второй вынул свой окровавленный нож из бока Горгия и облизнул его, что в лунном освещении выглядело как сценка из старинного бестиария.

Что за дьяволы живут на этом проклятом острове, только и успел подумать Ходжа, становясь в привычную боевую стойку суфийского дервиша. Не только сложные разговоры и туманные поступки являются оружием постижения истины. Кое-что можно сделать руками. Двигаясь несколько боком, Насреддин ударил большим пальцем босой ноги промахнувшемуся брави под коленку, и тот, застонав, осел. Убийца Горгия, краем глаза увидев, что произошло, страшно и грязно сплюнув, в полуприседе, раздвинув руки, двинулся к Насреддину. Тот, совершив почти неуловимый пируэт, большим пальцем второй своей босой же ноги чиркнул ему по горлу, чего хватило, чтобы выбить кадык и вывести его из равновесия. Он грохнулся на дорогу, разбрасывая и так уже раздвинутые руки.

Первый брави опять уже был «на коне», чуть припадая на ударенную ногу, он попытался все же напасть, хотя уже и не столь уверенно, на этого странного араба.

Насреддин дернулся в его сторону, отчего воин обернулся и захромал вверх по тропе. Но Ходжа не мог дать ему уйти, схватил увесистый камень и поразил негодяя в спину.

Горгию было уже не помочь. Жизнь вышла из него. Ждать появления новых слуг сеньора де ла Круа не имело ни малейшего смысла. Насреддин закрыл Горгию глаза и канул в ночи.

Описывать, какие и как долго претерпевал перипетии Насреддин в последующий месяц, нет никакого смысла. Начнем с того места, как он вернулся на старую дорогу.

Когда Насреддин приближался к Сидонскому порту, он уже немного овладел собой. Перестал тешить себя парадоксальной надеждой, что некие новые пираты захватят его трирему и заберут его в какой-нибудь высоченный замок.

Во-первых, Симург.

Верный своим правилам, ишак находился в том самом месте, где его оставил хозяин. Правда, по его внешнему виду нельзя было сказать, что он только благоденствовал в этом стойле. На спине были видны следы плетки, стало быть, выгоняли и на работы. Насреддин обнял друга за шею, тот радостно заржал, понимая, что с этого момента жизнь его существенно изменится.

Во-вторых, Бадруддин ибн Кулар. Надо навестить старика. Найти в себе силы извиниться за то, что пока его воля не выполнена, проведать мальчика Омара, может быть, взять его с собой в очередное странствие.

В-третьих, Ибн Сина. Надо выполнить свое давнее желание. Не может быть, чтобы встреча с таким великим человеком не послужила чему-нибудь полезному в его, Насреддина, жизни.

Следуя своему всегдашнему правилу, Насреддин пристал к большому каравану, следующему в Багдад. Не надо забывать и о существовании столицы полумира. Проведать Гаруна аль Рашида, так же ли он безрассуден и романтичен, как был в прошлую их встречу.

К наимудрейшему он отправляться не собирался. Ему было стыдно. Старик предоставил в его распоряжение все возможности огромного и старинного суфийского ордена, а он оказался недостойным дервишем. Позже!

Чем дальше Насреддин отодвигался от великого моря, которое не подарило ему счастья, тем полнее и энергичнее билось его сердце, как будто копыта Симурга выбивали новый оптимистический ритм.

И вот они, стены великого города.

Одновременно четыре каравана с четырех сторон подходили к нему, пыля и гремя колокольчиками.

Носились тучи собак, привлеченные возможностью поживиться. Войско стражников, привлеченных тем же самым, было ненамного меньше.

Перед воротами стоял глашатай халифа и громким голосом зачитывал приметы «злонравного и преступного Ходжи Насреддина».

– Надо же, Симург, прямо сразу, я еще не успел въехать в город, а меня уже ловят.

– «Лицом кругл, роста не то, чтобы высокого, но и не слишком мелкого, ездил на ишаке. Безбородый».

– Это что-то новенькое, Симург. Когда я успел потерять бороду, – Ходжа потрепал черные кудельки у себя на подбородке, – впрочем, так даже лучше. Всем, кто захочет ко мне пристать, я предъявлю вот это.

Помимо караванов привлекло внимание Ходжи и новое зрелище: большущий палаточный лагерь у южных ворот. Было заметно, что люди обосновались здесь уже довольно давно. Старухи скучно готовили еду у полевых, наскоро сложенных кухонь. Мальчишки и собаки бегали туда-сюда, ну этим-то всегда все нипочем. Да нет, одни носятся, другие плачут на руках исхудавших, изможденных матерей.

– Что это такое, Симург?

Спросил осла, ответил человек, старик в белом тюрбане и с суковатой палкой в худой руке.

– Голод в Ташгане.

– Где это?

Старик махнул рукой куда-то себе за спину.

– Там. На юге. Они пришли в Багдад, больше им идти некуда.

Язык у этих ташганцев был хоть и арабский, но с такими длинными окончаниями слов, что язык сломаешь.

Довольно скоро Насреддин разобрался, в чем дело. На самом деле случилась пыльная буря в местности, что располагалась ниже по Евфрату, урожай погиб, а начальник местности отказался выдать помощь, хотя, как утверждают, зерно у него было. Теперь люди ищут справедливости у халифа.

– Как же, найдут! – послышался голос другого старика, еще более худого, чем тот, что вступил в разговор первым.

Насреддин сел было на Симурга, намереваясь немедленно пробираться в город, ведь у него были свои возможности для вмешательства в ситуацию. Правда, история с Гульджан еще не закончена, и к доброй воле Гаруна аль Рашида еще придется прибегать, и кое-что с ним утрясать. Так что в данном деле надо обойтись другими средствами.

Он огляделся.

Рев проходящих верблюдов на минуту стих и стал слышен тихий, тонкий как комариный писк, стон, исходящий от лагеря.

Плакали дети.

Много детей, слышно только тех, что в ближайших палатках.

«Попробуем обратиться к нашему щедрому купечеству», – подумал Насреддин.

Среди подошедших караванов, которые заполонили площади перед воротами, должен быть какой-нибудь с запада. Логичнее всего было предположить, что искать его следует у Западных ворот.

Огибая людское сборище по широкой дуге, Насреддин добрался до нужного места.

И надо же, какое счастье. Дамасский караван! Насреддин спросил, где может найти главу его. В толкотне верблюдов и мулов ему указали место, где можно было найти предводителя пустынной эскадры. Он беседовал с каким-то чином из охраны Западных ворот. Разумеется, обсуждали размер мзды, который предстояло уступить торговцам в пользу охранников.

Руководитель каравана (Насреддин узнал этого толстяка) ударил с охранником по рукам. Юсуп Мансур, племянник старого дамасского купца Хурдека аль Салями, у которого трудился погонщиком еще Бадруддин ибн Кулар, начал отсчитывать золотые динары.

Наконец процедура была закончила. Юсуф Мансур, превратившийся за прошедшие годы в большого бородатого толстяка преклонных лет, со вздохом отвернулся и дал команду своим погонщикам – двигайтесь.

Увидев Насреддина, он сразу его узнал и еще больше помрачнел.

– Тебе нужно пройти в город? – мрачно спросил Юсуф.

– Нет, у меня есть дела по эту сторону стен, – бодро отвечал Ходжа.

– Какое дело?

– Надо спасти людей от голода.

Купца аж перекосило, он по своей природе не был готов к тому, чтобы тратить добро на ерунду.

– Я не понимаю тебя.

– Понимаешь. А если не понимаешь, сейчас поймешь.

Увидев, что хозяин разговаривает с каким-то незнакомцем, к Юсуфу подошли трое помощников. Двое из них, на счастье, были внуками дамасского деда. Они видели в своей жизни Насреддина, и не раз, и немало видели от него хорошего, так что они обрадовались. И прекрасно помнили, что их дед всегда в высшей степени почтительно относился к этому человеку.

– Я ничего не дам тебе! – сухо и быстро сказал Юсуф, и это было его ошибкой.

– Я прошу немного, и всего лишь хлеба.

Внуки с непониманием поглядели на Юсуфа.

– Возьми оставшиеся вчерашние лепешки.

– Это оскорбительное предложение.

Слово за слово положение прояснилось. В общем, Юсуф Мансур не посмел в присутствии стольких свидетелей отказать Ходже Насреддину, но предупредил:

– Я расскажу хозяину о твоем самоуправстве.

– Расскажи ему о своей жадности, и он прикажет тебя высечь.

Кончилось тем, что жадный купец, сердце которого обливалось кровью, отдал в распоряжение этого наглеца Ходжи двух верблюдов, груженых восемью мешками пшеницы, на которую у него, естественно, были свои виды.

Насреддин во главе своего небольшого каравана отправился к лагерю голодающих. Выбрал там двух пожилых, вызывающих доверие солидных мужчин, велел им взять в руки по зерновой мерке и распределять пшеницу между голодающими. К мешкам тут же выстроилась длиннющая очередь. Насреддин, удовлетворенный результатами своей диверсии, поехал дальше, посмотреть, что происходит в Багдаде.

Ничем особенно новым и странным великий город не удивил наездника Симурга.

Харчевни были на местах, фонтаны тоже, не говоря уж о стражниках и минаретах.

Пыльный, жаркий воздух был переполнен слухами, это главное, что производит столичный город, и одновременно, это самая лакомая пища.

Говорили, что умер византийский император в Константинополе и очень может быть, что халиф пойдет войной на неверных.

Говорили, что повсюду неурожаи, в одном месте от дождей, в другом от пыльных бурь. Насреддин знал, что это не слух.

Но, слава Аллаху, в Багдад все доставляют в достаточном количестве, и голод великому городу не грозит.

Говорили, что египетский бей напал на остров Кипр.

Говорили, что Гарун аль Рашид счастлив со своей новой женой, и теперь не выходит в ночной Багдад.

Говорили, что во дворце Гаруна аль Рашида появилась механическая золотая птица, и что она поет разными голосами.

Говорили, что в Багдаде снова появился Ходжа Насреддин, и халиф отдал приказ его схватить во что бы то ни стало.

– Ерунда, – возражал этим разговорам Насреддин, беззаботно смеясь.

– Нет, стражники халифа уже месяц гоняются за ним по всему городу, только поймать не могут.

– Не надо верить всем слухам, не может Насреддин месяц скрываться от стражников, потому что…

Тяжелая рука рассерженной власти легла на плечо Ходжи. Он обернулся и увидел стражника с наставленным на него копьем.

– Слазь! – была команда.

Стражник был не один. В тут же собравшейся толпе послышались испуганные голоса. Здесь явно было много сочувствующих, но стражники все подбегали и подбегали.

– Ты Ходжа Насреддин, – рявкнул старший.

– Ты это сказал.

– Вяжите его.

Уж что-что, а орудовать веревками стражники умеют здорово. В толпе послышались возмущенные голоса. В общем-то, не готовый к такому повороту событий Насреддин немного растерялся, оглядывался как бы в поисках помощи. И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо. Ах ты, Юсуф Мансур!

Подъехал на великолепном коне богато одетый всадник, явно имеющий какое-то отношение к дворцовым людям.

– Что тут?

– Да вот, благородный уважаемый купец указал на этого как на Ходжу Насреддина. Вяжем, мол.

– Признается?

– Не то чтобы.

– Ведите в караулку.

И Насреддина потащили сквозь толпу.

– Что делать с ишаком? – спросил старший стражник.

– Дарю его тебе, – сказал человек на прекрасном коне.

Караулка при багдадской тюрьме была огромной, но, тем не менее, тесной. Там стояли, лежали, спали, испускали ветры, плакали десятки самых разных по виду горожан, проштрафившихся перед бдительной властью.

Стол мирового судьи стоял у стены, там сидел потный, беззубый, жирный кади, вершивший немедленное правосудие.

К нему подтаскивали нарушителя. Он коротко выслушивал состав преступления и выносил вердикт. Отсюда можно было выйти и получив удар палкой по халату, и на виселицу.

Вот подтаскивают убогого работника без халата, в одной потной рубахе до колен.

– В чем его вина?

Секретарь суда, стоящий рядом с длиннющим свитком, где были обозначены вины всех присутствующих, зачитывает:

– Мочился в фонтан ибн Мансура на рассвете.

– Три удара палкой и пошел вон.

Следующий. Голодный на вид мальчишка с подбитым глазом.

– В чем его вина?

– Украл вареную курицу из супа в харчевне у восточных ворот.

– Пять ударов палкой.

Подводят довольно приличного вида старика с четками в руках и сбитой немного набок чалме.

– В чем его вина?

– Высказывал сомнения в величии халифа Гаруна аль Рашида.

– На год в городской зиндан.

Старик страшно завыл и закричал, что готов искупить свою вину.

Судья что-то кивнул секретарю, и старика уволокли.

Где-то тридцатым по очереди подтащили Насреддина к судье.

– В чем его вина?

– Почтенный дамасский купец донес, что он Ходжа Насреддин.

Судья разлепил сонный глаз и внимательно посмотрел на обвиняемого. Ходжа стоял не улыбаясь, без ишака, и смотрел на судью покорно, без всякого вызова.

Судья пощелкал пальцами в воздухе. Секретарь тут же подал ему свиток с приметами опасных преступников. Толстяк пошевелил толстыми губами.

– Проверь его бороду.

Стражник, державший Насреддина за руку, толстыми пальцами так дернул преступника за растительность на подбородке, что преступник взвыл.

– Пять ударов палкой почтенному дамасскому купцу.

– Он не ожидает окончания суда.

– Запиши за ним.

– А этого куда?

– В шею.

Оставив все базары, харчевни, караван-сараи города без внимания, Насреддин счет за благо удалиться из города Багдада.

В голове его сидела злая мысль о новой жене халифа.

Кто она?

Может быть, Гульджан?

Надо бы остаться в Багдаде. Нет, слишком опасно.

И потом, где Симург? Сначала надо найти того стражника, которому высокородный негодяй сделал такой дорогой подарок. У каких он стоял ворот?

Пробираясь сквозь толпу к Западным воротам, Насреддин осторожно поглядывал по сторонам. Ему было почему-то тревожно в этом очень знакомом, почти родном городе. Да, надо бы разобраться в своих чувствах.

Вот большой водоем Четырех утопленников. Откуда, интересно, пошло это странное название? На каменных его берегах сидели мелочные торговцы, те, у кого не было средств, чтобы заплатить за место на большом базаре. Посматривая на них сочувственно, Насреддин миновал это скудное торжище, обогнул мечеть ибн Хуссейна, и вот они, Западные ворота. Перед ними было довольно пустое пространство, так что подойти и рассмотреть Симурга в толпе скота у коновязи непосредственно у ворот было невозможно. Стражники лениво лежали в короткой тени крепостной башни, выставив на солнце ноги в худых сапогах, а то и просто в чувяках. Гарун аль Рашид не очень-то заботился о своих вооруженных слугах. Впрочем, городские стражники были на попечении городского раиса.

Насреддин предавался этим ни к чему не обязывающим размышлениям. И тут на площадь перед запертыми воротами выкатилась арба, запряженная двумя массивными бурыми волами. Ходжа не мог не воспользоваться этим живым укрытием. Немного пригибаясь, словно двигался против дождя, он аккуратно пристроился за арбой. Отсюда кое-что было видно. Вон он, Симург, его можно узнать по большому звездчатому пятну на задней правой ноге.

Насреддин тихонько свистнул.

Симург навострил уши.

Насреддин свистнул еще раз, уже по-другому.

Симург повернулся, ища глазами хозяина. Нашел. Обрадовался. Был готов выполнять дальнейшие команды.

Насреддин зажмурил глаза. Это означало на их общем языке – умри!

Пользуясь тем, что повод был достаточно длинный, Симург покрутился на месте и аккуратно улегся на кучку грязного сена у себя под ногами.

Дальше все развивалось как по-писаному. Один из стражников, проходя мимо коновязи, обнаружил труп животного. Побежал к начальнику, шумно храпевшему в тени стены. Он встал, смачно выругался и отправился посмотреть на своего дареного ишака. То, что он обнаружил, ему очень не понравилось. Зверь явно околевал, хотя внешне выглядел вполне даже сытым. Тем хуже, значит, какая-то хворь. А по распоряжению раиса Багдада никакие трупы, ни человеческие, ни трупы животных не могли находиться на территории Багдада, их следовало до захода солнца вытаскивать за ворота города, во избежание распространения заразы, столь возможной при такой жаре.

В общем, еще несколько перипетий, и Насреддин с Симургом объединились.

Как только вопрос с Симургом был закрыт, во весь рост встал вопрос с Гульджан.

Насреддин понял, что ни за что не сможет сейчас уехать из Багдада, подозревая, что его Гульджан тает в объятиях халифа.

Это, конечно, было только подозрение.

Это было просто маловероятно.

Но это было возможно!

Из предосторожности Насреддин обогнул город, потому что Западные ворота были теперь ненадежны, слишком много случилось возле них нежелательных событий. Вот теперь надо попробовать проникнуть в город через ворота Северные. Через них тоже впускают караваны. Так что утром следующего дня Ходжа опять был на территории города, пересек его в направлении дворца, стараясь соблюдать сугубую осторожность. Если бы речь шла о его собственной жизни, он бы так не напрягался. Всегда прежде ему помогал его беззаботный легкий стиль и вдохновение, которое подсказывало следующий шаг, всегда выносивший его из опасной ситуации. Сейчас разговор о судьбе Гульджан, и тут не до шуток. Возможно, она в руках могущественнейшего владыки земли.

Да, возможно.

Но вести себя надо так, будто она и в самом деле в гареме. Кто, скажите, мог бы послать всадников для нападения на кавалькаду, принадлежащую Ас Сабаху? Кто мог бы помочь бесследно исчезнуть девушке на этом Востоке, где все все знают про всех?

Самый простой способ – подкупить одного из евнухов или старух гарема и узнать имя, но простой способ – не самый лучший. Дело в том, что, попадая на территорию гарема, девушки меняют свои природные имена на названия из цветочного ряда, так что могло создаться впечатление, что у халифа не гарем, а оранжерея.

И потом, евнух может и не знать природного имени девушки. Так что хочешь не хочешь, а придется пойти самому и посмотреть на нее, чтобы успокоиться.

Что ж, придется воспользоваться одним из старых тайных ходов, сведения о котором получены еще в период его обучения в подземной школе.

Придется ждать ночи.

Впрочем, пока есть чем заняться. Злобным и жадным Юсуфом. Он безусловно заслуживал примерного наказания за свою подлость. Можно было придумать веселую, не смертельную месть, подумал Ходжа, и тут же ощутил, что у него нет никакого желания заниматься жадным глупым купцом.

Не то настроение.

Он решил день посвятить обдумыванию плана проникновения в гарем.

Разумеется, та дорожка, по которой он это делал в прошлый раз, не годится. Там наверняка стоят предупрежденные люди. Но Гарун аль Рашид зря думает, что он полный хозяин в своем дворце. Гарем не река, в него можно войти дважды, при условии, что будешь двигаться разными путями.

Насреддин поел, правда, без особого аппетита, чего не скажешь о Симурге, после своей недавней смерти у него аппетит был отменный. Потом Ходжа лег в роще на берегу большого арыка, в тени высоких финиковых пальм, и знатно заснул, чтобы переждать самую жаркую часть дня.

Только стало смеркаться, он уже ехал на Симурге к той оконечности дворцового укрепления, где располагались кухни. Да, они были далеко от женской части, придется продвигаться, пересекая залы и арки, которые населены непонятным дворцовым народом, но это и хорошо, что вблизи халифа всегда большая человеческая толкотня, в ней проще затеряться.

Симурга он привязал в укромном месте, чтобы ни у какого праздного шаталы не возникло желания на нем покататься в отсутствие хозяина, а то и присвоить себе ценного зверя.

Перебрался через арык, обогнул выступ башни. Вот и знакомая промоина в стене. Тут надо было вести себя очень осторожно, чтобы не съехать ногой в поток помоев, что текли с кухни. Хотя надо было сделать всего несколько шагов, и сразу же толкнуть дверь, едва заметную в стене. Никто бы никогда не подумал, что это прямой путь во дворец. Правда, через дворцовый ледник. Настоящего льда тут, конечно, не было, потому что реки в этой части полумира не замерзали зимой, но имелись многочисленные довольно холодные камни, на которых и помещались в корзинах и ящиках дары огородов и свежевыловленная рыба. Тут было довольно холодно и совсем темно, только отдельные лучи падали через неплотно закрытые двери в дальнем конце помещения.

Стараясь не шуметь, Насреддин огибал емкости с припасами, держа курс на один из таких просветов.

Добрался.

Долго что-то выщупывал и прислушивался. Тут уже шла какая-то жизнь, хлопали двери, гремели крышки, ругались повара. Как бы тут проскользнуть незаметно.

С мягким еле слышным скрипом Ходжа стал отворять старинную, гниловатую дверь, сделал шаг вперед, и тут же ему на плечо легла чья-то беспрекословная рука.

Аллах велик – мысленно воскликнул Насреддин, это уже второй раз все в том же Багдаде.

Он отлично знал, как ему отбиться от бдительного стража, но на звук борьбы прибегут другие, страж ведь наверняка не один здесь. Плюс паника, которую поднимут кухонные работники. Замысел Ходжи будет безусловно провален.

И все-таки он сделал это, провернулся под давящей на плечо рукой, сделал шаг в сторону и страшно ударил нападавшего между ног, тот протяжно застонал и, не отпуская халата Насреддина, рухнул на колени. Несколько лишних секунд заняло освобождение халата, потом рывок обратно в темноту к дощатой, гнилой двери, но там его уже ждало какое-то шестирукое чудовище, оно страшно шагнуло на него, размахивая кинжалами и созывая подмогу.

Даже тихо уйти не дадут.

И драться бессмысленно. По окрестностям кухни стучат каменные пятки подбегающих стражников.

Следующая картина была как раз отлично освещена. Свет проникал сквозь огромный плафон в потолке и высокие от пола до крыши окна, застекленные разноцветными стеклами.

Повелитель полумира ел халву маленькими кусочками, макая их в чашку с розовым вареньем, это был его любимый рецепт, и когда он требовал себе подать именно халву и розовое варенье, все во дворце знали, что у повелителя отменное настроение и можно к нему приближаться, не опасаясь внезапной несправедливой расправы.

Насреддин стоял, удерживаемый двумя дюжими стражниками, с синяком под глазом, в порванном халате и с угрюмым выражением лица. По контрасту с ним Гарун аль Рашид выглядел великолепно, весь в белом, подпоясанный широким золотым поясом, на котором висел маленький меч с огромными рубинами в рукояти.

Повелитель говорил. Красивый баритон негромким звучанием наполнял залу, немного соперничая своим тоном с маленьким фонтаном, бившим в углу.

В небольшом зале летнего отдохновения было довольно много народу. Помахивали опахала, за спиной повелителя стоял в полуприсесте «наимудрейший». Чалма на его голове тряслась, он старался не упустить ни слова из речи халифа. Собственно, в умении истолковывать и перетолковывать речь главы мусульманского мира и состояла его роль при дворе. Но Гарун аль Рашид в своей сорокалетней непредсказуемости всегда оставлял своего главного придворного мыслителя на голодном пайке. Так что старик, далеко отодвинутый от трона, и пребывающий на периферии властного дискурса, будучи иногда призываем для совета, начинал свою речь всякий раз в опасении, что ему не удастся завершить ее благополучно, с головой на плечах.

На этот раз халиф призвал какого-то мужика с базара и ведет с ним беседу как с равным, или, по крайней мере, достойным внимания человеком.

Гарун аль Рашид не дал «наимудрейшему» обжиться в ситуации, а просто выслал всех, даже носильщиков опахал, прочь из залы летнего отдохновения.

Какие у него могут быть тайны с мужиком?!

Когда все ушли, кроме, конечно, тех, кто держал Насреддина, халиф, удовлетворенно хрюкнув, бросил в рот последний кусочек халвы из драгоценной пиалы.

– Вот видишь, как обернулось дело.

– Вижу.

– Ты нагло говорил, что я не властен в своем собственном дворце.

– Я ошибался.

Гарун аль Рашид возбужденно потер руки.

– И ты проник в мой гарем, чтобы показать, что даже он не находится в полной моей власти.

– Но заметь, повелитель, я не коснулся ничего такого, что было бы тебе дорого.

Гарун аль Рашид поморщился.

– Меня не интересуют эти твои суфийские хитрости. Ты позволил себе разглядывать мою жену без моего разрешения, и что мне до того, что ты не собирался воспользоваться ее слабостью. Молчишь?

– Молчу.

– Боишься?

– Нет.

– Да, я знаю, что вы там у себя учитесь презирать смерть. И другого ответа я не ждал.

– Твоя власть.

– Это ты правильно заметил. Но убить тебя – слишком маленькое неудобство для такого человека, как ты.

– Как скажешь.

– У меня в руках нет ничего из того, что для тебя было бы дорого.

– Пожалуй.

– У меня нет в руках твоего друга, ибо у тебя нет друзей, или они мне неизвестны.

Насреддин кивнул.

– У меня нет в руках твоего богатства, потому что ты презираешь богатство.

Насреддин кивнул.

– Твои учителя вне моей досягаемости, да и смерть этой старой крысы из подземной пещеры тоже вряд ли тебя расстроит, это будет только этап в каком-то круговращении лиц и понятий.

Насреддин шмыгнул носом. Гарун аль Рашид имел в виду наимудрейшего.

Гарун аль Рашид вдруг рассмеялся.

– У меня нет сведений о той девчонке, что ты навещал в гареме. Любишь ли ты ее, не знаю, да и кроме того, она тоже, а жаль, вне моей досягаемости.

Ходжа закрыл глаза и сильно выдохнул, что не укрылось от глаз халифа.

– Не сомневайся, я, когда доберусь до нее, сдеру с нее кожу. Твои усилия в ее пользу не принесут ей счастья.

– Как знать.

– Не дерзи мне. Я халиф, а ты кусок кала под копытами моего коня.

Насреддин устало кивнул, показывая, что он совсем не склонен препираться.

Гарун аль Рашид взял в руки пустую пиалу из-под халвы, нашел на ее донышке несколько крупинок лакомства, выскреб их длинными тонкими пальцами.

– Хочешь знать, что я против тебя придумал?

– Очень хочу.

– Я тебе скажу. Аллах надоумил меня.

– Аллах велик.

– Игра в правоверного мусульманина тебе не поможет. Эй, там, – обернулся он к запертым резным дверям, – пусть все войдут!

Осторожно, отдавая должное необычности момента, члены верховного дивана, визирь за визирем, сверкая дорогими халатами и разноцветными чалмами, вошли внутрь, и после приглашения халифа тихонько сели на разбросанные полукругом подушки.

– В этот благословенный час послеполуденного намаза хочу вам представить, верные слуги мои, очень интересного человека.

