Великий океан всегда манил людей. Несмотря на все страхи и ужасы океанского безбрежья, люди были готовы рискнуть всем, включая собственные жизни, чтобы увидеть, что находится за окоемом. Но если для большинства европейских путешественников океан представлял в большей степени чисто научный интерес, разбавленный личным честолюбием и жаждой славы, то для русских людей это была просто жизненная необходимость.

Развернутая своим главным фасадом к Ледовитому океану, Россия просто обязана была выяснить, что находится прямо за порогом ее дома. Именно поэтому начиная со стародавних времен ходили в Студеное море, пробиваясь на своих утлых кочах на восток «встреч солнцу» и на север к суровому Груманту.

Настоящим прорывом в изучении Русского Севера стала Великая Северная экспедиция Витуса Беринга. Пока сам Беринг пробивался сквозь штормы к Аляске, шесть полярных отрядов шли вдоль северного берега Евразии, составляя карты неизведанных земель. Имена этих героев и сегодня значатся на мировой карте: Василий Прончищев и Челюскин, братья Лаптевы и Дмитрий Овцын.

Но что находится дальше на севере за ледяными полями, не знал еще никто… А на востоке русские первопроходцы уже подходили к берегам «оскаленной Аляски». Время требовало новых исследований и новых подвигов, требовало новых людей, которые бы направили форштевни своих кораблей дальше на север и к Северной Америке. И такие люди, конечно же, появились!

Силуэты героев этой книги размыло время, следы замела полярная вьюга, а время почти забыло многие имена. Остались лишь открытия, навечно запечатленные в названиях проливов и островов на далеких американских берегах, остались легенды да сухие строки архивных документов на старых гербовых бумагах. И все же порой хочется вновь вспомнить о них, непонятых современниками и забытых потомками. Вспомнить, чтобы поклониться мужеству и святой вере в правоту и необходимость своего дела, ради которого они уходили в пугающую неизвестность океана, не зная, вернутся ли обратно…

Итак, мы отправляемся в XVIII век – время грандиозных свершений и блистательных побед, время героев и авантюристов.

Через двадцать лет после окончания Великой Северной экспедиции наконец-то пришло время идти дальше на север в Ледовитый океан.

Первым об этом серьезно задумался академик Михайло Ломоносов. Задумался не просто так, а предполагая открыть Северный морской путь из Атлантики в Тихий океан и начать освоение сибирских богатств.

Надо сказать, что тема плавания в Ледовитом океане интересовала Ломоносова всегда. Еще в 1755 году он написал сочинение «Письмо о северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном». Увы, этот интересный труд так и остался невостребованным и неопубликованным.

Ломоносов было человеком дела, поэтому, тщательно изучив тему исследования Севера, в сентябре 1763 года он написал научный трактат: «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу в Восточную Индию». Именно в этом трактате Ломоносов начертал свои пророческие строки: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном».

Сам академик этой работой очень гордился и говорил:

– Возможно, что это мой самый большой вклад в науку и будущее России. Ежели сей проект удастся хоть вполовину, буду считать себя счастливейшим из смертных!

К описательной части Ломоносов приложил и карту, составленную еще офицерами беринговской экспедиции. Более новых карт просто не было. На карте академик размашисто прочертил и маршрут будущей экспедиции от Архангельска к западным берегам архипелага Шпицберген и далее к Тихому океану.

Изюминка ломоносовского плана заключалась в том, чтобы экспедиционные суда, покинув порт, сразу бы взяли курс прямиком к Северному полюсу. Ломоносов считал, что лучше всего это будет сделать в районе Шпицбергена, где теплое течение Гольфстрим должно уменьшать количество льда. Но главное «открытие» Ломоносова было даже не в Гольфстриме!

Ломоносов исходил из очевидного – моря, окружающие север России, соленые. Это был очевидный факт, с которым никто не спорил. Далее академик уже занялся экспериментом – налил морскую воду в сосуд и начал его охлаждать. Когда вода начала замерзать при температуре около 2° ниже нуля, то вначале она образовала рыхлую соленую массу, называемую моряками «салом». Чтобы «сало» замерзло окончательно, была нужна значительно более низкая температура. Однако все дело в том, что на просторах Ледовитого океана постоянно дуют сильные ветры, которые непрерывно перемещают «сало», тем самым не давая ему окончательно замерзнуть. А это значило, что само море в таком случае не замерзает! Таков был вердикт академика, подкрепленный его реальным физическим экспериментом. На этом основании Ломоносов и сделал вывод, что центральная часть Ледовитого моря, включая Северный полюс, свободна ото льда и, следовательно, доступна для мореходов.

Впрочем, друг и вечный оппонент Ломоносова академик Якоб Штелин на это возразил:

– Откуда же тогда берутся огромные льды около северного побережья России?

Но Ломоносова уличить в нелогичности было непросто.

– Ледяные поля, или стамухи, берут свое начало в устьях больших рек, вытекающих из России в Ледовитое море! – был его ответ въедливому оппоненту. – А так как в том льду замерзала речная вода, посему все они и не соленые!

Пройдет более ста лет, пока ученые наконец-то реально разберутся, как действительно происходит образование льдов в Ледовитом океане. На самом деле в природе образование льда происходит совершенно иначе, чем в лабораторной склянке у Ломоносова. Вначале лед действительно содержит капсулы рассола, но с понижением температуры они естественным путем выдавливаются и стекают по льду, как капли воды по жирной сковороде. В результате этого морской лед и становится крепким, пресным и прозрачным. Впрочем, Ломоносову можно простить эту ошибку, так как физику образования полярных льдов изучили много позднее.

А пока на основании ошибочной теории Ломоносов задумал реальную экспедицию…

По его замыслу, прорвавшись сквозь ледовые поля к чистой приполюсной воде, экспедиция должна была сразу же повернуть на ост и продолжить плавание уже к берегам Чукотки и Камчатки. В Беринговом проливе экспедиционные суда должны были снова прорываться сквозь льды, но уже в южном направлении, после чего они оказывались в Тихом океане. Ну а там и до Ост-Индии было совсем рукой подать…

Забегая далеко вперед, скажем, что эта, безусловно, замечательная научная работа была опубликована Гидрографическим департаментом лишь в 1847 году. Вначале ее не издали по причине секретности, а затем на долгие годы о научном трактате просто забыли…

1 октября 1763 года академик направил свой труд на рассмотрение президента Адмиралтейств-коллегии великого князя Павла Петровича. Оттуда «Краткое описание…» поступило на рассмотрение в Морскую, Российских флотов комиссию. Комиссия была создана указом императрицы Екатерины II для изучения недостатков на флоте и выработки мер по их устранению. В состав ее вошли самые уважаемые и толковые адмиралы Мордвинов, Спиридов и Нагаев.

К изучению изысканий и предложений уважаемого академика члены комиссии подошли со всей серьезностью. Кое-что подправили и даже улучшили. Так, согласно первоначальному проекту Ломоносова, маршрут экспедиции проходил от мыса Желания на Новой Земле к Берингову проливу. Но под влиянием Адмиралтейств-коллегии он был изменен на шпицбергенский вариант, по которому экспедиции предписывалось, выйдя из Архангельска, следовать к западному побережью Шпицбергена, а уже от него, через весь Арктический бассейн, прижимаясь к американскому берегу, двигаться общим направлением к Берингову проливу. Удивительно, но на фоне всегдашней чиновной волокиты на этот раз все решалось поразительно быстро.

Главным разработчиком всех научных экспедиций и экспертом в гидрографии являлся в то время член Адмиралтейств-коллегии адмирал Алексей Нагаев. Человеком он был авторитетным, причем не только на флоте, но и в российской науке. Еще мичманом Нагаев служил под началом первооткрывателя Аляски командора Чирикова, затем преподавал навигацию в Морской академии, описывал берега Каспийского и Балтийского морей, командуя фрегатом, совершил плавание из Архангельска в Кронштадт, затем изучал берега Белого и Баренцева морей, разработал первый морской атлас и лоцию Балтийского моря, составил карты Ладожского озера, Каспийского моря, Берингова пролива, Медвежьих островов и устья реки Колымы, совершенствовал корабельные компасы и командовал линейным кораблем «Фридемакер», а также преподавал кадетам практическую съемку берегов, оставлял генеральную лоцию Балтийского моря. Кроме этого, Нагаев долгое время директорствовал Морским шляхетским корпусом. В 1762 году Нагаев поддержал государственный переворот Екатерины и был ею обласкан, получив чин вице-адмирала, Анненскую ленту и должность члена Адмиралтейств-коллегии.

С Ломоносовым у Нагаева отношения были если не дружеские, то доброжелательные. Однако идею плавания в Тихий океан через Северный полюс Нагаев не воспринял и отнесся к ней холодно. Во-первых, он не разделял мнения Ломоносова относительно того, что в приполюсной зоне нет льда, а во-вторых, зная Север, не был уверен, что маленькие деревянные суда вообще смогут пройти столь большое расстояние в столь тяжелых условиях. Однако, уважая Ломоносова, Нагаев открыто против его идеи не выступал. Когда же Нагаева просили дать экспертную оценку проекта, он ответил уклончиво:

– Сей план дерзок, но нуждается в тщательном изучении, потому как о плавании в предельно высоких широтах науке еще ничего не известно.

Давать экспертную оценку отказался, чем вызвал всеобщее недоумение. Когда же его напрямую спросили, стоит ли вообще посылать суда в Ледовитый океан, он, пожав плечами, ответил:

– Любое научное плавание – это всегда новые сведения и новый опыт. Главное, чтобы людей не погубить. А в остальном почему бы не попробовать?

Ломоносова неверие Нагаева в его теорию злило, поэтому отношения между академиком и адмиралом-гидрографом охладели, хотя до открытой вражды дело все же не дошло.

Вскоре в Петербург были вызваны все офицеры, ранее бывавшие на Шпицбергене и Новой Земле, а также крестьяне-поморы, карелы-олончане и ненцы, ходившие на промысел на северные острова.

Архипелаг Шпицберген, располагавшийся наиболее близко к Северному полюсу, из всех известных тогда земель (между 76°26' и 80°50' северной широты и 10° и 32° восточной долготы), был просто необходим как передовая база экспедиции для решающего броска к Северному полюсу, а также как страховка на всякие непредвиденные случаи.

Принятое в официальных документах голландское название Шпицберген означало «Острые горы». Его еще в 1596 году дал архипелагу полярный мореплаватель Вильям Баренц. Наши поморы именовали архипелаг Грумантом – искаженная передача норвежского топонима Гренландия (по средневековым представлениям, Шпицберген на севере соединялся с Гренландией). Норвежцы же между собой именовали архипелаг Свальбардом («Холодные берега»).

Шпицберген состоял из трех крупных островов – Западного Шпицбергена, Малого Буруна (Эдж) и Северо-Восточной Земли, восьми более мелких островов и множества еще более мелких островков и скал. Для размещения базы наиболее удобным являлся Западный Шпицберген, так как был ближе к нам, а кроме того, имел удобные бухты.

Кроме этого, из-за влияния Гольфстрима зимние температуры на Западном Шпицбергене были в среднем на 20° выше, чем в прочих местах сравнимой широты.

К марту 1764 года в Петербург уже прибыли офицеры с опытом плавания в северных водах и кормщики-поморы, после чего все они были дотошно опрошены в Адмиралтейств-коллегии. Несмотря на болезнь ног, Ломоносов несколько раз приезжал, чтобы присутствовать при этих опросах и задать интересующие его вопросы.

Поморы, бывавшие на Новой Земле и Груманте, показали, что гораздо удобнее плыть к Северному полюсу от Западного Груманта, чем от Новой Земли. Свое утверждение аргументировали они так: «На Груманте климат теплее зимой, оттепели бывают чаще, и западное Грумантское море теплое, посему гавани ото льда освобождаются много раньше, и норвежцы ходят туда на промысел к Николину дню, а наши хоть и много позже приходят, однако остаются иногда до Воздвиженьева дня. Кроме этого, море там много свободнее ото льда, ибо западный берег почти всегда чист, и китоловы ходят там все лето, а ежели когда льды приносит, то не с запада, но больше от полудня иногда же от севера, и видно, что это лес с сибирских берегов и во льду приносится много леса обломанного и истертого».

Ломоносов утверждениям поморов был рад, так как они подтвердили все его предположения.

– Посему делаем логический вывод: северный берег Северной Америки гораздо удобнее для прохода, чем берег Сибири! – громко заключил академик. – Плавание сие будет удобней по воде и по ветру. Затем что течение моря у Западного Груманта простирается от норд-веста и течение океана по большей части с ветрами совпадает. Сверх того, около Новой Земли и к нормандскому берегу господствуют ветры от оста и норд-оста. Посему новоземельские промышленники много долее идут к Новой Земле, против льдов и ветров, нежели домой обратно.

После этого Ломоносов взялся за доработку проекта, с учетом высказанных пожеланий сформулировал подробные инструкции, руководства и план научных наблюдений. По его же чертежам была изготовлена часть мореходных инструментов.

В результате, рассмотрев доработанный проект Ломоносова, а также сообщения поморов, комиссия «не высказала своего суждения», передав проект на рассмотрение Адмиралтейств-коллегии. Члены коллегии проект на первом же заседании одобрили и отправили в канцелярию императрицы.

Когда секретарь императрицы Адам Олсуфьев выложил ей ломоносовский проект, Екатерина, вооружившись очками, внимательно все изучила, а потом сказала:

– Прочла с огромным интересом и даже размечталась, как бы все у нас хорошо случилось. А посему экспедицию готовить будем. Пора уже нам из своих нор выбираться на белый свет! Готовьте указ о подготовке ледовитой экспедиции. Причем сделайте его секретным, чтобы наши английские да французские друзья до поры не проведали. Отвечать за все назначим Адмиралтейств-коллегию, а присматривать за всем будет сам Ломоносов. Коль придумал, значит, и карты в руки!

А буквально через месяц императрице Екатерине II пришло донесение от сибирского губернатора, в котором он описывал открытие посадским Степаном Глотовым и казаком Саввой Пономаревым островов Алеутской гряды Умнак и Уналашка и приведение их жителей в российское подданство. При этом было ясно, что на этих землях уже побывали люди с «большой земли», так как на берегу нашли некое иностранное судно, а у жителей были зеркала и чернильницы. Из этого следовало одно – с освоением надо поспешить. Так арктическое направление резко выросло в значимости, а план Ломоносова был самым важным из подготавливаемых проектов.

25 мая 1764 года Екатерина II подписала указ об организации полярной экспедиции по проекту Ломоносова. Документ носил секретный характер. Экспедиции придавалось, судя по содержанию, большое государственное значение. В указе, например, говорилось: «Для пользы мореплавания и купечества на восток наших верных подданных за благо избрали мы учинить поиск морского проходу Северным океаном на Камчатку и далее. Того ради всемилостивейше повелеваем, не упуская времени, положить сему предприятию начало нынешним летом, под именем возобновления китовых и других звериных и рыбных промыслов на Шпицбергене». В том же документе значилось о выделении на проведение экспедиции 20 000 рублей серебром. Сумма по тем временам весьма немалая!

Надо сказать, что интерес императрицы Екатерины к Ледовитому океану не был случайным. Буквально за несколько лет перед этим француз Пьер Леруа опубликовал на немецком языке в Митаве сочинение «Приключения четырех российских матросов, к острову Ост-Шпицбергену бурею принесенных, где они шесть лет и три месяца прожили». История эта относилась к 1743 году, когда на острове Малый Бурун, что в юго-восточной части архипелага, высадились четверо русских зверобоев из Мезени, во главе с кормщиком Алексеем Химковым, судно которых затерло льдами недалеко от его берегов. Не имея никаких припасов, они сумели провести на острове более шести лет, занимаясь охотой на медведей, моржей и тюленей, ловлей песцов и заготовкой шкур. Лишь в августе 1749 года трое выживших зимовщиков были обнаружены русским торговым судном и доставлены в Архангельск. На императрицу книга о русских полярных робинзонах произвела большое впечатление.

Поэтому, подписав указ о подготовке полярной экспедиции, императрица приказала переиздать сочинение Пьера Леруа в Петербурге для популяризации идей освоения северных земель. Вскоре книга была издана, но почему-то не на русском, а на французском…

Когда Ломоносову стало известно об одобрении его проекта, он, по своему обыкновению, сняв с головы свой кургузый паричок, вытер им вспотевший лоб и сказал:

– Пройти все чиновничьи препоны – это, почитай, половину дела сделать! Теперь нам осталось всего ничего – саму экспедицию организовать да провести!

Будучи настоящим ученым, Ломоносов неизменно подкреплял свои предложения теоретическими выкладками. На очередном заседании Академии наук он громогласно заявил:

– Считаю, что пресная вода российских рек, впадающих в Ледовитый океан, замерзает прежде, чем соленые морские воды океана!

– Почему так? – спросил его астроном Никита Попов.

Астроном только что вернулся из Сибири, где наблюдал прохождение Венеры по диску Солнца, и теперь все связанное с Севером его живо интересовало.

– Да потому, что температура соленых вод выше и они лучше сохраняют тепло. Именно потому тяжелые ледяные поля скапливаются близ берегов. Посему в отдалении от берегов Сибирский океан в летние месяцы от таких льдов, кои бы препятствовали корабельному ходу, свободен.

– И что из того следует? – еще больше заинтересовался Попов, поправив свои новомодные очки с закругленными дужками и носоупором.

– А следует то, что ежели подняться выше к полюсу, то можно по открытой воде плыть на восток, сколько душе угодно, аж до самой Ост-Индии!

Слушавшие речь Ломоносова академики смущенно переглядывались. Ломоносов говорил вещи почти сказочные, но при этом аргументировал их столь убедительно, что оппонентов у него не нашлось.

Сегодня всем нам совершенно очевидно, что тогдашнее утверждение Ломоносова было ошибочным и в приполюсном районе чистой воды никогда не бывает, а только бескрайние ледовые поля. Но все же доля истины в рассуждениях великого помора была. Дело в том, что, помимо теоретических рассуждений, Ломоносов опирался на опыт своих земляков-поморов. А этот опыт говорил о том, что вдоль северной оконечности Евразии действительно тянутся ледовые поля, но верстах двадцати-тридцати от берега они внезапно обрываются, и дальше за кромкой припая начинается свободная вода, которую мореходы не без пиетета именовали Великой Сибирской полыньей.

Фактически все полярные экспедиции XVIII и до второй половины XIX века, доходя до Великой полыньи, останавливались. Так как добраться до нее на корабле из-за мощных прибрежных льдов возможности не было, от берега на север шли всегда на собаках. Ну а выйдя на припай, плыть по открытой воде на собачьих упряжках уже было нельзя…

Итак, подготовка экспедиции началась. При этом высочайший указ засекретили настолько, что о нем не знали даже сенаторы, не говоря уже об остальных. Что касается Ломоносова, то он принял в подготовке экспедиции самое живое участие.

Прежде всего, он разработал маршрут экспедиции. Сегодня много врут о том, что императрица Екатерина, с подачи Ломоносова, якобы хотела отправить русских моряков прямо на Северный полюс! Одни ее за это хвалят (вот ведь какая смелая!), другие, наоборот, ругают. На самом деле Северный полюс ни Екатерину, ни тем более Ломоносова не интересовал. Их интересовал Северный морской путь. Дорога из Европы в Азию!

Вот как определил маршрут будущей экспедиции сам Ломоносов: «Когда благополучно приспеют на Шпицберген, на западный берег… призвав Господа Бога в помощь, пуститься в открытое море, к западу, румб или два склоняясь к северу. И так простираться плаванием, пока достигнут до Гренландского берегу, как он будет в виду… Достигнув первого северного берега Северной Америки или Гренландии, должно на него в малых судах выехать, для осмотру гаваней и состояния самой земли… Потом следовать в правую руку, в виду оного берега, с мыса на мыс перенимаясь, и ото льдов… предостерегаясь».