Разноцветные чалмы и седые бороды клиньями заволновались, стали поворачиваться друг к другу. Что, мол, все это значит.

– Кто это, по-вашему?

Мудрецы дивана молчали.

– Наимудрейший.

Старичок кряхтя встал и, теряя сознание от собственной смелости, брякнул:

– По зрелом размышлении и, если исходить из его внешности, это базарный вор, о величайший.

– Великий визирь.

– Если наимудрейший не прав, тогда это… водонос.

– Ладно, ну вас. Аллах просветил только мою голову, но не ваши.

– Как скажешь, величайший.

– Это Ходжа Насреддин!

После короткого шока некоторые отшатнулись, другие, более смелые, схватились за висевшие на поясе кинжалы. Халиф, поморщившись, успокоил их: ничего этого не надо.

Диван кипел, мудрецы и воины обменивались удивленными воскликновениями и закрывали глаза, отказываясь верить в сказанное. Трещали кости четок в пальцах.

– Пойман на месте преступления, при попытке проникнуть в наш гарем.

Некоторые из членов дивана потеряли сознание, и первым – «наимудрейший».

Великий визирь, прокашлявшись, робко заметил:

– Почему же он тогда не казнен?

– Вот для этого я и созвал вас, советчики мои, кто предложит подходящий способ казни.

Собравшиеся молчали. Нет, каждый из них имел на примете не меньше десятка надежных способов удаления жизни из человеческого тела, но слишком ответственно оказаться в положении человека, чей способ казни будет принят. Вдруг этот лукавейший Ходжа, как уже случалось, по слухам, много раз, останется в живых. Это рассердит повелителя полумира.

Первым решился верховный мераб. Он высказался за введение во внутренности наглого преступника такого количества воды, что внутренности эти разорвутся и…

Гарун аль Рашид обратился к главному конюшему.

Тот предложил раздирание лошадьми на площади при большом стечении народа, это еще будет мало.

Верховный пчеловод предложил бросить Ходжу в улей к голодным мазандеранским пчелам.

Были еще предложения связать Ходжу с чумным больным крепким канатом и ждать, пока Ходжа не заразится. Это ожидание для наглого насмешника будет весьма неприятным.

Начальник стражи Мади предложил прямо здесь снести голову с плеч Насреддину и бросить на зороастрийскую башню, чтобы дикие птицы и звери пожрали его остатки.

– Советники из вас… – Гарун аль Рашид в задумчивости стал оглаживать свою черную, роскошную бороду.

– Я решил его отпустить.

Никто не понял, стали переспрашивать, наклоняться друг к другу.

– Решил отпустить и распустить слухи по городу, что Ходжа Насреддин пошел на службу халифу.

Заскорузлые мозги сановников очень долго переваривали это известие.

Насреддин почувствовал какой-то холодок, пробежавший по спине.

– В конце концов, он и пальцем не коснулся ни одной из наших жен, зачем же ему рвать внутренности. Своих невольно неверных жен я уже наказал изгнанием, моя честь соблюдена. Так пусть идет.

В глазах у самых умных сановников появился свет понимания. Они понимали, халиф бьет Насреддина его собственным оружием. Правда, вода или пчелы были бы надежнее, да или хоть меч Мади, но халиф есть халиф, хочет казнит, хочет прославляет.

– Иди, – сказал Гарун аль Рашид, – когда твое имя станут смешивать с отбросами в чайханах и на базарах, ты и сам поймешь, что я победил.

Что это было?

Самовлюбленный властитель Гарун аль Рашид решил выступить как практикующий философ?

Если бы Насреддину рассказали об этой истории, он бы ни за что не поверил в ее реальность. Властители остаются властителями при любых изменениях судьбы. Правитель полумира ни при каких обстоятельствах не может поступить как дервиш суфийского ордена. Что-то большое сдохло в Евфрате, чтобы произошедшее стало возможно, как гласит арабская поговорка.

Но как бы там ни было, приходилось действовать в предлагаемых обстоятельствах, не оставляя попыток разобраться в том, что произошло. Надо думать, сотни слуг халифа, переодевшись, бросятся в Багдад огорошивать необычной новостью местного обывателя.

Через пару дней сам халиф, переодевшись простолюдином, отправится вслед за своими говорунами, чтобы определить, какие результаты принесла его хитроумная диверсия.

Что ж, как бы там ни было, самому Ходже Насреддину лучше быть в стороне от борьбы этих тайных сил: черного замысла властителя полумира и благородной косности простого жителя Багдада.

Гарун аль Рашид был настолько уверен в силе своего замысла, что отпустил своего соперника, не дожидаясь оценки результатов эксперимента.

Воспользуемся этим.

Утром следующего дня Насреддин ехал по уже очень хорошо знакомой дороге в кишлак, и, остановившись в придорожной чайхане, встретил сына Бадруддина ибн Кулара. С ним был и Омар.

Встречи не получилось.

Учитель скончался неделю назад.

Расстроенный, глядящий в пол Хашим рассказал Насреддину о случившемся.

Омар подбежал, обнял путешественника, на глазах у которого стояли слезы.

Учитель умер, Гульджан исчезла как песчинка в куче песка. Но не будем отчаиваться, говорил себе Ходжа, а слезы между тем бежали по его лицу и были посвящены не столько старому учителю, сколько его внучке. Своей смертью старик как бы освободил Насреддина от данного слова, но Ходжа, кажется, и не думал освобождаться от него. Чем эфемернее был образ насельницы гарема в его сознании, тем жарче горело желание ее найти.

Хашим не смел завести разговор на эту тему, только подкладывал плов в тарелку гостя, а тот методично ел, обдумывая план дальнейших действий.

Отправиться к наимудрейшему?

Или в Исфахан?

К Ибн Сине.

Путь неблизкий, но что-то подсказывало Насреддину, что именно на этих путях он обретет то, что мечтает обрести. Хотя, нелогично! Ведь Гульджан потерялась неподалеку от места, где располагается суфийский монастырь в горе.

Поскольку отныне он, Насреддин, живет в мире, где все поступают нелогично.

Обозначилась и еще одна проблема среди множества прочих – Омар. Мальчик за прошедшие месяцы весьма примечательно вытянулся и, кажется, ждал, что Насреддин и ему уделит немного внимания. В общем, пора. Омар не собирался оставаться в кишлаке до конца дней, общение с Насреддином вывело его сознание на другой уровень, он увидел более высокие горизонты в жизни, и теперь много размышлял об этом.

– Чего ты хочешь? – прямо спросил его Ходжа.

– Я хочу в замок Аламут.

Насреддин вздохнул.

– Ты знаешь, чем там занимаются?

– Знаю.

– Знаешь, что из свободного человека ты превратишься в федаина Старца Горы.

– Я мечтаю об этом.

– Тебе придется мало есть и много работать.

– Я и так почти всю жизнь мало ел и много работал.

Насреддин устало кивнул.

– У тебя не будет твоего будущего, но только то, что приготовит для тебя Старец.

– То будущее, которое есть у меня сейчас, меня не устраивает.

– У тебя не будет ни одной спокойной ночи, ты будешь проводить ее или на посту, или…

Мальчик кивнул.

– Старец может послать тебя на край света.

– И я с удовольствием поеду.

– Он может тебя заставить рискнуть жизнью.

– Это очень легко.

– Он может приказать тебе умереть.

– И я окажусь в саду среди гурий.

– Но это… – Насреддин, остановился. Не стоило лишать мальчика иллюзии. Не его, Насреддина, было право так поступить. Он решил сменить, частично, тему разговора.

– А почему ты не хочешь стать суфием?

– То, что я знаю про суфиев, не привлекает меня.

– А что ты знаешь про них?

– Мне кажется, достаточно.

– Тогда расскажи мне, Омар, что тебе известно. Потому что я и сам не все знаю об этом ордене.

– Ты шутишь, Ходжа.

– Никогда еще я не был так далек от желания шутить, как сейчас.

Омар насупился, видимо собираясь с мыслями.

– Ну же!

– Суфии сидят под землей в темноте.

– Это не подлинные суфии, это монахи ордена. Все их считают сильными, но на самом деле они слабые. Темнота и подземелье – это их защита.

– Мне не нравится то, чем они занимаются.

– Откуда ты знаешь, чем именно?

– Бадруддин ибн Кулар мне рассказывал.

– Ах вот оно что.

– Мы много времени проводили вместе. Твой учитель попросил, чтобы меня отрядили для ухода за ним.

Насреддин с трудом скрыл недовольство тем, что услышал.

– Монахи пишут историю, и не только своего ордена, но и историю всех царств.

– Пусть пишут.

– Тебе это неинтересно?

– Я живу среди царств, которые есть сейчас.

– Они исследуют человека, все стихии, которые он в себе заключает, и учатся воздействовать на эти стихии.

– Зачем? Аллах не просит правоверных этим заниматься.

– Они делают это, чтобы научиться лечить людей.

– Аллах сам решает, когда человеку следует умереть, а когда жить.

– Ты считаешь их преступниками, Омар?

– Я только читаю Коран и сверяю с ним свои мысли.

– Давно?

– С тех пор, как попал в этот дом.

– Люди в черном измеряют радиус земли и длину ее окружности.

– Я не хочу этого знать. Это не поможет мне в жизни.

– Некоторые из них, странствующие дервиши, бродят по дорогам, встречаются с людьми и помогают им в трудных случаях.

– Пусть бродят. Меня это не влечет. Они живут хуже, чем воины Старца, но ничего не получают взамен.

– Так ли уж ничего?

– Мне непонятно, что они получают.

Насреддин кивнул.

– Да, это непросто понять.

Омар молчал, твердо глядя на Ходжу.

– Иногда, – начал Насреддин, – они становятся такими, как я.

– А какой ты?

– Как тебе сказать?

– Скажи правду, как ты всегда говоришь.

– Я свободен.

– Что это такое?

– Я не нуждаюсь в золоте.

– Фидаины Старца тоже не нуждаются.

– Я презираю все золото мира.

– Фидаины тоже презирают. Они служат не за золото, а за одобрение Старца.

– У меня нет хозяина.

– А кто есть?

– Я так долго странствовал и так много видел, что теперь могу ехать на своем Симурге куда мне захочется и когда мне захочется.

– Ты бродяга?

– Отчасти. Но вместе с тем я знаю все тайны этого мира, которые сильные хранят от слабых, чтобы ими управлять.

– Значит, ты сильный?

– Я не могу так сказать.

– Тогда это неинтересно.

Насреддин усмехнулся:

– Пожалуй.

– А много таких, как ты?

Насреддин немного помолчал.

– Такой я один. Есть похожие на меня. Одни умнее, другие талантливее, третьи…

– А как вы узнаете друг друга? Или все живут в норе под горой?

– О, далеко не все. Мы разбросаны по всему миру, и нет места, где бы нас не было.

– И ты не всех знаешь?

– Далеко не всех.

– А как вы узнаете друг друга, когда встречаетесь?

– Я тебе расскажу случай: однажды ко мне в гости пришел человек – это было в Мерве, – славившийся святой жизнью и познаниями. Во время обеда гость, желая проверить, насколько я знаю тайный язык жестов, сделал знак, подняв палец в небо.

Я сказал ему:

– Есть только одна истина, которая объемлет все на свете.

Гость довольно улыбнулся. Другой человек, находившийся при встрече, решил, что в мой дом пришел сумасшедший. Уловив его мысли, я попросил его принести из чулана связку веревок. «Какой умный Насреддин, – подумал тот, идя за веревками, – сейчас он свяжет безумца и отведет куда надо».

– Большинство людей в поисках истины прибегают к неподходящим методам. Это все равно, что пытаться взобраться на небо с помощью веревки, – произнес «сумасшедший» гость.

Я кивнул в знак согласия и удовольствия, что говорю с настоящим суфием.

– Я тебя не понял, – сказал Омар.

– Просто твое время еще не пришло.

– Значит, ты отведешь меня в Аламут?

– Я просто боюсь, что, если я тебя туда отведу, твое время не придет никогда.

Пришлось Насреддину еще раз проделать известный путь. Дело не заладилось с самого начала и закончилось как-то криво. Мальчик попал в замок, хотя самого Насреддина приняли нехорошо. Ас Сабах не захотел с ним встретиться, и фидаины были на редкость молчаливы и неприветливы.

Ехал обратно Насреддин с тяжелым сердцем. Ему не нравилось то, что мальчик настоял на своем, он, взрослый и хитроумный, не смог его перетянуть на свою точку зрения. Он обошелся с мальчиком поверхностно и нетерпеливо. Это может плохо сказаться на его, мальчика, будущем и на его, Насреддина, будущем тоже.

Но наконец-то он свободен и может отправиться на поиски Гульджан, и они обещают захватывающие открытия, потому что соперником Насреддина предстает в этом деле весь мир, и одолеть его следует только силою своего ума.

И еще, он, Насреддин, ощущает какое-то неподобающее нетерпение в своем сердце, это может исказить исследуемую картину и увести с земли или в небеса, или в подземелья.

Ходжа не знал, что столь дорогая его сердцу Гульджан сидит на берегу арыка в неизвестном краю и моет посуду после семейного обеда. Судя по количеству мисок и ложек, семья была небольшая.

А что это за место?

Невысокие горы на горизонте. Уходящая к горам дорога, обсаженная с двух сторон пирамидальными тополями, которые искрятся на ветру. На том берегу арыка, на котором сидит Гульджан, стоят несколько небогатых глинобитных домов. Такие строят по всему Ближнему Востоку, так что определить с их помощью, где именно расположен этот кишлак, невозможно. Только мечеть, стоящая в небольшом отдалении от кишлака, свидетельствует, что эти земли находятся под рукой всемилостивейшего Аллаха.

О чем говорит эта картина – о том, что Насреддин напрасно отправился по морю, это была ложная цель. Напрасно расстался с Симургом и променял его на корабль. Теперь Симург с ним, и это сильная поддержка.

Домыв посуду, Гульджан сложила миски в стопку и отправилась к одному из домиков кишлака, окруженному небольшим садом. Там она встретила старую женщину в неопределенного вида черной рубахе, подпоясанной веревкой. Женщина совершенно не походила на Асиат, мать Гульджан. Кто она?

Неизвестно.

– Молодец, дочка, – сказала женщина.

Гульджан кивнула.

Появился из сарая, с торчащими на улицу оглоблями небольшой арбы, старик. Это был не Хашим, и уж конечно, не Бадруддин. Гульджан и ему поклонилась. Он погладил ее по голове. Чувствовалось, что здесь к девушке относятся неплохо, несмотря на то, что вид у нее мрачный и какой-то безысходный.

Гульджан только успела пристроить чистую посуду на столе в летней кухне под полотняным навесом, как на улице раздался приближающийся звук копыт.

– Кто это? – испуганно спросил старик.

Женщина только вздохнула.

Девушка скользнула в дом.

Перед воротами остановилась группа всадников. Старик пошел открывать створку.

Въехали. Остановились, глядя с высоты седел на стариков.

Главный – он резко выделялся из группы всадников, своим богатым кафтаном, желтыми шароварами и дорогой конской сбруей – спросил:

– Скажи, старик, где твоя внучка?

– Дома, – проскрипел дед.

– Мы ехали издалека, от самого Кампара, – наверно, это действительно было далеко, потому что старик поклонился в знак уважения.

Женщина тоже вошла в дом, искоса глядя на всадников.

– Так я жду, не вздумал ли ты со мной шутить, старый?!

После этих слов мужчина в желтых шароварах тяжело съехал с седла, топнул сапогами по очереди, избавляясь от пыли, и похлопал себя нагайкой по ладони. Его спутники остались сидеть в седлах, нагло поглядывая на хозяина дома.

Старик сделал жест руками – что ж, проходите!

Гость, высморкавшись, мимо него прошел к дому. Толкнул дверь из легкого дерева, и немного наклонившись, вошел внутрь.

Что там происходило внутри, доподлинно неизвестно, только грубиян в желтых шароварах вылетел из дома и, будто за ним гнались, бросился к своему коню. Тот, испуганный поведением хозяина, стал кружить на месте, всадник со вставленной в стремя ногой в пыльном сапоге, страшно ругаясь, кружил за ним, пока не упал, вывернув ногу.

Было очень смешно, хотя никто не смеялся.

Наконец, нукеры помогли хозяину забраться в седло, и вся кавалькада неудачливых визитеров покинула двор.

Появилась невозмутимая Гульджан и как ни в чем не бывало стала подметать коротким веником следы ускакавших всадников.

Старик и пожилая женщина тоже, не выказывая никакого удивления, занялись своими делами. Очевидно, подобная сцена была для них не в новинку.

На что это было похоже?

Даже Насреддин не сумел бы ответить, хотя, конечно же, обрадовался бы тому факту, что Гульджан жива и здорова.

Прибегнув к своему обычному способу, он пристал к каравану, что двигался из Казвина на восток. Впереди лежали земли дахов, которые никогда не моются и живут в шатрах, покрытых листьями, как гласит географическое указание из книги «Все территории Востока», некогда усердно читанное в подземном городе Насреддином.

Первым городом, встретившимся на пути каравану, был Халабад. Он отстоял всего лишь в одном дне пути от Багдада. Караван еще был свежий, не измотанный длительной дорогой, верблюды вышагивали важно и уверенно. Караван-сарай оказался свободен, поэтому имелось сколько угодно комнат и свободных мангалов. Насреддин привязал своего Симурга среди прочих животных и насыпал довольно мятого овса, нашедшегося в караван-сарае.

Сам Ходжа решил пройтись по городу и посмотреть, что тут и как, собрать блуждающие среди обывателей последние сплетни. Не будем скрывать, хотелось ему узнать, дошла ли сюда история, которую халиф обещал распустить в Багдаде.

Насреддин подсаживался к большим компаниям в харчевнях и чайханах, сидел, отвернувшись вполоборота и навострив ухо. И вот что обнаружил: хитрость халифа еще не распространилась до Халабада. Этому было объяснение: выдуманное повелителем полумира не могло понравиться народу, вот он и не старался на ниве его распространения. Более того, когда несколько раз заходила речь об этом святом негоднике Ходже Насреддине, сыпались из уст рассказчиков старинные истории, случившиеся с Ходжой в Каире или Мерве много лет назад.

Народ ничего не забывает и хранит в своей памяти то, что согревает его душу. Более того, истории эти все больше оттачиваются, теряют случайные детали.

Спасибо народу, пошутивший в его пользу воистину бессмертен.

Но было и такое.

Сидит Ходжа, слушает, пьет чай со сладким урюком.

«Однажды ученики Ходжи Насреддина (когда это у меня были ученики, ну ладно) заспорили на тему, что для человека на свете хуже всего? Кто-то утверждал, что бедность, кто-то – что болезнь, кто-то – что смерть. Один из учеников сказал собравшимся:

– Давайте прекратим наш спор! Лучше спросим об этом нашего учителя.

Ходжа Насреддин подумал немного и сказал:

– Хуже всего для человека, когда его желания не сбываются. Впрочем… еще хуже, когда они все-таки сбываются».

Что-то новенькое, подумал Ходжа, а может, наоборот, старенькое. Сказал когда-то здесь в Халабаде и забыл. Но надо же, народ и правда не забывает ничего. Вполне может быть, здесь и другой эффект. Ведь не один же Насреддин шутит под небом Аллаха, но уж так повелось, что все остроумные фразы и истории приписывают ему. Так, примерно, и было с Сократом. Его считали автором всех умных фраз, произнесенных в Древней Греции.

В общем, Насреддин умилился, но почти тут же начал себя высмеивать за убогое самодовольство.

Чуть попозже Ходжа присоединился к компании игроков в шахматы, это было в поздней чайхане, продолжавшей работать только потому, что сам чайханщик был заядлым шахматистом, правда, не очень удачливым. Тут тоже возник разговор о Насреддине. Говорившие припоминали, каким отменным игроком тот был. Как выиграл целое озеро у его владельца и отдал жителям кишлака для свободного полива.

– А знаете, почему Ходжа Насреддин никогда не был женат? – спросил вдруг один из игроков. – Я вам сейчас расскажу. Однажды об этом напрямую спросили самого Ходжу. Он ответил, что он долго искал себе совершенную жену, странствуя по свету:

– В Багдаде я встретил исключительно красивую женщину, но ей не хватало духовности. В Дамаске я познакомился с женщиной редкой красоты и духовности, но у нас не сложились отношения. И, наконец, в Каире я нашел то, что искал. Мне встретилась женщина духовная, красивая, изящная, обаятельная.

– Так почему вы на ней не женились? – спросили ученики.

– К сожалению, она искала совершенного мужчину, – ответил Насреддин.

Собрание шахматистов расхохоталось, лишь лицо Ходжи выражало сомнение, он не помнил и этой истории.

А на смену одному рассказчику уже спешил другой.

– Ходжа говорил: настоящий мужчина должен быть мужественным и бесстрашным.

– Прошу, достопочтенный Ходжа, приведите пример, – попросил один из слушателей.

– Это будет несколько нескромно, – смутился Насреддин.

– Ничего страшного, мы все внимание, – отреагировал другой.

– Однажды благодаря своему мужеству и бесстрашию я обратил в бегство целое бедуинское племя, – сказал Ходжа.

– Как вам это удалось? – поинтересовались собравшиеся.

Я побежал от них, а они побежали за мной.

Среди всеобщего хохота Ходжа поставил пиалу на стол и незаметно вышел.

Сказать, что Ходжа был расстроен, было бы неверно. Он был озадачен. Просто он не мог понять, что происходит. Представить себе, что он забыл об этих историях, о которых ему рассказывали только что, он не мог. Или все-таки что-то случилось с памятью?

Но тогда он тяжело болен.

Больным Ходжа себя не чувствовал.

Он сел на ишака.

– Симург, дружище, скажи, что происходит?

Дружище только вздыхал, чувствовал – что-то не в порядке, но помочь был не в состоянии.

Было у Насреддина одно объяснение, но оно не нравилось ему, ибо выходило вроде как очень лестным для него. Оно гласило примерно следующее: побуждаемое его забавными и мудрыми рассказами общественное мнение само теперь сочиняет за него новые факты его биографии и облекает в увлекательную форму.

То есть – не надо уже ничего делать, многочисленные остроумные истории будут роиться вокруг него сами.

Очень хорошо.

Аж скулы сводит.

И все равно этим объяснением не заслониться от неуловимого холода, которым веет от этой истории. Как будто его, Ходжи Насреддина, нет, а мир вертится-крутится сам по себе.

Плюс эта история никак не влияет на историю с Гульджан. Нормальный или ненормальный, памятный или беспамятный, но он должен ее найти!

Гарун аль Рашид тоже пребывал в состоянии, далеком от превосходного. Большую часть ночи он провел в ночном Багдаде и результатами этого вояжа остался недоволен. Никакого нападения на него в этот раз не было, и вообще, никаких неприятностей, кроме небольшого дождика, не случилось, но состояние правителя полумира было тягостным.

Он чувствовал, что обманулся.

Он никому об этом не говорил, но сам это чувствовал отчетливо.

Ходжа Насреддин опять его обманул.

Но как?!

Расскажем по порядку.

Гарун аль Рашид начал с торжища у Северных ворот, где он не появлялся в прошлые разы. Подсаживался к группам дехкан и погонщиков, что жгли костры, чтобы согреться довольно холодной в этих краях ночью. Они, как правило, кашеварили или готовили похлебку, и за этим занятием о чем только ни говорили. Нельзя сказать, что они не упоминали о халифе, но только в самом негативном смысле, называя его хитрым, коварным и лукавым. Гарун аль Рашид решил, что его посланцы здесь поработали плохо, и решил посмотреть, как они воздействуют на ночную народную аудиторию прямо у него на глазах.

Запущенные в ночь провокаторы не снискали славы и успеха. Их с криками и оскорблениями прогнали от костров и обещали переломать все кости, если они явятся вновь.

Оказывается, трудно так сразу, одним приемом переломить давно складывающуюся тенденцию. Народ не верит царям, даже когда они говорят правду, и попускает своим любимцам, даже если о них прошел нехороший слух.

Гарун аль Рашид заходил на огонек к игрокам в кости, особенно тщательно маскируясь, и заставал там то же самое. И игроки, и купцы, распивавшие вечерний чай на веранде дорогой чайханы, все говорили о его неудаче. О неудаче Гаруна аль Рашида.

Все его люди с вредной болтовней про Ходжу Насреддина были разоблачаемы и поругаемы. Народный любимец сиял как некий светоч неподкупности и оригинальности.

Получалось, что правитель полумира зря его отпустил.

Он рассчитывал, что смущенные его людьми горожане накинутся на Ходжу Насреддина, а выяснилось, что они ему верны, и верят только ему.

Где теперь его искать?!

По какой дороге он направился вон из Багдада, который стал для него слишком опасен. А может, и не отправился, а сидит у какого-то из этих костров и хлебает похлебку, усмехаясь на его, халифа, счет.

Но сидеть просто так, ничего не предприняв, было невыносимо.

Гарун аль Рашид отправился в гарем.

Но здесь совсем не то, что вы подумали.

Он велел ему показать место, где стоял киоск этой разыскиваемой Ходжой девушки.

Откуда она была родом?

Оказалось, что из кишлака чуть ли не по соседству с Багдадом. Если Насреддин и мог куда-то направиться, то в этот кишлак. По крайней мере, отправиться туда у него было больше оснований, чем отправиться в любую другую точку на карте.

Была снаряжена погоня, которой предводительствовал евнух Векиль. Они перевернули в кишлаке все вверх дном, но никаких следов Насреддина не было найдено.

Связанные и высеченные нагайками Хашим и все его семейство твердили одно: откуда приходит Насреддин, и куда он уходит, никому не известно.

Но униженный и разозленный Гарун аль Рашид не оставлял своих усилий. Если ему придется перерыть все барханы в пустыне, разгромить все кишлаки, перетрясти все караваны, он все равно найдет наглого насмешника.

Вот что непонятно, ведь на Востоке красивая женщина не может свободно демонстрировать свою красоту, но отчего-то стоит где-то, в какой-то семье, появиться несомненной красавице, как вся округа становится об этом оповещена. И словно мухи, привлекаемые запахом меда, слетаются женихи.

Они являются шумно и грубо, как кавалькада всадников, и ведут себя нахраписто и решительно. А может быть и так, что появляется у ворот дома некий посланец с большим свертком и передает через старика или через старуху, с которыми живет Гульджан, что это послано его господином.

Что в свертке?

А пусть девушка посмотрит и оценит вкус и щедрость дарителя.

А в свертке, действительно, ценнейшие исфаханские ткани, или флаконы с розовым маслом, или браслеты, украшенные драгоценными камнями.

И так не раз.

То есть, много свертков, много комплиментов от тайного господина. Который, впрочем, не скрывается слишком долго в анонимности, и чрез некоторое время предстает во всем блеске своего богатства.

У ворот дома Гульджан останавливается повозка, накрытая чем-то расшитым и сияющим. Соскочивший с козел слуга откидывает подножку, на ступеньки которой ступает полная холеная нога в драгоценной обуви. Наконец миру и глазам Гульджан является их владелец и хозяин.

Знаменитый купец Абу Бейд Фейсал.

Торговля лошадьми и серебром.

Три больших каменных дома.

Пятьдесят рабов.

Два каравана с его товаром идут на восток, два на запад.

Личный друг, уж не будем произносить, кого именно.

Гульджан со двора уходит в дом, что и должна сделать уважающая себя дева.

Старуха, впрочем, какая она старуха, почтенная женщина провожает уважаемого гостя к дверям. Старик, а вот он точно старик, кланяется издалека. Он уже привык к таким аттракционам и его трудно пронять.

Величественный купчина скрывается, склонив голову в низком проходе, в жилище красавицы.

Можно засекать время. Не пройдет и минуты, как его вынесет обратно, как будто порывом мощного ветра.

О, точно, пятится, пятится, зацепился за порожек, не удержался и повалился со своих ослепительных высот прямо в деревенскую пыль. Слуги подлетели, поднимают, хотя это непросто, потому что весит их господин дай бог каждому.

Карабкается в повозку, что-то пищит (какой у него странный голос) своему вознице – гони!

Интересно узнать, что там происходит между Гульджан и ее визитером в доме, один на один. Но пока рано.

Очередной отдых был устроен на перевале, ибо здесь было прохладно, и уже в свете пробуждающегося дня багдадский караван вступил в Телнайскую долину. Страна персиков и гранатов. Верблюды довольно ступали мягкими своими лапами, овеваемые запахами созревающих плодов. Насреддин, как всегда, ехал чуть в стороне от каравана и обменивался мнениями со своим ишаком. Симург внимательно слушал и иногда дергал головой. Ходже этого было достаточно, чтобы вообразить себя беседующим с умным зверем. Плыли мимо небогатые кишлаки, что было удивительно при таком вопиющем богатстве насаждений. Радость от этих плодов получал кто-то другой, а не те, кто трудился в этих садах.

– Да, Симург, так устроен мир людей, ты, наверно, и сам уже обратил на это внимание. Одному все, другому ничего. И хорошо бы, чтобы все распределялось так по какому-нибудь жребию или с помощью всеобщей лотереи. Нет, действует совсем другой закон, гораздо более несправедливый. Тому, кто работает, – ничего, а тому, кто просто обладает правом на владение, – все.

Симург мелко стучал копытами по камням.

– Мое вмешательство ничего не решает. Я лишь иногда могу одернуть зарвавшегося судью или окоротить слишком жадного купца. Но судей и купцов в мире множество, а я под небом Аллаха один.

Ишак остановился, пропуская пару особенно тяжело груженных верблюдов.

– Но великая мудрость гласит: там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Я не могу переменить мир, и должен убедить себя, что не должен этого хотеть. Надо жить так, чтобы не зависеть от несправедливостей мира всецело. Надо освободиться от пут этой жизни, ни к чему не привязываться слишком, ничего не желать очень уж, не ждать от будущего больше, чем получаешь обычно. И знаешь, мне это удавалось, как правило. Как ручейник скользит по глади воды, так и я скользил по глади жизни, видя все ее мерзости, но ничему не отдаваясь вполне своим сердцем.

Симург вдруг довольно отчетливо храпнул и подбросил седока.

– Ты спрашиваешь, что изменилось? Ты справедливо спрашиваешь, появился один фактор, который рушит всю мою старинную, выверенную за десятилетия систему.

Ишак коротко заржал.

– Правильно, Гульджан! Я завишу от необходимости найти ее. И я счастлив, что завишу. Я грущу оттого, что не вижу ее уже несколько месяцев, и в глубине сердца рад, что грущу. Это меня радует, но и пугает. Не утрачиваю ли я свою способность оставаться всегда над событием, что позволяло мне с легкостью выкручиваться из всяких узилищ и сбегать от палачей. Жизнь вдруг стала угловатой, и я то и дело набиваю себе шишки. Ты спрашиваешь, что я имею в виду?

Мимо пронеслась четверка всадников, размахивая плетками.

– Я расскажу тебе. Помнишь, как я неаккуратно отобрал мешки с пшеницей у старого моего друга, дамасского купца? Просто пользуясь грубой силой. Да, один раз мы на кормили голодных, и это хорошо, но как неловко я это сделал, без блеска, в том смысле, что я должен был отобрать у начальника каравана зерно так, чтобы он остался мне благодарен. Вспомни, как бывало раньше.

Симург вздохнул, он явно что-то вспоминал.

– Поэтому он и донес на меня стражникам, и меня спасло только то, что я по приметам не совпал с описанием багдадского раиса. Это не дело. А то, как я по-детски попался в ловушку халифа? Это уж вообще позор. Надо же было раскинуть мозгами, прежде чем тащиться во дворец. Можно же было прокрастся или под видом врача, или под видом фокусника, да и вообще мало ли разных личин. Я решил действовать так, как уже действовал, но нет дорог, которые были бы удобны при вторичном использовании.

Четверка всадников скакала обратно. Кажется, приближался очередной город, и охранники сигнализировали погонщикам – подтянуться.

– Я изменился, Симург, и еще не решил, нравится мне это или нет.

Ишак опять коротко заржал.

– Да, да, вся причина в ней, в Гульджан.

Когда полуобобранные караванщики более-менее устроились на ночлег в единственном приличном караван-сарае этого небольшого города, Ходжа Насреддин, которому не спалось, отправился по главной торговой улице на базар, где в этот поздний час еще кипела жизнь. Улица была между тем уже почти пуста.

«Как грустна по вечерам наша земля», – ехал Ходжа и предавался лирическим размышлениям, как вдруг в зарослях репейника возле дувала он заметил нечто яркое.

Лежащий посреди улицы человек.

Да не просто человек, а состоятельный человек, в дорогом, расшитом золотом халате, и еще более драгоценном тюрбане из индийской кисеи. Вот просто так лежит то ли раненый, то ли… нет, пьяный. Как нехорошо для правоверного оказаться в таком положении. Ходжа остановил ишака рядом с ним. Следом за Насреддином шел бедно одетый горожанин. Он, только завидев лежащего, перешел на другую сторону улицы.

– Чего ты боишься? – Спросил его Насреддин.

– Это же городской судья, – отвечал тот.

– Постой!

– Нет уж, я не желаю с ним связываться.

Да, сказал Ходжа Симургу, не зря у нас говорят, что правосудие у нас неподкупное, вот попробуй его сейчас подкупить, как ни старайся, а взятку всучить не сумеешь.

Появился второй прохожий. Он поступил как первый. Тоже узнал судью, и тоже бросился бежать.

Сам я его раздевать не стану, подумают, что я грабитель. Ну, найдется среди горожан хотя бы один смелый человек?

Нашелся.

Это был один из недавних клиентов судьи, лишившийся участка своей семьи по воле главного городского судьи. Он согласился «ограбить» пьяного.

Насреддин подучил его.

– Ты надень его одежду поверх своей. Тюбетейку свою выброси. И смело завтра выходи на базар.

– Но пьяный проспится, и пошлет стражников искать похитителя одежды.

– А ты сам явись в суд и объяви, что вчера нашел на торговой улице пьяницу, спавшего в репейниках, и теперь просишь, чтобы судья нашел владельца одежды и вернул ее ему.

Горожанин понял замысел Ходжи, и даже засмеялся от удовольствия. Ему очень хотелось рассчитаться с судьей.

Удовлетворенные друг другом, они разошлись.

Наутро, когда еще караван не тронулся в путь, Насреддин поехал на базар за свежими лепешками. Базар бурлил. Насреддин услышал знакомые слова «судья», «тюрбан», и подошел ближе к говорившим. И выяснил, что буквально несколько минут назад на этом самом месте стражники схватили какого-то недотепу, который щеголял в одежде обворованного судьи. Стражники переломали ему ребра и потащили в суд.

– Надо же, какой дурак, ну украл красивый тюрбан, так спрячь его и тайком продай, так нет же, он решил пощеголять в нем прилюдно. Интересно лишь одно, сам он такое придумал, или кто-то ему посоветовал.

Насреддин купил лепешек и поехал обратно в караван-сарай в сильнейшем недоумении.

– Что творится, Симург? Ведь четыре года назад в Балхе все прошло как по-писаному, почему же здесь заковыка?

Между тем, жизнь Гульджан не становилась спокойнее.

Снова пошли подарки, только теперь в другом роде. Каждое утро к воротам ее скромного дома приносили корзину с цветами. Причем каждый раз разными.

То это была горка свежих тюльпанов, то охапка мокрой от росы сирени, то… да уж сейчас и не упомнишь все подарки влюбленного воображения.

Гульджан отдавала все подношения пожилой женщине, все так же ходившей за ней. Если бы она вздумала украсить ими свою комнату, то это был бы сигнал неизвестному пока влюбленному, что к его подаркам здесь относятся благосклонно.

Девушка чувствовала, что этот претендент – всем претендентам претендент. Что-то такое подсказывало ей ее девичье сердце. Так продолжалось несколько дней, наверное, десять или одиннадцать.

А на двенадцатый цветов поутру не оказалось.

Странное чувство овладело Гульджан. Что случилось? Куда девался ухажер, или кончились цветы в округе? Так уж устроено женское сердце, что утрата поклонника, даже такого, в котором оно практически не нуждается, огорчает.

Да и любопытство – не самый последний зверь в саду нашей жизни.

Одним бы глазком взглянуть на него.

Наверно, это старый богатый толстяк, или мужлан с акинаком, откупщик, с пальцами полными перстней.

А может быть…

Да, загадка раскрылась на тринадцатый день. Явился молодой юноша в строгом белом халате, чуть украшенном по рукавам и подолу серебряной нитью, в белом тюрбане и влажными огромными глазами.

Он не решался смотреть на Гульджан, он смотрел в пол. Они стояли у ворот.

Старики перешептывались за спиною у них.

Откуда этот принц?

Стройный как тополь, чистый как родник, сильный как… что угодно.

Звали его Хасан, сказал он.

Конечно, если бы Гульджан была обыкновенной девушкой, она бы не устояла перед таким робким красавцем. Он так и вкрадывался ей в душу. Но Гульджан была девушкой необыкновенной, она любила Ходжу Насреддина, и это объясняло все.

– Я должна тебе отказать, о прекрасный юноша, – сказала она, когда молчание затянулось.

– Я недостаточно красив для тебя?

– Ты прекрасен, как свет утренней зари.

– Я обидел тебя?

– Ни в коем случае.

– Ты, может быть думаешь, что у меня есть деньги только на цветы?

– Не оскорбляй мой слух.

– Тогда, что препятствует тебе… или кто?

– Да, «кто».

– Он прекраснее меня.

– Совсем нет.

– Он еще моложе, чем я?

– Он средних лет.

– О богатстве не спрашиваю, ты показала, как к этому относишься.

– Он не богат и не беден, когда хочет, он богат, когда хочет, у него нет ни монеты. Он свободен как ветер, он способен поднять бурю чувств и проникнуть в мельчайшие отверстия. Ему принадлежит весь мир, и ему этого мало.

Юноша набычился.

– Он Гарун аль Рашид?

– Нет, он не Гарун аль Рашид.

– Но назови его имя.

– Это единственное, что я не могу сделать.

Свирепая гримаса исказила прекрасное лицо.

– Но я должен знать имя человека, которого отныне буду мечтать убить, как никого.

– Ступай с миром.

Исфахан всегда нравился Насреддину. Город, по богатству и роскоши построек уступавший только Багдаду, располагался в огромной котловине, опоясанный садами и окруженный великолепными дворцовыми ансамблями. Его укрепления тонули в зарослях многолетней сирени, с гор текли шумные мелкие речки, собираясь на подходе к городским укреплениям в широкие заводи, покрытые кувшинками. Здесь почему-то традиционно были немного ленивые стражники. Раис города Джамшид Наири, мечтатель и поэт, ценил научную и творческую славу главного города Ирана и давал приют многочисленным сочинителям стихов, которые жили его иждивением в районе главного базара и регулярно устраивали для развлечения публики поэтические диваны, с утра до ночи прилюдно читая свои стихи.

Исфаханская обсерватория считалась второй по значению в мусульманском мире после Самаркандской, в ее кельях собирались значительные научные силы Востока, среди которых в последние годы пребывал на покое знаменитый Ибн Сина. К нему как раз и стремился Насреддин, влекомый каким-то своим внутренним голосом.

Его желанию не было дано сбыться немедленно.

Ибн Сины не было в городе.

Некогда великий ученый, знавший, по слухам, Коран наизусть, был приближен ко двору эмира Шамс ад-Даула и занимал даже пост визиря. Но завистники есть у всех, даже у великих ученых, и ему пришлось от должности удалиться.

В последнее время он перебрался в Ифахан, ко двору эмира Ала ад-Даула, где ему создали условия для научной работы. Но уже несколько месяцев Ибн Сина куда-то исчез из своего дома. Ходили слухи, что он поражен жестокой желудочной болезнью и не хочет, чтобы его видели в таком состоянии. Поэтому он укрылся где-то неподалеку от Исфахана, до той поры, пока не справится с болезнью. Большинство жителей Исфахана верили, что великому ученому все под силу, стоит только взяться всерьез, и отступит любая болезнь.

Куда?! Куда он удалился? – вопрошал Насреддин. Ему не отвечали ничего определенного. Жилище бывшего визиря стояло в запустении. Было заметно, что перед тем как покинуть Исфахан, Ибн Сина собирался в спешке.

Насреддин решил передохнуть перед тем, как продолжить поиски. Тем более, что глашатай перед воротами шахского дворца громогласно объявил о невероятном событии в жизни города.

Да, шахматный турнир. На него съезжались мастера этой удивительной игры не только из стран победившего ислама, но и подданные византийского императора, и гости из страны, которая носила славу изобретательницы шахмат – Индии.

Ходжа не мог пройти мимо такого события. Бросился выяснять, что и как.

Оказалось, вот что: участвовать мог каждый. Для этого требовалось внести залог в двадцать денариев и оставить у секретаря раиса Джамшида свое имя, чтобы его можно было выкликать на площади перед великой доской. Так называлась раскрашенная каменная площадка перед воротами дворца падишаха с расставленными черно-белыми шахматными фигурами.

– Да, Симург, в наше время даже проявить мудрость стоит денег.

Хорошо, что в этом великолепном городе у Насреддина имелись надежные друзья.

Ишак понял хозяина без дальнейших слов и отправился в базарные ряды в поисках лавки книготорговца Фархада. У него останавливался Ходжа и в прошлый свой приезд, и во все прошлые приезды.

Симург все сделал верно, может, правда, потому что хорошо помнил место, где его кормили в прошлый раз, а может быть, и потому что помнил хозяина.

Но на месте Насреддина ждал удар.

– Умер? Фархад умер?

Новый владелец лавки развел рукам. Это был большой, неопрятный мужчина с черной клочковатой бородой.

– Когда?

– Год назад.

– А что стало с книгами?

– Они лежат в задней комнате. По крайней мере то, что от них осталось. Я завел более прибыльную торговлю – индийскими специями.

– Да, да.

– За книгами обращаются редко, но я позволяю им порыться в остатках.

– Надо поддерживать славу культурного города Исфахана?

Торговец, его звали Надир, что-то почувствовал в тоне гостя.

– Что-то не так?

– Да нет.

– Держать целую лавку с книгами невыгодно. Не понимаю, как Фархаду удалось сводить концы с концами.

Насреддин не стал читать Надиру наставление о пользе образования. Он просто сказал, что Фархад был его другом, и, естественно, умолчал, что являлся при этом известным суфийским мудрецом.

– Ты хочешь порыться в его книгах?

– Мне нужно двадцать денариев.

Надир хмыкнул.

– Все, кто заводит для начала разговор о книгах, заканчивают деньгами.

– Я не прошу, чтобы ты дал мне эти деньги, я прошу, чтобы ты одолжил их. Под хороший процент. На несколько дней.

– Где же ты возьмешь сорок денариев через несколько дней? Это огромные деньги. Ишака своего продашь, но он не стоит…

– Сколько на самом деле стоит этот ишак, не тебе судить. А сорок денариев я выиграю в шахматы.

Надир уже было совсем собрался прогнать странного собеседника прочь, насторожился. Он тоже слышал о начинании раиса Джамшида, и сам собирался поучаствовать в турнире.

– Там будут все лучшие игроки Востока и много гостей из самых отдаленных мест.

– Я знаю. Я сам явился из отдаленных мест.

– Их собирали почти год.

– Я, как услышал, так решился в то же мгновение.

– И ты уверен, что выиграешь?

– Да.

– Да с чего это вдруг!

– С помощью шахмат я дважды спасал свою жизнь, так неужели…

– Это все слова, уважаемый, хотя, судя по одежде, ты и не заслуживаешь такого наименования. Докажи свою силу! Чтобы я решил дать тебе двадцать денариев.

– Для этого нужен сильный соперник.

Надир самодовольно похлопал себя ладонью по груди.

– Во всем нашем квартале я не имею равного себе соперника.

Насреддин пожал плечами и слез со спины Симурга.

– Неси фигуры.

Устроились в той комнате, где лежал скарб Фархада. Жена Надира принесла чай.

– Я выиграю у тебя быстрей, чем остынет этот китайский напиток, – несколько самоуверенно заявил Ходжа. Надир только хихикнул. Но каково же было его удивление, когда уже к пятнадцатому ходу, действовавший молниеносно Насреддин организовал ему мат.

– Погоди, – сказал лавочник, – я не успел собраться с мыслями.

– Соберись, я не против.

Пыхтевший, надувавший щеки, выпучивавший глаза Надир, что, видимо, демонстрировало усиленную работу мысли, проиграл к семнадцатому ходу. После чего он основательно задумался. Выпил чаю. Чай еще был теплым.

– Хорошо, я дам тебе двадцать денариев. Но ты отдашь мне шестьдесят.

– Ладно.

– Я пойду с тобой, чтобы ты никуда не убежал с деньгами.

– Ладно. Что еще?

По выражению лица Надира было видно, что его мучает еще одна мысль. Все же этот странный гость представлял собой очень выгодный деловой вариант, двести процентов прибыли, если принять шестьдесят против двадцати, обидно было бы его упустить. Сейчас сядет на ишака и уедет. А вдруг завтра не явится совсем, где-нибудь найдет деньги по более выгодной ставке.

– Уважаемый, а где ты сегодня ночуешь?

– В караван-сарае.

– А не хочешь ли переночевать здесь, в доме твоего бывшего друга Фархада? Да и поужинать заодно.

Кто откажется от такого предложения?

– Только учти, что мой друг Симург тоже хотел бы поужинать.

– Само собой.

Ужин был подан самый скромный. Жареные чуреки, кислое молоко и фрукты. Но зато Надир припас кувшинчик ширазского вина. Насреддин наотрез отказался пить – назавтра ему была нужна ясная голова. В еде он и всегда был довольно умерен, так что удовлетворился небогатым угощеньем, а хозяин ничуть не расстроился его спортивным режимом и сам приналег на винцо.

Первое время они разговаривали о будущем турнире, рассматривали шансы претендентов. Особенное уважение вызывал индийский раджа, прибывший в Исфахан прямо на слоне в сопровождении солидной охраны. И еще один гяур, лучший игрок при дворе Шарлеманя, главного правителя франков. Остальные были в основном из местных, их Надир знал получше и особо не боялся. Даже мастера Хурдека и-Бухари, завоевавшего огромный авторитет при дворе самого Гаруна аль Рашида. Надир говорил о нем запросто и называл, в шутку, Багдадским вором. Якобы Хурдек любит воровать фигуры с доски во время игры. Правда, теперь ему это будет сделать весьма затруднительно, ведь поединок будет происходить при большом стечении народа.

Насреддин делал скидку на ширазское вино, слушая откровенности хозяина. В какой-то момент тот раздухарился так, что перескочил на байки о Ходже Насреддине. Насреддин и глазом не моргнул, продолжал слушать.

«Как-то раз Ходжа пришел в хаммам, одетый в грязные лохмотья. Банщики выдали ему старый таз и огрызок мыла. Помывшись, Ходжа Насреддин расплатился золотым динаром. В следующий раз Ходжа пришел в роскошной одежде, украшенной шитьем и пахнущей благовониями. Банщики приняли его по высшему разряду. Однако в качестве платы за услуги Ходжа бросил им пару медяков. На вопрос изумленных банщиков, почему он заплатил так мало, мудрец ответил:

– Это я расплатился с вами за прошлый раз. А за сегодня вы уже получили у меня золотой динар».

Это была довольно старая история, она случилась с Насреддином в Дамаске лет шесть назад. За исключением нескольких деталей, Надир пересказал ее довольно верно.

Надира несло дальше.

«Как-то раз отправился Ходжа Насреддин на базар. Посреди дороги почти что упал в лужу – вдруг, откуда ни возьмись, сосед. Он схватил Насреддина за рукав халата и удержал. Поблагодарил его Ходжа и отправился дальше.

Однако, теперь всякий раз, когда сосед встречал Ходжу, он напоминал ему о благодеянии. Где бы они ни виделись – у входа в мечеть, в хаммаме, в торговых рядах – везде сосед громогласно похвалялся, что спас своего знакомого от падения в грязь.

Надоело все это Ходже сверх всякой меры. Раз он просил своего приятеля прекратить эти напоминания, два – все без толку. Однажды, встретив своего соседа в том же самом месте, Ходжа, одетый в новый, чистый халат, упал в ту самую лужу и возмущенно произнес:

– Сейчас я такой же мокрый и грязный, каким бы был, если бы ты меня не выручил. Теперь-то ты от меня отвяжешься?»

Надир заливался смехом, а Насреддин недоумевал. Опять! Опять ему рассказывают историю, которой он не помнит!

Опять потянуло каким-то промозглым воздухом, и тревога зашевелилась в сердце.

– Пора спать! – сказал Насреддин.

Гульджан и ее «семья» тоже только что завершили ужин, и девушка пошла к ручью, чтобы, как всегда, ополоснуть посуду. Она тихо напевала какую-то песенку. На сердце у нее было тоскливо, глаза поднялись вверх и она увидела, как на чистом небе появляются первые звездочки.

Она устала ждать, Насреддин все не появлялся, но терпение девушки было неистощимо. Она знала, что находится под присмотром какой-то могучей силы, и представления не имела, какой именно. И с этим тоже было тяжело примириться.

Как долго это будет продолжаться?

Чем это кончится?

У нее не было никаких оснований, но она почему-то верила, что эта могучая сила не враждебна Насреддину. Но если она такая могучая, почему она не даст знать Ходже, что Гульджан здесь, и пусть он придет и спасет ее.

Может быть, у Насреддина не слишком хороши дела там, где он сейчас находится?

Может быть, он тоже сейчас в плену?

Может быть, он послан с поручением в дальний край?

Небо понемногу темнело, и звездочки проступали на нем все отчетливее.

Вода в ручье была ледяная, и руки приходилось некоторое время держать на весу, чтобы они отогревались на воздухе.

Послышался какой-то шорох. Может, это звезда со звездой разговаривает на своем тоненьком языке.

Нет!

Обернувшись, Гульджан увидела две больших темных фигуры. Они приближались к ней.

Бежать было некуда. Только в ручей. Она, не раздумывая, кинулась в холодную воду. Нападавшие, ругаясь (им не хотелось в воду), кинулись за ней. На середине неширокого водного протока, в волнах и брызгах, завязалась короткая схватка.

Гульджан извивалась, рычала, кусалась, но похитители были все же сильней, они скрутили ее, сунули кляп в рот и потащили на берег. Со стороны недалеких ночных гор послушался стук копыт. Покатилась группа лошадей, частично оседланных. На одну погрузили мокрую, дрожащую «рыбку», и к тому моменту, когда старик и женщина подбежали к воротам своего дома на звук борьбы, бандиты с добычей исчезли из виду.

Старик что-то кричал им вслед, размахивая плохо различимым в уже стемневшем воздухе предметом.

Утром, едва успев позавтракать все тем же кислым молоком и сухим чуреком, Насреддин и Надир отправились к падишахскому дворцу. Народ стал собираться у шахматной арены с самого рассвета, чтобы занять удобные для обозрения места. В углублении дворцовых ворот обосновался верховный распорядитель турнира, он сидел в тени, образованной каменным навесом, на высоком постаменте, покрытом красной тканью, по краям от него стояли два мастера игры, отвечающие за порядок на шахматном поле. Чуть дальше, сурово расставив ноги в черных сапогах, стояли гвардейцы шаха, обязанные следить за порядком среди присутствующих. Они же приглядывали за большим черным ящиком, в нем должны были храниться взносы участников турнира.

Условия были такие. Проигравший, естественно, расставался со своими монетами. Половина их шла победителю, половина шаху, чьей милостью устраивался турнир.

Победитель получал титул Великого мастера Великой игры, и занимал место в свите Его Величества.

Простые и честные правила.

В толпе зрителей был проделан проход, по которому участники могли подойти к каменной доске и предъявить свой взнос. Казалось бы, все просто. Однако, были тут и свои тонкости. Проход этот начинался в мечети Святого Мансура, где мулла, естественно, запускал свою руку в мешок претендента. Он брал немного – один золотой, но отказаться было неудобно, ибо, как гласила мудрость, есть сильный игрок, есть очень сильный игрок, есть самый лучший игрок, есть тот, кто придумал игру в шахматы, и есть тот, кто придумал самого придумавшего.

Надир безропотно отдал денарий и покосился на хромого старика, тоже обираемого служкой муллы. Это и есть соперник. В мечети было полутемно и хватало людей, и, похоже, все они были шахматистами.

Заплатившим предлагалось место на коврике у стены.

К Надиру, сообщившему, что он всего лишь сопровождающий, подошел один из писцов с вопросом: как выкликать участника турнира.

– Я Саид из Дамаска, – сказал Насреддин.

– Вон он, франк, – оживился Надир.

Иноземец сидел у дверей мечети на складном стуле, ему не полагалось находиться внутри. И все же он обитал в тени, поскольку пара слуг держала над ним распяленное на палках полотнище, предназначенное для защиты от солнца.

– Сразу видно – иностранец, – сказал Насреддин.

Появился еще один ожидавшийся иностранный гость. Невысокий, сухой, с лысой головой китаец. Тоже в сопровождении помощников. Они не только принесли с собой кресло, но и одну совершенно невиданную в Исфахане вещь – маленькую плоскую дощечку с маленькими втыкавшимися в дощечку фигурками.

– Ну, надо полагать, индус явится на слоне, – усмехнулся Ходжа.

Китаец тоже устроился перед входом в мечеть и весь углубился в разбираемую партию.

Франк встал, прошелся туда-сюда, на очень худых ногах, пару раз присел. Надо понимать, разминка.