В ходе подготовки экспедиции Ломоносов написал сразу два научных трактата: «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» и «Прибавлении о северном мореплавании на Восток по Сибирскому океану». На экспедицию, по его выкладкам, требовалось 20 000 рублей – и эта сумма была немедленно выделена высочайшим распоряжением.

С особым рвением ученый занялся конструированием различных навигационных приборов, которые должны были облегчить плавание в высоких широтах. Что-то у него получилось, что-то сегодня можно считать техническим курьезом. Так, Ломоносов предлагал изготавливать компасы большего размера, чтобы можно было отчетливо видеть деления картушки и легко отсчитывать показания. Придумал даже «компас самопишущий», прототип будущего курсографа. В теории часовой механизм должен был двигать бумажную ленту, автоматически вычерчивая на ней все отклонения от заданного румба. Увы, на практике ничего из этого не вышло. Для корректировки курса Ломоносов предлагал особый прибор для определения направления и скорости морских течений, а также секстант с искусственным горизонтом и усовершенствованный Гадлеев квадрант – «инструмент к наблюдению звезд на тех же линиях вертикальных». Еще одной новинкой стал ломоносовский «морской жезл», значительно упрощавший определение долготы. Принцип работы «морского жезла», как и квадрантов, основывался на измерении расстояния между постоянными звездами на одной горизонтальной линии. Предлагал Ломоносов универсальный барометр и гидроскопическую трубу (прообраз батоскопа), позволявшую достигнуть хорошей видимости в воде. Заодно он усовершенствовал и хронометр, предложив конструкцию с четырьмя пружинами вместо одной.

Для более точного определения местоположения судов, помимо штатных штурманов, предполагалось взять и наиболее способных гардемаринов (для морской практики!), «из которых было бы на всяком судне по два или по три человека брать, знающих астрономические наблюдения и ширины, в чем их свидетельствовать в Морском кадетском корпусе и в Академии наук».

Тогда же до сведения императрицы Екатерины II дошло, что русскими промышленниками открыты несколько новых островов в Беринговом море. Известие о новоприобретенных землях очень обрадовало Екатерину. Вызвав к себе вице-президента Адмиралтейств-коллегии адмирала Семена Мордвинова, императрица велела:

– Немедленно готовить, сколько надобно, офицеров и штурманов для секретного исследования открытых островов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было!

Выбор Мордвинова пал на капитан-лейтенанта Петра Креницына. Помощником к нему был назначен капитан-лейтенант Михайла Левашов.

Но Мордвинов был не только исполнителем, а еще человеком думающим. Поэтому, взвесив все за и против, он посчитал, что было бы здорово, если бы обе секретные экспедиции объединить в одну. Тем более что по времени и месту они совпадали. Проведенные расчеты подтвердили, что Креницын вполне успевает не только обследовать свои острова, но затем и выдвинуться через Берингов пролив на север, чтобы там встретить пробивающийся к югу сквозь торосы Северный отряд, а в случае нужды и оказать ему помощь.

В Адмиралтействе уже мечтали об эффектной встрече двух русских экспедиций среди льдов. Считалось, что Северный отряд проведет в плавании не менее года, а Восточный за это время выйдет ему навстречу от Алеутских островов. Ломоносов, будучи приглашенным на заседание в коллегию и посвященный в новые замыслы, вдохновленно пророчествовал:

– Северный океан есть пространное поле, где усугубиться может российская слава!

В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов отмечал: «В конце мая месяца коллегия опомнилась; имеющиеся суда в Архангельске были построены для перевоза припасов, и потому, сколько бы их ни исправляли, они не могли оказаться способными для экспедиции. Тогда было поручено мастеру Ямесу составить чертежи; в заседании 2-го июня их одобрили, и коллегия решила отправить в Архангельск самого Ямеса для постройки этих судов. Чертежи послали вперед с курьером, повелев в кратчайший срок приготовить леса для закладки. Несмотря на всеобщую суету и поспешность, графу Чернышеву не сиделось спокойно; он жаждал поскорее ознаменовать свое пребывание каким-либо открытием и, как ребенок, с нетерпением ожидал результата поисков; гонцы еженедельно скакали в Архангельск, и он выпрашивал у Императрицы указы, которые бы заставили архангельского губернатора спешить с исполнением требований коллегии. 23 июня архангельский губернатор Головцын вручил инструкции командирам судов, которые отправились на Шпицберген с избами и провиантом. Главными из них были лейтенанты Немтинов и Еропкин».

И вскоре в Архангельске уже визжали пилы и стучали топоры. Там, не теряя времени, начали строить для экспедиции Чичагова три двухмачтовых брига с корпусом повышенной прочности, позволявшим плавать во льдах. Суда были небольшие, легкие, верткие и крепкие, как и мечтал Ломоносов. Поначалу смотрели у купцов европейских уже пытанные морем суда. Но не сошлись в цене, потому решили строить свои.

Помимо двух штатных баркасов и шлюпки, на каждом строящемся судне предусмотрели по три торосовые лодки, как у зверобоев в Белом море. Их было легко по льду волочить, и они были способны между льдинами плавать. Кроме этого, в трюмах предусмотрели доски для еще трех лодок, если эти потеряются.

За постройку судов отвечал начальник Архангельского порта капитан-командор Петр Чаплин. Один из последних на тот момент находящихся в боевом строю участников Камчатской экспедиции Витуса Беринга.

Было тогда Чаплину уже шестьдесят пять – возраст по меркам середины XVIII века весьма почтенный. Службу Чаплин начал еще при Петре Великом и даже успел повоевать со шведами. Ну а после Морской академии отправился прямиком на Камчатку к Берингу. Там состоял в отряде Алексея Чирикова. Пересек Сибирь для определения широтной протяженности Евразии. Участвовал во многих топографических работах, плавал по Тихому океану на боте «Святой Гавриил». А по возвращении в Петербург вместе с Берингом и Чириковым составлял итоговую карту плаваний, за что и был произведен в мичманы.

Впоследствии служил уже на Балтике, причем старательно и прилежно. Получал чины и командовал фрегатами да линейными кораблями, капитанствовал над Ревельским портом. Затем, по собственной просьбе, отпросился командовать портом в Архангельск, где и от начальства подальше, и самостоятельности побольше. Известие о подготовке экспедиции Чаплин воспринял с восторгом, лишь сокрушался:

– Годы мои уж не те и недуги одолевают, а то бы сам пошел в моря полярные, вспомнил бы молодость развеселую! Эх, были времена и были люди! Сейчас все уже не то!

Тем временем Ломоносов продолжал докучать адмиралам своими советами. Так, начальство над экспедицией он считал нужным поручить «офицеру из флота, искусному, бывалому, особливо в Северном море». Кроме матросов, по мнению Ломоносова, в экспедиции должны были участвовать около десяти поморов-промышленников, «особливо которые бывали в зимовках и заносах и привыкли терпеть стужу и нужду; притом и таких иметь, которые мастера ходить на лыжах, бывали на Новой Земле и лавливали зимою белых медведей».

Адмиралы с мнением ученого соглашались, хотя и морщились, уж очень не любили, когда кто-то посторонний лезет в их дела. Однако, зная, что Ломоносов вхож к самой императрице, вынужденно терпели.

Начальника экспедиции выбирали, памятуя о предъявленных требованиях: «Правление сего мореплавания поручить офицеру от флота, искусному, бывалому особливо в Северном море, у которого есть осторожная смелость и благородное честолюбие». Начальнику экспедиции предоставлялись большие права, но при этом на него возлагалась и большая ответственность. Помимо выбора окончательного маршрута плавания начальник мог самостоятельно принимать и другие важные решения, вплоть до прекращения экспедиции, если на то имелись веские причины. Начальнику полностью подчинялись команды, офицеры и унтер-офицеры всех трех судов.

Вскоре начальника экспедиции подобрали. Им стал капитан 2-го ранга Михаил Рябинин, моряк толковый и опытный. В 1744 году он окончил курс Морской академии, после чего служил на Балтике, плавал вокруг Скандинавии, так что в Северном море хоть и недолго, но бывал. Адмиралы учли и то, что Рябинин, командуя ботом, несколько лет занимался гидрографическими работами, показав себя в этом деле с самой лучшей стороны. Знакомство с гидрографией было для начальника экспедиции очень важно. Ну и морские навыки у командира линейного корабля «Москва» тоже были на высоте.

Увы, вскоре после назначения начальником экспедиции и приезда в Архангельск с Рябининым случился апоплексический удар. От смерти его лекари спасли, но служить более на кораблях он уже не мог, что уж там говорить о полярной экспедиции. Впрочем, помня о хорошей службе, Рябинину быстро подыскали хорошую береговую должность – советником Интендантского департамента, с полковничьим чином.

Забегая вперед, следует сказать, что впоследствии Рябинин будет командирован в Донскую экспедицию, где построит в Новопавловске суда для будущей Азовской флотилии, будет организовывать флотилию на Днепре, станет генерал-интендантом, с производством в чин вице-адмиральский, а за заслуги получит Анненскую ленту. Да и служба, и жизнь Михаила Рябинина состоялись, но свой звездный час он, увы, провел на госпитальной койке…

После заболевания Рябинина встал закономерный вопрос: кем заменить? После обсуждения нескольких кандидатур члены Адмиралтейств-коллегии остановили выбор на капитане 1-го ранга Василии Чичагове, командовавшем в ту пору линейным кораблем на Балтике. Один из современников писал о нем: «Василий Яковлевич сочетал осторожность и быстрое соображение, умел пользоваться случаем».

Так как толковых офицеров всегда не хватало, решили, что Чичагов будет совмещать сразу две должности – начальника экспедиции и командира одного из кораблей. Командирами двух других были определены капитаны Василий Бабаев и Никифор Панов.

Новый начальник секретной экспедиции был из костромских дворян. Семья была небогатой, потому отдали юного Васю в неведомую московскую Навигацкую школу, да и то потому, что там можно было учиться за казенный кошт. Рассчитывать юный кадет мог только на себя, потому учился старательно и прилежно. Преподаватели это оценили, и вскоре в числе лучших Чичагов был определен в столичную Морскую академию. В 1742 году гардемарин Чичагов начал свою корабельную службу. Спустя три года стал мичманом, а еще девять лет спустя – лейтенантом.

«Говоря о личности Чичагова, мы должны заметить, что это был редкий в то время тип истинно русского человека. Образованный, умный, он должен был силой ума, так сказать – головой, пробивать себе дорогу, не имея к тому никаких иных средств», – писал один из потомков Чичагова.

В Семилетнюю войну Чичагов сторожил берега Пруссии на фрегате «Архангел Михаил». Уже капитан-лейтенантом участвовал в осаде крепости Кольберг. Состоял адъютантом при командующем эскадрой адмирале Полянском.

Подписывая бумагу на производство Чичагова в чин капитана 2-го ранга, Полянский охарактеризовал его предельно лаконично:

– Он честный человек!

На своей честности Чичагов в 1762 году при государственном перевороте чуть не погорел. Будучи абсолютно несведущим в политических интригах, он поначалу отказался присягать императрице Екатерине. За это «неблагонадежный Чичагов» был немедленно отправлен в Казань – заготавливать корабельный лес для галерного флота. Там Чичагов вначале разобрался с вороватыми чиновниками, после чего с задачей справился отлично. Но что больше всего удивило начальство – сам не украл ни копейки. После этого офицера простили. Получив давно положенный по старшинству чин капитана 1-го ранга, Чичагов наконец-то взошел на шканцы линейного корабля «Ревель».

И вот, в самый разгар подготовки к морской кампании, его неожиданно выдернули из Кронштадта в Петербург, где объявили о назначении помощником командира Архангельского порта. Хотел было Чичагов отговориться, уж больно надоело ему сидеть на берегу, решая нескончаемые чиновничьи дела, но друзья на ухо сказали:

– Вася, отказываться не торопись, так как тут дело государево и очень даже секретное! Ни в каком порту ты сидеть не будешь, а поплывешь в такие моря, о которых ранее и не слыхивал!

Так назначение Чичагова и состоялось.

Надо сказать, что Ломоносов всегда трудно сходился с новыми людьми. Академику обычно надо было время, чтобы присмотреться к человеку, проверить его не только на ум и порядочность, но и на патриотизм. Ломоносов был крут, и за нехорошее слово в адрес Отечества или в свой мог запросто расквасить нос, невзирая на чины и ранги. Поэтому назначенного начальника экспедиции Чичагова встретил настороженно. Однако уже после часового разговора понял, что это именно тот человек, на которого можно положиться. С этого момента, собственно, и началась тесная, хотя и недолгая дружба двух великих русских мужей…

Уже во время следующей встречи академик разоткровенничался:

– Я ж сам из поморов, с детских лет ходил в Студеное море на кочах с отцом. Один раз даже почти до Груманта добрался. Всякого в море навидался и зверей диковинных видел, и китов, да и с жизнью своей в бурю не раз прощался. Так что море и моряков люблю и всегда помню!

На это Чичагов улыбнулся:

– Да и флот тоже вас помнит! Наслышаны мы, как вы, Михайло Васильич, с матросами-то нашими по-разбойничьи поступаете!

Оба понимающе рассмеялись. Ломоносов крякнул и потер своей огромной пятерней шею:

– Каюсь, было дело! Слегка переусердствовал, но ведь не первым и начал!

Снова посмеялись…

Из биографического рассказа о Ломоносове: «Однажды в прекрасный осенний вечер пошел Ломоносов один-одинешенек гулять к морю по Большому проспекту Васильевского острова. На возвратном пути, когда стало уже смеркаться и он проходил лесом по прорубленному проспекту, выскочили вдруг из кустов три матроса и напали на него. Ни души не было видно кругом. Он с величайшею храбростию оборонялся от этих трех разбойников: так ударил одного из них, что он не мог не только встать, но даже долго не мог опомниться; другого так ударил в лицо, что тот весь в крови изо всех сил побежал в кусты; а третьего ему уже нетрудно было одолеть; он повалил его (между тем как первый, очнувшись, убежал в лес) и, держа под ногами, грозил, что тотчас же убьет, если не откроет он ему, как зовут двух других разбойников и что они хотели с ним сделать. Этот сознался, что они хотели только его ограбить, а потом отпустить. „А, каналья, – вскричал Ломоносов, – так я же тебя ограблю!“ И вор должен был тотчас снять свою куртку, холстинный камзол и штаны и связать все это в узел своим собственным поясом. Тут Ломоносов ударил ещё полунагого матроса по ногам, так что тот упал и едва мог сдвинуться с места, а сам, положив на плечи узел, пошел домой со своими трофеями, как с завоеванною добычею…»

Так что с флотом у академика действительно были давние личные отношения…

Затем снова вернулись к теме Севера и мечтали о том, что когда экспедиция достигнет Камчатки, то, обойдя ее, на восточном берегу Охотского моря можно будет изыскать удобные места к заведению нового поселения в устье реки Уды, которая, если судить по картам, была не меньше немецкого Рейна.

– По моему соображению, на 53° широты можно хлеб растить и скот разводить, не говоря уж о рыбном промысле, добыче смолы и железа! Ибо в устье Уды есть рудные места! А впоследствии построить там и большой город! Для этого следует местные народы приобщать. А также по примеру Франции ежегодно отправлять туда обоего пола, которые в России напрасно шатаются или за преступления сосланы должны!

– А зачем? – поинтересовался Чичагов.

– А затем что новое место и новые обстоятельства переменят их обычай, а нужда в хлебе заставит научиться беспорочному труду! – назидательно пояснил ему Ломоносов. – Еще мальчишкой я мечтал, что, когда вырасту, открою тайну северных сияний, – продолжил откровенничать Ломоносов.

– И открыли? – поднял бровь Чичагов.

– И открыл! – с вызовом ответил академик. – Все оказалось проще пареной репы! Я начал пропускать электрический ток через колбы с разными газами и всякий раз получал различного цвета свечение. Так что и северное сияние есть не что иное, как результат сталкивания солнечного ветра с магнитным полем Земли. И все же, помимо физики, усматриваю я в том прежде всего Божий промысел!

Ломоносов взял лежавший в стороне лист бумаги.

– Это мои скромные размышления «О Божием величестве при случае великого северного сияния», – сказал академик и начал громко, нараспев читать:

– Воистину поэзия ваша есть чудо, – прослезился Чичагов. – Как мореплаватель, явственно вижу сию ночную картину, когда стоишь вахту в море, а над тобой открыта небесная бездна, звезд полная. И нет той бездне дна, а звездам и созвездиям числа…

– Всегда чувствовал, что лучшие ценители поэзии – это моряки, ибо нахождение вдали от мирской суеты способствует философическому и романтическому восприятию окружающего бытия! – констатировал довольный академик. – Но давайте, однако, вернемся к главному предмету нашего разговора…

Успехов ожидать можно только от людей бывалых, знающих мореплавание, мужественных и терпеливых и в своем предприятии непоколебимых.

Рассказал Ломоносов историю о норвежском морском разбойнике по имени Флокко. Желая отыскать новые земли, тот пустился в море с Аркадских островов и взял с собой трех воронов. На знатном расстоянии от берега пустил на волю первого. Тот сразу улетел к Аркадским островам, показав, что Флокко ушел от них не столь далече. Продолжив плавание, Флокко через некоторое время снова пустил на волю другого ворона. Тот, полетав немного, к судну вернулся, не найдя нигде земли. Наконец, по прошествии еще времени, выпустил третьего, и тот, увидев большой остров, полетел прямо к оному. Этим дал повод за ним последовать и открыть землю, названную Исландией.

Поэтому советовал академик взять на каждое судно по нескольку птиц хищных, которые к плаванию на воде не способны и могут показать близость льдов.

А еще советовал Ломоносов взять с собой рыбные снасти, рогатины для ловли тюленей, противоцинготные лекарства, а также сосновую водку, морошку. А запаса провианта брать на борт не менее чем на три года, и вообще, чем больше, тем лучше. Для замера морской солености – ареометр, как в солеварнях. Для разбивания льдин, запирающих ход, попробовать порох и буравы, который лучше перед употреблением раскаливать. Для чего всегда держать эти буравы в очаге острыми концами в огонь, а в провороченные дыры засовывать готовые патроны с фитилями…

О том, как Ломоносов заботился о морских инструментах, необходимых для экспедиции, видно из писем его к графу Чернышеву: «Известные вашему сиятельству штурманы, от команды вашей посланные в академию, не могут начать прямо своего учения, пока не будут иметь Гадлеевых квадрантов, которые мы от вашей команды ожидаем. И ради того всепокорно прошу достать их как можно скорее и чтобы не утратить времени. Сего предприятия надобность требует всевозможного изыскания новейших известий, которые прежде отправления далее из Колы получить и в пользу употребить можно при последней в север посылаемой инструкции.

1) Возвратившиеся со Шпицбергена офицеры или другие смышленые люди могут здесь показать какие-нибудь тамошние новые обстоятельства к нашему лучшему наставлению.

2) Команда подполковника Плениснера или купеческие промышленные люди, обращавшиеся около Чукотского носу, много объяснить в состоянии дело наше. В 1763 г. открыл он близ северных берегов Чукотского носу пять островов новых, Медвежьими названных, и сверх того матерую землю с лесом стоячим и послать хотел вторично изыскивать далее. Уповательно, что, конечно, есть много новостей, кои еще до весны получить, кажется, можно.

3) Купец Снегирев с товарищем хотя и сказывали, яко они о незахождении солнца на Умнаке (остров Алеутской гряды, расположенный недалеко от Аляски. – В.Ш.) не слыхали от своих промышленников, с чего и положения оного острова на карту внесено, однако оное может до четырех сотен верст к Чукотскому носу быть ближе, ежели незахождение солнца бывает действительно.

Итак, весьма бы полезно было достать из промышленников, бывших на Умнаке (крупнейший из Алеутских островов. – В.Ш.), хотя одного человека для лучшего сведения, как о сем, так и о прочем, кои, может быть, найдутся в Иркутске, в Якутске и Охотске. О двух последних статьях отдаю и препоручаю рассуждать вашему сиятельству, стоит ли труда посылать в Сибирь курьеров. А для первой надобности рассуждаю, чтобы послать для того указ к Архангельскому городу. Во всем сем полагаясь на ваше попечение, между тем доношу, что мне за болезнью не можно засвидетельствовать самоличного вам почитания, с которым непременно пребываю и т. д.».

Надо сказать, что Ломоносов в лице Чичагова нашел не только приятного собеседника и единомышленника, но и прилежного и пытливого умом ученика. Не один вечер они провели вместе над картами в домашнем кабинете академика.

Порой Ломоносов рассказывал Чичагову о вещах, казалось бы, сегодня очевидных, но в то время, однако, никому еще не ведомых. Рассказал, что лед морской бывает трех видов – «сало», ледяные поля и горы-айсберги. Пояснил, что речные воды способствуют приращению льда, а посему у устьев сибирских рек он самый толстый. Водя по карте указкой, Ломоносов объяснял, что льды в Ледовитом океане на месте никогда не стоят, а все время куда-то двигаются под силой ветра и течений. Причем толстый лед более подвержен течениям, а тонкий – ветрам.

– Полагаю я, что в открытой части Ледовитого океана дрейф льдов должен происходить в направлении с востока на запад! – говорил он Чичагову. – А потому, ежели ты во льдах, не дай Бог, застрянешь на зиму, то будет тебя сносить к Груманту и далее к берегам гренландским.

Надо сказать, что и академик, и капитан были не прочь после научных дел душевно посидеть за штофом ледяной водки. Наполняя лафитнички, разговоры вели уже отнюдь не научные, зато откровенные.

– Я эту сволоту немецкую, что в академии гнездо себе свила, до самих потрохов ненавижу! – стучал по столу кулаком Ломоносов. – Ежели кто мне из них что-то поперед про Россию скажет, сразу кулаком по зубам и никаких дискуссий! А то наш хлеб с маслом жуют и нас же этим куском попрекают! Раз дал, два дал, теперь в споры научные со мной не вступают, лишь письменно… апеллируют.

– У нас на флоте тоже немчуры хватает. В море ходить, так извините, а на теплых береговых местах воровать, так здрасте-пожалуйста! Надо бы закон такой принять, что всех иноземцев под задницу коленом и вон! Нечего тут карманы за наш счет набивать! – подхватил мысль Чичагов и, в очередной раз наполнив лафитнички, с чувством закончил: – Мать их туды-растуды!

– Полностью согласен с вами, коллега! Ну, выкинуть иноземщину вряд ли получится, – понизив голос, хмыкнул Ломоносов. – Как-никак сама императрица у нас нынче не из ярославских и вологодских будет! Посему в обиду соотчичей своих никогда не отдаст! Да и шут с ними, с Немтиками, больно много чести о них говорить! Давай лучше, Василий Яковлевич, за успех великого дела, что мы затеяли, поднимем! И до дна!

– Ой, хорошо сказал, Михайло Василич, дай Бог нам удачи в странах ледяных! – крякнул после выпитой водки капитан бригадирского ранга и смачно занюхал ее ржаной корочкой.

Когда штоф был опорожнен, разговор снова вернулся к делам экспедиционным.

– Скажу тебе честно, что желал бы, чтобы ты во время плавания занимался не только мореходством, но и научными изысканиями. Лежит ли у тебя к тому душа? – придвинулся к собеседнику Ломоносов, брови грозно насупив.

– Еще как лежит! – ударил себя в грудь Чичагов. – Или мы нынешние хуже беринговских лейтенантов будем?

– Нет, не хуже! – успокоил капитана Ломоносов. – Ну а коли ты и в самом деле хочешь науке нашей помочь, то составлю тебе особый план, что и когда наблюдать, измерять и помечать. В том, возможно, выйдет и самая великая польза от плавания вашего!

Затем, просмотрев свои пометки, Ломоносов снова заговорил о делах конкретных:

– Не забудь потребовать, чтобы в плавание тебе направили толкового художника, дабы он правильно срисовал все берега и льды. В том огромная польза будет тем, кто поплывет в высокие широты после вас!

Чичагов все услышанное скрупулезно записывал в маленькую карманную книжицу. А Ломоносов все советовал и советовал:

– А еще запомни, Василий Яковлевич, старое поморское правило: когда во льды плывешь, непременно бери с собой побольше сосновой водки, шишек еловых да морошки. От скорбута беспощадного лучшего средства еще никто не придумал!

Провожая под утро гостя, Ломоносов вдруг схватился рукой за грудь:

– Что-то схватило! Погоди, дай продохнусь!

Немного отдышавшись, сказал виновато:

– Что-то последнее время грудина ноет так, что порой и дыхнуть больно!

– Может надобно лекарей позвать? – остановился уже в дверях Чичагов.

– Да что они там понимают! Начнут микстуры горькие пихать да кровь отворять! – безнадежно махнул рукой Ломоносов. – Это я все и без них знаю и умею. Как будет, так и будет. Господом каждому свой век отмерен!

На следующий день Чичагов снова был за столом в доме Ломоносова, и академик продолжал свой обстоятельный инструктаж:

– Держа курс на Шпицберген, остановиться там на западном берегу в Клокбайской губе; затем, призовя в помощь Господа, выйти в открытое море к западу. Плыви же так, чтобы на румб или два склоняться к северу и так плыть далее, пока достигнешь Гренландского берега.

– А что делать, ежели прежде земли покажутся льды?

– Тогда идти от них в отдалении, держась назначенного пути. При этом ежедневно вести журналы и советоваться между собой, держаться вместе. Каждые два часа, и чем чаще, тем лучше, посылай человека наверх мачты с подзорной трубой осматривать кругом. Ночью давайте друг другу сигналы. Для признания близости земель я бы советовал взять с собой на каждое судно по нескольку воронов и других птиц, ибо когда животное увидит землю, то полетит в ту сторону, а не видя земли и уставши, возвратится на корабль. Другая примета – чайки; если они летят с рыбой во рту, значит, несут корм птенцам, живущим на земле.

Далее Ломоносов перечислил и другие приметы, могущие служить признаком близости земли, – быстроту течения, сходство приливов с луной, разница в солёности воды, мелкота моря, а также плавающие по воде леса.

Достигнув северного берега Америки или Гренландии, Чичагову предписывалось выехать на малых судах для осмотра гаваней и земли, брать высоту полюса и долготу по исчислению курса, оставляя везде знаки своего пребывания – столбы с надписью. Наконец, если встретятся великие льды, Чичагову предписывалось не оставлять надежды и «дожидаться, пока льды отделятся или уничтожатся и дадут дорогу». Когда же Чичагов приметит, что кряж Северной Америки простирается близко к полюсу, то далее 85° не идти. Если же берег станет заворачивать влево, удаляясь от полюса, то не идти к полудню далее 78°, то есть 12° от полюса, пока не пройдут Бафинское море. Пройдя же его, можно смело отдаляться от полюса. Если встретятся остров или земля, то Чичагов должен был обязательно выйти на берег, отслужить молебен с водосвятием о здравии императрицы и «при пальбе и радостных восклицаниях объявить обещанную высочайшую милость и наименовать по приличности остров». Затем моряки должны были сложить из камней высокий маяк, на нем утвердить деревянный крест, «учинить обсервацию и снять виды и планы». На кресте же следовало вырезать надписи кораблей и командиров. Далее же надлежало искать двигавшегося навстречу Чичагову капитана 2-го ранга Креницына и камчатских промышленников.

После обеда Чичагова инструктировал уже адмирал Нагаев:

– Если льды не пропустят идти на зимовку, то суда должны заменить дома; если судно будет повреждено, то другим от него не отдаляться; людям стараться двигаться тесно, промышляя птиц и зверей; обороняясь от цинги – употреблять сосновые шишки, звериную и птичью кровь в виде питья. А главное – терпеть, не падать духом и утешать друг друга! В случае бунта солдат – судить их военным судом и казнить виновных; ропщущих держать в железах. Во время стоянок записывать состояние воздуха, время помрачения Солнца и Луны, глубину и течение моря, склонение и наклонение компаса, вид берегов и островов; с примечательных мест брать воду в бутылки; записывать, какие будут видны птицы, звери, рыбы, раковины, привезти их с собой; минералы и камни не забыть тоже; где найдутся жители, описывать вид, нравы, поступки, платье, жилище и пищу. Если будет много больных, так что тремя судами не управиться, то перейти на два или один, а лишнее сжечь или утопить.

Слушая академика и адмирала, Чичагов все скрупулезно записывал в свою книжицу, ибо был человеком аккуратным, основательным и терпеливым…

Главным вопросом был, конечно же, сам маршрут экспедиции. Здесь нельзя было ошибиться, так как ошибка могла стоить слишком дорого. По мнению Ломоносова, наиболее легкий в ледовом отношении маршрут пролегал от северной оконечности Новой Земли на восток, вдали от сибирских берегов. Мысль о том, что в более высоких широтах льды легче проходимы, чем вблизи побережья Азии, была впервые высказана голландским географом Планциусом, который в 1594 году и посоветовал мореплавателю Вильяму Баренцу, направлявшемуся на поиски Северного морского пути, начать их именно от северной оконечности Новой Земли.

Конечно, Ломоносов знал о теории Планциуса. Помимо этого, у него имелась и старая новгородская рукопись: «Описание, чего ради невозможно от Архангельского города морем проходити в Китайское государство и оттоле к Восточной Индии». В ней говорилось: «Пишут же землеписатели, что буде кто не близ берега морем, но далеко в окиане плавати будет, может пройти в Китай».

Но главным для выбора маршрута стали теоретические соображения самого академика.

Занимался Ломоносов и вопросами снаряжения экспедиции. Так, по его мнению, суда, предназначенные для плавания во льдах, должны были быть «невелики, легки, крепки, поворотливы». Продовольствия академик советовал брать с собой не менее чем на три года, так как в ледяных пределах пополнить его будет уже невозможно.

Справедливости ради следует заметить, что научным обеспечением экспедиции Чичагова занимался не один Ломоносов. Академик Румовский написал Чичагову и его штурманам руководство «Как находить длину места посредством луны», а вице-адмирал Нагаев составил для капитанов «Наставление мореплавателям» для правильного ведения морской съемки.

Василий Бабаев, как и подавляющее большинство тогдашних флотских офицеров, происходил из небогатой дворянской семьи. В «Общем морском списке», где опубликованы биографии всех российских морских офицеров эпохи парусного флота, значится, что в декабре 1739 года он поступил учеником в Морскую академию. Спустя четыре года Бабаев становится гардемарином. После этого до 1747 года ежегодно находился в плавании по Балтийскому морю на различных судах, а кроме этого участвовал в переходе новопостроенного линейного корабля из Архангельска в Кронштадт вокруг Скандинавии. По итогам этого плавания был произведен в мичманы, после чего плавал одну кампанию на линейном корабле «Астрахань» по Балтике.

А затем начинается главная загадка биографии Бабаева. Согласно тому же «Общему морскому списку», с 1749 по 1752 год он «ежегодно делал переходы из Кронштадта и обратно».

Надо понимать, что в то время плавание от Архангельска в Кронштадт и обратно являлось самым дальним плаванием, которое осуществляли наши моряки. Поэтому к участникам этих переходов относились так, как позднее будут относиться к кругосветчикам.

Сами же ежегодные походы вокруг Скандинавии были вызваны тем, что в Архангельске строились новые корабли и фрегаты, которые надо было перевести на Балтийский флот. В обратную же сторону из Кронштадта в Архангельск на транспортных судах доставляли пушки и другое снаряжение для будущих кораблей. При этом большая часть команд, как правило, добиралась из Кронштадта до Архангельска сухопутным путем.

В отношении же Бабаева все выглядит совершенно иначе. В течение четырех лет подряд он ежегодно совершал плавание на транспортном судне с припасами из Кронштадта в Архангельск, а затем возвращался на новом линейном корабле или фрегате обратно. Итого за четыре года восемь плаваний вокруг Скандинавии. Честно говоря, ничего подобного в биографиях других российских офицеров той эпохи я не нашел. Бабаев несомненный рекордсмен, и его феномен нуждается в объяснении.

Возможно, что у офицера имелся некий покровитель, который продвигал его по службе. Однако восемь полярных плаваний в течение восьми лет – это уже не награда, а почти каторга. Такую нагрузку, как физическую, так и моральную, выдержать было непросто. Именно поэтому у большинства самых опытных офицеров того времени в биографиях значится по одному переходу (максимум два) вокруг Скандинавии. Этого было вполне достаточно, чтобы сделать блестящую карьеру.

Поэтому, думается, феномен Бабаева заключается вовсе не в некоем покровительстве. А в его профессионализме и выдающихся личных качествах. Судя по всему, Бабаев настолько надежно и четко нес ходовую вахту, грамотно занимался вооружением кораблей, был честен и инициативен, что командиры буквально выстроились в очередь за офицером. В свою очередь, Бабаев, скорее всего, будучи холостым и по-настоящему любя море, с удовольствием предпочитал штормовой океан тоскливым кронштадтским будням.

Итак, к 1752 году Бабаев становится, безусловно, известным всему Балтийскому флоту как самый опытный полярный офицер. Именно поэтому его немедленно производят в унтер-лейтенанты (недолго существовавший в то время один из промежуточных чинов между мичманом и лейтенантом), а также дают под команду военный транспорт «Гогланд», на котором тот осуществляет грузовые рейсы между Кронштадтом и Любеком. Проходит всего год, и начальство снова отличает выдающегося офицера – Бабаев получает следующий чин корабельного секретаря. При этом он по-прежнему каждый год находится в плавании по Балтике, меняются только названия небольших судов, которыми он командует. В 1757 году – новое повышение, и Бабаев уже лейтенант. При этом он снова плавает. И только в 1759 году, командуя бомбардирским кораблем «Самсон», он в течение лета находился на Кронштадтском рейде, готовя свой корабль к боевым действиям. Поэтому год спустя, командуя тем же «Самсоном», Бабаев принял самое деятельное участие в операции по морской блокаде прусской крепости Кольберг (ныне польский Колобжег). В отличие от остальных кораблей нашей эскадры, которые вели огонь с дальней дистанции, «Самсон», имевший на вооружении помимо пушек крупнокалиберные мортиры, подходил к прусским фортам почти вплотную, чтобы его навесной огонь достигал цели. Это было весьма рискованно, зато очень эффективно. И здесь Бабаев оказался на высоте. Наградой за взятие Кольберга ему был капитан-лейтенантский чин. Следующий год (впервые за девятнадцать лет!) он проводит на берегу, командуя кронштадтской береговой командой. Но уже в следующем, 1763 году снова просится в море и получает под команду прам «Олифант». Морская компания проходит успешно, и незамедлительно следует повышение. В 1764 году только что произведенный в капитаны 2-го ранга Бабаев выходит в море, уже стоя на шканцах фрегата «Сергий».

Отныне будущее его очевидно – через год-два командир линейного корабля и чин капитана 1-го ранга, а там и контр-адмиральский эполет.

Поэтому, когда встал вопрос найти опытного капитана в полярную экспедицию, первой из возможных кандидатур был Василий Бабаев.

Вполне ожидаема была и его реакция на столь интересное предложение. Конечно же, Василий Бабаев согласился!

Командиром третьего судна экспедиции стал капитан 2-го ранга Никифор Панов. Будучи на пару лет старше Бабаева, Панов стал гардемарином в 1745 году, а спустя три года был произведен в мичманы. Все это время он служил на кораблях Балтийского флота, ежегодно участвуя в морских кампаниях. В 1751 году стал унтер-лейтенантом, а еще через три года получил под начало первое судно – пакетбот «Сокол». Командуя пакетботом, Панов плавал несколько раз успешно до Данцига и обратно. Год спустя был назначен вахтенным начальником на фрегат «Ягудиил», находившийся в крейсерстве в Немецком море. В 1756 году карьера Панова начала стремительно развиваться. Вначале он прошел баллотировку в корабельные секретари, а еще год спустя в лейтенанты. Проходит еще пять лет, и Панов становится капитан-лейтенантом. После этого его берут читать штурманское дело кадетам в Морской корпус. В течение двух лет Панов занимается исключительно штурманской теорией. При этом, видимо, достиг неплохих результатов. Поэтому в 1762-м его назначают, минуя все промежуточные командирские должности, командиром линейного корабля «Нептунус», с одновременным производством в капитаны 2-го ранга. Такое серьезное назначение, да еще с одновременным производством, безусловно, явилось признанием особых заслуг Панова членами Адмиралтейств-коллегии. Учитывая его предыдущее место службы, скорее всего, во внимание были приняты его успехи в изучении штурманского дела.

А потому, когда речь зашла о командирах экспедиционных судов, имя Панова было названо сразу же за Бабаевым и ни у кого из членов коллегии протеста не вызвало. Если Бабаев был определен как специалист по плаванию в полярных водах, то Панова выбрали как одного из лучших знатоков штурманского и геодезического дела. Теперь выбранным командирам предстояло доказать, что в них не ошиблись и они действительно достойны своего нового назначения.

В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов писал: «Чтобы скрыть истинную цель экспедиции, императрица повелела в официальных бумагах именовать предпринимаемые поиски: „возобновлением на Шпицбергене прежде бывшего китоловного промысла“». Затем особым указом государыня ассигновала двадцать тысяч рублей на расходы… Императрице непременно хотелось, чтобы экспедиция началась тем же летом, и потому Адмиралтейств-коллегия горячо принялась за работу. В заседании 14-го мая коллегия решила по возможности скорее завести на Шпицбергене избы для зимовья, выбрать удобные суда, и если нет там казенных, то купить их у промышленников, и, наконец, единогласно выбрала флота капитан-лейтенанта Бабаева для командования одним из ботов как способного моряка. Бабаева не было в то время в Петербурге, и потому за ним послали нарочного курьера. Остальных командиров, и в том числе одного главного, коллегия решила избрать в следующем заседании. 17-го мая коллегия выработала подробнейшую инструкцию для командира Архангелогородского порта, по которой должны были приступить к исправлению имеющихся судов, постройке на Шпицбергене изб и перевозке провианта. Точность инструкции была доведена до смешного; коллегия даже рассчитала, сидя в теплой адмиралтейской зале, сколько пудов и четвертей понадобится – перцу, соли, меду, уксусу, светилен и лампад для отправляющейся команды на Шпицбергене.

Когда все распоряжения были сделаны, то коллегия начала бояться, чтобы экспедиция не запоздала и не встретились бы затруднения, а вследствие того первый же поиск не окончился бы полной неудачей, которая казалась им совершенным позором. Вице-президент граф И.Г. Чернышев с такой боязнью говорил об экспедиции, что императрица стала также сомневаться в возможности удачных поисков этим летом и 28-го мая написала секретный указ коллегии: «Буде коллегия рассудит, что способнее и более успеху ожидать можно от начатия северной кампании предбудущего году, то на оное и я согласна».