Индус явился не на слоне, но все равно с невероятной пышностью, в переносной карете, поддерживаемой четверкой полуголых слуг. Он сошел со своей кареты, попирая землю изящными туфлями с загнутыми носами, и огляделся вокруг, при этом никого в упор не видя.

Игроки из мусульман дивились на иноземцев и немного робели внутренне, особенно когда индус коснулся двумя пальцами своего золоченого головного убора, и слуги мгновенно разложили перед ним складную доску с фигурками, сделанными из полудрагоценных камней.

От ворот шахского дворца раздался гром труб, возвестивший, что правитель соизволил явиться.

Стало быть, надо проследовать к воротам и представиться. Там же предстояло расстаться с игровым взносом, передав его черному ящику. Отступать было некуда.

Надир развязал кошелек и отдал двадцать денариев Насреддину.

– Если ты убежишь, тебя сразу же поймают.

Ходжа не стал его слушать. Ему нравилась обстановка. На чем была основана его уверенность в том, что он победит? Он был лучшим учеником храмовой школы ордена великих черных суфиев, разве мало? Он обладал такими секретами игры, которые не могли быть известны не только простолюдинам, но и знатным одиночкам.

По проходу от мечети Святого Мансура до ворот, откуда изволил явиться сам эмир Ала ад-Даул, было всего шагов тридцать. По правой и левой стороне – плотная стена из зрителей, что-то выкрикивавших и махавших руками.

Индус вышагивал первым, видимо уверенный, что именно его участие придает турниру подлинно великое значение.

Китаец семенил рядом с высоченным, одетым в странную одежду франком, продолжавшим что-то шептать – то ли молиться, то шептать заклинание.

Справа от Ходжи Насреддина, которому ради того, чтобы он пристойно выглядел перед эмиром, Надир выделил свой лучший парадный халат, шагал невысокого размера человечишко, в халате драном, прожженном в нескольких местах, в стоптанных чувяках и с потухшим взглядом.

Этот-то чего здесь.

Насреддин вспомнил, как писец просил его показать его деньги в мечети.

Эмир сидел на самой вершине сооружения в выемке дворцовых ворот. Это был грузный, одутловатый человек в очень богатом облачении. Естественно, над ним развевались опахала, а за спиной стояли полуголые богатыри с обнаженными мечами.

Распорядитель турнира, одноглазый худой Аслан уль Ислам, кстати, один из друзей Ибн Сины, когда тот был силен при дворе эмира и не был поражен болезнью, и между прочим, сам неплохой шахматист, обратил свой взор к властителю. Тот покачался на подушках, устаиваясь поудобнее, и махнул рукой.

Аслан уль Ислам осветил улыбкой свое кривое лицо и обратился с речью к участникам турнира. Оказывается, им, великолепным адептам самой умной игры, предстоит сразиться в честь эмира Исфахана и доказать всему миру, что Исфахан есть средоточие великой культуры и невероятной щедрости правителя, да хранит его Аллах и не обойдет своими заботами.

– Поэтому расставьте фигуры.

Тут же явились служки и заняли часть черных и белых клеток метровыми примерно участницами предстоящей партии.

Гульджан потеряла сознание в тот момент, когда ее вязали в ручье, поэтому большая часть ночного путешествия прошла, можно сказать, без ее участия. Очнулась она оттого, что дрожала от холода, одежда промокла, волосы спутались.

Где я?

Она находилась в каком-то запертом, деревянном на ощупь помещении. Кажется, это была какая-то комната, клеть, келья. Щелястая, сквозь просветы в ее стенах было видно, что невдалеке горит огонь, возле которого глухо разговаривают люди. Понять, на каком языке, было нельзя.

Что это, вообще, такое. Выходит, ее похитили внутри похищения. Она привыкла к тому, что живет в одиноком домике в отдаленном кишлаке под присмотром старика и пожилой женщины, похищенная какой-то властной силой. Какой и откуда, она не знала, но успокаивало то, что сила эта действительно велика и перед ней пасуют всякие мелкие мерзавцы и разнообразные женихи.

Но, оказывается, не все.

Поведение этих последних напоминало простой разбойничий налет, а это явно не увеличивало ее шансы на встречу с Насреддином.

Что с ней сделают эти дикари?

Пока ничего особенного не сделали. Видимо, она представляет собой ценность помимо обычной женской ценности.

Значит, украли для кого-то.

Все еще было холодно, стучащие зубы мешали думать.

Гульджан стала колотить тонкой ручкой в деревянную стену. Голоса у костра стихли. Кажется, пара человек встали и двинулись в сторону деревянного мешка.

Скрипнула отворяемая дверь.

– Мне холодно, и я хочу пить! – настоятельно, как имеющая право, крикнула им Гульджан.

Похитители молча помогли ей выбраться наружу, где была прохладная, но прекрасная ночь. Вокруг угадывались на фоне яркого звездного неба массивы неких гор. Значит, увезли ее довольно далеко.

Гульджан все так же молча усадили к костру, набросили на плечи сильно пахнущую, почти воняющую овчину, дали в руки большую пиалу с какой-то похлебкой. Она поела. Быстро пригрелась и так, сидя, заснула. Ее в спящем виде перенесли обратно в ее деревянные апартаменты, где и уложили на гнилую солому.

Проснулась Гульджан уже когда на улице было светло.

Стояла тишина. Девушка потрогала дверь своего узилища, она была плотно заперта. Гульджан припала глазом к самой широкой щели и попыталась рассмотреть, что происходит на улице. Ничего не увидела, кроме тихо курящегося кострища.

Куда девались разбойники?!

Зачем они бросили ее здесь, да еще взаперти.

Гульджан стала стучать в дверь своей деревянной камеры и кричать, чтобы ее выпустили. Ей и в самом деле хотелось в туалет. Появился огромный угрюмый дядька, одетый в безрукавку мехом наружу и с голым волосатым животом. Приоткрыл дверь и сунул внутрь какую-то посудину, видимо, для естественных нужд пленницы.

Спасибо и на этом.

Гульджан поняла, что буянить бесполезно, надо ждать развития событий.

Они воспоследовали.

Послышался стук многочисленных копыт. Показались всадники. Они спрыгивали с лошадей и быстро приматывали их к деревянной коновязи, что была устроена невдалеке от костра.

Ага, еще кого-то привезли. Гульджан рассмотрела тело человека, переброшенное через седло на одной из лошадей. Примерно в таком же виде и ее саму доставили сюда полдня назад. Только мокрую.

Что они задумали, эти разбойнички? Может быть, они воруют девушек по всей округе, собирая гарем своему вожаку. Но уже очень скоро Гульджан поняла, что не права. Вновь привезенный оказался парнем.

Да не просто парнем.

Это был ее недавний молодой жених-красавец. Вот уж кого не ожидала увидеть она.

Он был связан по рукам и ногам. Ноги ему развязали и усадили к кострищу. Дали напиться. Появился невысокий, лысый человек, чуть прихрамывающий на одну ногу. Сел рядом с молодым человеком и что-то начал негромко ему говорить. Гульджан не было слышно, что именно. Молодой человек время от времени отрицательно мотал головой. Лысый человек, по всему виду главный бандит, резко встал и нервно дернул рукой, а потом указал ею на деревянную клетку, в которой сидела Гульджан. Кажется, он ее приводил как аргумент в споре с молодым человеком.

И что же молодой человек? Он заплакал, утирая слезы связанными кистями.

Что это такое?!

К плачущему подошли два высоких разбойника, легко его подняли и потащили в сторону клетки Гульджан. Отворили двери и вбросили его внутрь.

Девушка отползла к дальней стене, и некоторое время новый пленник не знал, что он в помещении не один.

На улице разбойники стали вновь разводить костер. Помимо молодого человека они привезли с собой пару баранов и тут же начали их разделывать, очевидно, собираясь пообедать.

Красавчик всхлипывал в углу.

– Не надо плакать, – сказала Гульджан.

Юноша икнул и замолк.

– Кто здесь?

– Я.

Он присмотрелся, узнал ее и замер в полном обалдении.

– Чего ты молчишь?

– Я не знаю, что сказать.

Гульджан помолчала, в голове ее происходила определенная мыслительная работа.

– Нет, никак не могу сообразить, зачем ты им понадобился.

Юноша молчал. По всему следовало, он-то знает почему, но говорить не хочет.

– Так ты скажешь, или нет? – спросила она угрожающе.

– Что тебе сказать?

– Почему ты здесь?

– Меня увезли ради выкупа.

Хорошо, Гульджан ничего не стало яснее, но она продолжала размышлять.

– А почему ты не спросишь, зачем здесь я?

Юноша бросил в ее сторону быстрый взгляд.

– Понятно, – неприязненно вздохнула девушка, – ты знаешь, но не хочешь говорить.

– Думай, что хочешь!

– А, да ты еще хамишь мне!

– Оставь меня в покое.

– Нет, не оставлю, мне нужно размотать этот шайтанов клубок.

– Я тебе не помощник.

– Посмотрим.

Она подтянула к себе миску со своей утренней мочой и взяла ее в руки.

– Если ты сейчас же не расскажешь мне все, я оболью тебя этим.

Юноша уже понял, что в миске, понял также, что девушка безусловно выполнит свою угрозу.

– Это я навел на тебя этих разбойников.

– А-а, я сама должна была догадаться.

– А отец съездил переговорил с твоими дедушкой и бабушкой…

– Они мне не дедушка и не бабушка.

– Все равно. Отец узнал что-то про тебя, и отказался платить разбойникам, на что я так рассчитывал.

Гульджан обхватила голову руками.

– Теперь все ясно. Твой отец не даст денег за меня, а за твою ничтожную жизнь даст.

Юноша всхлипнул.

– Да не плачь ты. Это мне впору плакать.

Надир также наблюдал почти что в щелку за тем, как развиваются события на каменной площадке перед воротами дворца, уставленной черно-белыми фигурками. Устроиться лучше ему не удавалось, оставалось только глядеть меж головами тех, кто стоял впереди. К тому же, сквозь гудение толпы невозможно было расслышать то, что говорится во время партии. Впрочем, шахматы – игра тихая, и там много не болтают. Надир отчетливо различал лишь одно – как ведет себя его праздничный халат во время игры.

Халат медленно прохаживался вдоль построения своих фигур, замирал на пару мгновений, делал резкие выпады вперед, чтобы снести вражескую пешку или коня, оттаскивал с поля своего пораженного слона. Мчался вперед, чтобы пронестись по клеткам всемогущим ферзем или спрятать короля за монументальной башней.

Халат был хорош, и Надир им откровенно любовался. Тем более, что у халата неплохо получалось там, на шахматной поляне. Он устранял одного конкурента за другим, и Надиру слышалось в тот момент, когда соперник халата укладывает на площадку своего заматованного короля, звон монет, ссыпающихся в его, Надира, кошелек.

По правилам тогдашних турниров им надлежало быть законченными в один день, поэтому партии были короткими, и долго думающий над ходом игрок был порицаем публикой. Считалось, что Аллах проясняет пути благородного разума на пути к верному ходу.

Сначала халат справился с помощью двух десятков ходов с торговцем лошадями из Балха. Тот бегал в панике от одного края доски до другого и сшибал свои несчастные пешки и башни.

После этого долгоногий франк победил угрюмого пуштуна в странной шапке, все время оскаливавшегося, прежде чем сделать ход.

Всем и при каждом удобном и неудобном случае кланяющийся китаец умело и быстро разделался с самоуверенным рослым египтянином. Получив мат, тот стоял с полминуты в полном остолбенении. Ведь, казалось, ничего не говорило о подкрадывавшейся катастрофе. Служки вытолкали его за пределы доски, и он растворился в толпе.

Импозантнее всех смотрелся индус, каждый ход он исполнял с таким достоинством, словно осчастливливал мир. Изящно брал фигуру рукой, унизанной перстнями, и переставлял на нужное место. Поверженную вражескую он тихонько пинал сверкающей туфлей.

После каждой партии победитель получал пиалу чая, ему вытирали шею полотенцами, и он удалялся в тень, ждать своей очереди.

Халат Надира поверг помощника исфаханского мераба в очень короткой, но бескомпромиссной партии. Чиновник по ходу не съел несколько подставленных фигур Насреддина, но вдруг попал в матовую сеть и уже не смог выбраться. Только что был в выигрышном положении, и уже лежит на лопатках. Шахматы весьма поучительны как модель жизни: вот ты наверху, и вот ты неожиданно в самом низу.

А это что за замухрышка?

Он тоже заплатил?

Простолюдин по виду, в прожженном халате, схлестнулся с тучным купцом из мясных рядов. Он был так толст, как будто все свое продаваемое мясо все время носит с собой. Передвигаться ему было тяжело, хотя вскоре выяснилось, что в шахматах он все же немного петрит. Но немного. Простолюдин выиграл ходу на пятнадцатом. Это было Надиру неприятно. Ведь сказано мудрецами: «Да не будет никогда нищий уважаемым человеком!»

К тому же если присмотреться… Не похож ли этот в прожженном халате на посетителя его, Надира, лавки. Точно! Приходил, приходил этот самый как-то с просьбой порыться в рукописях бывшего хозяина лавки.

Надир его пустил.

Какую-то рукопись он откопал и заплатил, не торгуясь. Что уже тогда удивило Надира.

Но что о нем думать, ибо сказал умница Ахмат Куляб: грязный халат – грязная душа! Пусть подавится он своей рукописью, лучше бы сходил к брадобрею и помыл голову.

Вот опять на арене великолепный халат Надира, и снова соперник обманут его ловкими фигурами, загнан в угол, дрожит и сдается.

Надир мысленно подсчитывал прибыль.

Франк, обмахиваясь от жары белым платком и вытирая этим же платком лоб (очень странно, у правоверных для этих целей существует два различных платка, но франки дикари, что с них взять), вышагивая на длиннющих ногах меж своими и чужими фигурами, превращал в руины позицию своего соперника, евнуха из исфаханского гарема. Очевидно, во время инициации этим мужичкам в женском обществе отрезают не только то, что положено, но и часть шахматного умения.

Опять на высоте был подданный Поднебесной империи. Опять с поклонами и мягкой улыбкой он положил на лопатки огромного воинственного вида мужчину, явно охранника у кого-то из сильных мира сего.

Все ждали индуса.

Он себе не изменил.

Въехал в партию словно на слоне, даже не видя с высот своего шахматного происхождения соперника там, внизу. А это, между прочим, был визирь правителя Хамадана, совсем недавно усмиренной провинции исфаганского эмирата. Ала ад-Даул – мы совсем забыли о нем, а он весьма азартно болел из-под своих опахал. Эмир явно был удовлетворен дополнительным унижением хамаданского государства, теперь на шахматном поле, после того, как от него не оставили камня на камне на поле бранном.

Первый тур, говоря современным языком, шахматного празднества закончился.

Эмир удалился обедать.

Участники тоже могли перекусить, кто что захватил с собой.

Надира к халату не пустили. Разумная предосторожность, вдруг советчик из круга почитателей таланта одного из игроков подскажет своему товарищу какой-нибудь необычный способ управления шахматными фигурами.

Водоносы явились на площадь и, распихивая зрителей, оросили ее водой, потому что сотни ног подняли пуды пыли в воздух, а это могло помещать правителю следить за игрой.

Надира била нервная дрожь. Он никак не мог подсчитать количество заработанных денег. Он понимал, что со всеми заработанными халатом монетами не удастся спокойно уйти с ристалища, придется поделиться с охранниками, и уже начал присматриваться к подходящим типам.

Закричал муэдзин на мечети Святого Мансура. Все зрители рухнули наземь, демонстрируя, что на свете есть вещи поважнее шахматной игры. Надира чуть не задавили в толпе молящихся, по крайней мере его ребра хрустели под давлением локтей и колен.

Во второй половине дня, после того как эмир вернулся после приема пищи и недолгого освежающего сна, начались решающие поединки. Оказалось, что очень большое значение приобретает в столкновении примерно равных игроков цвет фигур.

Право первого хода.

Бросали каждый раз жребий.

Началось самое интересное. Вежливый китаец выступил против длинноногого франка.

Тут события развивались медленнее, чем в первых партиях. Каждый ход таил скрытый замысел, и сопернику нужно было некоторое время, чтобы проникнуть в коварный план.

Франк частенько опирался о колени, как будто подглядывая фигурам под подол, китаец стоял с откинутой головой и только надувал щеки. Так ему, видимо, лучше думалось.

Зрители были немного недовольны внезапной медлительностью больших мастеров, но те не обращали на зрителей никакого внимания, полностью захваченные поединком.

Уже исчезла с доски половина фигур, а ничьего преимущества не вырисовывалось.

Жара становилась сильнее. Сквозь толпу с раздраженными криками протискивались водоносы, они заработали за время турнира немаленькие деньги на своем нехитром товаре.

И вот, произошло.

Стоявший неподвижно маленький китаец сорвался с места, пробежал через всю площадку и резко поднял своего черного коня.

Наблюдавший за его действиями франк побледнел и схватился за сердце.

Китаец переставил довольно уродливого коника положенным образом, и соперник застыл как вкопанный перед открывшимся шахматным пейзажем.

Соперник что-то резко выкрикнул, видимо, по-китайски, и сделал резкий, победный жест.

Франк стал покачиваться на своих длиннющих ногах. Качался, качался и рухнул прямо к ногам своего короля. Его слуги выскочили из толпы и утащили сухое, разладившееся тело с глаз долой.

Второй поединок не вызвал такого интереса, как первый. В нем сошлись проходимец в прожженном халате и библиотекарь эмира. Причем библиотекарь играл белыми. Начал он нахраписто, совсем не как книжный человек, срубал одну за другой фигуры проходимца, а потом вдруг задумался.

Эмир, безусловно уверенный, что его-то человек должным образом подготовился к турниру, завидев его нерешительность, заинтересованно наклонился вперед.

Библиотекарь думал. Из-под его чалмы побежали ручейки пота, пот заливал глаза. Проходимец стоял спокойно, почесывал подбородок и поглядывал по сторонам. Чувствовалось, что он полностью уверен в своем положении.

Соперник явно был в панике, он не видел хорошего продолжения для своих фигур.

Ему стали подсказывать.

Во-первых, зрители, стоявшие поблизости и тоже имевшие кое-какие познания в шахматном искусстве.

Во-вторых, водоносы, у которых всегда и обо всем есть свое мнение.

В-третьих, даже стражники, волей-неволей косившиеся на доску.

Библиотекарь думал.

Раздался голос эмира. Он, оказывается, тоже был глубоко погружен в игру, и у него было свое мнение о том, как следовало ходить библиотекарю.

Тот затравленно покосился на своего благодетеля, который в этот момент являлся его мучителем, и снял чалму с лысой головы. Он вытер лысину специальной тряпицей. Что ему оставалось делать? Он понимал, что все равно проиграет. И не лучше ли было в такой ситуации последовать совету правителя. Но не будет ли это истолковано так, что правитель проиграл вместе с библиотекарем. Может, лучше сотворить ход по своей воле, и пусть позор обрушится на его отдельную лысую голову?!

Эмир выкрикнул что-то невнятное, кажется, какое-то ругательство, и, возмущенный, покинул арену.

Его игрок с облегчением сдался.

И тут же на площадку вышел глашатай и объявил, что теперь состоится шахматный бой махараджи Раджупутани и Саида из Дамаска. Сердца зрителей застучали живее. Индус стал любимцем публики, он играл картинно, каждый его ход оборачивался выразительным пластическим жестом и восхищал публику, превращая простую игру в ярчайшее зрелище. Саид из Дамаска особым вниманием со стороны публики не пользовался, несмотря на роскошный халат Надира, который на фоне пышного облачения Раджупутани смотрелся жалко.

Игроки поклонились друг другу, причем индус это сделал так, что Саид из Дамаска выглядел перед ним как проситель. Головной убор Раджупутани лишь слегка кивнул своим многоуровневым головным убором, потом повел бедрами так, что широкие его шаровары смахнули пыль с шахматной площадки, потом развернулся на носках сверкающих туфель и пошел к своим белым пешкам, выбирая прищуренным глазом ту, которую он первой бросит в бой.

Саид из Дамаска, поклонившийся искренне, в пояс, стал отступать к своим черным фигурам, краем глаза замечая, что эмир вернулся на свое место, вытирая рот кружевной тряпицей. Он ни за что не хотел пропустить выход Раджупутани.

Белая пешка в центре белого построения дерзко рванула вперед. Ей навстречу вышла черная и пересекла дорогу. Индус усмехнулся и послал на помощь первой пешке вторую, сдвинув ее на одну клетку. Саид вернулся в глубину своего строя и неожиданно выбросил в атаку всадника, заставив того перепрыгнуть черед строй пешек.

Это была несомненная наглость, Красный Халат дерзил Золотому Тюрбану и даже дразнил его. Ответ воспоследовал. Раджупутан тоже прибегнул к помощи всадника и пустил его погулять перед своим строем.

Саид бросил в атаку слона, вытащив его почти на середину доски.

И тут произошло странное, Раджупутани, вместо того, чтобы блеснуть широким и изящным ходом, вдруг задумался.

Говорок прокатился по рядам зрителей.

Эмир отмахнулся от опахала, застилавшего ему картину.

Примерно через минуту индус ход сделал, но, как обратили внимание некоторые, без своей всегдашней уверенности.

А Красный Халат помчался на другой конец своего строя и бросил в бой еще одного коня.

Тут уж индус задумался на три минуты.

Невиданное дело.

Сердце Надира стучало, набирая скорость. Он чувствовал – сейчас что-то произойдет.

Ожидания не обманули владельца халата. Обменявшись выпадами самых сильных фигур, ферзей, соперники повели себя по-разному. Саид велел служке, вившемуся у края площадки, принести ему стул. Это была несомненная наглость. Служка раздумывал – подчиниться или нет. А Раджупутани в это время тяжко задумался.

Сразу минут на пять.

Саид еще раз обратился к служке, неси, мол, видишь индус тянет время, я хочу отдохнуть. Дворцовому служителю пришлось подчиниться. Он вынес самый убогий из складных стульев, и Саид с каменным выражением лица и выражением легкого самодовольства опустился на него. Эмир на него не смотрел. Все его внимание занимал Раджупутани, в каком-то оцепенении стоявший посреди деревянных фигур.

– Что с тобой, красавец?! – кричали ему из толпы.

Стражники выворачивали головы, чтобы видеть этот эпизод.

Эмир поглаживал одним пальцем свои тонкие усы, что обычно являлось у него признаком большого волнения.

Наконец Раджупутани шагнул к одному из своих слонов и нервно, некрасиво толкнул его вперед.

Саид как ястреб с руки охотника слетел со своего стула и прыгнул вперед одним из своих коней.

Индус побледнел.

Али ад-Даула ахнул.

Вслед за ним ахнула вся площадь, хотя большинство не понимало, почему ахает.

Раджупутани стоял возле своего короля, опустив на его деревянную голову свою украшенную тюрбаном голову. Вряд ли он думал о чем-то шахматном, он просто держался за высокую фигуру, чтобы не потерять равновесие.

Саид вернулся к своему стулу и уверенно уселся на него, показывая, что не собирается больше вставать с него.

Индус аккуратно, с отчетливым стуком положил свою королевскую фигуру на камень и ушел в толпу, немного пошатываясь.

Толпа замерла. Что означал жест индусского игрока, было всем ясно, но неясно было, как к этому относиться.

И тут все расслышали отчетливый смешок с высоты постамента. Эмир веселился. Ему было, в общем-то, приятно, что этот пышно разодетый иностранец сметен с турнирной площадки.

Толпа грянула общим хохотом, смеялись все, даже водоносы и стражники.

Во втором, если так позволительно будет выразиться, полуфинале вышли перед шахиншахом и народом Исфахана вежливый китаец Ляо Сян и игрок в прожженном халате.

Надир мысленно все подсчитывал и подсчитывал, сколько полагается Красному Халату монет, если он, хвала Аллаху, выиграет этот удивительный турнир.

Жженого уже прозвали в толпе по-своему – Бродяга, и он уже перестал вызывать отторжение. Наоборот, простые люди прониклись к нему симпатией, хотя и вежливый гость тоже имел своих болельщиков.

Китаец начал именно так – вежливо. Ходил аккуратно, почти робко, гармонично разворачивал свои силы, не рвался фигурами на сторону соперника, то есть показывал, что будет играть, как говорится, от обороны. И это несмотря на то, что ему по жребию достались белые фигуры.

Бродяга вел себя решительно. С самого начала показал свои намерения окружить и задавить оборону противника, как бы она ни была прочна и продуманна.

Эмиру Бродяга не нравился. В основном своим внешним видом. Правителю нечасто приходилось созерцать представителей дна жизни, да он и не рвался это делать, в отличие от Гаруна аль Ращида. Его раздражало, что шахматные правила вынуждают его заниматься совершенно нешахским делом, смотреть за тем, как какой-то нищеброд играет, хотя его дело – подметать какие-нибудь дворы на задворках большого базара.

Эта партия была довольно долгой.

Ляо Сян сопротивлялся упорно, хотя уже с середины партии было ясно, что дело его – труба.

Что-то обреченное появилось в его походке. И хотя он играл точно и быстро, видимо неплохо себе представляя картину сражения, в облике его не было и тени уверенности.

И вот уже слоны нищеброда Бродяги проламывают прочную оборону вокруг китайского императора и идут в прямую атаку на него.

Ляо Сян не сдается, хотя всем, хоть немного сведущим в законах шахматной игры, ясно – он неизбежно проигрывает.

Но пока Бродяга не сделал последний ход, пока его башня не сделала свой решительный ход и не прозвучало слово «мат», Ляо Сян не сдавался.

А потом быстро признал поражение и исчез из видимости.

Да, не такого финала ожидал эмир. Не такого финала ждала толпа. Но интерес был уже разогрет до невыносимой степени. Приглушенный немного голосом муэдзинов и общей молитвой правоверных, глашатай объявляет, что сражаются Саид и Бродяга.

Мастера шахматной игры в очередной раз кланяются правителю исфаханской земли, приносят соответствующие клятвы.

Смотрят в глаза друг другу, словно видят в первый раз.

Одноглазый распорядитель бросает жребий.

Удача выпадает на сторону Бродяги.

Служки помогают поставить фигуры на места.

Одноглазый требует тщательного соблюдения ритуала, и сражающиеся должны поклясться вести борьбу по правилам, во славу Аллаха и эмира.

На лице правителя выразилось отношение к противоборствующим шахматистам, и оно было явно не восторженным. Что за незадача – сидеть сейчас на этой жаре, в жидкой тени, наблюдая за тем, как два бедняка возятся с деревяшками.

Несколько раз правитель порывался уйти, какое-то смутное двигательное желание сотрясало гору его пухлого, потного, несмотря на все опахала, тела.

Но все же он оставался на месте. Интерес перевешивал неудобства.

А мастера шахматной игры вели себя довольно странно, как два волка, встретившихся на лесной просеке. Они принюхивались, наступали-отступали, затаивались.