27 июня Адмиралтейств-коллегия сделала окончательные распоряжения: главным командиром экспедиции назначила капитана 1-го ранга Василия Чичагова, а на других два судна – капитана 2-го ранга Никифора Панова и капитан-лейтенанта Василия Бабаева. Всех их на основании высочайшего указа повысили одним чином, но с тем условием, чтобы уехали они еще в прежнем чине, а будущей весной, когда сядут в Коле на суда, Василий Чичагов себя и других объявил произведенными. Это распоряжение было сделано ввиду того, чтобы никто не знал о их производстве, и тайна экспедиции не нарушилась. В коллежском определении 27 июня 1764 г. говорилось: «Ee императорское величество жалует для ободрения при самом отправлении повышением чина; потом, когда их тщанием достигнут благополучно до назначенного места, то могут сами себя объявить высочайшим именем – повышенными другим рангом, а после возвращения из оного похода по рассмотрению их усердия и третьим рангом награждены быть имеют. Во время сего пути всем офицерам, унтер-офицерам и рядовым ее императорское величество определяет по их чинам двойное жалованье, а наемным людям – двойную плату против обыкновенной, которое и года на два вперед выдать можно».

Кроме этих трех командиров при экспедиции были офицеры: лейтенанты Петр Борноволоков, Федор Озеров и Петр Поярков. Последних при отправлении произвели в капитан-лейтенанты. Далее в определении значилось: «Однако к городу Архангельску послать их ныне теми чинами, которые из них Чичагову, как себе, так и прочим, объявить будущею весной, как сядут в Коле для похода на суда, о чем ему дать особый указ и на пакете написать, чтоб оный тогда и распечатать».

Последние дни перед убытием в Архангельск, где уже полным ходом шло строительство судов и были собраны команды, выдались у Чичагова самыми суматошными. Как это обычно бывает, в самый последний момент на каких-то важных бумагах не оказалось подписей и печатей. Кроме того, надо было и самому составить, подписать, разослать бумаги и от себя в различные чиновные инстанции.

Уже покидая Кронштадт, Чичагов увидел, как входят в гавань новые архангельские 80-пушечные линейные корабли «Андрей Первозванный» и «Климент Папа Римский», построенные в Архангельске и совершившие плавание вокруг Скандинавии.

– Не иначе как доброе предзнаменование! – обрадовался капитан 1-го ранга.

Выкроил время капитан 1-го ранга, чтобы забежать попрощаться к Ломоносову. Обняв Чичагова, академик прослезился.

– Завидую тебе белой завистью, Василий Яковлевич, – сказал, скупую слезу утерев. – С каким бы счастием я сам бы принял участие в сей экспедиции. Но, увы, видишь, в кого превратился! Сплошная развалина!

Ломоносов перекрестил Чичагова:

– Благослови тебя Господь! В добрый путь!

Уже в дверях Чичагов оглянулся. Ломоносов стоял, грузно опершись на трость. Лицо его было измучено недугами и печально. У капитана 1-го ранга невольно защемило сердце. Увидит ли он еще когда-то своего великого наставника…

А перед самым отбытием в Архангельск Чичагова вызвали в Адмиралтейств-коллегию. Адмиралы желали знать, как он хотел бы наименовать свои суда.

– А чего тут думать, – ответил капитан 1-го ранга, – лучше всего назвать их «Вера», «Надежда» и «Любовь», чтобы во льдах холодных души и сердца наши грели!

Адмиралы хмуро переглянулись. Затем вице-президент коллегии Семен Мордвинов сказал, что это слишком слащаво.

– Плавание предстоит тяжелое и долгое, – поддержали его остальные, – зачем же названия кораблям давать такие, что от них всякому домой захочется?

– Тогда, может, назовем в честь государыни и ее ближайшего окружения? – подал голос кто-то из записных подхалимов.

– Здрасте, приехали! – развел руками дальновидный Мордвинов. – А ежели потонут они в океане Ледовитом, кто отвечать будет? Это мне, что ли, идти к императрице и каяться: «Простите, мол, государыня, но вы намедни утопли посреди льдов, так что извините, посему мы вас из списка адмиралтейского вычеркиваем!» Так, что ли?

После этого в совещательной зале притихли. Понимали, что все не так просто…

Затем подал голос старейший из адмиралов старик Льюис, капитанствовавший еще при Петре Великом:

– А давайте поступим просто – назовем корабли именами капитанов. Будут у нас корабли «Чичагов», «Бабаев» и «Панов». А коль подведут они нас, а не дай Бог, еще и утопнут, то тут все понятно! Сразу и доложим: «Не смог, мол, Чичагов одолеть льды сибирские, потому и потоп, и корабль, и капитан!» Кого за сие винить станут? А только самого потопшего!

– Правильно! Правильно! – закивали адмиралы. – Очень мудрое решение! Так лучше всего и будет!

После этого напоили адмиралы Чичагова горячим чаем с пряниками, поджали руку и пожелали хорошей дороги и счастливого плавания до берегов Тихого океана.

Дорога от Петербурга до Архангельска не столь тяжела, сколь скучна. По сторонам один дремучий лес с болотами, а в окна кареты бьются сонмища комаров-кровососов. И нет конца ни буреломам с болотами, ни комарам…

Но всему плохому когда-то приходит конец. И вот за поворотом дороги внезапно показался Михайло-Архангельский монастырь со своим каменным пятиглавым собором. Чичагов широко перекрестился. Значит, скоро и город.

Со времени первого пребывания Чичагова Архангельск ничуть не изменился. Все те же хаотичные слободки почерневших деревянных изб вокруг старых гостиных дворов да церковь Святой Троицы на берегу Двины. В окошках изб пламенела любимая архангелогородцами герань, а перед домами на дощатых лавках грелись на солнце знаменитые архангелогородские голубые кошки.

Между тем Архангельск в это время находился в приподнятом ожидании. Особенно радовались местные купцы. Только что императрица Екатерина подписала указ, снимающий все ограничения на внешнюю торговлю через Архангельск, и, таким образом, Архангельск был уравнен в своих торговых правах с Петербургом. Но указ указом, но из-за из отдаленности города пришлось все же сохранить более высокую торговую пошлину…

Первым делом Чичагов нанес визит вежливости городскому голове. Попили чай из блистающего начищенной медью самовара, голова поинтересовался столичными новостями и рассказал о местных.

Затем капитан 1-го ранга отправился к командиру порта Чаплину. Тот встретил со всем радушием. Не часто морские гости такого ранга в Архангельск жаловали! С Чаплиным уже разговор был более долгим и содержательным. Он посвятил Чичагова в ход строительства экспедиционных судов, сетовал на посредников, задерживающих доставку хорошего дуба для второй обшивки, спрашивал, что нового в коллегии и в Кронштадте и кто из его знакомцев какой чин или отставку получил, у кого внуки родились и кто ко Господу преставился.

Больше в городе задерживаться Чичагову смысла не было. И он поспешил в Соломбалу, расположенную на острове против города верфь. Чаплин любезно предоставил гостю свой весельный катер, который и перевез Чичагова через Двину. Соломбалу знал и почитал весь российский флот, ибо строили там традиционно хорошо и надежно. Даже Адмиралтейств-коллегия не раз особо отмечала в своих мемориях прочность и дешевизну архангельских кораблей по сравнению с балтийскими.

В отличие от города, верфь Чичагова приятно удивила. Со времени его первого пребывания Соломбалу значительно расширили. Теперь верфь простиралась почти до болотистой речки Маймаксы, построили новый слип и казармы для команд строящихся судов.

И сейчас на верфи все кипело. Плотники орудовали топорами и пилами. Работный люд таскал бревна, корабельные мастера важно заглядывали в свои огромные чертежи и сдержанно матерились. Пахло свежим деревом, смолой и морским простором…

Первое, что бросилось в глаза, – это уже почти законченные постройкой два 66-пушечных линейных корабля, вокруг которых все и крутилось. Несколько в отдалении Чичагов разглядел остовы еще трех значительно меньших судов. Понимая, что это достраиваются суда секретной экспедиции, Чичагов повернул именно к ним. На подходе его встретил Василий Бабаев. Чуть погодя прибежал и доложился о состоянии дел и Панов.

Команды судов тоже работали на постройке. Это было вполне разумно. И дело двигалось быстрее, да и суда, которые строили собственными руками, офицеры с матросами будут знать как свои пять пальцев…

Познакомившись с офицерами и командами, Чичагов осмотрел и строившиеся суда.

Три строящиеся бригантины (в документах их иногда именовали «шхунарами») были судами особыми. Корабельные корпуса их набирали из мореного архангельского дуба, чтобы, имея большую прочность, могли противостоять напору льдов. Вместо обычной одинарной обшивки была сделана двойная, с расширенным ледовым поясом. Сами борта были закруглены, отчего в сечении корпуса бригантин напоминали яйцо. Сделано это было для того, чтобы в случае сжатия льдами суда не раздавило, а просто выдавило на поверхность. Для повышения жесткости конструкции также были значительно утолщены и шпангоуты, а наклонные форштевень и ахтерштевень обили полосовым железом и листовым свинцом. Опять же, чтобы крушить льды! Парусное вооружение было типичным для бригантин. Передняя мачта с прямыми парусами (как у брига), а задняя грот-мачта – с косыми (как у шхуны). Смешанное парусное вооружение делало судно при толковом капитане и опытной команде более скоростным и маневренным, чем схожие по предназначению суда. При плавании в наполненном льдом море маневренность являлась главным фактором для судна. Длина строящихся судов составляла 25 метров, численность команды – полсотни человек. Артиллерийское вооружение составляло десять мелких пушек.

По существу, три строящиеся бригантины были своеобразными ледоколами эпохи паруса. Корабельные мастера постарались максимально подготовить их для непростого полярного плавания. Большего в ту пору сделать было уже просто невозможно.

Строили ледовые бригантины довольно быстро. Опыта и хватки у архангелогородских корабелов хватало! Поэтому уже в начале лета 1764 года все три судна качались у причалов Соломбалы. Вскоре на них подняли и Андреевские флаги.

После пробных выходов в море и обкатки команды «Чичагов», «Бабаев» и «Панов» вместе с пинками «Лапоминк» и «Слон» вошли в состав секретного отряда судов под общим командованием капитана бригадирского ранга Чичагова. Любопытно, что подчинен секретный отряд был не командиру Архангельского порта, а старшему флагману Балтийского флота.

Заготовленный провиант, помимо свежего мяса, солонины, круп и масла, включал полторы сотни ведер сосновой водки, десять пудов мёда, полсотни фунтов хрена, десять фунтов горчицы, четыре пуда хмеля, шесть четвертей лука и полсотни ушатов морошки. В последний момент вспомнили (промышленники подсказали!), что на Груманте плохо с дровами, своего леса нет и плавник туда с материка почти не приносит, так как течения обходят архипелаг стороной.

А перед самым отплытием Чичагов с офицерами побывал в домике Петра Первого, «светлице с сеньми», построенном шестьдесят лет назад для царя в Новодвинской крепости. Поставили свечи, помолились, помолчали…

Отвальную отметили по местному поморскому обычаю – сытно и жирно. Первым блюдом шла залитая в масле треска с яйцами, затем суп из оленины, блины с жареной семгой, навага в молоке. Пили стылую водку, запивая ее ромом да хересом, купленными у купцов европейских.

– Так что, Василий Яковлевич, сам видишь, живем не богато, но сытно! – с усмешкой поднял очередную рюмку Чаплин.

Перед самим отходом, уже на причале, Чичагов снял треуголку и, обратившись к Чаплину, по старому поморскому обычаю, сказал:

– Хозяин, благослови путь!

– Святые отцы благословляют! – ответил тот.

– Праведные Бога молят! – добавил, перекрестившись, Чичагов.

Затем все офицеры сняли треуголки и запели «Отче наш», поворотясь в сторону Соловецкого монастыря…

Стоявшая поодаль толпа одобрительно загудела. Коль соблюдают местные обычаи, значит, плавание будет удачным!

Тут же крутилась стайка поморских мальчишек-зуйков, до последнего момента не терявших надежды попасть в плавание.

В сентябре отряд Чичагова, под его брейд-вымпелом, совершил переход из Архангельска в Колу.

На переходе Соловецким морем (именно так поморы именовали тогда Белое море) Чичагов приглядывался к своим капитанам. Одно дело – устраивать устный экзамен и листать послужной список, и совсем иное – посмотреть, а каков ты в море. Тут вопрос был не праздный, ведь им вместе придется вскоре идти в ледовую неизвестность. Как-то Бабаев и Панов там себя покажут?

Чичагов был обстоятельным во всем. Никогда скоропалительных выводов тоже не делал. Поэтому на протяжении всего перехода к своим капитанам присматривался, подолгу разглядывая в зрительную трубу, что происходит у них на борту. Опытному наблюдателю это говорило о многом – о том, как быстро исполняются команды и насколько бодры матросы, какова дисциплина и как умело командуют вахтами лейтенанты, каков порядок на судне и чем заняты люди, насколько компетентны сами капитаны и как четко исполняют они приказы своего флагмана…

Видя, как «Бабаев» и «Панов» несли паруса, держали походный ордер и реагировали на перемены ветра, Чичагов понемногу успокоился. Оба капитана были действительно умелы и толковы и явно пребывали на своем месте.

Ледовитое море всегда таит много опасностей. Даже в обычном море никто не знает, вернется или нет, а в ледовитом все намного страшнее. Вот и на этот раз на подходе к устью Поноя отряд попал в шторм. Северные штормы всегда особенно опасны своей дикой неистовостью. Так было и в тот раз. Кренило столь отчаянно, что порой казалось, еще чуть-чуть – и судно сделает полный оверкиль. Тогда все, невзирая на чины, хватались за то, что было под рукой, и истово молились, с ужасом глядя, как борт стремительно уходит в штормовую волну. В следующее мгновение пенный вал врывался на палубу и, сметая все на своем пути, с грохотом прокатывался по ней. Казалось, что после этого живых уже не будет. Но вал сходил, а люди оказывались целы. Вымокшие до нитки, они отплевывались от соленой воды и пытались отдышаться. Тем временем судно, дойдя почти до угла заката, останавливалось, а затем медленно, словно нехотя, начинало валиться на противоположный борт. И все повторялось в той же последовательности – стремительный крен и судороги пальцев, намертво впившихся в перила шканцев, молитвы и очередной пенный вал, проносящийся через тебя, соленая горечь во рту и возможность вздохнуть полной грудью до новой волны…

– Из всех чудес Христа самым большим чудом считаю укрощение бури, поднявшейся на Галилейском море, когда Иисус с учениками переправлялись на лодке, как писано в Евангелии от Марка, – сказал после долгого молчания Чичагов стоявшему рядом штурману.

– Почему? – задал тот наивный вопрос.

– Потому что я, как моряк, могу представить, какова была воля и сила Христа, чтобы одолеть могущество моря!

– Увы, нам могущества морского не одолеть, посему придется терпеть! – прокричал, перекрывая вой ветра, штурман и, хватаясь за натянутые леера, поспешил вниз, чтобы определиться по счислению.

Чичагов же, закрывшись от порывов шквала накидкой зюйдвестки, смотрел на буйство природы, думая: «Как же ничтожен человек перед величием стихии. Даже когда последний человек издаст свой последний вдох, Великий океан совершенно этого не заметит, так как вечен, как вечен сам Господь».

Чичагов вздохнул и сам себе процитировал первые слова Библии: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

Над этими словами капитан 1-го ранга много думал раньше, пока не пришел к выводу, что океан, возможно, равен по могуществу самому Господу, так как существовал уже до того, как тот начал создавать наш мир.

Так в штормовом неистовстве миновали сутки, за ними вторые. Только на третьи шторм стал понемногу ослабевать, хотя море все еще горбатилось, немилосердно качая.

Все трое суток Чичагов не сходил вниз. Мокрый и продрогший насквозь, с красными от соли и недосыпа глазами, потеряв счет времени, он, как сомнамбула, отдавал приказы и выслушивал доклады, делал расчеты и принимал решения.

Только когда океан немного упокоился, капитан-лейтенант позволил себя заменить и спуститься в свою крохотную каюту-выгородку. Упав в подвесную койку, Чичагов мгновенно забылся тревожным командирским сном.

Перенесенный шторм дал представление Чичагову о мореходных качествах новых судов. Увы, они показали себя не самым лучшим образом. Впрочем, никакой вины мастеров и плотников в том не было. Все было ясно еще до начала постройки, стоило только глянуть в чертежи. Дело в том, что яйцеобразные корпуса полярных бригантин были идеальны для плавания во льдах, но одновременно создавали чрезвычайную валкость при волнении на чистой воде. Увы, чем-то одним пришлось сознательно пожертвовать!

– Ничего-ничего! – ободрял Чичагов зеленых от качки матросов. – Вот когда в полярные воды поплывем, тогда оцените, сколь хороши наши кораблики. А пока, братцы, терпите!

Но вот наконец впереди открылся огромный зев Кольского залива и его верный страж – скалистый остров Кильдин. Значит, все трудности этого плавания уже позади!

Пройдя по заливу и дойдя до Екатерининской гавани (ныне это город Полярный), суда отряда бросили якоря в стылую воду.

На гранитных прибрежных скалах стояло несколько жилых изб и амбаров со складами. Матросы заволновались, вглядываясь в берег… Затем нашли, что искали, и, довольные, успокоились. Они увидели то, что их больше всего волновало, – баню!

К всеобщей радости мореплавателей, над банькой даже вился дымок. Значит, ее уже затопили в ожидании скорых посетителей. Ну, если есть баня – будет и удачная зимовка! В том теперь не сомневался ни капитан бригадирского ранга Чичагов, ни самый младший кают-юнга!

Теперь надо было разоружать на зиму суда и переселять команды на берег, чем Чичагов сразу же и занялся.

6 июля 1764 года Адмиралтейств-коллегия подвела итоги подготовки экспедиции. В заседании участвовали командиры кораблей и Ломоносов. Надо сказать, что в Адмиралтейств-коллегии хотели предусмотреть все.

Поэтому летом 1764 года на Шпицберген для оборудования базы на случай вынужденной зимовки экспедиции были направлены из Архангельска шесть небольших судов под командованием лейтенанта Михаила Немтинова.

Было Немтинову тогда тридцать два года – возраст вполне зрелый. Да и послужной список вполне достойный. После окончания Морского корпуса плавал Немтинов на Балтике, последовательно получая чины мичмана, унтер-лейтенанта, корабельного секретаря и лейтенанта. Сменил несколько судов, везде зарекомендовав себя дельным и толковым офицером. В 1763 году получил самостоятельную команду пинком «Слон», на котором совершил серьезное плавание из Кронштадта в Архангельск с грузом пушек, для строящихся там кораблей. Плавание прошло успешно, и в коллегии Немтинова взяли на заметку как толкового и самостоятельного командира. Вскоре это сыграло роль в его судьбе.

Когда год спустя началась подготовка к секретной Северной экспедиции, сразу вспомнили о Немтинове. Поручение лейтенанту убыло сложное и ответственное – построить на Шпицбергене береговую базу на случай непредвиденной зимовки Чичагова.

В Архангельске на «Слон» и еще пять небольших судов загрузили бревна и провиант, после чего небольшая флотилия под началом Немтинова взяла курс на север. Плавание до Шпицбергена было нелегким. Море часто штормило, и Немтинов очень боялся растерять свои суда. Но все обошлось, и к северному архипелагу подошли в полном составе.

Впечатление от Груманта было жутким – высоченные пирамидальные скалы, вершины которых терялись в черной дымке, низкое свинцовое небо и такие же свинцовые волны, вселенская пустынность и полное безмолвие…

– У меня стойкое ощущение, что мы прибыли в преддверие ада! Аж мурашки по спине! – поделился своими первыми впечатлениями унтер-лейтенант Рындин.

– Скажу честно, у меня тоже! – вздохнул Немтинов. – Воистину говорят, ад без дна, век без конца!

Дойдя до острова Западный Шпицберген, Немтинов выбрал наиболее удобный и защищенный от ветров залив Кломбай (Бельсунн). На его берегу были собраны из привезенных бревен несколько изб, баня и амбар.

В избах конопаткой тщательно заделали щели, в оконца вставили сколы слюды, сбили нары, чтоб на каждого зимовщика были свои, накрыли их оленьими шкурами. Наголовья предстояло еще набить птичьим пером, а птиц еще поймать. Соорудили булыжные на глине печки-каменки, что топятся по-черному, вызывая кашель и выедая глаза. Приладили жирники – большие свечи из топленого моржового жира. Все, теперь можно и зимовать!

В амбар загрузили запас провианта. Пока матросы стучали топорами, лейтенант сделал опись и карту залива Кломбай и всего острова Западный Шпицберген.

Перед отплытием Немтинов решил устроить подчиненным праздник. По его приказу матросы натаскали плавника и растопили баню, после чего все по очереди там напарились. Ну а на выходе из бани старший боцман наливал каждому по внеочередной чарке водки. Что и говорить, праздник удался на славу!

Остававшегося главным на зимовке унтер-лейтенанта Рындина Немтинов инструктировал тщательно:

– Ты, Моисей, старайся людей все время занимать работой, иначе от безделья скорбут начнется. Не забывай исполнять инструкцию Ломоносова по замерам данных метеорологии.

На зимовку в заливе осталось шестнадцать человек во главе с лейтенантом Моисеем Рындиным. На следующий год Немтинов должен был вернуться с новым запасом провианта и сменить зимовщиков. Причем со следующей партией на острове должен был остаться уже он сам.

По инструкции Ломоносова зимовщики должны были заниматься замерами температуры, давления, направления и силы ветра. Но оставленные матросы оказались сплошь неграмотными, и Рындин после нескольких попыток научить их замерам плюнул на это дело, забросив подальше градусник с барометром.

В сентябре флотилия Немтинова пришла в Кольский залив, где осталась на зимовку в Екатерининской гавани. 9 декабря 1764 года туда пришел высочайший указ о производстве лейтенанта Немтинова «за рачительные и порядочные труды» в чин капитан-лейтенанта. По этому случаю на «Слоне» палили холостыми из пушек, распугав местных чаек, а потом пили водку и парились в бане.

Кидаясь распаренной грудью в колючие кольские сугробы, офицеры кричали:

– Виват мореходам окияна Ледовитого! Виват покорителям Шпица! Виват Екатерина!

Ну а какие еще могли быть развлечения на краю земли?

В июле 1765 года Немтинов на пинке «Лапоминк», выйдя из Архангельска, взял курс на Шпицберген. Увы, на этот раз погода была против русских мореходов. Все время дул свежий противный ветер, почти не дававший маленькому пинку продвигаться вперед. Почти месяц Немтинов упорно пытался войти в бухту Клокбай, но из-за противного ветра и льдов так и не смог этого сделать. К тому же от непрерывной резкой качки началась сильная течь. 15 августа Немтинов собрал команду на совет. Общее мнение было таково: возвращаться в Архангельск. Таким образом, партия Рындина была вынуждена остаться на еще одну зимовку.

Увы, вторая зимовка будет намного труднее первой. Уже изнуренные люди начнут болеть, а восемь человек умрет… Только через год их снимут уже архангелогородские поморы.

Что касается Немтинова, то в 1766 году, командуя тем же пинком «Лапоминк», он продолжит участие в экспедиции Чичагова, совершив еще одно плавание, на этот раз из Архангельска в сторону Берингова пролива. Однако далеко прорваться на север опять не удалось. Из-за тяжелых льдов «Лапоминк» достиг лишь 80°26' северной широты к северо-западу от Шпицбергена, после чего был вынужден вернуться.

Ко времени отправки экспедиции Чичагова Ломоносов уже более трех лет тяжело болел. Все началось еще в 1762 году, после поминального обеда по императрице Елизавете Петровне. Тогда, вернувшись домой, Ломоносов буквально свалился в горячке. Придворный лейб-медик писал, что Ломоносов «внезапно обезножел». Врач затруднился поставить диагноз, найдя болезнь «весьма странной». Впрочем, непонимание природы заболевания тогда не было редкостью. После этого Ломоносов почти год не посещал Академию наук. С весны 1764 года он пошел на поправку, начав ходить без посторонней помощи. Летом домой приехала сама императрица Екатерина, пожелав скорейшего выздоровления и выразив всяческую поддержку. Затем, занявшись делами полярной экспедиции, Ломоносов отвлекся от своих болячек и, как казалось окружающим, снова стал бодрым. Казалось, болезнь навсегда отступила.

Но в начале 1765 года он снова тяжело заболел, на этот раз воспалением легких.

По воспоминаниям современников, в последние месяцы жизни Ломоносов стал чрезвычайно рассеянным и нередко во время обеда «вместо пера, которое он по школьной привычке любил класть за ухо, клал ложку, которою хлебал горячее, или утирался своим париком, который снимал с себя, когда принимался за щи…».

Между тем болезнь все прогрессировала, и вскоре Ломоносов уже почти не вставал с кровати. Своему другу академику Якобу Штелину он признался:

– Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества, для приращения наук и для славы академии, и теперь, при конце жизни моей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною.

Узнав об ухудшении здоровья академика, его снова навестила императрица Екатерина. Его уговаривали не вставать с кровати. Но Ломоносов встал и даже лично встретил императрицу в дверях. Говорили они о многом. Особенно Ломоносова волновала полярная экспедиция:

– Дожить бы мне до ее результатов! – говорил он в возбуждении Екатерине. – Хочу дождаться Чичагова и из его уст услышать, как русские моряки покоряли полярные льды и торили путь в Великий океан!

Домашние вспоминали, что после отъезда императрицы Ломоносов был очень взволнован и оживлен.

Однако уже следующей ночью наступило резкое ухудшение. Больной «посерел лицом», у него появилась отдышка, тошнота, полностью отказали ноги. Затем пошла горлом кровь, и начались судороги. Понимая, что все кончено, Ломоносов причастился.

15 апреля 1765 года, на второй день Пасхи, около пяти часов пополудни Ломоносов скончался. Смерть наступила во время совершения обряда соборования. При этом умирающий успел попрощаться с женою, дочерью и всеми присутствующими…

Врачи сошлись на том, что причиной несчастья стали последствия воспаления легких и то, что больной слишком рано встал с кровати.

Узнав о смерти Ломоносова, Екатерина даже всплакнула. Вытирая слезы шелковым платочком, она сказала своему фавориту Григорию Орлову:

– Сегодня не стало умнейшего человека из всех, кого я когда-либо знала. Удивительно, но, слушая его, я всегда чувствовала себя ученицей перед мудрым и суровым учителем. Потеря для России поистине невосполнимая!

На следующий день Екатерина II, озабоченная, что находящиеся в архиве академика секретные документы могут попасть не в те руки, послала Григория Орлова, чтобы тот лично опечатал и изъял бумаги ученого, после чего они, по версии некоторых историков, бесследно исчезли. Увы, скорее всего, эти бумаги просто никто никогда серьезно не искал. Поэтому до сих пор, так никем не востребованные, они просто пылятся где-то в архивах…

Похороны Ломоносова прошли с большой торжественностью, при огромном стечении народа, сенаторов и вельмож. Великий ученый был погребен на кладбище Александро-Невского монастыря.

А в это время Чичагов готовил свои корабли к первому штурму Ледовитого океана. В течение зимы моряки, привыкая к северу, обследовали окрестности Кольского залива, составляли карты. Чтобы поднять настроение подчиненным, Чичагов велел весело праздновать Рождество с вином и олениной, с салютами и сполохами полярного сияния над головой…

Ближе к весне в Колу прибыли назначенные в экспедицию по совету Ломоносова три опытных кормщика и двадцать шесть поморов-промышленников. И те и другие хорошо знали Ледовитый океан и Шпицберген (Грумант), так что могли пригодиться. Особенно Чичагов рассчитывал на кормщиков, которые уже не раз бывали в высоких широтах, знали тамошние течения и розу ветров. На каждый корабль распределили по кормщику и по восемь-девять промышленников-зверобоев.

Наконец наступила весна, отступили морозы, и с вершин заполярных сопок начал сходить снег. На Севере сезон навигации короток, а потому нельзя было терять ни дня.

Буквально накануне выхода в море курьер из Петербурга доставил Чичагову скорбную весть о смерти Ломоносова. Конечно, тот знал о застарелых болячках академика, но все же новость стала для него ударом.

– Не знаю, что и думать, когда главный движитель сего плавания покинул бренный мир в канун начала предприятия, в которое вложил и душу, и сердце! – говорил он, сдерживая слезы, на устроенной панихиде по ушедшему из жизни старшему другу.

На стоящих у берега кораблях трепетали приспущенные в знак траура Андреевские флаги…

9 мая 1765 года три бригантины покинули Екатерининскую гавань и двинулись на запад, вдоль берегов Лапландии. Дул попутный норд-вест, и паруса были полны ветра. Впереди наших мореплавателей ждала полная неизвестность. Всего на трех кораблях в море вышли 178 человек.

12 мая корабли миновали мыс Нордкап и взяли курс на север. В Баренцевом море наших моряков встретила непогода. Сильные ветры и крупные льды создавали трудности в продвижении. Затем, у острова Медвежий, корабли попали в зону сплошного льда, из которой вырвались с огромным трудом.

Воды и берега Шпицбергена – свидетели множества трагедий. О каких-то стало известно, но о большинстве никто никогда ничего не узнает. Только за семь лет, с 1443 по 1750 год, у архипелага разбилось более сорока судов, погибло более шести сотен моряков и промышленников. Уже незадолго до экспедиции Чичагова там потерпели крушение еще два судна поморов Ивана Мелехова и Амоса Корнилова. Суда раздавило льдами, а людей на малых карбасах унесло к норвежскому побережью. В живых остались немногие…

Несмотря на это, поморы продолжали ходить на Грумант, промышляя там моржей, белуху и полярного медведя, били голубого и белого песца, охотились на оленя, который водился на архипелаге в изобилии.

Убавив паруса, бригантины Чичагова медленно подходили к берегу. Взору мореплавателей предстала мрачная картина – бесконечная стена высоких обрывов, черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые снегом вершины. Безжизненно и страшно… Только черное и белое, словно у природы не осталось никакой другой краски. От черных гор веяло холодом. Только когда суда подошли к берегу совсем близко, моряки разглядели текущие с круч ручьи, чахлые пучки травы, пробивающейся между камнями, и даже карликовые желтые маки.

Бывшие на судах промышленники рассказывали, что Грумант – это страна мрака, стужи, скал, льдов и снега, где нет жизни, но всюду царствует смерть. Рассказывали о злом духе Груманта – Грумантском Псе, помощнике сатаны, живущем в огромной пещере, где он топит баню. Поэтому едва артельщики высаживаются на острове, так сразу же валят оленя и тушу тащат на утес «Болван без шапки», чтобы задобрить Пса на всю последующую охоту. Цинга же на Груманте вообще ходит видимая всеми, в образе страшной старухи. Кого старуха поцелует – тот уже не жилец…

Слушая такие страсти, матросы теперь с опаской поглядывали на черные зловещие берега, крестясь:

– Свят! Свят! Свят!

17 июня отряд достиг продовольственной базы в заливе Кломбай.

Зимовщики унтер-офицера Рындина помогли перетаскать на корабли часть провианта. После чего остались ждать в своем зимовье, когда их заберет лейтенант Немтинов, который вот-вот должен был прийти из Архангельска.

В Кломбае Чичагов простоял неделю, пережидая, пока выход из залива не очистится от нагнанных ледяных полей. Затем суда продолжили путь на север. Но вскоре после выхода из залива снова уперли кованые форштевни в толстый лед. Пришлось пережидать, когда его унесет. Наконец, 3 июля, ветер отогнал ледяные поля и море очистилось. Плавание на север продолжилось.

Пока шли вдоль берегов Шпицбергена, незаходящее полуденное солнце отражалось от ближайшего ледника. В звенящей тишине порой можно было иногда услышать странный глухой звук, похожий на выстрел, – это от ледника откапывается новый сверкающий айсберг. Остроконечные кряжи были разделены ослепительными глетчерами, притом горные вершины бросали четкие тени на соседние ледники, а в долинах лежали белые облака. Рядом с плывущими судами резвились стайки полярных птичек-люриков. Матросы, глядя на них, недоумевали:

– Вот ведь глупые твари, во всем мире места лучше себе не нашли, чем жить во льду и холоде!

На береговых отмелях было черно от огромного количества моржей, не обращавших на людей никакого внимания. А вдалеке среди волн то и дело били вверх фонтаны воды и пара – то резвились стада китов, приплывшие в сытные северные воды на кормежку.

Опять упершись вскоре севернее Шпицбергена в огромные ледяные поля, Чичагов решил двинуться западнее со стороны Гренландии, надеясь найти там чистую воду. Отряд направился к берегам Гренландии.

Между тем туманом как-то незаметно заволокло горизонт. Море, слава Богу, было по-прежнему свободно ото льда, устойчиво тянул почти попутный норд-ост, и суда продолжали идти в бейдевинд правого галса. «Поднимаясь» все выше, они постепенно приближались к опасной зоне встречи с плавучими льдинами, а затем и с кромкой непроходимого вечного льда.

Вскоре временами сквозь туман начал пробиваться странный белесоватый отсвет.

– Что это? – спросил Чичагов стоявшего рядом бородатого промышленника.

– Это отблеск льдов, – ответил тот мрачно. – Скоро свидимся!

Сразу же заметно похолодало. Не сговариваясь, все находившиеся на палубе натянули на себя полушубки и меховые рукавицы. После полудня показались первые единичные льдины. Постепенно их становится все больше, но пока они еще не мешали продвигаться вперед. Затем появились уже большие ледяные поля, которые начали постепенно окружать суда. Чистой воды вокруг с каждой минутой оставалось все меньше. Временами разводы между льдинами сужались настолько, что лишь ненамного превышали ширину судов. Но Чичагов продолжал упорно плыть вперед до тех пор, пока льды впереди практически не сомкнулись.

В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов так описывал это плавание среди льдов: «По мере удаления холод становился резче, но, по счастью, в то же время ветры и бури сделались реже и слабее; воздух, сгущенный морозом, не так-то легко уступал колебаниям атмосферического равновесия. Взамен того туманы, изморозь, гололедица попеременно одолевали пловцов. Действия влажности, отвердевшей на парусах от мороза, бывали иногда таковы, что матросы, забирая рифы или подбирая паруса, обламывали себе ногти, и кровь текла у них из пальцев. Затем являлась опасность от столкновений с плавучими ледяными горами, часто их окружавшими и грозившими их раздавить. Когда наши путешественники встречали эти горы, они пользовались промежутками, которые образовались между горами; но, когда последние сближались друг с другом, их оттаскивали на буксире шлюпками, чтобы отдалить от кораблей и расчистить проход. Для этой работы спускали человека на край льдины, он вонзал багор, держа его за верхний конец, к которому привязывал завозной канат, а последний протягивали на шлюпку, которая силой весел отводила льдину с пути плавания корабля. Но эта работа в возвышенных широтах была почти непрерывная и жестоко утомляла экипажи. К довершению беспокойства им угрожало приближение плавучих льдов всякого рода и всяких величин, гонимых ветром между льдами сплошными, так что сквозь эти льды нельзя было рассмотреть никакого выхода, чтобы избежать смерти».

Один раз, когда возникла опасность сжатия льдов, Чичагов проявил свойственную ему предусмотрительность, чем всех спас. Заметив опасность, он приказал подойти как можно ближе к неподвижному льду и употребить часть команд со всеми орудиями, чтобы прорубить во льду бассейны, способные вместить каждый из трех кораблей. Работа, прямо скажем, просто адовая! Но, как оказалось, необходимая! Едва она была закончена, как одно из ледовых полей стремительно понеслось на сплошной лед, где стояли корабли, но те уже были втянуты во внутренние бассейны и остались невредимыми. Так они и стояли, пока переменившийся ветер не отогнал одно из ледяных полей. После этого, покинув свои бассейны, корабли продолжили плавание.

Достигнув 80°28' северной широты, суда разом уперлись форштевнями в сплошное ледовое поле. Сколько ни вглядывались впередсмотрящие с салингов и вахтенные офицеры со шканцев, признаков чистой воды впереди так и не было обнаружено.

– Что ж, – пожал Чичагов плечами. – Первая попытка закончилась неудачей. Попробуем еще.

Отойдя от ледового поля, суда развернулись и двинулись вдоль него в надежде найти свободный проход на север.

Снова и снова предпринимал Чичагов отчаянные попытки пробиться к северу. Наконец, у мыса Нордкап, преодолевая студеный ветер и колючий снег, удалось пробиться достаточно далеко. 16 мая миновали остров Медвежий, за которым снова встретили плавучие льды. 17 июня Чичагов собрал капитанов, которые решили снова идти к Шпицбергену, чтобы определиться с дальнейшим маршрутом во льдах.

– Как знать, может, пока мы таранили льдины у Гренландии, там море очистилось, и мы найдем канал для прохода на север! – объявил капитан бригадирского ранга свое намерение Панову с Бабаевым.

– Как говорится, попытка не пытка! – подержали те начальника экспедиции.

Но у Шпицбергена наших моряков ждало очередное разочарование – все пространство к северу было также плотно забито льдом.

– Теперь остается разве что пешком идти! – загрустил Чичагов.

Чичагов собрал расширенный совет, на который пригласил не только командиров судов, но и всех офицеров. После долгого обсуждения было принято тяжелое решение – дальнейшие попытки пробиться на север прекратить и возвращаться в Колу, не заходя на зимовку в залив Клокбай.

17 августа 1765 года бригантины подошли к бару у Соломбальской верфи. Через три дня перешли через бар, где вновь стали на якоря. И наконец, 24 августа, отшвартовались у пристани Архангельского порта.

Вернувшись в Архангельск, Чичагов честно признался командиру порта Петру Чаплину:

– Увы, но цели, поставленные перед нами, осуществить просто невозможно. Свободной воды на севере мы так и не достигли, и есть ли она там, большой вопрос. Никто ее никогда не видел. А что, ежели ее вообще нет и там только матерый лед? Тогда, пробившись сквозь льды к новым льдам, мы уже просто не сможем оттуда выйти и останемся в той ледовой стране навсегда. Воистину, как говорили гладиатурусы, выходя в последний раз на арену: «Ave, Caesar, morituri te salutant!» («Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!»). Впрочем, я знаю свой долг и готов наше плавание повторить столько раз, сколько потребуется!

После этого Чичагов сразу же засел за отчет. Писал обстоятельно, с приложением таблиц и карт, ибо знал, что просматривать и проверять его будут дотошно.

Одновременно началась починка судов. Капитаны торопили мастеровых, так как до конца кампании надо было идти зимовать в Колу.

…Получив отчет Чичагова, члены Адмиралтейств-коллегии результатами плавания были разочарованы. Они считали, что Чичагов недостаточно настойчиво искал Северо-Западный проход.