От всех этих маневров игра сильно затягивалась. Поторопить играющих никто не решался, на их плечах лежала слишком большая ответственность. Черный ящик уже хранил огромное количество денариев, можно сказать, просто распух от золота.

Кстати помимо чисто шахматного интереса правителя Исфахана тревожила и еще одна мысль, как поступить с этой массой живых денег. Нет ли какого-нибудь способа их прикарманить. Ведь насколько будут более на месте эти монеты у него в дворцовой сокровищнице, чем в карманах этих оборванцев.

Ну, что они там.

Красный Халат все время вытирал лоб рукавом.

Бродяга примерно так же часто снимал тюбетейку и проводил ею по лицу.

Жаждущая результата толпа уже так близко подошла к границе шахматной площадки, что некоторые босые ноги и стоптанные чувяки уже наступали на крайние поля.

Бродяга попросил стражников навести порядок. Одноглазый разрешил потным верзилам пройтись с копьями наперевес вокруг площадки, отпихивая особо нетерпеливых. Отдавив несколько ног и выбив несколько зубов, стражники навели порядок.

А эти оборванцы медлили.

Разменивали фигуры, бродили своими ферзями туда-сюда, шептали какие-то заклинания, что-то про себя считали. Площадка освобождалась, но как-то слишком медленно.

Эмир встал, чтобы размять ноги и потребовал себе холодной персиковой воды.

Словно почувствовав высочайшее нетерпение, игроки схлестнулись в стремительном размене. С доски вылетело четыре пешки и два коня, но потом опять все застопорилось.

Эмир корчил гримасы и закатывал глаза, служанки обмахивали его тонкими веерами, когда опахальщики делали перерыв в своей работе. Ничто не могло подтолкнуть игроков вперед. Они словно и не обращали внимания на присутствующих, включая самого правителя Исфахана.

Он это чувствовал, и его это злило.

Как-то так получалось, что не он, шахиншах, был центром внимания всей этой толпы народа.

Это неприятное состояние.

Это опасное состояние.

Вдруг люди привыкнут к нему, и тогда начнется брожение в городе? Не лучше ли сейчас прервать соревнование и, забрав черный ящик, удалиться во дворец, объявив, что стало известно, будто игроки мошенники, или одержимы шайтаном?

Нет, это было немыслимо!

Тут случилась еще одна маленькая буря в углу доски.

Одна пешка, другая летят за борт, валится огромный конь Красного Халата, но недолго радуется Бродяга, Саид переносит центр тяжести поединка на другой край доски. Там тоже рушатся башни и слоны.

Кажется, конец близок.

Остались только короли и по паре фигур.

Саид что-то сказал Бродяге. Тот пожал плечами и снес еще одну фигуру противника, тот ответил тем же.

И вот уже на доске только две фигуры.

Только две.

Как же теперь определить победителя?!

Бродяга и Красный Халат пожали друг другу руки, продолжая изучающе глядеть в глаза соперника.

Эмир встал: что это еще такое?

Одноглазый распорядитель выбежал на середину площадки, требуя, чтобы ему объяснили, что происходит.

– Что, ничья?

– Да, – ответили игроки.

– Что это такое?! – взвизгнул распорядитель.

– Такое иногда бывает, – сказали игроки.

– Я никогда такого не видел.

Игроки синхронно пожали плечами.

Одноглазый бросился к правителю, подполз к нему почти на брюхе и начал в таком положении объяснять теорию шахматной игры.

Эмир долго не понимал.

Потом понял. Понимание сменилось яростью. То есть как! Они тут битых два часа жарятся на площади, а эти оборванцы так и не выяснили, кто их них победил!

Взять! Закон об оскорблении величества!

Игроки переглянулись.

Взять, и в зиндан. Правитель Исфахана объявляет расследование.

У стражников был хороший слух, и они были даже рады, что у них есть возможность заняться привычным делом.

Одноглазый указал на черный ящик.

Сердце Надира дернулось и заныло.

– Что делать с этим? – спросил шахиншах.

– Это важная улика, захватите с собой.

– Раздевайся! – сказала Гульджан, потирая запястья, только что освобожденные от веревок.

Юноша, не понимая, посмотрел на нее.

– Не смотри так, раздевайся. Снимай платье мужское, – вслед за этими словами она начала раздеваться сама. Молодой человек сидел, открыв рот, да, в клетке была полутьма, но внезапная женская нагота сияла как солнце, парализуя молодого мужчину.

– Я что тебе сказала?! Клянусь Аллахом, я тебя зарежу, если ты не отдашь мне свою одежду!

Гульджан взяла у себя за спиной спрятанный в старых тряпках нож и приставила к горлу парня. Пришлось даже слегка полоснуть, пустить кровь, для того чтобы привести его в чувство. Молодой человек начал стягивать с себя дорогой белый халат с вышивками и накладными петлями. Гульджан предпочла бы иметь дело с простым облачением простого дехканина, но уж тут что есть, то есть.

В свою очередь она бросила юноше свои женские шаровары, большую пеструю шаль, которой можно было удобно прикрыть плечи, и большую тряпицу для опоясывания чресел, как все это будет сидеть на ограбливаемом бывшем женихе, ее не интересовало. У нее, она это чувствовала, было совсем мало времени. Грядут грозные и нервные события, стоянка разбойников не останется в покое. Сюда прискачут люди отца бывшего жениха, и между ними и здешними негодяями состоится большая разборка, присутствовать при которой ей бы очень не хотелось.

Наконец, переодевание закончено.

Гульджан следит за тем, как пируют у костра громилы, ее захватившие. Встают помочиться. Поют глухие немелодичные песни, потом вяло дерутся, делят какую-то, еще, по всей видимости, не до конца захваченную добычу.

– Все, больше ждать нельзя.

– А я?

– А ты пойдешь со мной.

– А зачем мы переодевались?

– Много будешь задавать вопросов, тебя верблюд заплюет.

Она подозвала к себе молодого человека и с его помощью приподняла заднюю стенку клетки, совсем чуть-чуть, но им двоим, худеньким, вполне хватило, чтобы пролезть. Гульджан не зря обламывала ногти, расковыривая жесткие волосяные веревки, которыми была эта стенка укреплена.

Пригибаясь, на цыпочках, Гульджан с молодым человеком прошли вдоль скалы, почти бесшумно, всего в двадцати шагах от широко развернувшейся попойки. Молодой человек время от времени тихонько всхлипывал, то ли плакал от страха, то ли простудился. Куда такому дохляку жениться, подумала Гульджан.

Беглецы поднялись уже вне видимости от костра на громоздящуюся каменную гору и выбрались на маленькое плоскогорье. Оно было ярко освещено луной. Стараясь бежать так, чтобы все время находиться в какой-нибудь тени, парочка кинулась к видневшемуся вдали низкорослому саксауловому лесу. По дороге им приходилось обходить небольшие лужи, оставшиеся от недавнего дождя. Через несколько минут они уже были под лесным покровом.

– Все, – сказала Гульджан.

– Что все?

– Где твой дом?

– Там, за горой.

– Вот и иди туда.

– А ты?

– А я пойду в другую сторону.

– В какую?

– Не скажу.

– Скажи.

– Зачем?

– Я найду тебя.

– Зачем?

– Я люблю тебя.

Гульджан с размаху ударила его кулаком по лицу и быстро побежала в тень нависающей куртины. Когда молодой человек очухался и пришел в себя, ее уже и след простыл.

Беглянка решила выдать себя за мальчика. Вызнать, где, в каких краях она пребывает, и назваться сыном какого-нибудь уважаемого человека здешних мест. Как она узнает нужное ей имя, и как вообще все устроит, она не знала. Ее выручала отчаянность молодости. Она правильно рассчитала, в мужской одежде ей будет легче. Девица, блуждающая по ночным дорогам, не имеет никаких шансов в этом мире.

Ночью в лесу очень страшно.

Тут могли водиться волки.

Тут могли водиться львы. Она слышала, как о них разговаривали мужчины ее кишлака, но что значили все эти опасности по сравнению с ощущением, что она свободна и движется по направлению к Насреддину.

Где он, она, конечно, не знала, но все равно идти по дороге – это намного лучше, чем сидеть в клетке у разбойников, ожидая, что с торбой будет, останешься ли ты жива или нет.

Пронесло!

Ни львов, ни волков, ни даже шакалов ей по дороге не встретилось, как уже начал заниматься рассвет. Гульджан обнаружила, что она неподалеку от большой караванной тропы, вот удача, и она решила засесть в засаду, чтобы осмотреться и обдумать дальнейший план действий.

Для начала она поработала над своим обликом, отрезала ножом, с которым не расставалась последнее время, свои толстые, смолянистые косы, что потребовало немалых усилий. Теперь волосы умещались под тюбетейкой, и она здорово стала походить на мальчика.

Следующим этапом было превращение дорогого шелкового белого халата в более подходящее одеяние. В чем помогла грязная лужа у дороги. Немного соответствующих усилий, и сын богатых родителей превратился в зачуханного бродяжку с окраины. Пришлось немного поработать и над шароварами. Туфли у Гульджан остались свои, много претерпевшие, они не выбивались из общей картины.

Подготовившись таким образом, девушка подошла к небольшой роще вокруг колодца, где останавливались на водопой караваны, чтобы разобраться, что здесь к чему. Чуть было не стала добычей больших вислоухих косматых собак, что сторожили это место. Собак остановил голос хозяина, отлеживавшегося в камышовом шалаше.

Хозяин появился на свет, это был огромный детина, в халате с вылезшей ватой, косматой головой и кустистыми страшными бровями. Он с удивлением рассмотрел гостя.

– Ты кто?

Гульджан сказала, что она Джафар, родом из кишлака Кишбеш, что неподалеку от Багдада.

– А что делаешь здесь?

– Меня украли разбойники, а я бежал.

Детина, видимо, знал, что неподалеку от охраняемого им колодца действительно засела какая-то банда, возможно, они даже поили у его колодца своих коней.

– А почему они тебя украли?

– За меня хотели получить выкуп, но, кажется, меня перепутали с сыном Марабека, хозяина чайханы.

– А ты?

– А я его племянник.

– Племянник, – раздумчиво сказал хозяин собак, – хочешь есть?

– Очень.

Гульджан получила небольшую миску холодной каши из полбы и кусок ячменной лепешки, но и за это была благодарна. Хозяин собак сидел напротив, когда она ела, и тер свою бровь.

– Тебя будут искать.

– Меня?

– А когда найдут, накажут меня.

– Почему?

– Поэтому ты уходи.

– Куда?

– Видишь три пальмы? За ними начинаются заросли кустарника, они ведут до самого сухого болота.

– Болота?

– Заляжешь там. Караван до Багдада будет через три дня. Может быть, через четыре. Больше не приходи. Я не стану останавливать собак.

Гульджан получила от угрюмого благодетеля большую лепешку, уже почти сухую, но и за это была благодарна. Да, была еще баклажка с водой, ее хозяин собак велел беречь.

Насреддину уже доводилось навещать исфаханский зиндан, и он заметил, что он ничуть не изменился за все эти годы, что прошли с первого посещения. Такой же сырой, с обваливающимися глиняными стенами.

С шахматным соперником его разделили сразу, боялись, наверно, что шахматисты сговорятся, что ли. Коридор, к которому примыкали многочисленные земляные емкости, перекрытые решетками, в которых, собственно находились, заключенные, был освещен несколькими смоляными факелами. Их время от времени менял охранник со связкой огромных ключей на поясе.

Оставшись один, Ходжа задумался.

Слишком много произошло за последние дни такого, что нуждалось в осмыслении.

Во-первых, конечно, это шахматный противник. То, что Бродяга чудесно одарен от природы, было ясно. Но Насреддин не мог не заметить в его манере игры несколько, и даже много, приемов, которые он не мог бы знать, если бы не принадлежал к черному суфийскому ордену.

Одним словом, они с прожженным халатом были выкормышами одной школы.

У них не было ни секунды времени, чтобы остаться наедине, одноглазый держал их под бдительным вниманием своего оранжевого пылающего ока. Во время партии, на площади Исфахана перед дворцом шахиншаха, затевать разговор было еще более опасно.

Так, каков вывод?

Перед нами союзник или опасный соперник?

Тяжелый, рыжеволосый, зверообразный ключник прошел по коридору, тяжело шаркая ногами.

Он не был похож на того, что шесть лет назад помог Ходже выбраться наружу. Но пароль, насколько он помнил, не изменился с той поры. Насреддин прижался лицом к решетке и подозвал к себе охранника. Тот приблизился сомневающейся походкой и сказал негромко:

– Ворон возвращается в город.

– Ну и что?

– Чтобы накормить воронят.

Насреддин еле успел отстраниться от решетки, так как охранник злобно ударил по ней ногой.

Нет, этот путь спасения, кажется, закрыт.

Охранник пошел дальше.

Оставалось придумывать какую-то необычную легенду для эмира, несомненно он захочет поговорить с интересным пленником, прежде чем отправить его на виселицу.

Исфахан славился тем, что здесь не любили крови. В Дамаске, Каире и Багдаде головы в основном рубили, здесь предпочитали удавку.

Скорее всего там, в окружающем мире, уже наступила ночь, надо ложиться спать, но было противно. У стены валялась куча какого-то гнилого тряпья. Ходжа отшвырнул его в сторону, и кое-как расположился на глиняном полу.

Где ты, Гульджан? Всплыло у него в голове. Самое страшное, что он даже не может предположить, куда занесла девушку судьба. Проблемы надо решать по порядку поступления. Сейчас важно вырваться из зиндана. Второе – разъяснить этого оборванца-шахматиста. Насреддин чуял, что на этом пути его ждут многочисленные открытия, которые могут перевернуть всю его жизнь.

Раздался шорох в коридоре.

Это охранник. Зачем он притащился, ведь только недавно менял факелы, и они горят во всю силу.

– Эй, ты, – послышался неприятный низкий голос.

Насреддин перевернулся и посмотрел на говорившего. Говорил не охранник, а тот, кто стоял у него за плечом.

Шахматист!

Что это еще такое?!

Охранник звякнул ключами, нашел нужный и медленно вскрыл решетчатую дверь камеры Насреддина.

– За мной, – скомандовал прожженный халат.

Хотя командовал шахматист, предводительствовал маленькому исходу из зиндана рыжий тучный охранник. У него на поясе были ключи от всех встречавшихся им по дороге дверей. Они спустились на несколько ступеней вниз и оказались в низком, очень сыром лазе, по дну которого струилась вода. Казалось бы, куда дальше, но следующая дверь отворяла совсем уж низенький проход, по которому можно было продвигаться только на четвереньках. Помнится, в свое время Ходжа выбирался из этого узилища по не в пример более удобным коридорам. Впрочем, что там рассуждать, невозможно дважды войти в одну и ту же тюрьму, тяжело дыша вослед двум впереди ползшим незнакомцам, бормотал Ходжа.

Впереди показалась очередная дверь.

– Теперь мы у самого выхода, – шепнул шахматист.

Охранник порылся у себя в связке, потом еще раз перебрал ее, но не нашел нужного ключа.

– Она деревянная, – сказал шахматист, – давайте навалимся.

Тут не было, естественно, факелов, наощупь, пыхтя и обливаясь потом, беглецы навалились на гнилую доску.

Охранник разбежался и ударил в дверь ногой.

Хрустнуло дерево.

– Я же говорил!

Спустя несколько минут дверь была разломана, и беглецы один за другим оказались в довольно глубоком арыке, который омывал уходящую вверх стену.

Темно, хоть глаз выколи!

Вода была ледяная.

Пытаясь отыскать необходимое направление, они топтались по колено в воде, ища какого-нибудь подходящего пути. Наконец, шахматист тихонько свистнул и указал направление, его рука была едва заметна на фоне лунного неба.

Побрели.

Выбрались на берег.

Поплутали в большом саду отчаянно пахнущих магнолий и жасминов – персидский вкус.

– Осталось только перебраться через стену, – тяжело дыша, сказал шахматист.

Охранник присел, подставил ему сложенные под животом руки и прожженный халат, наступив на искусственную ступеньку, стал ловко карабкаться по темной стене, увитой какими-то лианами.

Охранник сделал знак Насреддину: давай и ты. Что ж, спасибо. Ходжа прыгнул на стену и схватился за отростки невидимого дерева.

В тылу их побега раздались голоса.

– Давай руку! – крикнул Насреддин охраннику. Тот помотал головой, или Насреддину это показалось.

– Иди, – сказал он. Сам развернулся и, вынимая из ножен меч, пошел на голоса.

– Скорей! – командовал сверху шахматист. Он уже забрался на стену и смотрел с нее то в город, то в сад у себя за спиной.

Насреддина не нужно было упрашивать. Подтягиваясь на сильных руках, он присоединился к прожженному халату.

– Спускаемся вон там, там камни повыпадали из стены.

Насреддин кивнул, и они двинулись к указанному месту, аккуратно балансируя.

Рассвет застал их уже довольно далеко от Исфахана, на берегу небольшого ручья, под кривой чинарой. Шахматист рухнул на сухую траву и выдохнул:

– Все, отдыхаем!

Насреддин остался стоять, опираясь о ствол дерева, наконец спросил то, что спросить хотелось уже давно:

– Ты кто?

Лежащий ответил не сразу, еще несколько раз вздохнул и прохрипел-прорычал:

– Я Ходжа Насреддин.

Гульджан отправилась в указанном направлении, в сухой лесок в сотне шагов от колодца. Там она села на каменистую землю в тени кривой пальмы и задумалась.

У нее не было ощущения, что опасности она избежала. Более того, и наоборот, крепло чувство, что погоня близко. И сухие кусты не казались надежным укрытием в ее ситуации. При этом она машинально ела, отламывая маленькие кусочки от черствой лепешки.

В голове стучала мысль – надо что-то делать!

Только что?

Над дорогой, посреди которой был расположен колодец, поднялось облако пыли.

Это они!

Гульджан вскочила и бросилась бежать.

Куда?

Да хоть куда. В глубину этого пропахшего гнилью сухого леса, кое-где проросшего одинокими пальмами.

Облако пыли скоро превратилось в стук копыт, и стало ясно, что скверное предчувствие не обмануло девушку. Шестерка разбойников в кожаных безрукавках и бараньих папахах подъехали к шалашу смотрителя. Вышел хозяин и окоротил собак.

Гульджан не могла видеть их диалога, но если бы могла, то рассмотрела бы следующее:

– Здесь не проходила ли девчонка?

– Нет. Здесь проходил парень.

– В белом халате.

– Нет. В грязном.

– Куда он пошел? Дальше по дороге?

– Нет. Вон в те кусты.

Всадники покрутились на месте, советуясь. И скопом поскакали в сторону Гульджан. Углубились в жаркие заросли, круша все нагайками на своем пути.

Гульджан, не успевшая отбежать особенно далеко, рухнула, обессилев, на землю, на секунду положившись на волю Аллаха.

Разбойники осматривали лес вроде бы и быстро, но тщательно, заглядывая под каждый разлапистый лист, поднимая всякую ломкую сухую ветвь.

Девушка мысленно поблагодарила Аллаха, что он дарует ей еще какие-то силы, и тихо бросилась дальше. Уже через минуту на том месте, где она только что лежала, топал копытами конь преследователя.

Чувствуя, что сейчас она снова свалится на землю, Гульджан услышала, что разбойники переговариваются. Их языка она не знала, но по интонации гортанного говора поняла – советуются, не прекратить ли им это напрасное занятие.

Прекратили. Развернулись. Уехали, шумно шурша листьями.

Гульджан заплакала.

Если бы она видела, что они окружили смотрителя колодца и лупят его нагайками, ей бы, наверно, стало немного легче.

Она осталась лежать в кустах до вечера. Когда выглянула луна, она с аппетитом поела, разглядывая загадочные письмена созвездий. Теперь она была спокойна.

Дела, кажись, налаживаются.

Ожидания ее не обманули. Багдадский караван пришел на день раньше положенного срока. Чтобы устроиться в него, надо было заплатить. У Гульджан, как у всякой насельницы гарема, было определенное имущество. Ей принадлежало то, что было на ней. Ну, с платьем давно уже пришлось попрощаться, но имелось еще несколько перстней, подарки старших родственников. От своего мужа, Гаруна аль Рашида, она ничего получить еще не успела, так как он ни разу не входил к ней. Перстни были не особенно ценными, с небольшими камешками, Гульджан их носила, предусмотрительно завернув камнями внутрь ладони, поэтому трудно было что-то рассмотреть на ее чумазых руках.

Когда караван остановился на водопой, девушка прошлась между верблюдами и мулами, ища подходящий вариант для себя. Больше всего годился пожилой хорезмиец в характерном головном уборе, управлявший небольшой повозкой, на две трети набитой каким-то товаром. После коротких переговоров, ощупывания перстенька сухими жесткими пальцами, договор был заключен.

– До Багдада?

– До Багдада.

– Колеса и хлеб?

– Колеса и хлеб.

Название ее кишлака ничего хорезмийцу не говорило, но Гульджан решила про себя, что как только они зайдут на знакомые земли, она тихонько сбежит.

Ощущая себя в относительной безопасности, Гульджан уселась на облучок арбы, и они двинулись.

Стояли не самые жаркие дни, поэтому караван двигался не только ночью, но и днем. Проходили перед ее мутнеющим от качки взором пальмовые рощи, русла высохших рек, устланные белыми круглыми камнями, над караваном вились тучи насекомых, так что вознице приходилось от жалости к своим мулам обмахивать им спины. Потом эта обязанность перешла к Гульджан.

Караван обгоняли кавалерийские отряды, и каждый раз девушка принимала их на свой счет. Всадники едко всматривались в караванщиков и гортанно перекликались.

Неужели до сих пор ищут?

Беда пришла откуда не ждали.

Хорезмиец, Гульджан его считала почти стариком, вдруг положил ей руку на колено и негромко сказал.

– Значит, так. Я подсмотрел как ты мочишься за барханом. Ты не парень, ты девка.

Гульджан дернулась, но старая жилистая рука держала ее крепко.

– Сиди спокойно, я тебя не выдам. Если…

– Что.

– Сама понимаешь, что. Я уже два месяца без женщины.

– Я чужая жена.

– Мне плевать, на время дороги будешь моей женой.

– Я не хочу.

– Еще больше плевать. Будешь отбиваться, выкину из арбы и созову погонщиков.

Не откажешь мерзавцу в логике. Гульджан лихорадочно думала, как ей быть.

– Но ты не хочешь спросить, чья я именно жена?

– Мне плевать.

– Что-то ты много плюешься.

– Что-то ты разговорилась.

– Мой муж Гарун аль Рашид!

Хорезмиец расхохотался так резко и сильно, что идущий впереди его верблюд немного сбился с шага. Мулы, кстати, тоже.

– А почему не пророк Мохаммед?

Гульджан начала втолковывать недоверчивому:

– А ты не задавал себе вопрос, как я оказалась в мужском платье у степного колодца?

Хорезмиец замолчал и пошевелил кустистыми бровями. Да, он не задумывался, а это действительно было интересно.

В общем, вслед за этим девушка на протяжении нескольких часов подробно рассказывала ему свою невероятную, в общем-то, историю, со всеми подробностями.

Дело в том, что люди любят слушать интересные истории почти так же сильно, как есть, пить и заниматься любовью.

Поверил ли ей старый возница?

Кто его знает.

Но караван шел в Багдад.

– Если ты меня принудишь к тому, о чем ты говорил, тебе придется меня убить, потому что я не стану молчать, когда мы доберемся до места.

– Не скажу, что я тебе поверил. Скажу другое: если Гарун аль Рашид узнает о том, что с тобой произошло, он с живой сдерет с тебя кожу, так мне рассказывали.

– А что он сделает с тем, кто стал виновником моего падения?

Да, хорезмиец не слишком поверил в слова девушки, но все же к ним прислушался. Уж больно гладко она болтала. По своему опыту старик знал, что невозможно ничего рассказать, если ты сам этого не испытал.

– Дай мне глоток воды, – сказала Гульджан, и он протянул ей баклажку.

Что ж, сказал себе старик, не стоит рисковать, осталось потерпеть до Багдада всего несколько дней, и он сможет удовлетворить свою тягу к женскому телу без всякого ненужного риска.

Караван двигался под звездами, стаи волков шли по его следам, воя на луну. Караванщики дрались у водопоев. Конные всадники перестали попадать навстречу.

На душе у Гульджан стало спокойнее.

А напрасно.

Хорезмиец задумал получить награду за свое воздержание. Он соорудил жесткую петлю из тонкой верблюжьей веревки, и схватил ею правую ногу Гульджан.

– Что ты делаешь?!

– Я не знаю, райская ты птица, или хитрая ворона, но я доставлю тебя в то место, где с тобой разберутся.

«Однажды Ходжа Насреддин укрылся от дождя под навесом в чайхане. Дождь закончился, и Ходжа собрался было уходить, как хозяин заведения схватил его за рукав и сказал:

– А платить кто будет?

Насреддин удивился и спросил:

– А за что я должен платить?

– Как «за что»? – возмутился хозяин чайханы, – ты целый час простоял под навесом, наслаждаясь запахом готовящейся еды!

В ответ Ходжа достал из кармана кошелек, потряс им перед хозяином и сказал:

– В таком случае мы в расчете. Я наслаждался запахом твоей еды, ты насладился звоном моих денег».

Красный Халат посмотрел на Бродягу, только что произнесшего эту историю. То, что он сейчас услышал, было ему неизвестно.

«Как-то раз ночью Ходжа Насреддин услышал, как по крыше его дома ходит вор. Ходжа быстро разбудил жену и сказал ей нарочно громко:

– Вчера вечером ты рано легла спать, и сколько я ни стучал, ты так и не открыла калитку. Тогда я взобрался на стену, помолился, схватился за луч лунного света и спрыгнул вниз во двор. А потом уже без труда попал домой.

Вор услышал эти слова через дымоход. Он тут же помолился, схватился руками за луч лунного света и попытался спуститься во двор. Но вместо того, чтобы плавно приземлиться, непрошенный гость со всего маху грохнулся оземь и вывихнул ногу.

– Где лампа? – воскликнул Насреддин, – кажется, к нам во двор забрался вор! Я пойду и поймаю его.

– Не торопись, уважаемый, – раздался со двора печальный голос, – благодаря своему большому уму я так ушибся, что убежать от тебя уже не смогу».

Красный Халат криво усмехнулся:

– Оказывается, даже среди воров бывают идиоты.

Бродяга продолжал:

«Жарким летним днем Ходжа Насреддин приехал в соседнюю деревню и остановился у знакомого.

– Достопочтенный Ходжа, наверно, в дороге вам было жарко? Если хотите, то я дам вам холодной воды. Или предложу поспать в задней комнате, там не так душно.

Видя, что хозяин даже не заикается о еде, Насреддин ответил:

– Спасибо, не надо. По дороге я досыта поспал у прохладного ручья».

Выслушав и третью историю, которая с ним не происходила, Красный Халат устало кивнул.

– Кажется, я понимаю, кто ты.

Бродяга медленно поднялся. Он не был особо похож на Ходжу Насреддина, если брать его таким, каким привык его видеть в отражении Красный Халат. Чуть повыше ростом, коренастее, выпуклые надбровные дуги совсем не как у него, Красного Халата. И главное – нет бороды. Как его величают глашатаи всех восточных дворцов – Безбородый Обманщик!!! Красный Халат потеребил свою короткую бородку.

Да, кажется, теперь будет так.

– Наимудрейший предупреждал меня, что я однажды столкнусь с тобой.

– Такой день всегда наступает внезапно. Всегда кажется, что этот день еще далеко, – ответил бродяга.

– Но это еще не все.

– Что ты хочешь сказать?

– Наимудрейший упомянул, что, расставаясь с собой, я приобрету что-то очень ценное, – сказал Красный Халат.

Бродяга усмехнулся:

– По-моему, наимудрейший тебя не обманул.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ты получил самую лучшую в мире девушку.

Красный халат молчал.

– Разве не за ней ты отправился на Крит?

– За ней, но, как видишь, ее нет со мной.

– Нет.

– И я не знаю, где она!

– И я не знаю.

– Я даже не знаю, жива ли она.

– Я тоже этого не знаю.

– Где же обещанное мне воздаяние?!

Бродяга вдруг сделался как-то суров и жесток.

– Не гневи Аллаха. Он дает ровно столько, сколько ты заслужил. Так что прежде чем ты сможешь сжать ее в своих объятиях, ты должен пройти еще некоторое поприще.

Красный Халат усмехнулся.

– Но почему ты уверен, что в конце моего пути меня ждет именно воздаяние, а не пустота?

– Благородный суфий не может задаваться такими ничтожными вопросами.

Красный Халат кивнул и как-то осунулся.

– Прости. Я, кажется, действительно немного потерял себя.

Они сели на траву, глядя на текущий поток.

– Куда мы бежим? – Спросил Красный халат.

– В дом к одному великому человеку, если хочешь, пошли со мной.

Красный Халат оживился.

– Ибн Сина?

– Да. Повторяю, если хочешь, пойдем со мной. Не хочешь, отправляйся немедленно на поиски своего воздаяния.

– Я и оказался в Исфахане, потому что шел к нему за советом.

– Правда?

– Ну да.

– Целитель и философ Ибн Сина, к величайшему сожалению, сейчас не в том состоянии, чтобы кому-то давать советы.

Насреддины встали и пошли вдоль ручья.

– А что с ним?

Бродяга немного помолчал, потом заговорил.

– Он мучается от какого-то зверского желудочного заболевания и потерял счет попыткам себя излечить. Подходят его последние дни.

– А ты зачем у него? Ты же не лекарь.

– Я помогаю ему в одном деле.

– Не расскажешь, в каком?

– Расскажу. Это связано с его научными трудами. Как-то раз Ибн Сина купил на книжном развале в Самарканде книгу. Прочитал. Ничего не понял. Его это удивило. Книга явно была не бессмысленная, а Ибн Сина славился как книжник и толкователь Корана. Он знал Коран наизусть.

– Ну и?

– Ибн Сина прочитал книгу второй раз, в третий. Потом выучил ее наизусть, как Коран, но все равно ничего не понял.

– Что это была за книга? – Спросил очень заинтересовавшийся Красный Халат.

– «Метафизика» Аристотеля.

– А, я и сам… ну так что дальше?

– Будучи человеком гордым и порывистым, Ибн Сина в порыве гнева сжег Аристотеля.

– Ничего себе.

– Вот именно, ничего себе не оставив. Эта проблема мучила его чрезвычайно, даже в последние месяцы, когда его уже доедала болезнь.

– И как ты ему помог? Ведь ты помог ему?

– Да. Я узнал, что в лавке твоего Надира валяется, если не сожжено в печи, толкование «Метафизики» Аль Фараби. Я прибыл в Исфахан, купил его у Надира и преподнес Ибн Сине. Он был невероятно рад. Это даже облегчило его муки, связанные с желудком. Но вскоре появилась другая напасть.

– Да?

– Как честного ученого его изводил тот факт, что он уничтожил в печи книгу Аристотеля. Возможно, единственную во всем арабском мире. А может, и вообще в мире.

– Нет, в библиотеке суфиев она есть.

– Я знаю. Но Ибн Сина хочет оставить миру еще один экземпляр. И надиктовывает мне ее текст. Осталось совсем немного. Я остановился у него в маленьком кишлаке. Никто, и разумеется эмир, не знает, где прячется Ибн Сина. Я отлучался от него только на время шахматного турнира.

Красный Халат помрачнел.

– Кажется, мне придется вернуться.

Бродяга остановился.

– Зачем?

– Мой друг, Симург, я оставил его у Надира в обмен на красный халат.

– Ты у него взял деньги на взнос на турнире?

– Да.

– Тогда тебе придется дойти до кишлака Ибн Сины, тут совсем недалеко. Я дам тебе двадцать денариев.

– Спасибо.

За время пути до Багдада веревка так въелась в ногу Гульджан, что она стала слегка прихрамывать. Ее надежда на то, что удастся убежать из арбы, не оправдалась. Хорезмиец строго следил за своим живым кладом. Видимо, решил твердо разбогатеть.

Как только караван ограбили перед тем, как впустить в Багдад, он устроил арбу в караван-сарае, даже не позаботившись о сохранности привезенного товара, и отправился, ведя под руку плененную девушку в направлении дворца Гаруна аль Рашида. Он не был так наивен, чтобы рассчитывать на разговор с самим повелителем полумира. Набрал в поясной кошелек много мелкого серебра, чтобы одаривать дирхамами всех охранников, которые окажутся у него на пути к верховному евнуху гарема. Распрошенный в караван-сарае слуга сказал, что его зовут Векиль. Вот к нему было реально добраться.

Первый раз хорезмийца остановили еще за два квартала до ворот дворца. Причем, это были не главные, а кухонные ворота, через них питался дарами богатой багдадской природы и двор, и гарем.

В эти ворота въезжали арбы, нагруженные дынями, персиками, курами, гнали небольшие стада овец, несли глиняные кувшины с молоком и плетеные короба с яйцами. А еще финики, фисташки, масло, овощи и многое-многое другое.

Несмотря на то, что торговец надел свой лучший халат и переменил повязку на голове на чистую, его все равно приняли за нищего.

– Куда? – проревел тяжелый властный голос, и в потную, пухлую руку легла первая монета, и так продолжалось еще раз двадцать. У самого входа в кухонные ворота стоял стражник в сапогах и расшитом серебром халате, так вот он уже не брал в качестве подаяния серебра.

– Два денария, – сказал он, выслушав иноземного гостя и оглядев его добычу.

Пришлось платить.

Мальчишка, посланный важным стражником, где-то долго шлялся, и хорезмиец уже начал опасаться, что потерял свои деньги даром, но оказалось, нет. Мальчишка прибежал, стражник наклонил к нему свое ухо и потом сказал старику:

– Иди с ним.

Хорезмиец и Гульджан пересекли большой внутренний двор, поднялись по каменной лестнице и оказались в небольшом чахлом садике, где сидел на скамье некрасивый человек с геморроидальным лицом – всесильный Векиль.

Он не сразу узнал Гульджан, уж очень отразились на ее облике приключения последних месяцев, плюс отрезанные косы.

– Так ты утверждаешь, несчастная, что ты жена великого Гаруна аль Рашида, да продлит Аллах его годы.

– Да.

– Как ты оказалась в тех местах, откуда тебя доставил этот торговец?

– Рассказ об этом занял бы не один час, уважаемый.

– Она много, много мне рассказывала, – вмешался хорезмиец. Векиль не обратил на него внимания.

– Как тебя зовут?

– Гульджан.

Что-то похожее на воспоминание зашевелилось в голове оскопленного, и он нервно кашлянул.

– Гульджан?

– Да.

Он помнил это имя, и кажется, начал узнавать черты лица.

– Из кишлака Кешбеш?

– Да.

– Вот видите, она не обманывала, – лез со своим интересом в разговор хорезмиец.

– Отойди! – резко сказал ему Векиль.

– Но как же!

– Эй, кто тут! – позвал Векиль стражника, и хорезмийца вывели вон из садика, хотя он возмущался и жаловался. Евнух достал из кармана две золотых монеты и бросил стражнику, вернувшемуся после выполнения приказа.

– Отдай ему.

Стражник вернулся к евнуху, по дороге припрятав одну монету в свой карман. Раздались вопли обиженного. Он прогорал на своем вернейшем предприятии. Получалось, что на проникновение во дворец он потратил ровно столько, сколько получил во дворце.

Векиль распорядился доставить Гульджан в гарем. Там ею занялись местные специалисты, евнухи и старухи готовили ванны для тела и растирания для лица. Изуродованные ножом косы причесали самые лучшие парикмахеры.

Старухи шептались между собой: какая несправедливость, только появилась, а ее готовят как любимую жену правителя!

Гульджан была в отчаянье, когда ей сообщили, что уже прямо сегодня с ней увидится богоподобный супруг.

А как же Насреддин? Она готовила себя для одного, а войдет к ней другой. Конечно, это будет не хорезмийский возница, а повелитель полумира, но что это значит для нее!

И вот, разодетая, причесанная, политая всеми благоуханиями, которые нашлись в багдадском гареме, с огромным бриллиантом, помещенным в центр лба, в полупрозрачных одеждах, почти не скрадывающих движения, она вошла в центральный киоск гарема, проклинаемая всеми женами и наложницами.

Что ей оставалось делать?

Она не могла обойтись с Гаруном аль Рашидом, как с кандидатом в ассасины Азизом, это было бы немыслимо.

Но и немыслимым было то, на что ей придется согласиться.

Насреддин!!!

И вот шаги, едва слышные шаги мягких сапог по роскошным коврам.

Гульджан зажмурилась.

Он вошел!

Действительно отодвинулась занавеска, полыхнуло свежим воздухом.

Его рука протянулась к кисее, которой было убрано лицо девушки. И он сказал:

– Открой глаза. Я не узнаю тебя.

Она открыла их.

Перед ней, сидящей, стоял на коленях ослепительный чернобородый красавец в голубом халате, широкой золотой перевязью через плечо и высокой, украшенной разнообразными каменьями чалме.

– Да, это ты!

Она тяжко вздохнула.

– Но что они с тобой сделали?!

– Если тебе угодно, господин, я расскажу.

– Твои волосы, кто их отрезал?

– Я сама.

– Зачем?!

– Если тебе угодно, господин, я расскажу.

– А твои руки, ты что, копала ими землю?

– Если угодно, господин…

– Рассказывай.

– Я начну с самого начала?

– Хорошо, у нас сколько угодно времени. Здесь и оно мне подчиняется.

И Гульджан начала.

С того самого момента, как однажды открыла глаза и увидела перед собой незнакомого человека, который лежал вон там, одетый, и назвался Ходжой Насреддином.

– Гульджан, если нетрудно, не произноси больше под крышей этого дворца этого имени.

– Слушаюсь, господин.

Гульджан не по ходу дела изобретала свой слог и выдумывала темп рассказа, она уже опробовала его в арбе со сладострастным хорезмийцем и знала, какого рода речи держат мужчину на расстоянии. А повелитель полумира был по большому счету нормальным человеком, таким же, как и все его подданные. Он любил интересные истории.

Незаметно пролетели те несколько часов, что отделяли первый день Гульджан на старом месте, и начался первый ее вечер.

Где-то за тонкими стенами киоска зажгли благовонные светильники, а девушка только добралась в своем рассказе до высокогорного замка Ас Саббаха.

Гарун аль Рашид сказал ей:

– Хватит. Завтра я приду опять, и ты закончишь рассказ.

Она покорно умолкла.

Повелитель полумира вышел в общий гарем, и сотни голов тут же попрятались в свои норки, попугаи в клетках уже были накрыты платками и только что-то бормотали там перед сном. Старухи кланялись, не смея взглянуть в лицо повелителю.

Векиль стоял в полупоклоне. Он чувствовал себя победителем, хотя все последние месяцы его жизнь висела на волоске. Но он выполнил приказ своего господина и теперь чувствовал, что его ждет благодарность.

Гарун аль Рашид обратился к нему.

– Она худа как смерть, я еле слышал ее голос, когда она говорила. Ты знаешь, что делать.

Векиль поклонился еще ниже.

– Корми ее получше. Шесть раз в день.

– Слушаюсь, господин.

– А я пока буду слушать ее сказки.

Насреддин, Красный Халат (хотя халат был возвращен с благодарностью владельцу) вошел во двор указанного дома и, пройдя через обширный сад смокв и магнолий, приблизился к белому, затененному густыми зарослями дому, ведя в поводу своего драгоценного Симурга.

Ему было слышно, как внутри дома разговаривают два человека. Один готовился диктовать, другой записывать.

– Итак, – сказал Насреддин Бродяга, – тринадцатая глава.

– Итак, совершенно очевидно, что тело животного не может быть простым, т. е. состоящим, например, из одного лишь огня или одного лишь воздуха. В самом деле, без осязания оно не может иметь какое-либо другое ощущение: ведь, как было сказано, всякое одушевленное тело, кроме земли, могут составлять органы чувств, но все они делают чувства способными осязать иное, т. е. через среду. Осязание же получается от непосредственного соприкосновения с предметами, поэтому оно и носит это название. Хотя и остальные органы чувств воспринимают путем соприкосновения, но через иное. По-видимому, только осязание воспринимается непосредственно. Таким образом, тело животного не может состоять из какого-либо одного из этих элементов. Не может оно состоять и из земли.

– Пойдем, Симург. Вот ты и побывал на вершине человеческой мудрости, и с тебя достаточно. Ты состоишь не из земли, и будет с тебя.

Ишак кивал в ответ на каждое слово хозяина, могло даже показаться, что он понимает его.

– Куда нам теперь? Давай отправимся в ту точку на земле, где мы в первый раз повстречались с Гульджан. Правильно, в Багдад.

Это было самое легкое из путешествий Ходжи Насреддина. Симург весело бежал по каменистым караванным тропам. Почему-то было полно денег в карманах его хозяина, поэтому от голода не мучились ни хозяин, ни его транспортный зверь.

Жара стояла умеренная.

На водопое всегда находилось свободное место у деревянной колоды для водопоя.

Никто не приставал с глупыми распросами, да и сам Ходжа не лез ни к кому со своими смешными историями.

Так вот, в пути Ходжа узнал о смерти Ибн Сины и погрустил об этом.

Ходжа не хотел новой встречи с Ходжой, но и не боялся ее, чувствовал, что оттуда, с востока, из Бухары и Самарканда, поднимается пламя новой молвы.

Сделавший свое дело не должен переживать о том, что кто-то хорошо делает свое.

Гульджан?

Да, она по-прежнему занимала центральное место в его мыслях, но он стал потихоньку привыкать к тому соображению, что, пожалуй, никогда больше с ней не увидится.

То знаменитое воздаяние, о котором говорил Бродяга, и сводилось, видимо, к этому яркому, опаляющему образу, что он нес в своем сердце.

Только очень жадный может хотеть больше.

Аллах верно определяет долю каждого и в счастье, и в страдании. И безумен бунтующий против создателя.

Чем он будет заниматься?

Жить жизнью нормального человека, то есть жизнью суфийского мудреца.

Где он будет жить?

Выберет себе что-то вроде кишлака Тешбеш, как и его первоначальный учитель Бадруддин ибн Кулар.

Да, так он и сделает.

То есть выберет себе место, которое будет ближе всего к Гульджан. Ближе был бы только гарем Гаруна аль Рашида, будь помянут недобрым словом.

Гульджан же яростно закармливали.

Каплуны и пловы, паштеты и похлебки из печени юного крокодила, медовые фиги и фисташковые кремы, розовые лепестки, ледяное верблюжье молоко по рецепту Гаруна аль Рашида. И это только очень малая часть того изобильного стола, которому подвергалась маленькая, худенькая девушка.

Она почти не прибавляла в весе, что повергало в отчаянье евнухов, к ней приставленных и получивших строгий приказ от правителя полумира.

Каждый вечер сам правитель входил в киоск Гульджан и проводил там пару часов.

Запас рассказов юной сказительницы таял.

Она уже давно скребла по сусекам, уснащая реальные события своими дерзкими выдумками.

Остался один сюжет: ее пребывание в неизвестном кишлаке под присмотром старика и пожилой женщины. Но рассказывать об этом она опасалась.

Почему?

Она догадывалась, кому принадлежит черная метка, данная ей для охраны и так здорово отпугивавшая назойливых женихов. Есть, якобы, какой-то властный, тайный, черный орден, он организовал налет на конвой из Аламута и похитил ее, Гульджан. Разбойникам она не успела предъявить этот оберег, они застали ее на улице. Хорошо, что она не стала ни на чем настаивать перед ними. Они бы ее просто убили. Как убьет, скорей всего, Гарун аль Рашид, когда узнает, что она…

А может, и стоило бы. Быстрая смерть от руки палача – это лучше, чем отвратный брак.

И вот, наконец…

В этот вечер Гульджан готова была признаться Гаруну аль Рашиду, что колодец ее сух и не даст больше ни капли. Она сидела отрешенная и задумчивая, и прощалась мысленно с Насреддином.

Да, она сделала все, что могла.

Даже больше.

Но против судьбы не попрешь.

Что же он не идет!

Евнухи шепчутся у входа в кисок.

Вечер постепенно превратился в темную багдадскую ночь.

И она уснула.

Разбудила ее какая-то подозрительная суета и странные человеческие и попугайские крики, оглашавшие пространство гарема.

Это был не обыск.

Говорившие часто-часто повторяли имя правителя, шепотом, но шепота было столько, что казалось, сейчас крыша гарема поднимется, как крышка на казане.

И вдруг полутишину прорезал женский крик – это была одна из старших жен, успевшая родить ему пять-шесть сыновей. В этом крике было столько ужаса!

Очень скоро все выяснилось: Гарун аль Рашид был убит во время очередного выхода в город в ночное время. Еще молодой человек, лет сорока.

А почему вопят его жены как резаные?

Один правитель уходит, другой приходит, и этот другой, как правило, расправляется со всеми отпрысками предыдущего. Таковы жестокие правила восточных династий.

Гульджан соображала быстро, в момент смены власти будет большой раскардаш, и есть возможность тихо улизнуть. Она переоделась в не вызывающую внимания одежду. Увязала в узелок немного еды и проглотила бриллиант, украшавший тоненькую диадему у нее на лбу. Гонорар за рассказанные истории.

И растворилась в суете и панике огромного дворца.

Когда Насреддин услышал новость о правителе Багдада, он, во-первых, не удивился, а во-вторых, обрадовался. Теперь ему никто не помешает свободно, без приключений, навестить гарем, хотя бы в облике гаремного евнуха. Одежду добудем.

Надо удостовериться, что Гульджан там, или удостовериться, что ее там нет.

Они могли столкнуться на улочках дворца, могли столкнуться у его ворот, в общем, по большому счету их мотало в одной большой беспокойной толпе. Кто-то бежал из города.

Кто-то стремился в город.

Кто-то перепрятывал наворованное.

Стражники не составляли исключения.

Малый отшельник удаляется в пустыни, в горы, в леса, великий отшельник живет в городе, живет в столице, и находится во дворце во время переворота. Эту мудрость он услыхал как-то от Бадруддина ибн Кулара.

Старик был прав.

Без труда Насреддин добрался до киоска Гульджан.

Никого!

Попытался расспрашивать о ней, но остановленные им люди только пучили глаза и рвались куда-то дальше.

Он даже не установил, была ли Гульджан в гареме в последнее время.

Какая Гульджан! Зачем Гульджан!

Когда он покидал дворец, то видел безобразную сцену, младшие евнухи забивали палками старшего евнуха Векиля.

Это не моя борьба, справедливо решил Насреддин и выбрался в город.

Дальнейшее в описании не нуждается, ибо вполне предсказуемо.

Гульджан, наученная горьким опытом недавних месяцев, приняла предосторожность. Она не отправилась в родной кишлак, как сделала бы еще полгода назад. Если бы ее стали искать, то прежде всего бросились бы туда. Купила на барахольном рынке за стенами Багдада мужскую одежду. Запрятала отросшие немного волосы под тюбетейку и нанялась в харчевню мойщиком посуды. Теперь даже самые хитрые шпионы Векиля не смогли бы ее выследить, так думала она.

Насреддин разминулся с нею всего на каких-нибудь четверть часа. Конечно, он был разочарован. Единственное, что немного отвлекало его от мыслей о Гульджан, это зрелище колоссально столпотворения, творившегося в Багдаде после смерти Гаруна аль Рашида. Он не мог отказать себе в удовольствии побыть свидетелем этого неординарного события.

Когда волнения стали утихать и на трон был возведен новый правитель, Ходжа решил, что ему пора продолжать свои поиски, оставив нового правителя новому Насреддину.

Выбрался на дорогу за воротами столицы, выехал на дорогу, что вела в Дешпеш, с командовал Симургу:

– Вперед, дорогой.

Ишак ни с места.

– Что с тобой?

Симург, естественно, молчал.

– Ты хочешь отвезти меня в какое-то другое место?

Симург тут же стал разворачиваться и отправился вокруг стены Багдада в противоположном Дешпешу направлении.

– Куда ты меня везешь?

Симург молча шагал.

– Мог бы сказать, балбес, я уже, честно говоря, готов к тому, что ты заговоришь.

Симург молчал.

Наконец они подъехали к той самой харчевне, куда накануне устроилась на работу Гульджан. Симург остановился.

– Ну? – спросил Ходжа, и тут из дверей постройки выскочила Гульджан со стопкой тарелок.

Девять месяцев спустя.

Для молодого семейства Насреддин купил небольшой домик с небольшим садиком в том же кишлаке. Звался он теперь Саид, но пользовался большим уважением у односельчан.

Черный доносчик Арслан на время затаился, не решаясь вступить в открытую борьбу с Насреддином и поджидая более удобного времени. Рано или поздно жизнь в Багдаде войдет в норму, и тогда…

Гульджан, как и положено молодой жене, сразу же стала толстеть, и оставалось только задаваться вопросом, что тому виной – проснувшийся аппетит или мужская сила Ходжи Насреддина, то есть ее мужа Саида.

Живот у нее был огромен, она с трудом могла ходить, но сидела в саду у себя, счастливая, и вязала какие-то чепчики для будущего ребеночка.

Настал срок разрешения от бремени.

Насреддин не находил себе места.

Повитуха потребовала два таза горячей воды и много чистых полотенец.

Дело происходило под утро.

Насреддин ходил вокруг дома, в котором совершалось великое таинство рождения новой жизни.

Наконец раздался детский плач.

Насреддин рванулся внутрь, но повитуха выставила его вон.

Через некоторое время снова заплакал ребенок, уже по-другому.

Двойня!

О любвеобильный, многодетный Насреддин!

И опять его не пустили внутрь.

Что такое?

Оказалось, через какое-то время – тройня.

Ноги у Насреддина подкосились, он сел на лавку, вытирая пот, заливавший счастливые глаза, как будто это он рожает.

И снова не конец!

Тут уж счастливый муж превратился в озадаченного. Что там творится внутри?!

Находясь немного не в себе, потрясенный, обрадованный и даже чуть испуганный, Насреддин вошел. Дом был ярко освещен утренним солнцем, на кровати поперек нее лежали четыре маленьких спеленутых ребеночка.

Ничего себе!

Сзади послышался звук открываемой двери и цокот копыт. Над плечом вставшего на колени Насреддина, появилась голова Симурга, которая сказала:

– Да не волнуйся, хозяин. Вот этих утопим, а этих кому-нибудь отдадим!!!

И в этот момент Ходжа проснулся. Оказалось, он не выдержал волнений предыдущей ночи и провалился в сон. Теперь он с опаской оглядывался. Все было как там, в этом сне, солнечное утро, четыре аккуратненьких ребенка на ложе. Спящая в изнеможении жена.

Насреддин резко встал и выглянул в окно, ища взглядом Симурга. И нашел его стоящим и спокойно жующим овес у сарая.

Багдад – так назывался кишлак, правда очень большой, что лежал на пути следования караванов по направлению к Ташкенту и Ургенчу, через земли Хивы и Бухары. Здесь столетиями текла однообразная, мало меняющаяся жизнь. Люди рождались, взрослели, работали на своих полях, отдыхали в тени благодатных садов, старились на берегу широких арыков, что извилистыми сетями опутывали это поселение, спускаясь с вечно заснеженных вершин хузистанского хребта в долину. А потом умирали, когда приходил их срок и Аллах открывал им свои молчаливые объятия.

Столетия проходили за столетиями.

Где-то вдалеке за горами и ледниками гремели войны, поднималось одно ханство и рушилось в бездну забвения другое. Гремели имена правителей, но это мало отражалось на сонной жизни багдадцев, и даже бедствия по большей части обходили их стороной, лишь несколько раз за многие годы их немного пограбили воины Махмуда на пути в Индию, да кровавые последователи Парамушира устроили здесь, на год примерно, свое становище. Но эти события не отразились сколько-нибудь радикально на образе жизни маленького Багдада.

Без преувеличения можно сказать, что самым заметным явлением в этой самой жизни под чинарами явилось то, что однажды в кишлаке поселился один пожилой мужчина почтенного вида с супругой и ослом.

Звали его Ходжа Насреддин, супругу Айша, осел носил гордое имя Симурга, как и многие десятки подобных ему животных на протяжении предшествовавших столетий.

Ходжа Насреддин поселился в большом, просторном доме на окраине, и уже вскоре каждый житель Багдада хорошо знал к нему дорогу. Легко понять почему – никто не мог с таким блеском и умением разрешить замысловатый спор между соседями, дать совет нуждающемуся в совете, одолжить денег, в случае острой нужды и без всяких процентов, и все это с завораживающей легкостью и веселой улыбкой.

Он великолепно знал нужды работяг, разбирался во всех деревенских ремеслах, понимал устремления юных молодых людей и девушек. Лучше всех играл в нарды и шахматы. В этом, собственно, не было ничего удивительного, человек прожил долгую и интересную жизнь, много путешествовал, по его словам, бывал даже иногда приближен к особам высоких кровей, о чем можно было догадаться по некоторым его оговоркам. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что немало на земле людей, что живут очень долго, и таких, кто путешествует очень много, тоже немало, но таких, как Насреддин, встретишь нечасто.

Вернее сказать, багдадцы были убеждены, что их Насреддин такой один.