На самом деле никаких реальных ошибок Чичагов не допустил. Он действовал строго по утвержденной инструкции, проявив при этом максимальную настойчивость и упорство. Кроме этого, несмотря на сложную ледовую обстановку, капитан бригадирского ранга не потерял ни одного судна. Не было потерь и в людях. С точки зрения организации мероприятия и его проведения все было сделано скрупулезным Чичаговым почти идеально, но, увы, как мы уже знаем, практически безрезультатно…

Но у начальства, как известно, всегда свой особый взгляд на дела подчиненных. Тут уж плетью обуха действительно не перешибешь! Поэтому члены коллегии все представленные бумаги и выписки из шканечных журналов прочитали придирчиво. Затем, вооружившись циркулями, проверили и карты. Сняв парики, почесали лысые головы. Все по отчетам и картам Чичагова сходилось «тютелька в тютельку». Этим открытием адмиралы были даже раздосадованы. Как же быть, когда Чичагов все исполнил в точности, как ему было велено, а результата не получил. Выходило, что ошибка была не в исполнении, а в указаниях. Но ведь тогда надо было признать собственный просчет. А как признать, когда члены Адмиралтейств-коллегии никогда не ошибаются! От этой мысли собравшиеся погрустнели еще больше.

– По бумагам у него все вроде правильно: и то сделал по инструкции, и это! Но на деле ведь в море все по инструкции не бывает! Уж мы-то это знаем! – высказал один из собравшихся мнение большинства.

Ему возразил контр-адмирал Спиридов:

– Ну а что делать, когда впереди тебя действительно лед непроходимый? Не пешком же по нему к полюсу Северному пробираться? Тут хочешь не хочешь, а надо возвращаться, дабы суда свои не погубить и людей сохранить!

– Чего тут спорить, когда на все воля Божья! – прошепелявил беззубым ртом адмирал Льюис. – Побранить, конечно, следует, но не слишком, чтобы дальнейшей охоты к свершениям не отбить!

Старейший член коллегии, помнивший еще Гангут, в психологии моряцкой разбирался лучше всех иных…

В этот момент с кронверка Петропавловской крепости ударила полуденная пушка. Адмиралы переглянулись. В полдень членам Адмиралтейств-коллегии положена водка с закуской. Традиция есть традиция! Посему адмиралы дружно отодвинули свои кресла и направились в буфетную, где матрос-лакей уже выставил холодную водку с черной икрой и солеными груздями.

Вскоре в Архангельск прискакал взмыленный фельдъегерь с запечатанным конвертом из коллегии. Не ожидая ничего хорошего, Чичагов разорвал конверт. С сухим треском осыпался на палубу сургуч…

Так и есть, флагманы сдержанно поругали капитана бригадирского ранга за излишнюю осторожность и потребовали готовить новую экспедицию по тому же маршруту на будущий год. Несмотря на якобы допущенные ошибки, Чичагова адмиралы оставили во главе экспедиции, посчитав, что лучше «коней на переправе не менять».

В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов писал: «Начальник экспедиции подал рапорт в Адмиралтейств-коллегию о неудовлетворительном результате своих попыток. Отец мой навлек на себя упреки, по влиянию некоторых членов, недоброжелательных ему, в особенности вследствие уязвленного тщеславия вице-президента коллегии графа Чернышева, которому непомерно желательно было, чтобы его управление ознаменовалось каким-либо великим открытием. Рассмотрев рапорт моего отца, Адмиралтейств-коллегия написала определение (1765 г. сентября 12 дня), в котором говорилось, что ее императорское величество всемилостивейше апробирует путешествие его и труды, приписывая неисполнение ее намерения великим трудностям, но Адмиралтейская коллегия, что до нее касается, войдя в подробнейшее рассмотрение всех обстоятельств и их последствий, находит:

1) что было сделано недостаточное количество попыток к достижению цели;

2) попытки были слишком кратковременны;

3) на основании их нельзя категорично и решительно заявлять, что цель недостижима;

4) что первым пунктом инструкции предписывалось: начав плавание от Клокбайской губы, простираться в открытое море к западу, румб или два склоняясь к северу, пока достигнут гренландских берегов, а подле их уже вправо плыть к северу; но что их плавание в малом отдалении от Шпицбергена предпринято было прямо к северу до 80°;

5) что поэтому коллегия полагает, если идти прямо к западу (в случае льды мешают, склоняясь несколько к югу), то можно достигнуть Гренландии и тогда уже в виду берегов подниматься к северу „до самой невозможности“;

6) что, подавшись к югу, встретили бы как льдов, так и других препятствий меньше и если нельзя было совершенно достигнуть желанного успеха, то, по крайней мере, не без вероятия открыли бы новые и неведомые берега Гренландии;

7) что к берегам Гренландии даже не старались приблизиться, и это нельзя не счесть за весьма важную вину. Предписание о посылке малых судов для осмотра берегов и торосовщиков по льдам осталось без действия;

8) что самое их плавание было весьма короткое, из чего заключают, что для столь важного намерения у него не было довольно терпения, ни нужной в таких чрезвычайных предприятиях бодрости духа;

9) что он мог бы остаться в море подольше;

10) опасного повреждения судов не видно;

11) иностранные промышленники там встречаются и даже остаются жить в тех местах;

12) изнеможения людей и больных не видно, да и быть не могло при кратком плавании;

13) что в прошлом году унтер-лейтенант Ярыгин держался… в 78° до 14 сентября, причем в рапортах его не упоминается о великом количестве льда;

14) не принято было во внимание, что иногда несколько позже может быть меньше льдов, как это оказалось при путешествии Ярыгина;

15) судя по кратковременному плаванию, можно заключить, что чрезмерное опасение нечаянного бедствия побудило их к скорому возвращению, между тем имелось вблизи убежище, с одной стороны, в Шпицбергене, с другой – в Норвегии, Лапландии и, наконец, если крайность пришла, и в Гренландии;

16) что тамошнее море не только в сентябре, но в октябре и вообще никогда совсем не замерзает, а потому, дождавшись и сентября месяца, времени было достаточно для возвращения.

В заключение коллегия предписывала моему отцу немедленно приехать в Петербург, захватить с собой все журналы, карты и примечания, но оговорилась: „Буде же и способнее к лучшему успеху в продолжении сего намерения, от них самих признано будет и обстоятельства дозволят, чтоб зимовать на Шпицбергене, какового от них предприятия коллегия, по известному их усердию, и ожидает в таковом случае отдается на их благоизобретение. Тогда же Чичагову сюда не ехать“.

Таким образом, граф Чернышев с уязвленным самолюбием дошел до того, что требовал, чтобы мой отец снова покинул Архангельск и зимовал с эскадрой на Шпицбергене. При совершенном непонимании дела коллегия, желавшая управлять экспедицией и быть разумнее и опытнее даже при том условии, когда почти все члены ее далее Ревеля по морю не ездили, обвинила моего отца в трусости, боязливости, в нетерпении, а потому предлагала ему опровергнуть подозрения зимовкой на ледяных скалах вместе с белыми медведями. По мнению коллегии, не было препятствующих обстоятельств для зимовки экспедиции на Шпицбергене; вот до чего она дошла с своим необразованием и недоверчивостью!

Вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Чернышев тогда же написал моему отцу: „Государь мой Василий Яковлевич! С какой прискорбностью читал я присланной от вас, мой государь, рапорт в коллегию о неожидаемом вашем возвращении к городу, того описать, конечно, не в состоянии. Что узнать вы, однако ж, можете, ежели вспомните участие, которое я имел в вашем отправлении, и сожаление мое о вашем отсутствии, чему вы сами, быв свидетели, засвидетельствовать можете. Оставалось одно мне то в утешение, что таковой жребий пал по собственному желанию на людей, которые не токмо благоразумием и знанием своим, но и беспредельной ревностью соответствуют важности поручаемой экспедиции, предпринятой к славе государствования нашей всемилостивейшей императрицы и российского флота, сопряженной с славой и пользой отечества. И хотя, по любви моей к вам, обрадован я много был получением от вас известия, но, правду сказать, не из того места я его ожидал; а думал, что буде и действительно вам невозможно путь сей продолжить до желаемого места, то хотя, по последней мере, приобретет Россия сколько-нибудь чести и славы открытием по сие число неизвестных каких берегов или островов. Но все оное было как во сне; ибо не токмо и того мы не получили, но ниже было целью приуготовленной и великих денег стоящей экспедиции так далеко или по последней мере столь долгое время в Северном море, чтоб о непреодолимости сего прохода не токмо Европу, отворенными глазами смотрящую, но ниже самих себя уверить можно было. Не причтите, мой государь, сию откровенность моего мнения к оказанию неудовольствия, но припишите к искренности моего к вам почтения и любви, которое нудит меня открыть свои мысли. Возможно ли удержаться и вам не сказать, что прискорбность моя много более умножилась, увидя вас самих уверенных о невозможности сего прохода, как-то вы, кажется, в конце вашего рапорта знать дать хотите. Сего, однако ж, мы не токмо не ожидали, но из обстоятельств усмотреть не можем. Сверх того, вы знали, мой государь, какое распоряжение здесь сделано было еще в ваше пребывание для случая принужденного вашего возвращения в первую кампанию, чтобы то было не токмо не к городу, не ниже в Колу, а на Шпицберген, то есть в Клокбайскую пристань, где хотя и не очень хорошее, однако ж нарочитое зимовье построено и провиантом пренаполнено. Пускай половинное число оного от худой подкладки и пропало, но нынешним летом перевезенный такому повреждению не мог быть подвержен, о чем вы при отправлении отсюда уверены были. И буде бы оттуда сюда хотя не нынешней осенью, но будущею весной чрез нарочно присланное к нам судно дали знать о чаемой вами невозможности, тогда б мы, может быть, изыскали какой-нибудь способ прикрыть падающий на российских мореплавателей неизбежный стыд, о малотерпеливости их бытия в неизвестных водах, и приказали вам – или в здешние порты возвратиться, или какой-нибудь другой вояж сделать, дабы тем неудачливое предприятие прикрыть, и тем избавиться от насмешки, которая неминуемо последовать должна. В утверждение чего позвольте сказать, что редко случай найтись может, где бы известную всем пословицу употребить было можно, как ныне: синица море зажигала, море не зажгла, а славы много наделала.

Паки повторяю истинность уверения моего, что все сие к вам пишу не от уменьшения моей к вам любви и почтения, которое всегда к вам иметь буду. Заслуживаете вы то, конечно, от всех, кто вас знать удовольствие имеет, и не так бы чувствительна мне была вся оная первая неудача, буде бы не показалось мне, как то я выше сказал, что вы сами об успехе отчаиваться уже начинаете, какого заключения, кажется, из столь малого опыта сделать еще невозможно, а особливо вам, которого мне столь благородная твердость известна и которое-то с таким непоколебимым и геройским духом предпринимали и не имев еще время сделать то, что мы от терпеливости вашей ожидали и бессумнительно ожидаем; а такое заключение делать починаем уверены будучи, что вы хотя и возвратились, но от невозможности предпринятого окончить в нынешнюю кампанию, а что все исправя и приуготовясь в будущую, конечно, сделать не преминете, и как время еще тому довольное, того для таковая последовала коллежская и резолюция. Ваше же здесь бытие не токмо много к тому способствовать может, но и уверить вас о нелицемерном моем почтении и любви, с которой навсегда пребуду“».

Разумеется, Павел Чичагов, будучи сыном своего отца, откровенно субъективен в своей оценке отношения к Чичагову-старшему со стороны вице-президента Адмиралтейств-коллегии. Скорее всего, как это обычно и бывает, истина находится где-то посередине…

Получив приказание прибыть в Петербург для отчета о плавании, Чичагов «со свойственной ему благородной твердостью, непоколебимым и геройским духом» поспешил в столицу, чтобы защитить свою правоту свою и отбить нападки членов коллегии.

Вызвав капитана 1-го ранга на заседание коллегии, адмиралы планировали устроить Чичагову разнос, но из этого ничего не вышло.

– Так как вы встретили непреодолимые препятствия по направлению к северо-востоку, то должны были переменить путь и направиться к северо-западу, к Гренландии, где могли надеяться сделать открытия! – начали было с порога пенять начальнику экспедиции кабинетные стратеги.

На это Чичагов отвечал спокойно и доказательно:

– Мне и в голову не могло прийти взять направление столь противоположное тому, которому следовать было приказано, так как в инструкциях предписано простирать свои поиски к стороне полюса и на восток к Берингову проливу, а вовсе не к западу.

На это члены Адмиралтейств-коллегии уже ничего не могли сказать.

Когда же адмирал Нагаев изучил журнал экспедиции, то члены коллегии были вынуждены отдать справедливость Чичагову и его капитанам, признав их мужество и усердие.

При этом в конце очередного заседания граф Чернышев огласил Чичагову свой вердикт:

– А теперь поезжай, Василий Яковлевич, обратно в Архангельск и готовь корабли свои к новому плаванию по тому же маршруту в следующем году А зимовать снова иди осенью в Колу.

– Может быть, все же нам остаться зимовать в Архангельске? Там и люди могли бы лучше отдохнуть, и подготовить корабли можно куда более серьезно, чем мерзнуть в пустынной и дикой Коле! – пытался переубедить вице-президента Чичагов.

Но Чернышев был непреклонен.

– Будут ли новые инструкции? – сухо осведомился Чичагов, уже уходя.

– Инструкции останутся старые! – хмуро ответил вице-президент коллегии.

Конечно, сам Чичагов понимал, что вторая попытка для него последняя. Поэтому на этот раз ему надо любой ценой пробиться к чистой воде у Северного полюса, реабилитировав саму идею северного прохода.

К приезду Чичагова корабль Бабаева и несколько вспомогательных пинков и ботов уже оставили Архангельск, направившись на зимовку в Колу. Остальные пока готовились.

Плавание Бабаева не было успешным. На входе в Екатерининскую гавань два бота с провиантом отбросило шквалом к острову Кильдину и один из них полностью разбило. Провиант почти весь утонул, а оставшийся помок и сделался негодным. Для экспедиции это была серьезная потеря, так как восполнить утонувшую и испорченную провизию было уже неоткуда.

Вернувшись в Архангельск, Чичагов, не теряя времени, велел шить всем новые овчинные шубы, треухи, меховое нижнее белье, бахилы и рукавицы.

Закончили и межпоходовый ремонт. Кое-где заменили ободранную льдами обшивку, заново проконопатили трюмы и снова обили железом форштевни.

Неожиданно капитаны получили и личный подарок императрицы – именные золотые хронометры с секундной стрелкой, стоившие целое состояние. Это было не только демонстрацией признательности императрицы за уже свершенное, но и откровенный намек на то, что Россия ждет от капитанов еще больших свершений.

5 октября суда вытянулись на Соломбальский рейд. Затем перешли бар. Выйдя на свободную воду, взяли курс на залив Кильдин, откуда и прибыли в Колу на вторую зимовку. На следующий год все предстояло начинать с самого начала…

Между тем в самой Адмиралтейств-коллегии произошел скандал. Часть адмиралов, включая Нагаева и Спиридова, выступили против огульных обвинений Чичагова, не побоясь указать вице-президенту Чернышеву на его излишнюю предвзятость. Результатом этого стало новое письмо коллегии в адрес Чичагова, тон которого был уже совсем другим.

Из воспоминаний об отце адмирала П.В. Чичагова: «По рассмотрении вице-адмиралом Нагаевым рапортов, журналов и карт, представленных моим отцом, Адмиралтейств-коллегия собралась на совещание в предположении, что ей придется обвинять начальника экспедиции в нерадении и нежелании подвергаться опасности для прославления царствования Императрицы. Результатом этого совещания было определение вторичной экспедиции, и в журнале заседания говорилось, что Коллегия пришла к заключению: „Хотя по известным господина Чичагова и других бывших с ним господ капитанов ревности и усердию к достижению желаемого намерения ничего не оставлено, поколику состояние времени и встретившиеся препятствия дозволили“, однако Коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невозможности открытий у полюса новых земель, так как, во-первых, из похода Немтинова в 1764 году на Шпицберген выяснилось, что в то лето не видно было столько льда и он свободно входил в Клокбай, вследствие ли других ветров, разности течений, а может быть, и менее сильной стужи. Следовательно, можно предположить, что не каждое лето бывает там одинаковое количество льда. Во-вторых, успех столь чрезвычайных предприятий большею частью зависит от удачи, что требует неоднократных опытов. Далее Коллегия редактировала свой журнал с намерением несколько загладить собственное несправедливое отношение к капитану Чичагову и говорит: инструкция прошлого года остается в прежней силе „и как положенные в оной предписания учинены больше для сведения и примечания, нежели для определительного наставления, каковое в всех подобных сему делах инако, как наугад дать нельзя, а, впрочем, дается там совершенная во всем свобода, то и ныне то же самое не токмо подтвердить, но власть сию распространить и более, полагаясь во всем на известные и уже опытами доказанные, – ревностное усердие, благоразумие, искусство и патриотический дух господина Чичагова, чтобы он в предприятии сем поступал и в желаемый путь располагал свое плавание, как время и обстоятельства потребуют и дозволят, а искусство и неустрашимость духа его наставят“.

Затем еще раз в конце определения сказано, что все поручается благорассуждению капитана Чичагова и не только опыт, но одно намерение и плавание экспедиции близ полюса доставляет уже славу России и целой Европе и бессмертит его имя, так как до сих пор попытки всех иностранных мореплавателей были тщетны и неудачны. Второй экспедицией он, наконец, по меньшей мере уверит свет, что достигнуть желаемой цели положительно и совершенно невозможно. По просьбе моего отца лейтенант Немтинов был определен в его команду».

Если к первому плаванию Чичагова к Северному полюсу и далее до Америки научную инструкцию ему писал Ломоносов, то на этот раз новую инструкцию составил уже академик Эпинус, имевший совсем другие взгляды на Арктику, чем его предшественник.

Эпинус писал, что, по его мнению, выйти в «Тихое море» из Ледовитого океана можно только тремя путями. Из этих трех двумя проходами (между Сибирью и Новой Землей и между Новой Землею и Шпицбергеном) покушались неоднократно плыть, но без успеха. Третий проход, между Шпицбергеном и Гренландией, никогда не был внимательно изучен, кроме прошлогоднего плавания Чичагова. Но последний не имел успеха из-за «беспрерывного льда». Поэтому Эпинус был уверен в невозможности прохода этим путем на следующих основаниях:

На этом основании академик сделал выводы, что «надобно оставить надежду сыскать проход в западной стороне Шпицбергена, между 80° и 76°, однако, нельзя приходить совсем в отчаяние, так как за подлинное известно, что в северной стороне Шпицбергена море на довольно большое расстояние либо никогда не замерзает, или каждый год открывается и что там бывали люди на 2° ближе к полюсу, чем прошлогодняя экспедиция. Например, с полтора века назад промышленники, занимающиеся ловлею китов, посещали чаще, чем теперь, этот остров, около которого во множестве водились тогда „морские чудовища“. В нынешние времена киты боятся приближаться к тому месту, где за ними стремительно гоняются, и рыбные промышленники ловят их теперь далеко от берегов. Писания свидетельствуют, что рыболовы ездили около северных берегов Шпицбергена без всякого препятствия… Из всего этого следует заключить, что гренландский берег меняет свое положение около 80° или 81° в северной стороне Шпицбергена и что этот берег идет от сего места прямее к северу; потому может статься – там найдется проход в Тихое море, который нельзя нигде более искать с лучшею правдоподобностью. Эти доказательства дают счастливую надежду на успех, и в инструкции следует написать: „Должно стараться идти в северную сторону Шпицбергена, следовать, сколько можно, подле гренландского ледяного берега, который будет по правой стороне; стараться усмотреть мыс Пуршаский, остров Ферро, и следовать оным путем так далеко, сколь обстоятельства к тому дозволят…“

„…Многие будут опасаться этой экспедиции, – говорит далее Эпинус в своей записке, – и я согласен, что человек, не имеющий астрономического и физического знания, касающегося до сего предмета, почти неминуемо погибнет“.