Слава его росла. Айша по этому поводу ворчала, что на всех гостей не напасаешься чаю и кураги. А гостей было действительно много. Многие путешественники считали своим долгом почтить своим визитом известного мудреца. Более того, вокруг него сформировалась школа учеников. Правда, за исключением особой преданности своему учителю, были эти ученики в основном большими балбесами, и ни один из них не годился на то, чтобы в близком будущем заменить Ходжу Насреддина на его общественном посту. Почему мы говорим о близком будущем? Потому что герою этого рассказа было уже под девяносто. И что его мучило все последние годы, это именно отсутствие человека, которому он бы мог передать бремя своего тяжелого, хоть и славного служения.

По старинной, освященной веками традиции, этот наследник должен был явиться к нему из большого мира, посланный силами, имеющими особое влияние на процессы, происходящие в этом мире, и в частности на Востоке.

Первые годы своей жизни в Багдаде Насреддин еще как-то маскировался, не выпячивал свои умственные и житейские таланты, чтобы не привлекать праздное внимание. Но наследник не появлялся.

Ходжа слышал, что в большом мире происходят крупные перестроения. Это тебе не ханство столкнулось с эмиратом. Сильнейшие демоны Запада схлестнулись в страшной всемирной бойне.

Рушатся империи.

Гибнут династии.

Восстают народы.

Трудно в такой ситуации сохранить преемственность традиции с наследованием тайного знания, которым обладает он, Ходжа Насреддин.

Прервались какие-то важные линии. Разрушены, возможно, сами алтари старых вер и учений.

Что делать?

Во-первых, конечно, ждать. Терпение, несомненно, добродетель из важнейших.

Возможно ли что-то предпринять самому, пока силы мирового смысла не в состоянии проявить себя?

Не думаю, что это было бы запрещено, ответил себе Ходжа Насреддин на заданный вопрос.

И вот тогда он стал собирать вокруг себя учеников, предполагая самое худшее – что он остался последним продолжателем тысячелетней традиции.

Одно огорчало его, и сильно – не было среди двух десятков обалдуев, что являлись к нему по субботам, ни одного, хоть отдаленно напоминающего подлинного наследника.

Были остроумные.

Были храбрые.

Были честные. Других он просто сразу изгонял.

Были бессребренники, были миротворцы.

Но не было его, того единственного, кому он мог бы передать свою невидимую корону.

А годы шли.

Новости, приносимые с проходящими караванами, были одна удивительней другой: рухнул престол величайшего белого царя, бывшего хранителя Севера, кто там был после него, никто не мог внятно объяснить.

Обрушилась в пропасть казавшаяся вечной Великая Порта, и в порту царственного Стамбула стояли дымящие железные суда. Во-первых, как железо может плавать? А во-вторых, – где наследник?

Насреддин поставил несколько опытов в своем домашнем пруду, пустив по водам свой жестяной таз, и убедил и себя и учеников, что железные корабли – не выдумка.

Но легче ему не стало.

Решил он так: пусть мир сходит с ума, если ему это угодно, он, Ходжа Насреддин, будет жить как заповедал Аллах и как записал это в Коране Магомет. А там будь что будет.

Время, между тем, шло, и, наконец, его дыхание докатилось до затерянного на краю мусульманского мира кишлака.

Дело было на рассвете. Ходжа сидел в своем небольшом садике и ел дыню, выгрызая мякоть. Айша ела вместе с ним, очищая корки от остатков мякоти. Третьим едоком был Симург. Ему доставались голые корки, но он не унывал. Как это часто случалось в последнее время, Ходжа нашел в этом распределении ролей повод, чтобы пофилософствовать.

– Да, – говорил он, – одному достаются сладкие серединки, другому белая, почти безвкусная мякоть, кто-то обходится корками. И глупо выяснять, кто в этом мире устроился лучше. Просто так устроено, что я не стану есть ничего, кроме сладких серединок. Моя жена помешана на экономии и просто умрет, если отдаст ишаку недообглоданную корку. А Симург просто не знает, что в мире, кроме замечательных сочных корок, есть что-то еще. Каждый наслаждается в соответствии со своим взглядом на жизнь. Кто-то остался в накладе? Разве что дыня, но ее уже нет с нами.

В этот момент Симург вдруг прекратил поедание своей доли и тихо захрапел, указывая головой в сторону гор. Насреддин проследил его взгляд, он упирался в караванную дорогу, спускавшуюся с южных отрогов Хузистанского хребта к Багдаду. И с его уст сорвалось слово:

– Шайтан!

Это слово повторила и Айша, посмотревшая туда, куда смотрел муж. И даже, кажется, что-то похожее вымолвил Симург. Как известно, в одном из его ранних перерождений он немного научился говорить по-человечески.

Что же они увидели? Не более чем на расстоянии тысячи локтей по караванной тропе двигалось несколько небольших черных повозок. В них сидели люди. Много людей, насколько можно было рассмотреть. Но не это удивляло. А то, что повозки эти были не запряжены. То есть ни мулом, ни лошадью, ни верблюдом, ни ослом.

Повозки двигались довольно быстро, вихлялись на ходу, объезжая валуны, поднимали тучи белой пыли, и в голове Ходжи Насреддина мелькнула мысль: вот оно, явление нового века, здесь у них, в хузистанской глуши.

Надо сказать, что на трех легковых, с открытым верхом машинах явился в Багдад не кто-нибудь, а сам Энвер-паша. Вслед за машинами скакало с полсотни вооруженных нукеров.

Имя Энвер-паши Ходжа слышал, все же это был человек из высших властных верхов турецкого государства, но чем он был особенно славен, до конца не понимал. Насреддин не бросился на главную торговую площадь Багдада, как это сделало большинство жителей кишлака, чувство собственного достоинства подсказывало ему, что спешить не надо. Во-первых, ему донесут, и сотни уст, все, что ему надо знать о прибывших. А во-вторых, действительно, спешить не надо.

Благородный муж никогда не торопится.

– Айша, убери со стола и отведи Симурга в стойло.

– Сам отведи, – быстро сказала Айша, выбегая на улицу.

– Ну вот, – сказал Ходжа, похлопывая ишака по шерстистой шее, – вот мы и опять двое. И, кажется, судьба поворачивается к нам своим сдобным боком. А что это значит? А значит, что мы или прославимся, или сгинем, так, по-моему, станет вопрос.

Симург тихонько заскулил, как пес. По-собачьи он тоже научился немного болтать, и чувствовал, что эти черные штуки принесли с собой ветер пока непонятных перемен.

В это время на площади очень странно одетые путники топали ногами, свергая со своих одежд водопады пыли. Некоторые дамы были с зонтами, как бы в насмешку над багдадской жаркой погодой, уже три недели не видавшей дождей. Откуда багдадцам было знать, что это зонтики от солнца, а сами дамы – это дорогие тебризские проститутки, взятые в дорогу предводителем экспедиции, чтобы скрасить тяготы странствия. Хотя при взгляде на них было трудно себе представить, что они в состоянии кому-то что-то скрасить.

Управитель кишлака, получивший сегодня рано утром срочную, но запоздавшую на неделю эстафету от центрального правительства, суетился вокруг гостей, ошалевая от несоответствия ранга гостей и их внешнего вида.

Когда покрывало пыли было частично сброшено, оказалось, что прибыло несколько господ, одетых по-европейски, во френчи, шнурованные до колен ботинки и восьмиугольные кепи. Несколько гостей было облачено в то, что могло быть опознано как смокинг, с тростями и в ботинках с лакированным верхом. О сопровождавших все это пыльное великолепие дамах уже сообщено. Нукеры были как нукеры. Мрачные, в бараньих папахах, перемотанные крест накрест патронташными лентами с патрона для английских магазинных винтовок.

Багдад уступил этой оккупации без единого чиха. Дехкане, чайханщики и представители других профессий, сопутствующих караванному промыслу, стояли и терли слезящиеся глаза.

Да, наконец, расскажем, кто он такой, этот Энвер-паша. Член революционного правительства Османской державы, один из лидеров так называемых младотурков. Это выдвинувшиеся в последние годы относительно молодые люди в турецкой империи, которая была нещадно громима русской армией на Кавказе и другими армиями в других местах; выдвинувшиеся и даже пришедшие к власти и свергнувшие султана. Взявшие управление страной в свои руки. И успешно провалившие все дело. Чтобы как-то замести следы, они устроили с помощью курдской кавалерии кровавую армянскую резню. Это им не помогло. Энвер-паше, Талаат-паше и другим младотуркам пришлось все бросить и бежать из страны. Одним в Германию, другим, как изволите видеть, в Багдад.

По слухам, они вступили в сношения с британской разведкой, которая всегда была готова выделить немалые средства для того, чтобы кто-то согласился напакостить России. Пусть и не царской. Энвер-паша вызвался. За ним стояли европейские деньги, а стало быть, в скором времени появятся магазинные винтовки, такие же точно, как у полусотни сопровождавших его нукеров. И вскорости, значит, начнется в южной Средней Азии движение, которое мы знаем как басмаческое.

Ходжа Насреддин вздохнул с облегчением, когда ему все это рассказали.

Ну, стало быть, это не по его душу. Очередной хан приехал на очередную войну.

Дряхлого старика Ходжу Насреддина это не может никак коснуться.

– Чем они занимаются? – спросил он у Айши.

– Моются.

– Да, много им понадобится воды.

– В горах воды много, – ответила жена.

Но уже на следующий день Ходжа убедился, что поспешил с выводами относительно явившейся в Багдад вооруженной депутации. Да, Энвер-паша собрал старейших всех поблизости обитавших узбекских кланов и провел с ними возбуждающую беседу. Мол, вы должны представлять себе, что несет с собой проникновение русских войск во внутренние районы Средней Азии. Красные комиссары – это даже не Белый Царь, их намерения идут дальше простого властвования. Они покушаются на саму суть ислама, ибо безбожники в самой своей основе. Их лозунги – долой шариат, женщина – она тоже человек, и нищий бедняк-дехканин обладает теми же правами, что и человек уважаемый, и может войти во власть.

Говорил Энвер-паша убедительно, жарко. Собравшиеся уже кое что слышали о намерениях и практике новой, красной власти, поэтому отклик в сердцах собравшихся был найден. Многие готовились стать воинами за веру, объявляли тут же, не сходя с места, джихад красной власти и разбирали привезенные Энвер-пашой винтовки и патроны.

В короткие сроки были составлены десять тысячных отрядов, назначены командиры из числа прибывших с высоким турецким эмиссаром британцев. Британцы играли роль комиссаров, оставляя верховную власть и представительские функции местным беям и ханам.

Захваченные в Тебризе женщины отмылись в местном хаммаме и выглядели весьма представительно, хотя нукеры Энвер-паши и старались их держать взаперти, чтобы не смущать благородные сердца воинов за зеленую веру.

Так вот, когда в центре Багдада и на подступах к нему развернулись многочисленные приготовительные мероприятия, по тихой улочке кишлака, что вела к дому Ходжи, в сопровождении двух нукеров направился странно одетый и и странно, на взгляд местного жителя, выглядящий господин. На нем был серый, хорошо пригнанный по фигуре сюртук, на горле был повязан шифоновый платок, одет он был в тесные черные панталоны по европейской моде. На голове турецкая феска, под носом какие-то австрийские нафабренные усики. При всей вздорности внешнего облика, в его движениях чувствовалась какая-то особая ловкость и сила. В правой руке он нес черную трость, время от времени ощупывая ею дорогу.

Остановился перед дувалом, который ограждал сад Насреддина.

Нукеры по его знаку распахнули ворота.

Насреддин в это время поедал очередную дыню за столом во дворе в тени роскошной алычи. Айша и Симург отсутствовали, так что Ходжа разговаривал сам с собой.

Гость не обратил внимания на эту странность. Вообще казалось, что его мало что могло смутить в этом мире.

Насреддин откусил кусочек мякоти и бросил дынную дольку на блюдо.

– У меня нет зубов, – сказал он.

Гость подошел к столу, сел на место Айши, взял с большого глиняного блюда полуобглоданную корку и начал ее грызть.

Нукеры остались стоять в стороне, не выказывая никакого удивления.

Так продолжалось довольно долго. Ходжа ел дыню привычным для себя способом, гость доедал.

Айша выглядывала в окошко, понимая, что ей сейчас лучше не высовываться и не настаивать на своем праве доедать дыню за мужем. Симург просто спал.

Наконец Ходжа наелся или сделал вид, что ему больше не хочется, и немного отстранился от стола.

Гость отложил очередную корку и сказал:

– У меня есть зубы.

Ходжа удовлетворенно кивнул и спросил:

– Как тебя зовут?

– Абердин-хан.

– Что это значит?

– Так зовут вашего наследника, Ходжа.

– Я про имя. Что это за странные звуки?

– Мой отец англичанин.

Это кое-что объясняло, например одежду. Ходже всегда казалось, что люди Запада одеваются дико, но не до такой же степени.

– Моим наследником может быть только человек, исповедующий ислам.

Поедатель недоеденного тут же с ходу предложил Ходже прочитать что-нибудь из Корана. Насреддин прочитал что-то из суры Юсуф. И гость не медля ни секунды продолжил фразу и говорил дальше до тех пор, пока хозяин не сделал останавливающий жест.

– Моя мать турчанка, и она с детства привила мне истинную религию.

– Моим наследником может быть не всякий человек, исповедующий ислам.

К этому моменту за дувалом собрались ученики Насреддина, их черные головы торчали над белой стеной.

– Я посвящен во многие тайны, – просто заговорил гость, – я побывал на развалинах замка Алейк и не нашел там никаких следов ассасинов. Шейх ордена суфиев Абд аль-Кадир скончался на моих руках, и от него я узнал, где мне искать последнего продолжателя нашего дела.

Ходжа напряженно думал, на его морщинистом лице не отражался ход его мыслей, но можно было догадаться, в чем его сомнение. Слишком уж необычным был претендент. Всего можно было ожидать от нового Насреддина, но все-таки не того, что он явился в английском обозе с огнестрельными винтовками. Ход с дынными корками Ходже скорее понравился, было в нем что-то от поведения суфийского мудреца. Но суфийский мудрец не может носить такой сюртук и вздорные штиблеты, такие усики и платок на шее. Скорее он напоминает какого-то стамбульского сутенера своими манерами, если представить, что Ходжа хорошо разбирается в манерах стамбульских сутенеров.

Гость продолжал говорить, и все его слова обнаруживали, что он человек не случайный, не праздный, и в самом деле посвященный. Но что-то мешало Ходже открыть ему свои интеллектуальные объятия.

А вот что: слишком явно намекает он, сын англичанина и турчанки на то, что Ходжа Насреддин должен ему открыть какой-то особо хранимый, старинный секрет, который сделает его, Абердин-хана, чуть ли не новым властителем Востока.

А ведь секрета никакого не было.

Секрет заключался как раз в том, что на месте секрета располагалась абсолютная пустота – источник силы, наполнение тайны и смысл существования.

И Ходжа понимал, что он этому блестящему хлыщу не может открыть такого секрета.

Да, он знает имена некоторых высоких людей при различных дворах великого Востока. Но дворецкий хашимитского короля уже умер. Банкир каирского бея скончался в страшных судорогах, командующий флотом в Джидде ослеп. Практическое наполнение его тайны истрепалось за время очень длинной жизни Ходжи Насреддина и не представляет почти никакой ценности.

Об этом можно было бы поговорить, но не с этим напористым человеком.

Поэтому Ходжа медлил.

Он, конечно, не знал точно, но чуял, что английская разведка, изучая склад восточной жизни в великом Туркестане, пришла к выводу, что для того, чтобы реально влиять на местное население, нужно проникнуть на все ментальные уровни. На одном из них царит легенда о неуловимом и как бы бессмертном Ходже Насреддине. Короче говоря, если багдадский старик поддержит Энвер-пашу, это будет большое подспорье в британских делах. А лучше, если этот полусказочный персонаж поступит на службу разведки ее величества. То есть, надо протащить на должность своего человека. Есть ведь при дворе королевы поэт-лауреат, а будет еще и лауреат-суфий.

Был найден способный человек. Было хорошо обставлено его проникновение в остатки умирающей суфийской структуры. Было обнаружено место пребывания самого сказочного старика.

И теперь все шло к черту!

– Я навещу тебя, – единственное, что сказал Ходжа, положив руки на стол, усыпанный недоеденными корками.

Абердин-хан, как он ни был нагл, почувствовал, что дальше давить бессмысленно. А может быть, вообще таков ритуал. Хорошо, пока отступим. Надо будет только хорошо обдумать доклад Энвер-паше. К сожалению, он верил в магическую силу всех этих восточных сказок.

Жизнь двинулась дальше. Энвер-паша во главе собранных отрядов двинулся на север через границу Совдепии навстречу отрядам советских пограничников, стоявших в Гуньрабе и Серезане. Абердин-хан остался в Багдаде и вел себя так, словно у него нет тут никакого важного дела. Словно он приятно проводит время в обществе нескольких англичан и тебризских проституток. Они часто отправлялись есть на природу, и называлось это пикник. Жара стояла страшная, но все поездки были не слишком длительные и пыль не слишком досаждала иностранным господам.

В дни, свободные от несения пикниковой службы, Абердин-хан занимался тренировками. Он стрелял, фехтовал, упражнялся с гирями, что очень понравилось ученикам Ходжи. Они потихоньку переметнулись в лагерь подражателей Абердин-хана и замирали от восторга, когда он из кавалерийского карабина одну за другой расколошмачивал в куски надетые на забор тыквы.

Они захлебываясь от нетерпения, рассказывали Ходже о достоинствах Абердин-хана. Он только кивал. Дело с неожиданным и странным гостем явно зашло в тупик, и он, несмотря на свою жизненную опытность и изворотливый ум, не видел, как может разрешиться эта ситуация.

Насреддин даже допускал, что помимо всяческих хитростей, на которые пускался англичанин, он может прибегнуть к крайним мерам. Физическому, так сказать, воздействию. Он даже велел жене приготовить мешок из белой ткани, в котором обычно погребали покойников в их кишлаке.

Айша обозвала его дураком, но надо сказать, тоже чувствовала, что в воздухе что-то висит. Этот Абердин-хан явно приехал сюда не для того, чтобы попрактиковаться в пулевой стрельбе.

У них, имеется в виду у Ходжи и Айши, имелся пунктик в семейной жизни. Айша, взятая Насреддином замуж примерно на шестидесятом году жизни, являлась, естественно, вдовой, и имела привычку, лежа в постели, к месту и не к месту расхваливать своего старого, покойного мужа. За это Ходжа однажды даже пинком ноги вытолкнул ее из постели на пол. Он объяснил свое решительное действие тем, что ему не нравится лежать в постели втроем.

Теперь же он мрачно пошутил:

– Айша, когда я скончаюсь…

– Уже девяносто лет обещаешь.

– Когда я скончаюсь…

– Я снова выйду замуж.

– Вот именно. Ты выйдешь замуж. Не рассказывай своему будущему супругу про своих двух прежних мужей, а то он обвинит тебя в многомужестве.

Шутка была так себе. Айша задумалась и вздохнула.

Оставалось только надеяться, что британская вера в почтение местного населения к мудрой старости продлится еще некоторое время.

Положение стало еще хуже после того, как вернулся из своего похода на север воинственный Энвер-паша.

Ходжа сидел в это время в чайхане в окружении своих учеников, вернее тех из них, кто не отправился в тир на берегу арыка, где развлекался Абердин-хан и давал понемногу развлечься и молодым людям. Он там проводил с ними беседы, смысл которых и прост и убедителен. Он говорил им, что они никто, пока просто так ходят по земле за своим плугом, и что все изменится, когда у них в руках окажется винтовка. Парням и подросткам нравилось думать в этом направлении. Но что-то мешало окончательно и бесповоротно встать на его точку зрения.

Но тут вернулся Энвер-паша, это возвращение было плохой рекламой образа жизни, который рекомендовал молодежи Абердин-хан.

Да, Насреддин сидел в чайхане и видел, как большой, тучный Энвер-паша проходит через площадь к воротам дома, где он поселился на время пребывания в Багдаде. Даже с расстояния в тридцать шагов было видно, что большой бородатый господин в ярости. Он пнул калитку ворот и вошел во двор дома, где сразу же поднялся настоящий гвалт.

Было понятно – вернулся Энвер-паша без особого успеха.

С лошадей сгружали разнообразную добычу. Среди добытого было мало ковров и дорогих кумганов, в основном люди в непривычной одежде. Не мусульманской и не английской. На головах у них были серые куколи, лица закрывали грязные марлевые повязки, руки были связаны за спиной.

К ним подошел Абердин-хан и начал о чем-то распрашивать. К нему присоединилось несколько английских офицеров, сопровождавших в походе Энвер-пашу.

Люди со связанными руками, двое мужчин и две женщина, смотрели в пол. Только марлевые повязки шевелились у них на лицах. Было также видно, что речь меж английскими военными шла как раз о них.

В общем, как вскоре выяснилось, эти люди представляли собой часть русской эпидемиологической экспедиции, захваченной отрядом Энвер-Паши при отступлении.

Кишлак Багдад тут же облетело страшное слово – оспа!

Захваченных поместили в какой-то окраинный дом и поставили у входа охрану.

Жители Багдада к вечеру собрались у ворот этого строения с требованием, чтобы членов этой самой экспедиции немедленно сожгли. Такова логика народного восприятия непонятных событий. Опаснее всех кажется тот, от которого исходит максимальная польза.

Массивный, по пояс обнаженный Энвер-паша быстро передвигался по своему кабинету, увешанному коврами и оружием. Его здесь было столько этого оружия, что хватило бы на то, чтобы оснастить пожалуй целый взвод. Но турецкий эмиссар, упаковывая свои вещи в большие желтые чемоданы, не обращал никакого внимания на преметы вооружения. В открытые чрева чемоданов летели дорогие безделушки, одежда, стопки бумаги – отчеты самого Энвера-паши и его офицеров о только что проведенном рейде на территорию советского Туркестана. Ему предстоял еще очень серьезный разговор со своими спонсорами в Исфахане, так что эти записи должны были послужить оправданием его действий и решений.

Кто-то говорит, что Энвер-паша грубо ошибся, захватив Хуррамабад, так нет, вот вам отчет майора Камингса об этой операции.

Абердин-хан стоял у дверей кабинета и молча наблюдал за действиями своего шефа. Энвер-паша был инициатором внедрения Абердин-хана в живую ментальную реальность советского приграничья. Теперь, судя по всему, он бросает своего странного ставленника на произвол судьбы. Энвер-паша бежит от оспы, слухи о которой пугают кишлак и все окрестные поселения, и не берет капитана Абердина с собой.

– Что вы стоите, Джон?

Абердин-хан пожал плечами.

– А что вы прикажете мне делать?

– Черт вас знает. Налейте хоть выпить. Хотя от вас даже на расстоянии несет джином.

– Профилактика, сэр.

– Какая еще профилактика?

– Я обтираюсь каждое утро джином. Две пригоршни напитка на все тело, и два двойных внутрь.

Энвер-паша остановился, открыл резной шкафчик на стене и достал оттуда четырехгранную бутылку, вытащил гнилыми зубами пробку и плеснул на дно низкого широкого стакана.

– Обтираться я не стану, Абердин.

– Как знаете, сэр.

– А вы уверены, что джин поможет против оспы?

– Абсолютно уверен.

Энвер-паша помолчал, искоса посмотрел на подчиненного. Ему, в общем-то, нравился этот офицер. С таким увлечением броситься в такое сложное дело.

– А что ваш дедушка? – Энвер-паша глотнул джина.

– Все еще упирается.

– Почему? Насколько я понял, вы прекрасно подготовились к этому визиту.

– Старость. Косность.

– Да, да.

– Меня предупреждали, что силовое воздействие нежелательно, сэр.

– Правильно предупреждали. Если не хотите настроить против себя местное население, не покушайтесь на их ветхие фетиши. Я еще сюда вернусь, и нам понадобится азарт и фанатизм местной молодежи.

– С молодежью я нашел какой-то контакт. С помощью оружия. Стрельба очень сближает.

– Иногда нет, – хохотнул Энвер-паша, – иногда наоборот. Например, на дуэли.

– Я учту это.

– Значит, не все потеряно. Я в том смысле, что продолжайте стрелять с вашими мальчиками.

Энвер-паша снова занялся укладкой вещей. Вдруг разозлился и яростно крикнул:

– Махмуд!

Из коридора появился серьезный нукер.

– Где ты ходишь, почему я сам укладываю вещи?!

– Я могу идти? – Спросил Абердин-хан.

– Да. Вас я оставляю старшим в этом гарнизоне. Во-первых, у вас есть средство от оспы, а во-вторых, есть недоделанное дело.

– Вы разрешаете мне применить…

– Я разрешаю вам все. И оставляю все имеющиеся в нашем багаже запасы джина.

Ходжа Насреддин подошел к дому Абердин-хана. На крыльце стояли два басмача и два гочкиса, что говорило о том, что это жилище важного военного человека. После отъезда Энвер-паши именно Абердин-хан оставался единственным и самым важным представителем Великобритании в кишлаке. Энвер-паша увез своих шлюх, автомобили и почти все спиртные напитки, за исключением обещанного новому коменданту джина.

– Что тебе надо? – грубо спросил один из охранников. Он был не из здешних мест и не знал, с кем имеет дело.

– Я хочу видеть Абердин-хана.

– А хочет ли он видеть тебя?

– Доложи и узнаешь.

Пока охранник раздумывал, на крыльце появился сам хозяин дома и приказал немедленно пропустить гостя.

В полумраке, наполнявшем комнату с занавешенными окнами, Ходжа видел плохо, и не мог точно сказать, показалось ли ему на свету, что у капитана английской армии расцарапанные щеки, или же не показалось.

Абердин-хан сел в кресло за широким, покрытым бумагами столом. Ходжа сел в кресло напротив.

– Ты приглашал, я пришел.

– И это все, что ты хочешь мне сказать?

– Нет. Я пришел к тебе с просьбой.

– Вот оно как! С просьбой.

– Ты держишь под арестом четверых слуг Белого царя.

– Во-первых, не четверых, а только двоих уже. А во-вторых, они не слуги Белого царя, как ты говоришь, они слуги красного дьявола.

Ходжа понял его: да, наверно, это посланцы новой северной власти. Но почему только двое? Что, две женщины, бывшие среди них, уехали вместе с Энвером-пашой? Но Ходжа решил пока не выяснять, что имелось в виду. Он заговорил о главном.

– Под Хуррамабадом бушует оспа.

– Да.

– И, судя по всему, она движется к нашему кишлаку.

– Да.

– Я слышал, что эти слуги красного дьявола, как ты говоришь, прибыли сюда как раз по поводу оспы.

– Это верно. Это группа из Санкт-Петербургского университета, эпидемиологи. Ученые. Они как раз занимаются такими штуками, как оспа.

Ходжа вздохнул.

– Но жители кишлака неправильно отнеслись к делу. Они считают этих ученых разносчиками заразы.

– Кто знает этих русских, может быть, так и есть.

– Вы, англичане, не любите русских.