Поэтому Эпинус предлагал выписать из Лондона часы для измерения долготы, работы Гаррисона, вследствие которых мореплаватель избегает необходимости писать журнал, сбивающий с толка всех в пути». Конечно, хронометры Гаррисона – это хорошо. Но для их покупки и доставки нужно было время, а времени у Чичагова как раз и не было…

Таким образом, наставленный по-новому членами Адмиралтейств-коллегии и учеными, но в старых условиях и без астрономических инструментов, Чичагов должен был снова идти во льды в надежде во второй раз «попытать свое счастье».

Вторая зимовка в Коле прошла 30 мая 1766 года, когда корабли экспедиции покинули берега сурового Кольского залива и взяли курс на север к острову Медвежий, а затем к Шпицбергену.

31 мая подошли к заливу Кломбай, но на этот раз льды не позволили даже войти в залив. Поэтому, не теряя времени, Чичагов решил плыть дальше на север. Вскоре отряд вошел в полосу холодных туманов. Задул встречный дул холодный ветер. А вскоре над морем уже бушевали снежные метели. Такелаж на кораблях быстро обледенел, и все время приходилось посылать подвахту его обивать.

Наконец пошли к берегам Гренландии. 16 июня Чичагов увидел вдалеке землю.

На картах в этом месте ничего не было.

– Неужели мы обнаружили новые острова? – осторожно шептались офицеры.

– Курс на неизвестные острова! – скомандовал Чичагов.

Матросы откровенно радовались. Пусть полярные острова – это всего лишь брошенные среди стылых вод огромные скалы. Но, глядя на них, людям все же было не так одиноко и страшно в этом мире белого безмолвия.

Но радость открытия оказалась преждевременной. То, что изначально приняли за острова, оказалось лишь нагромождением плотных облаков, низко висевших над морем. Бригантины снова повернули к Шпицбергену.

Едва сводя стылые от мороза и ветра пальцы, Чичагов записывал в шканечный журнал: «Во все время бытности нашей с 21 июня по 1 июля ветры были переменные. Погода по большей части мрачная. И дожди. Течение моря нерегулярное и более к норду и зюйду по получетверти мили в час. И всегда носило льдины, которые отбуксировывали от судов шлюпками и отводили крючьями, буде близко случались. Повреждения судам от того не было. Ибо лед отрывало от стоячего льда, который не очень толст. А которые отламывались от ледяных гор, те, по великости своей и толстоте, для судов были опасны».

На шканцах у фальшборта флагманского судна стояла накрепко привязанная бочка с железными обручами, имевшая особое назначение. В случае крайнего несчастья, видя неизбежную погибель, надлежало сложить в бочку шканечные журналы, прочие дневники и записи, закупорить все в бочках и наскоро залить смолою, чтобы «по случаю кто найдет бочки, тогда и известно о судьбе судов и людей станет».

…Все больше и больше появлялось больных. По поморскому обычаю, простуженных лечили стаканом водки с чесноком, после чего грудь и ноги обмазывали медом и заворачивали в тулуп. Большинство после такого лечения быстро выздоравливало.

Пережидая непогоду, Чичагов приказал лавировать недалеко от берега. Затем снова подул попутный ветер, и плавание на север продолжилось. 16 июля мореплаватели достигли северной оконечности Шпицбергена.

А бригантины Чичагова продолжили свой путь на север. Погода к этому времени ухудшилась. Над морем стоял густой туман. Вытянувшись в кильватерную колонну, суда шли в неизвестность. И вот удар головного судна едва не сбил с ног находившихся на палубе. Кованый форштевень «Чичагова» врезался в край огромной льдины, прорубив на полторы сажени.

– Передайте Панову и Бабаеву лечь в дрейф и ждать моих указаний. Ко льду близко не подходить.

Но лед подошел сам, и вскоре все три судна были уже окружены ледовым полем.

Только тот, кто хотя бы раз в жизни плавал во льдах, может до конца понять психологическое состояние участников полярного плавания. Даже ночью в кубрике, в полусонном забытьи, ты все равно всем телом ощущаешь, как то и дело бьет в корпус очередная льдина, как натужно на пределе скрипит судно, продираясь сквозь бесконечные матерые поля. И невольно приходит понимание, что сейчас тебя от этого ледового ужаса отделяет всего лишь тонкая судовая обшивка. И буквально в дюйме от твоей головы ждет своего часа беспощадная ледяная смерть… Через некоторое время моряки к этому привыкают, как человек вообще привыкает почти ко всему. Но все же, все же, все же…

…Чтобы освободиться ото льда самим, пришлось высадить на него матросов с заступами и ломами. За пару часов они обили вокруг судна лед, и после этого «Чичагов» медленно выбрался из ледовой ловушки.

Через некоторое время туман рассеялся, и перед мореплавателями предстала незабываемая картина – до всего горизонта, сколь мог видеть глаз, простиралась бескрайняя ледяная пустыня.

Отойдя от ледяного поля, Чичагов взял курс вдоль нее в надежде найти чистую воду, по которой можно было продвинуться дальше.

Несколько раз на пути попадались длинные, уходящие за горизонт полыньи. Но они были настолько узки, что втягиваться в них и уходить вглубь льда было весьма опасно. В любой момент льды могли прийти в движение, захлопнув суда навечно в своих объятиях.

В течение нескольких дней отряд ходил галсами вдоль ледяной кромки, но подходящего просвета во льду так и не нашел.

Как ни горько было сознавать, но всем было понятно, что и в этом году пробиться далеко на север опять не удалось.

29 июля достигли 80°30' северной широты. Дул холодный ветер. Такелаж давно обледенел. Поэтому скрепя сердце Чичагов отдал команду поворачивать форштевни на зюйд, «за непреодолимым к намеренному пути ото льдов препятствием». В этом плавании экспедиция смогла продвинуться на три минуты севернее, чем в прошлом, но не более того…

11 июня флотилия встретила голландский галиот «Корнелиус», и Чичагов попросил к себе шкипера Шикианса. Последний показал, что он 13 апреля вышел из Амстердама на галиоте для китоловного промысла и приходит в эти места уже в третий раз. За это время он никогда не видел из-за льдов Гренландии и выше 77° широты также никогда не бывал. Далее шкипер рассказал, что ему говорили, будто здесь каждый год бывает до сотни и более китобойных судов. При этом двенадцать лет назад много голландских судов было затерто льдом на северной оконечности Шпицбергена и погибло. Да и теперь почти всякий год пропадает по одному и два судна из числа тех, кто рискует идти на север Шпицбергена.

Поблагодарив шкипера Шикианса за информацию, Чичагов, по старому морскому обычаю, распил с ним бутылку водки и проводил до трапа.

Отправившись в дальнейший путь, вскоре наши мореплаватели увидели лед «неизмеримой обширности, который по громадной толщине надо было признать за прилегающий к Гренландии». Будучи 16 июня по счислению в широте 78°18' и долготе 17°53', Чичагов собрал совет и предложил решить вопрос:

– Куда и как будем плыть?

Командиры и офицеры единогласно решили идти к Шпицбергену, дабы через то проверить, в каком они расстоянии от берега, так как, уже больше двух недель постоянно находясь во льдах, могли ошибиться в счислениях.

На основании этого, двинувшись к осту, они через день увидели остров Форланд, где двое суток штилевали. Там же была взята обсервация, и оказалось, что флотилия находятся в широте 78°03'. 20 июня начался сильный северный ветер. Воспользовавшись этим, Чичагов взял курс в Клокбайский залив. После немалых усилий корабли, окруженные льдом, остановились в пяти милях от берега и стоящих на нем изб, где размещались наши зимовщики. Оттуда, завидев паруса, палили из ружей.

На следующий день Чичагов сошел с корабля и направился по льду к строениям. Навстречу ему выбежал лейтенант Рындин и со слезами на глазах описал жизнь зимовщиков в этой местности и их невыносимые страдания.

– Из всей команды сегодня остались в живых только я, комиссар и пять служителей, а остальные шестеро от цинги и других хворей померли! – так закончил Рындин свой короткий и страшный рассказ.

До конца своей жизни будет вспоминать Чичагов открывшуюся ему картину смерти, говоря близким:

– Припомнилось мне тогда, как вице-президент граф Чернышев и все члены коллегии вальяжно и с возмутительным спокойствием рассуждали о возможности или невозможности зимовать в Клокбае и делали свои умозаключения, основываясь исключительно на фантазиях своих сытых желудков и мягких кресел.

– Зимовку прекращаю и всех забираю с собой! – велел Рындину Чичагов.

И обрадованный такой новостью лейтенант снова заплакал…

Две зимовки подряд на арктическом острове способны сломить даже самых сильных людей…

Во время пребывания в Клокбае, где запаслись пресной водой и забрали весь остававшийся еще провиант, подошел китобоец «Санта-Анна». Чичагов опросил шкипера Якова Юнге, который показал, что вышел из Амстердама для ловли китов, но ни одного еще не поймал. Гренландию он видел через лед на широте 75° десять лет тому назад и предполагает, что на широте 78° должен быть проход дальше на север.

– Почему? – спросил Чичагов.

– Потому что там был убит один кит, в котором найден гарпун под клеймом такого шкипера, который промышлял в здешних местах! – ответил шкипер, выразительно посмотрев на закрепленные в штормовых гнездах граненые стаканы. – Я думаю, что киты проходят под лед. Мне случалось быть в прежние времена на 81°, но не выше. При этом я слышал, что суда находились когда-то даже на 83° и видели там землю за ледяными полями.

Не испытывая более терпения гостя, Чичагов вытащил из шкафчика очередную бутылку и щедро налил гостю стакан до краев. Себе же только плеснул на донце.

Опрокинув стакан, шкипер попросил еще раз смочить горло и уже после второго, перед третьим, рассказал, что около Шпицбергена ежегодно гибнет много китобоев, но людей обычно спасают соседние суда. Всего же за время своего двадцатидвухлетнего промысла он поймал двести пятьдесят китов, а склонение компаса в здешних водах он употребляет западное на два румба.

На это Чичагов заметил:

– Мною сыскано здесь склонение на 1 Ѕ румба.

На это Юнге вполне согласился, после чего осушил третий стакан и был препровожден до трапа.

Из хроники дальнейшего плавания: «29 июня 1766 года флотилия вышла в море при крепком северном ветре, который продолжался по 6 июля и сдрейфовал их к зюйд-капу, а по перемене ветра они стали держать к западу. Пройдя открытым морем 36 миль, не видав ни в какой стороне льда и достигнув широты 77°48' и долготы 18°53', 8 июля они встретили густой и громадной величины лед, который простирался от NO к ZW. Повернув так, чтобы продолжать движение в направлении, параллельном этим льдам, и иметь постоянно их в виду, эскадра пришла 16 июля к северному концу Шпицбергена, в широту 79°45' и долготу 27°29', где увидели до 20 промышленных голландских судов, из которых некоторые были опрошены и объявили, что они идут в Амстердам.

17-го и 18-го числа капитан Чичагов лавировал выше северного конца Шпицбергена между редким льдом, ходил до 80°30' и всегда был на виду густого льда, который в конце концов сошелся с землею Шпицбергена.

19 июля у северного конца вовремя маловетрия эскадра сошлась с голландскими флейтами. Капитан Чичагов послал на одну из них шлюпку для допроса; шкипер Ян Фос объявил, что он здесь два месяца ходил около льдов в 80° широты и был в трех губах на якоре; сделал в Северном море 23 кампании, из которых две – шкипером; идя из Амстердама, увидал лед на 72° широты; Гренландии не видел, а родственники его говорили, будто видели в 74°. На его глаз льды здесь ежегодно умножаются, и доказательством того служат рассказы, как 60 лет назад хаживали почти кругом Шпицбергена, а ныне ни от кого не слыхать, чтобы видали Норд-Остен-Ланд за льдами.

В прошлом году промышленники видели русскую экспедицию капитана Чичагова у северного берега Шпицбергена, когда стояли на якоре в числе 8 судов в губе. Они были уверены, что экспедиция погибнет, так как северный ветер относил ее ко льдам, и опасались русских, приняв их за разбойников, впервые появившихся в этих странах. В 1758 году во льдах пропало 15 голландских судов у северного конца Шпицбергена, в нынешнем году раздавило одно английское судно; в 1746 году около 78° широты пропало 20 судов разных наций вследствие увлечения охотников за китами, которых неожиданно появилось большое количество. Хотя они видели, что кругом их много льда, однако никто не хотел оставить своей добычи; между тем поднялся сильный северный ветер, надвинувший на них льды, и несчастных совершенно раздавило.

Другой шкипер, Андреас Класбей, показал, что отец его 30 лет промышляет, ходил на восточную сторону Шпицбергена до 77° широты, причем составил описания на разных языках, которые тут же были даны капитану Чичагову, однако кругом Шпицбергена обойти не мог за льдами. Третий шкипер, Мооу, рассказал, что он бывал для промысла в проливе между Норд-Остер-Ландом и Шпицбергеном много лет тому назад, приблизительно более 20, а ныне к тем местам не мог дойти за льдами. О положении гренландского льда все показали, что он простирается от NO к ZW и напоследок сходится с землею Шпицбергена».

Проверив еще раз свои собственные наблюдения и показания китобоев, Чичагов собрал командирский совет для решения вопроса, есть ли еще надежда к дальнейшему поиску прохода к Северному полюсу. Панов и Бабаев высказались за то, чтобы возвращаться в Архангельск и прекратить бесплодное и опасное плавание. На том и порешили.

На обратном пути, уже южнее Шпицбергена, встретил пинк «Лапоминк» лейтенанта Немтинова, доставивший из Архангельска свежий провиант.

Чичагов понимал, что на этом в судьбе его экспедиции следовало ставить точку, потому что ходить каждый год на север, чтобы в очередной раз упереться в непроходимый лед, более никто уже не станет. Однако отменить приказ Адмиралтейств-коллегии об очередной зимовке на Шпицбергене он не мог. Посему распорядился Немтинову оставить в Клокбае новую партию зимовщиков, которую снабдить всем, чем только можно. Понимая, на что оставляет людей, Чичагов велел перегрузить на «Лапоминк» со своих судов практически все дрова (более тридцати кубов).

– Мы уж как-нибудь недельку-другую в сухомятке потерпим, зато зимовщикам от сиих дров большое подспорье в стужу будет! – объяснил он свое решение командам.

Возражений на это решение ни у кого не возникло. Лучшим доказательством командирских слов были восемь свежих крестов на каменном берегу, которые все прекрасно помнили.

8 сентября отряд Чичагова и пинк «Лапоминк» подошли к бару Северной Двины. Спустя два дня бросили якоря на Соломбальском рейде, а еще через пару дней отшвартовались у пристани.

Пошатываясь от отсутствия качки, офицеры и матросы сошли на берег. Все! Секретная полярная экспедиция осталась позади! Наступало время подведения итогов содеянного…

Теперь первой заботой Чичагова был отчет в Адмиралтейств-коллегию. В приложениях к отчетным журналам Чичагов описал трудности и опасности, которые в далеких неизвестных морях, наполненных льдами и покрытых беспросветным туманом, пришлось ему перенести, сетуя: «Моряк жертвует своей жизнью, не зная достоверно, получили хотя бы честь своему имени или что чаще, случиться может, заслужит вечное нарекание, и припишется вся неудача его безрассудству и неосторожности, хотя он, в самом деле, в том бы виноват и не был». В конце приложений Чичагов делает следующий, несколько двусмысленный вывод: «Хотя за непреодолимыми препятствиями не могли достигнуть до желаемого места, однако же, по довольному и столь аккуратному осмотру, кажется, открылась невозможность, в чем не остается сомнения…»

Запечатав увесистый пакет, полив его сургучом и пришлепнув личной печатью, Чичагов сказал присутствующим при этом Панову с Бабаевым:

– Отдаю себя на суд морских офицеров, лучше меня знающих мореплавание! Как присудят, значит, так тому и быть!

Те понимающе вздохнули…

К отчету Чичагов приложил и письмо к графу Чернышеву: «Сим моим покорнейшим письмом имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были подвержены, особенно при туманах, будучи всегда во льдах. Однако, благодаря Божеской милости, мы пользовались по большей части тихими и благополучными ветрами, и не только прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы не были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток и, обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединяется с землею. Во все время нашего плавания как Гренландии, так и Пуршаского мыса видеть не могли, хотя и ясные погоды случались; сверх же оного и по известиям от голландских шкиперов, как мне случалось некоторых опрашивать, с вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен, ибо они сказывают о положении льда во всем сходственно с нашим осмотром; его начинают видеть еще от 72° широты. Некоторые видели Гренландию, но лишь в малых широтах; о том же, что люди бывали в 82° и выше, они знают понаслышке. Мне же случалось таких шкиперов спрашивать, которые по 20 и более кампаний сделали. Китовые промыслы против прежних времен ныне очень малы, а льды, по их примечаниям, каждый год умножаются. Сколько судов каждое лето для промыслу бывает, кроме английских, при сем предлагаю вашему сиятельству печатный реестр, который я выпросил у шкипера, он прошлогодний. А что мы их мало видели, а особливо прошедшую кампанию, это оттого, что они промышляют более между Шпицбергеном и лежащим к Гренландии льдом на открытом море, а наше плавание было в самых льдах, так что мы видели тех, которые к нам приближались. Теперь по краткости времени не могу вашему сиятельству более изъяснить обо всех подробностях».

30 сентября 1766 года Чичагов уже получил ответ из Петербурга от вице-президента Адмиралтейств-коллегии: «Ваше, государь мой, письмо от 15 сего месяца я получил, за которое приношу мою благодарность, а притом поздравляю вас с благополучным приездом, – желая оное вам персонально сделать. Из указа, посланного при сем к вам из коллегии, вы увидеть можете высочайшую ее императорского величества милость и удовольствие, которое при чтении вашего рапорта оказывать всемилостивейше изволила, и хотя в том указе к приезду вам сюда время и не назначено, но как оный ваш сюда приезд весьма нужен, для чего, пожалуйста, постарайтесь, как можно оное сделать поскорее, а притом дайте знать: нет ли из бывших у вас в команде офицеров таких, которые намерены проситься в отпуск, и ежели есть, то, отобрав от них челобитные, сюда пришлите, по которым в коллегии и резолюция учинена быть имеет. При сем послать честь имею копию с указа о всемилостивейшем вам и всем бывшим нынешнее лето в команде вашей пожалований годового жалованья, с получением которой высочайшей милости от всего моего сердца приношу мое поздравление, так, как и господам Панову и Бабаеву, коим прошу объявить мое к ним почтение».

Пригласив к себе Панова с Бабаевым, Чичагов зачитал им письмо графа Чернышева. Прямодушный Панов заявил прямо:

– Графским любезностям я не верю – это все мишура старого царедворца. Главное в письме то, что вас, Василий Яковлевич, требуют в столицу на надрание за нашу неудачу.

– Совершенно согласен, – кивнул расстроенный Чичагов. – Я слишком хорошо знаю графа, чтобы поверить витийству его письма, а призыв свой в Петербург на допрос считаю за немилость. Иначе для чего мог понадобиться столь торопливый вызов?

Из воспоминаний об отце адмирала П.В. Чичагова: «Императрица, согласно своему величию, наградила экспедицию за понесенные труды и испытания, но, слишком уверенная графом Чернышевым в возможность прославления ее царствования новыми открытиями, была неприятно поражена безрезультатностью плавания эскадры. Самолюбие вице-президента коллегии было оскорблено, и он во что бы то ни стало хотел доискаться причины столь неудачных, по его понятиям, поисков капитана Чичагова. Так понял мой отец указ императрицы и письмо Чернышева. Сдав командование капитану Бабаеву, он отправился в столицу».