– Моя мать турчанка.

– Если не вмешаться, багдадцы убьют ученых.

– Туда им и дорога. Откуда мне знать, вдруг они не ученые, а шпионы.

– Надо что-то сделать. Ты власть сейчас.

– Я поставил охрану.

– Маленькую охрану. Толпа распаляется и скоро пойдет на штурм.

– Я дам приказ, чтобы мои люди ушли с дороги у багдадцев.

– Я хочу просить тебя, чтобы ты дал им другой приказ.

– Какой?

– Чтобы они пустили меня внутрь к этим ученым.

– Зачем?

– Пока я буду там, народ не посмеет убить этих людей.

– А мне совершено незачем беречь их жизнь. Вон, даже Энвер-паша не взял их с собой, чтобы предъявить в Исфахане. Бросовый товар.

Ходжа Насреддин помолчал секунду.

– И все-таки, пусти меня к ним. Поступи не как соддафон, но как суфий.

Теперь замолчал Абердин-хан.

– У меня одно условие.

– Я знаю твое условие.

– Не делай вид, старик, что ты знаешь все.

– Ты хочешь, чтобы я, если все завершится хорошо, объявил тебя Ходжой Насреддином?

– Угадал. Но не только это.

– Что еще?

– Ты расскажешь мне о всех тайнах Востока, хранителем которых ты являешься.

Ходжа помедлил немного, а потом сказал:

– А что у тебя со щеками?

Абердин-хан резко поставил стакан с джином, который все это время держал в руке, на стол. Им явно овладел порыв ярости. Но он довольно быстро овладел собой.

– Все равно тебе расскажут.

– Расскажи сам.

– Энвер-паша увез с собой всех женщин.

– Ну и?

– Энвер-паша уже давно не так уж силен, как мужчина.

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно. Женщины эти, которых мы привезли из Тебриза, обслуживали в основном меня и других офицеров. Энвер-паше они нужны были только как свита.

– Не надо погружать меня в мутную воду своей жизни.

– Несколько дней я терпел, а потом пошел к русским женщинам. Они отказались уступить мне по-хорошему. Вернее одна из них, та, что помоложе. Когда я приступил к осуществлению своих естественных прав завоевателя, она впилась мне ногтями в лицо. Вторая, старуха, схватила меня за волосы. Пришлось пристрелить обеих.

– Ты думаешь, эта история останется в тайне, и жители Багдада расценят ее как достойную имени Ходжи Насреддина?

– Мне плевать. Ты дал слово. И если не сдержишь его, я тебя пристрелю.

– Верю.

Один из охранников Абердин-хана постучал в дверь и сообщил, что прибежал мальчишка и просит на два слова Ходжу Насреддина.

– Иди.

Вернувшись, старик сообщил, что толпа у дома, где закрыты русские ученые, распаляется все больше, еще чуть-чуть…

– Иди! – повторил хозяин дома.

Дом, заключавший в себе светило русской эпидемиологии профессора Александрова и его переводчика юношу Рожкова, стоял на самом берегу Багдада над большим арыком, собиравшим в себе воды нескольких других водных артерий, обводнявших кишлак. Толпа так гудела и топала ногами, что казалось, что своими усилиями способна не только отогнать охрану, но и сам дом спихнуть в поток.

Появление Ходжи Насреддина встретили без удовольствия. Очевидно, предчувствовали, что он помешает расправе, с помощью которой народ хотел защититься от наступавшей беды.

Насреддин встал на крыльце и поднял руку. Стоять так пришлось довольно долго, прежде чем наступила относительная тишина.

– Вы сделаете то, что считаете нужным сделать.

Земляки смотрели на Ходжу с недоверием и хмуро.

– Но сначала я поговорю с этими людьми.

Вперед выскочил чайханщик Джафар.

– Не воображай, что тебе удастся вызнать что-то такое, что нас остановит. С оспой не шутят.

– С оспой не шутят, но и в ножки ей не кланяются, – заметил Ходжа. Толпа загудела. Нет, разговаривать было совершенно бесполезно.

– Ждите меня здесь! – объявил Ходжа, скрываясь в дверях мрачного дома.

Один из охранников-басмачей выстрелил в воздух из своей винтовки. Разгоряченные люди отступили, но всего лишь на шаг.

В помещении дома было почти так же темно, как у англичанина. И чувствовалось, что настроение находящихся здесь людей под стать освещению.

– Откройте занавесь, я вас совсем не вижу.

Один из заключенных встал и отдернул немного занавеску. Ходжа рассмотрел тех, к кому пришел. Старший был стар, но не так, конечно, как Ходжа. Лет семидесяти человек. Загорелый, но бледный, и эта бледность была видна даже сквозь загар. На лице его располагалось устройство с круглыми стеклами.

– Зачем это? – спросил Ходжа.

Ответил ему молодой рыжеволосый худой юноша, сидевший на кушетке рядом со стариком.

– Это чтобы лучше видеть.

– Мне скоро девяносто, и я различаю жаворонка в небе. – Но этим заключенным было все равно, насколько хорошее зрение у их гостя.

– Я пришел узнать про вас все. Кто вы?

– К нам уже приходили разные офицеры. Мы уже все рассказывали, – опять заговорил юноша.

– Я разве офицер?

– Мы научная экспедиция из Петроградского университета. Изучаем способы борьбы с оспой. Были в Хураммабаде, там на нас напал Энвер-паша. И вот мы здесь, – сказал юноша.

– Почему говоришь ты? Почему старый господин не удостаивает меня своим вниманием?

– Он не знает вашего языка.

– А, ты толмач?

– Да, толмач, – сказал юноша и заплакал. Старик что-то сказал юноше на своем языке, и тот вытер шмыгающий нос и замолчал.

– Хорошо, – сказал Ходжа, – что вы скажете про оспу?

– Это не совсем оспа.

– Что это значит, не совсем оспа?

– Это не черная оспа, это неизвестная, кажется, индийская, разновидность болезни, – быстро объяснил парень.

– Это хорошо, или плохо?

– Это плохо.

– Почему?

– Мы не успели разобраться. Мы ввели нашу сыворотку нескольким больным в Хураммабаде, но тут на нас налетел Энвер-паша, и мы не дождались результатов.

Ходжа поскреб в затылке.

– А почему ты так хорошо разбираешься в том, что делала ваша экспедиция, если ты всего лишь толмач?

– Но я же учусь в университете, тут у меня двойная практика – и языковая и по специальности. Я слушаю лекции на двух факультетах.

– О чем он? – подумал Ходжа, и внутренне махнул рукой: шайтан с ним.

– А почему вас не защитили ваши сарбазы?

– Энвер-паша напал ночью. Мы еле успели спрятать наши саквояжи с сывороткой.

– Так ты говоришь, что лекарство есть у вас?

– Оно не здесь, в Хураммабаде.

Старик, то есть профессор Александров, ткнул юношу в бок, добиваясь, чтобы он объяснил ему, о чем идет речь. Ему не нравилось слишком часто повторяемое слово Хураммабад. Они немного поговорили на своем языке.

– А вы сможете принести лекарство сюда?

Юноша не сразу понял.

– Сюда?

– В Багдад.

– Но мы же… – он что-то живо заговорил опять на своем языке. Профессор подозрительно уставился на Ходжу сквозь очки.

Юноша сглотнул от волнения слюну.

– Мы можем доставить сюда сыворотку. Мы спрятали, потому что Энвер-паша мог ее погубить, а нам еще необходимо вылечить Хураммабад.

– Хураммабад, – звучно повторил профессор.

– Давайте договоримся так: я помогу вам бежать отсюда, а вы доставите сюда свое лекарство.

Узники молчали как оглушенные.

– Согласны?

Юноша перевел слова Ходжи профессору. Тот секунду помедлил. Что-то спросил у парня.

– Он говорит, что довольно стар, лучше было бы сбегать мне одному и принести один саквояж с сывороткой.

– Нет, – сказал Ходжа, – люди, которые стоят во дворе, войдут сюда рано или поздно и убьют старика, а заодно и меня, за то, что я позволил вам бежать.

Профессор что-то еще сказал юноше.

– Но, может, тогда мы бежим вместе. И вернемся все вместе с сывороткой?

– Нет. Багдадцы не примут в этом случае лекарство от меня.

Узники молчали. Что они там себе прикидывают, вопрос стоит о жизни смерти. Наконец старик сказал слово.

– Да, – перевел юноша, – другого выхода нет.

Ходжа кряхтя встал. Кряхтя поднялся и профессор, хотя и кряхтел поболее Насреддина.

Ходжа пошел в угол комнаты. Там стоял грубо сколоченный шкаф. Ходжа открыл его створки, за ними была сложенная из саманных кирпичей стена.

– Помоги, – сказал он юноше.

Стена довольно просто разбиралась.

– Осторожнее, – сказал Ходжа, – не повреди кирпичи, их еще обратно складывать.

Работа была закончена быстро.

– Вот теперь вам надо спуститься по этому ходу к воде, открыть там деревянную дверцу и погрузиться в поток. Он как раз течет в нужном вам направлении.

– Он же холодный, – сказал юноша.

– Да. Течет с гор. Придется потерпеть.

– У профессора сердце.

– Объясни ему, какой у него выбор. Или петля, или вода. Впрочем, это не надолго, за поворотом потока выберетесь на сушу и пешком к границе.

Профессор выслушал перевод плана Ходжи и кивнул, делать было нечего.

– А откуда вы знаете, что здесь есть этот ход?

– Когда-то я жил в этом доме, – ответил Ходжа. Хотел было прибавить, что было время, когда он знал про все подземные ходы во всех столицах Востока, но решил, что беглецам совершенно не поможет это замечание.

Один за другим члены эпидемиологической экспедиции Петроградского университета съехали по наклонной плоскости в поток, о чем, слава Аллаху, не подозревал раздраженный люд, скопившийся во дворе дома.

Ходжа аккуратно, старательно заложил проем в стене. Закрыл створки шкафа и лег на кушетку, бросив свою тюбетейку на пол. Чтобы было похоже, будто разносчики оспы неожиданно напали на старика и оглушили ударом по голове.

Эту версию озвучил Ходжа землякам, когда они, устав от ожидания, все же ворвались в помещение.

– Куда же они делись!? – вопил Джафар.

– Где они? – кричали еще несколько человек.

Ходжа сидел на кушетке, обхватив якобы ушибленную горлову руками. Ему было трудно говорить.

Наконец, кто-то сообразил, что нужно послать за Абердин-ханом. Двое или трое побежали.

– Не могли же они раствориться в воздухе! – Продолжал неистовствовать Джафар.

Ходжа не мог ему отвечать. Старость. Травма.

Явился Абердин-хан. Он выглядел ужасно, очевидно, переусердствовал с джином. Он был небрит, что трудно было представить в англичанине.

Ему рассказали, что произошло. Несмотря на многоголосый гвалт и перебивающих друг друга ораторов, капитан понял, в чем дело.

– Здесь должен быть подземный ход.

Интенсивные поиски быстро дали результат. Стоя у холодного проема, уводящего куда-то вниз, англичанин достал из кобуры угрожающего вида маузер и приставил ко лбу Ходжи.

Собравшиеся задохнулись от ужаса.

– Я бы застрелил тебя прямо сейчас, но мы еще не закончили наши дела.

Ни одна жилка на лице Ходжи не дрогнула.

Маузер вернулся в кобуру.

– Лошадей! – Скомандовал хриплым голосом Абердин-хан и резко двинулся сквозь толпу. Она испуганно и мгновенно расступалась перед ним.

Ходжа остался сидеть там, где сидел.

Рядом пристроилось несколько его учеников. Они так до конца и не поняли, что тут произошло, и ждали, что учитель объяснит им все.

Старик молчал закрыв глаза.

На улице раздался множественный топот копыт, это собиралась погоня.

Послышались команды.

Наконец все стихло.

Ходжа Насреддин встал со своего места и, не говоря ни слова, двинулся вон из помещения. Он был занят в этот момент подсчетами времени, которое было в распоряжении ученых для того, чтобы добраться до пограничной заставы. Не утонули ли они вообще в бурном холодном потоке. Насколько резвы кони Абердин-шаха.

На улице было уже темно. Может, и темнота послужит на пользу беглецам.

В результате всех его головных подсчетов выходило, что времени у русских времени в обрез, и если англичанин постарается, то он имеет возможность их догнать. Спрятаться на караванной тропе, идущей между двух горных отрогов, совершенно негде.

Ходжа медленно шел к своему дому, поглядывая в низкое, украшенное невероятными крупными звездами небо. Мысль текла неторопливо и плавно. Ну вот, думал он, возможно, это дело последнее из тех, что ему предстоит сделать на земле. Трудно представить, что Абердин-хан простит ему эту насреддинскую выходку и оценит изящество, с которым он все проделал. Возможно, удастся еще некоторое время водить его за нос намеками на какую-то необыкновенную тайну, которой он обладает. Но ведь англичанин груб и нецивилизован. Он, небось, прибегнет к грубым варварским приемам, к которым всегда прибегают англичане, когда им нужно добиться результата. Какое дело ему до того, что его мать турчанка. Да ведь и у турок есть свой великолепный набор способов, которыми они развязывают языки.

Ученики шли следом за Ходжой и о чем-то перешептывались. До них, в общем-то, уже дошел слух, что прибывший англичанин должен, как бы это выразиться получше, принять дела у их учителя. Но что-то мешает совершить предначертанное. Часть учеников была на стороне Абердин-шаха, он был и мусульманин, и великолепный стрелок. Почему бы ему не стать багдадским мудрецом? Часть учеников сомневалась, уж очень претендент был необычен и странен. Нет, конечно, дух времени в нем сказывался, он был более похож на какого-то вожака, чем престарелый, хоть и любимый Ходжа. Но все же, все же, все же…

Насреддин подошел к своему дувалу и снова задрал голову. Вечные звезды, вы свидетели, я сделал все, что от меня зависело.

Айша встретила его с заплаканными глазами. За ее спиной тяжело дышал Симург. Все семейство было в сборе.

– Я уже похоронила тебя!

– Прежде смерти этого делать нельзя.

Симург захрапел, поддерживая сказанные слова.

– Идите на площадь и ждите, – сказал Ходжа ученикам.

– Чего ждать? – Не поняли они.

– Когда увидите, поймете.

Молодые люди удалились, обмениваясь недоуменными взглядами.

Войдя в дом Ходжа снял тюбетейку и помыл руки из кумгана поднесенного женой.

– Я хочу есть.

– Ужин на столе.

– Да, я забыл, еще только вечер.

– Что ты забыл? – не поняла Айша.

– Иногда время летит как птица, иногда ползет как змея.

– Когда ты перестанешь болтать! Садись ешь.

Когда Ходжа проглотил несколько кусочков пресной лепешки с кислым молоком и отодвинул от себя тарелку, жена сказала ему сердито:

– Тогда ложись спать.

Ходжа помотал головой.

– Сегодняшнюю ночь мне не суждено провести в постели, уж поверь мне.

– Это почему?

– Русская застава совсем недалеко от Багдада. Англичанин вернется оттуда очень скоро.

– И что?

– А то, что он захочет видеть меня в любом случае, будет ему сопутствовать удача, или не будет.

Айша долго терла единственную грязную тарелку в доме мокрой тряпкой.

– Почему ты их отпустил?

– Их бы убили.

– Что тебе до них?

– Если можешь встать на пути зла, встань.

– Это все слова, Насреддин. Но тебе не простят того, что ты сделал. И не только тебе, мне тоже не простят, даже твоему ослу не простят! – повысила тон Айша.

Ходжа вздохнул.

– Успокойся, Симурга не тронут.

– Мерзавец, а меня! – Глиняная тарелка полетела в голову Насреддина.

Он увернулся.

– Ты пытаешься меня убить еще до того, как это сделают наши злые соседи.

– Они не злые, они просто боятся.

Ходжа опять вздохнул. Чувствовалось, что у него тяжело на душе.

Айша подсела к нему и стала теребить за рукав халата, добиваясь ответа.

– Нет, ты объясни мне, что происходит. Я тебя немного знаю. Ты не самоубийца, ты никогда бы не отпустил этих русских, если бы у тебя не было какого-то плана.

Насреддин высвободил рукав.

– Ты угадала, женщина.

– Что я угадала?

– Все не так просто и глупо, как кажется.

– Так в чем зерно, где та волшебная веревка, за которую мы потянем и выберемся из этой дикой ситуации?

Ходжа встал, прошелся по скудно освещенному огнем двух масляных плошек дому. Погладил Симурга по короткой жесткой гриве. Конечно, осел был здесь.

– Понимаешь, эти русские привезли лекарство, которое может помочь от оспы.

– Что?

– Что слышала.

– Повтори!

– У них есть лекарство в Хураммабаде, и я их отправил за ним. По арыку.

Айша резко встала, потом так же резко села.

– Но англичанин же их догонит.

– Может, догонит, а может, нет. Для начала было важно освободить их от гнева наших односельчан.

Айша смотрела на Ходжу. В ее голове происходила некая мыслительная работа.

– Выходит, наши собирались убить русских за то, что они привезли лекарство.

– Да, – развел руками ходжа.

– Я не понимаю.

– И я не понимаю.

– А кто им вбил в голову мысль, что от них идет вся зараза, когда от них…

– Шайтан, – коротко бросил Ходжа.

– Ты же не веришь в шайтана.

– Если я верю в Аллаха, значит, верю и в шайтана.

– И что же нам тогда остается?

– Нам остается только ждать.

– Чего? Ты веришь, что эти русские вернутся сюда с лекарством, когда их чуть не убили без лекарства.

– Да.

– Иногда мне кажется, что ты самый хитрый человек на свете, а иногда – что ты самый наивный.

На улице раздался топот копыт.

Ходжа вздохнул и вытер со лба холодный пот.

– Вот, дождались.

Через пару мгновений в тускло освещенную комнату вошел мрачный, пыльный и пьяный Абердин-хан. Вместе с ним ввалились пятеро или шестеро басмачей. Абердин-хан тяжело дышал, видно скачка по ночной каменистой дороге ему далась нелегко.

Ходжа Насреддин спокойно стоял перед ним, опустив руки вдоль туловища.

Айша куда-то выбежала и затаилась в темном углу.

Англичанин снова достал свой маузер из кобуры, достал неуверенно, потной рукой. Медленно направил ствол на старика, щелкнул курком, положил палец на спусковой крючок.

Старик очень сильно побледнел.

– Нет, – сказал англичанин, – не сейчас.

– А когда? – просипел Ходжа.

– Завтра, при большом стечении народа, ты совершишь то, что должен совершить, а я решу, когда мне и как тебя прихлопнуть.

Шумно, покачиваясь Абердин-хан покинул дом Ходжи Насреддина.

Тут же появилась Айша и с рыданиями обняла своего мужа за сухенькие плечи.

– Он уже два раза доставал орудие убийства. Если он достанет его в третий раз, он его наверное применит.

Жена продолжала рыдать.

В дом начали по одному просачиваться ученики.

Айша замахнулась на них пототенцем.

– Убирайтесь, дайте человеку хотя бы последние минуты побыть с семьей.

– Нет, – остановил ее Ходжа, – я жил среди людей, и хочу среди них умереть. Садитесь, друзья. У вас, наверно, есть какие-то вопросы ко мне, задайте их. У нас дома ничего нет, кроме кислого молока. Жена, принеси пиалы, пусть выпьют.

Но все-таки Айша настояла на своем, и дом Ходжи опустел. Когда последний ученик вышел за дверь, жена уселась напротив Насреддина и заплакала.

– Почему ты плачешь?

– Как будто ты не знаешь. Наступит утро, и тебя убьют. Разве не так?

– Да. Я не смогу выполнить просьбу Абердин-Хана, потому что она невыполнима.

– А ты бы попытался. Ты ведь выпутывался и не из таких ситуаций.

Ходжа вздохнул.

– Тут не тот случай.

– Что тут такого особенного?

– А я и не хочу выпутываться из нее. Пришло, видно, мое времечко.

– А я? Обо мне ты подумал?

– Я только о тебе и думаю в последние минуты. Тебе лучше уйти и спрятаться. Англичанин вряд ли станет тебя разыскивать, ему будет не до тебя.

Айша снова заплакала.

– Погоди.

– Что?

– Что это за звук?

– Где?

И тут стало отчетливо слышно, как кто-то пытается прокрасться в дом, скребется в окно.

– Я боюсь!

– Успокойся, Айша, это по крайней мере не англичанин.

Старик уверенно встал и шаркающей походкой вышел из дома, и сурово спросил:

– Кто тут?

Из темноты раздался тонкий, но мужской голос:

– Это я.

– Кто я? – спросил Ходжа, хотя уже прекрасно знал, кто явился к нему ночью.

Это был действительно переводчик Рожков. С саквояжем. Он тяжело дышал, как после быстрого бега.

– Заходи.

В полумраке дома они рассмотрели друг друга. Айша стояла, зажав ладонями рот.

– Ты все-таки вернулся.

Юноша всхлипнул:

– Я же обещал.

– Да, ты обещал. А где профессор?

– Англичанин застрелил его. На самом подходе к заставе. В спину. Я упал на землю, а потом прибежали бойцы, и басмачам пришлось бежать.

– Ты принес лекарство?

– Да, должно хватить на весь кишлак.

Ходжа попросил открыть саквояж. Он оказался набит какими-то темными бутылочками.

– Ты умеешь, ну как это, их применять.

– Да, я видел, как это делал профессор и его ассистентки. Это несложно.

– Ты научишь Айшу.

Женя встрепенулась.

– Почему меня?

– Потому что меня утром убьют, а если он, – Ходжа показал на Рожкова, – появился перед людьми не вовремя, его убьют тоже. Значит, придется тебе, жена.

Процедура оказалась действительно несложной. Открываешь бутылочку, подносишь ко рту… ну, и так далее.

– Светает, – сказал Рожков. И на самом деле окна побледнели.

– Слушай, – спросил Ходжа, – а как ты меня нашел? И почему ни одна собака в кишлаке не залаяла, когда ты проходил мимо?

– Этот дом был единственный, в котором горел свет.

– Ну да. Теперь слушай меня внимательно. Айша тебе покажет, где находится укромная задняя комната. Сиди там до тех пор, пока Айша тебя не выпустит. Может быть, придется просидеть несколько дней. Она будет приносить тебе воду и хлеб.

– Я понял.

– Да, светает. Где мой дорогой халат для торжественных случаев?

– А зачем тебе, что за торжественный случай?!

– Разве день смерти не тот самый торжественный случай? Назови мне день примечательней!

– Я сейчас отведу его, – Айша показала на Рожкова.

Через час, когда уже совсем рассвело, Ходжа Насреддин вышел из своего дома, одетый в дорогой по виду, хотя и довольно поношенный, халат, новые выходные чувяки, на голове он нес белую чалму, как у мулл или кади.

Шел он медленно, но уверенным шагом, смотрел прямо перед собой. Во дворах, за дувалами таились люди, которые неплохо себе представляли, куда он направляется, и поэтому старались не попадаться ему на глаза, не говоря уже о том, чтобы переброситься по-соседски словом.

Ходжа спустился по улице, в верхнем краю которой находился его дом, миновал чайхану, расположенную под четырьмя карагачами, краем глаза ловя тени, мелькавшие внутри небольшого здания.

Кишлак был пуст. Лишь рядом с цирюльней молча работал челюстями чей-то ишак с натянутой на морду торбой.

Жара крепчала.

Улица помалкивала.

Только у дома Абердин-хана стояли два охранника, два сонных, потных басмача, молча проклинавших свою тяжелую службу.

Ходжа остановился посреди площади. До крыльца дома англичанина ему оставалось шагов двадцать пять.

Охранники заметили его, но не переменили своего положения, продолжали раздирать рты в немыслимых зеваниях.

Ходжа набрал воздуха в грудь, но сначала не решился ничего крикнуть, и выпустил воздух.

Так он сделал три раза, наконец овладел собой и громко произнес:

– Абердин-хан, я пришел!

Стояла такая тишина, что человек, находившийся внутри дома англичанина, несомненно должен был услышать Насреддина. Но он не услышал.

Выждав около минуты, Ходжа крикнул снова, удивляя всех собравших громом своего старческого голоса. На самом деле весь кишлак присутствовал на этом представлении, прячась в переулках, за деревьями, выглядывая из-за дувалов.

И снова никакого ответа.

Тогда Ходжа Насреддин сделал шагов пять-семь к дому и снова громко произнес:

– Это я, Ходжа Насреддин, я пришел. Ты же меня звал, Абердин-хан.

Тут уже охранники озаботились происходящим. Что-то было не так. На крыльце появилось еще четверо, с нагайками в руках и карабинами за плечом. О чем-то пошушукались: у них был строгий приказ от капитана Абердин-хана по пустякам его не тревожить. Теперь они определяли – происходящее сейчас на площади пустяк ли?

Ходжа подошел к самому крыльцу и крикнул одному из басмачей, более всех похожему на бандита, считая, видимо, что он главный.

– Пойди и доложи!

Говорил Ходжа таким уверенным голосом, что выбранный бандит не посмел ослушаться. Слишком уж было непонятно то, что происходило сейчас перед охраняемым домом.

Он осторожно углубился в помещение.

Все, кто был свидетелем происходящего, затаили дыхание. Где-то заплакал ребенок.

Прошло всего несколько секунд, и выскочивший из дома охранник бросился в сторону от крыльца, что-то бормоча и лупя себя ладонями по бедрам.

Басмачи переглянулись. Но больше никто из них не решился войти внутрь.

А из глубины дома раздался какой-то странный звук, мало похожий на человеческую речь. Но все же передающий что-то важное. Как будто камень решил заговорить. Еще мгновение, и англичанин вышел, шатаясь, на крыльцо.

Охранники отшатнулись.

Да и сам Ходжа отшатнулся.

И глубокий вздох прокатился вокруг площади.

Да, это был Абердин-хан, но чудовищно распухший, покрытый бесчисленными нарывами, с выпученными красными глазами и в одном башмаке.

Даже на том расстоянии, на котором находился Ходжа, он почувствовал сильнейший запах джина.

Ходжа поднял руку.

Охранники разбегались, оглядываясь.

Народ стоял в устье переулков, зажимая рот ладонями.

Ходжа сказал:

– Им овладел джинн.

Англичанин стал ощупывать пояс, очевидно в поисках кобуры, но, подкошенный этим движением, рухнул на пол.

Так закончилась эта история.

Ходжа объяснил, что капитаном Абердин-ханом овладел страшный пустынный демон, или джинн. Но по счастливому стечению обстоятельств он сам, Ходжа Насреддин и его супруга Айша уже сталкивались с подобными неприятностями, когда жили в Кашгаре. В общем, что говорить, типичный кашгарский шайтан.

– И что же делать? – первым лез с вопросом настырный Джафар.

– Сходите к Айше. У нее, кажется, еще осталось немного старого зелья.