Главным в отчете Чичагова Адмиралтейств-коллегии было заключение о невозможности для любого мореплавателя пройти Северным проходом из-за сплошного ледяного покрова Ледовитого океана выше Шпицбергена.

В частном разговоре капитан бригадирского ранга был более откровенен:

– Если расчеты Ломоносова относительно дрейфа льда с востока на запад я полностью подтверждаю своими наблюдениями, то относительно того, что возле полюса находится чистая вода, имею большие сомнения. Увы, но в данном случае, скорее всего, Михайло Васильевич ошибся и вместо воды в высоких широтах громоздятся матерые льды. Ну а сие значит, что предложенным мне маршрутом пройти просто невозможно!

В Адмиралтейств-коллегии к докладу отнеслись с пониманием. Там и сами не очень-то верили в смелые ломоносовские планы. Узнав, что и вторая попытка пробиться к Северному полюсу завершилась ничем, адмиралы вздохнули с видимым облегчением:

– По крайней мере, суда и люди целы! А с полюсом Северным мы уж как-нибудь потом разберемся!

Единственной ошибкой, на которую указали Чичагову, было то, что после первого плавания он не остался зимовать на Шпицбергене, а вернулся в Архангельск. На что капитан бригадирского ранга ответил исчерпывающе:

– Ежели бы я остался зимовать на полярном архипелаге, то неизвестно, скольких бы людей там от цинги потерял и в каком состоянии были бы суда к следующей весне!

После этого никто уже никаких вопросов ему не задавал.

В итоге Адмиралтейств-коллегия согласилась с доводами и приняла решение о прекращении поисков «проходу Сибирским океаном в Восточную Индию».

О том, насколько удачной или неудачной была экспедиция Чичагова, историки спорят по сегодняшний день.

Сам Чичагов об итогах своего второго плавания в Арктику написал так: «Итак, за неизмеримым количеством льда во все время нашего плавания, как Гренландского берега, так и сквозь льды проходу не усмотрено, и по всем видимым нами обстоятельствам северный проход, за непреодолимыми препятствиями ото льдов, невозможен».

Что касается императрицы Екатерины, то итогами экспедиции она была откровенно разочарована. Как и всякая самолюбивая самодержица, Екатерина мечтала о новых открытиях, совершенных в ее правление, о небывалом плавании русских кораблей через Северный полюс на Камчатку и на еще более далекую Аляску. О том, какой эффект это произведет в Европе и как вздрогнет король Людовик в Версале и король Георг в Лондоне. Теперь же стало понятно, что ничего из этой затеи не получилось. Однако, не имея формального повода в чем-то упрекнуть Чичагова и его соплавателей, императрица в своем рескрипте если и высказала сожаление, то в самой мягкой форме: «Достигнуть бы до Гренландии было можно… новые и неведомые берега Гренландии, может быть, открыты бы были».

3 октября 1766 года вышел указ Екатерины II о прекращении деятельности экспедиции.

Увы, даже обстоятельная записка о всех перипетиях тяжелейшего плавания нисколько не оправдала Чичагова в глазах графа Чернышева.

Затем Ледовая флотилия была расформирована указом императрицы, в котором, однако, не упоминалось о цели бывшей экспедиции. Результаты полярного плавания и всех проведенных в нем наблюдений были засекречены.

Сам Чичагов, коротая время со старыми сослуживцами в старейшей столичной аустерии «Четыре фрегата», что на Троицкой площади, напротив Петропавловской крепости, говорил, подперев голову рукой:

– Пусть думают, что хотят! У меня было достаточно времени, чтобы убедиться, что севернее Шпица льды непрерывные. И если бы даже один раз подвинулись далее, нежели в другой, или мы неким образом втиснулись чрез временный проход и даже остались в живых, опасность такого плавания никогда не могла сделать его приносящим пользу отечественной торговле. Впрочем, разве нельзя делать на земном шаре открытий гораздо более выгодных, любопытных, обещающих более вероятную удачу, могущих удовлетворить любопытство, дабы дать оборот капиталам и возможность применения к делу дарований предприимчивых русских умов?

– И действительно, – качали головами старые друзья-сослуживцы, – в океанах еще столько неизведанных путей, которые ведут в разные края, в том числе и к берегам Северной Америки, что наше великое плавание еще только начинается!

В конце концов, Чичагов хотя так и не смог разубедить графа Чернышева в его понятиях о Северном море, ему удалось добиться понимания других членов Адмиралтейств-коллегии и смягчить недовольство Екатерины II. Императрица удостоила Чичагова личной аудиенции, внимательно выслушала все доводы и приказала составить следующий заключительный указ Адмиралтейств-коллегии: «Желая оказать нашу милость и удовольствие за приложенное старание к достижению до повеленного предмета, бывших в некоторой экспедиции наших флотских офицеров, а именно: капитана бригадирского ранга Чичагова, капитана 1-го ранга Панова, капитана 2-го ранга Бабаева, капитан-лейтенантов Борноволокова, Пояркова, лейтенанта Рындина, всемилостивейше повелеваем нашей Адмиралтейской коллегии производить им вечный пансион, половину оклада того чина, в котором они во время сей экспедиции находились, не заменяя то в получаемое ими ныне или впредь окладное по чинам их жалованье, ниже воспрепятствовать им то должно к получению обыкновенного, по силе адмиралтейского регламента, пенсиона, которым по числу сделанных кампаний, при увольнении от службы, пожалованы бывают; оставляя на попечение Адмиралтейской коллегии награждение сделать и прочим бывшим с ними нижним служителям, которые то заслужили, дабы все, видя столь отличные наши милости, усердным и тщательным исполнением в таковых им порученных делах, такового же жребия достойными оказать себя старались. 21 декабря 1766 г. Екатерина».

Деньги пришлись для него как нельзя кстати! Чичагов не был состоятельным человеком, жизнь вел не расточительную, не «блистательную» по тогдашним аристократическим меркам. Кстати, именно получив «полярные деньги», Чичагов решился на женитьбу, подарившую ему впоследствии пятерых детей…

После указа императрицы засуетилась и Адмиралтейств-коллегия. Теперь она также положительно оценила труды Чичагова и его товарищей, вынеся решение о награждении участников полярных плаваний.

Со временем Чичагова стали в шутку называть «адмиралом Гренландского моря». Тот не обижался, говоря:

– Как известно, в каждой шутке есть доля истины! Моя же истина состоит в том, что я действительно видел берега и льды Гренландии и Шпицбергена, а потому сие прозвище воспринимаю с честью и почтением!

С высоты сегодняшнего времени можно смело сказать, что задача, поставленная перед Чичаговым, была абсолютно невыполнимой.

Впрочем, что мог, Чичагов со своими людьми сделал. Двухкратное плавание позволило собрать достоверные сведения о высоких широтах, дрейфе льдов, погоде, кроме того, впервые были обследованы и нанесены на карту заливы и бухты Шпицбергена.

Знаменитый полярный исследователь контр-адмирал Н.Н. Зубов уже в ХХ веке дал такую оценку плаванию Чичагова: «С морской точки зрения, обе экспедиции Чичагова были проведены безукоризненно. Три парусных корабля среди льдов, в штормах и туманах все время держались вместе. Что же касается маршрута, предложенного Чичагову, то теперь мы знаем, что задача, поставленная ему Ломоносовым, невыполнима».

В 50-х годах ХХ века итоги экспедиции Чичагова тщательно изучались Арктическим научно-исследовательским институтом. Там также пришли к выводу, что наши моряки сделали тогда все, что было в их силах.

Из заключения профессора М. Белова: «Экспедиция Чичагова собрала большой материал о природе Гренландского моря, произвела метеорологические наблюдения, впервые доставила ценные сведения о погоде высоких широт… Наблюдения над льдами и туманами, измерения глубин, исследования морских грунтов показывают, что участники экспедиции с честью справились с возложенными на них задачами… Во время снаряжения экспедиции был собран богатый исторический материал о Шпицбергене… Опросы поморов, в связи с проектом М.В. Ломоносова, раскрыли яркую страницу в исследовании русского народного мореплавания. Заслуги участников первой русской высокоширотной экспедиции тем более значительны, что они облегчили изучение этих районов для последующих поколений исследователей».

Дальнейшая служба Чичагова продолжилась в Архангельске, Ревеле и Кронштадте. Надо сказать, что «полярные» деньги оказались весьма кстати. Василий Яковлевич вскоре после возвращения их экспедиции женился, его семья быстро росла. За первые пять лет брака на свет появилось пятеро детей. При этом за Чичаговым в последующие годы прочно закрепилась репутация старательного и честного служаки. За все годы службы к его рукам «не прилипла» ни одна казенная копейка.

Впоследствии Чичагов занимал должности главного командира Архангельского, Ревельского и Кронштадтского портов. На всех этих должностях наводил порядок, прекращая злоупотребления как среди морских начальников, так и среди чиновников.

В 1772–1774 годах, во время русско-турецкой войны, Чичагову было поручено командование одним из отрядов Донской флотилии, которая обороняла Керченский пролив. Со своей задачей он справился хорошо.

Во время первой екатерининской русско-турецкой войны ему было поручено осуществить переход на Средиземное море, командуя очередной нашей эскадрой, направленной на усиление блокады Дарданелл. Чичагов с этим поручением справился блестяще. Корабли без потерь довел куда надо, после чего был снова отозван в Россию.

Затем он не менее успешно командовал одним из отрядов Донской флотилии, которая перекрывала османам путь в Керченский пролив, и одержал несколько тактических побед. Именно тогда Россия заняла Крым.

В 1775 году Чичагов стал членом Адмиралтейств-коллегии, а в 1782-м получил чин полного адмирала.

Но по-настоящему звездный час Василия Чичагова настал, когда ему было уже за шестьдесят… В 1788 году началась очередная русско-шведская война. Шведы рассчитывали взять реванш за предыдущие неудачи. Благоприятным для них обстоятельством было и отвлечение главных сил русской армии на войну с Турцией. Особое значение шведы придавали войне на море, намереваясь вернуть себе господство на Балтике. Когда после сражения у острова Гогланд заболел и скоропостижно скончался командующий Балтийским флотом Самуил Грейг, императрица Екатерина передала командование флотом именно Чичагову. Ситуация была не слишком благоприятной для нас. На Балтике остро не хватало опытных офицеров и матросов, что заставляло Чичагова действовать в последующих сражениях предельно осторожно.

Но, несмотря на все трудности, Чичагову удалось трижды разгромить шведский флот в генеральных сражениях: при Эланде, при Ревеле и при Выборге. К победам привела прежде всего выверенная, осторожная чичаговская тактика: адмирал умел встречать врага в «выигрышной позиции», использовал малейшие промахи, в результате чего неизменно побеждал, причем с минимальными потерями. Как и в далеком полярном плавании, он берег своих людей…

Следует сказать, что Чичагов стал единственным адмиралом за всю историю российского флота, удостоенным Георгиевского креста высшей – 1-й степени. Этой награды он удостоен за разгром шведского флота при Выборге. За победу при Ревеле Чичагов получил не менее почетную награду – звезду Андрея Первозванного.

Думается, что императрица осталась довольна своим выдвиженцем. Кроме наград Екатерина удостоила Чичагова и личной аудиенции. По этому поводу возник известный исторический анекдот. Рассказывая императрице о морском сражении со шведами при Ревеле, Чичагов, якобы войдя в раж, стал употреблять крепкие матросские выражения. А потом, поняв, что позволил лишнего, осекся. Но Екатерина неожиданно поддержала его:

– Продолжайте, Василий Яковлевич, я ваших морских терминов не разумею!

Насколько достоверна эта история – неизвестно, но характер адмирала в ней проявился полностью.

В 1797 году семидесятилетний Василий Чичагов вышел в отставку и жил в своем имении. Его сын, Павел Чичагов, начинавший карьеру в качестве адъютанта отца, «достиг высоких степеней». Чичагов-младший показал себя во время революционных войн: в правление Павла I его эскадра участвовала в маневрах, направленных против Франции. Но здоровье его к тому времени было ослаблено. Он успел увидеть своего сына не только полным адмиралом, но и даже морским министром. Но не дожил до сражения при Березине, после которого Павла Васильевича обвинили чуть ли не в предательстве – и он, осмеянный, был вынужден переселиться за границу.

Что касается самого Василия Яковлевича, то он умер 16 апреля 1809 года, как тогда говорили, «в маститой старости», на 84-м году жизни. Говорят, что в последние годы своей жизни он часто вспоминал свою северную одиссею. Как выжил тогда среди льдов, когда малейшая ошибка могла стоить всем жизни…

На могиле адмирала Василия Чичагова в Александро-Невской лавре – незабываемая эпитафия:

С тройною силою шли шведы на него.

Узнав, он рёк: Бог защитник мой.

Не проглотят они нас.

Отразив, пленил и победы получил…

Вроде бы – не самые складные стихи. Но их сложила в честь Чичагова сама императрица Екатерина Великая…

Обе чичаговские полярные экспедиции закончились невесело. Но назвать Чичагова неудачником тоже нельзя! Ведь он без потерь в обеих экспедициях возвратил домой все суда и всех людей, а это в те годы, да и позже, удавалось далеко не всем мореплавателям. Увы, наука и техника в XVIII веке была еще не готова к основательному покорению Северного морского пути, а тем более к проходу через полюс на Камчатку и в Северную Америку. Через десять лет после Чичагова капитан Джеймс Кук (1728–1779) пытался пройти через Берингов пролив в обход Северной Америки Северо-Западным проходом, но тоже был вынужден вернуться из-за льдов. В любом случае данные, собранные Чичаговым, чрезвычайно помогли тем, кто продолжил его дело век и полтора века спустя.

Полярный первопроходец не забыт. Имя Чичагова носят горы на Аляске, на острове Западный Шпицберген, два залива в Тихом океане, четыре мыса, острова на Новой Земле, остров и пролив в Александровском архипелаге на Аляске. Скажем прямо, что редко какой исследователь и путешественник удостоился, чтобы в его честь было названо столько географических объектов. Чичагов этого удостоился…

«С морской точки зрения обе экспедиции Чичагова были проведены безукоризненно. Три парусных корабля среди льдов, в штормах и туманах все время держались вместе», – писал Николай Николаевич Зубов, бывалый полярник, контр-адмирал, океанолог и один из лучших исследователей освоения Арктики.

Что касается капитан-лейтенанта Михаила Немтинова, то он во время полярных плаваний сильно застудился, поэтому два последующих года из-за болезни находился на лечении при Архангельском порте. Затем командовал в Архангельске судном «Бабаев», занимавшим пост дальней брандвахты. Ездил в командировку в Онежский порт, для надзора «за купцом Гомом, в отпуске за море лесов». В 1769 году Немтинов на боте произвел опись всего побережья Онежского полуострова от устья Двины до устья Онеги, значительно дополнив карту восточной части белого моря.

В 1771 года Немтинов был переведен в Петербург и за заслуги произведен в капитаны 2-го ранга. В том же году он снова был отправлен в Архангельск, где принял командование новопостроенным 66-пушечным линейным кораблем «Преслава». Это было серьезным повышением! Только что получивший чин капитана 2-го ранга назначается на должность с категорией капитана 1-го ранга. Так продвигали по службе только очень «блатных» или очень заслуженных. У Немтинова никаких связей наверху не было, но в Адмиралтейств-коллегии по достоинству оценили его заслуги.

В составе отряда кораблей контр-адмирала Николая Сенявина Немтинов совершил на «Преславе» переход из Архангельска в Кронштадт. В последующие годы по-прежнему командовал «Преславой», совершая летние плавания в Балтийском море. Но здоровье снова дало о себе знать, и в морскую кампанию 1774 года капитан 1-го ранга Немтинов командовал в Кронштадте брандвахтенным фрегатом «Гремящий». 13 июля того же года он попытался остановить английскую яхту «Игл», шедшую под адмиральским флагом. Как оказалось впоследствии, на борту яхты находился «английского парламента член лорд Диллон». Основания для таких действий у Немтинова были. Дело в том, что англичане повели себя дерзко и нагло, не ответив на приветствие брандвахтенного судна и не отсалютовав нашему флагу. Поэтому фрегат сделал несколько холостых выстрелов в сторону яхты и послал шлюпку в погоню, чем вызвал панику среди англичан.

Вообще-то Немтинов защищал честь Андреевского флага, но, не желая раздражать тогдашних союзников, императрица Екатерина решила иначе и заслуженного капитана отстранили от должности, по причине «известного происшествия». После этого генерал-адмирал великий князь Павел Петрович приказал: «В определении офицеров на такой важный пост, каков брандвахта, поступать осмотрительнее и не поручать такой должности престарелым и увечным офицерам с тем, чтобы они тут вместо отставки были, но таковым, коих расторопность, исправность в должности и сведение законов коллегии известны».

Целый год Немтинов был не у дел, получая половинное жалованье. Когда же к лету 1775 года императрица и ее окружение об инциденте подзабыли, понимавшие всю правомерность действий Немтинова адмиралы сделали все, чтобы дело «об известном происшествии» было уничтожено и предано забвению.

7 июля 1776 года Немтинов был уволен от службы с чином капитана 1-го ранга и повышенным пенсионом за бытность на Шпицбергене. О дальнейшей судьбе этого заслуженного полярного капитана более ничего не известно.

Что касается капитана 2-го ранга Василия Бабаева, то после окончания экспедиции, в 1766 году, он вернулся на Балтийский флот. Там ему вручили документ, подтверждающий высочайшее пожалование вечного пенсиона половинного жалованья. Одновременно Бабаев получил и заслуженное повышение в должности, будучи назначен командиром линейного корабля «Полтава». В течение двух последующих лет Бабаев успешно командует «Полтавой», ежегодно выводя ее в Балтийское море.

А в марте 1768 года, находясь на пике служебной карьеры, он увольняется со службы с пенсионом в 210 рублей в год «за бытность в экспедиции с Чичаговым». При этом, как «отличный офицер», при выходе в отставку Бабаев получил чин капитана 1-го ранга.

Почему столь блестящий офицер неожиданно покинул военно-морскую службу, мы не знаем. Возможно, что причиной тому была некая серьезная болезнь, не дававшая ему возможности продолжать службу. Возможно, что имелись какие-то причины личного характера. Честно говоря, очень жаль, что наш флот лишился столь опытного и толкового офицера, который бы мог принести еще немало пользы Отечеству.

Последняя запись, касающаяся Василия Бабаева, в «Общем морском списке» гласит: «1783 г. ноября 2. Скончался в Санкт-Петербурге».

Мы ничего не знаем о том, чем занимался пятнадцать лет после отставки капитан 1-го ранга Бабаев, как ничего не знаем о причине и обстоятельствах его смерти. Да, наверное, уже никогда и не узнаем…

Что касается дальнейшей судьбы Никифора Панова, то мы знаем о ней совсем немного. Как и все остальные офицеры – участники экспедиции, Панов получил вечный пенсион половинного жалованья и следующий чин – капитана 1-го ранга.

По возвращении на Балтику он был назначен командовать линейным кораблем «Екатерина». Но прокомандовал Панов всего лишь одну морскую кампанию 1767 года, после которой серьезно заболел и был уволен с военно-морской службы. Однако уже задним числом, в марте 1768 года, Панова произвели в капитаны бригадирского ранга, тогдашний промежуточный чин перед контр-адмиралом. Данный факт еще раз говорит о том, что члены Адмиралтейств-коллегии относились к Никифору Панову с большим уважением и как могли отблагодарили его за долгую и безупречную службу. О дальнейшей жизни Панова нам, к большому сожалению, ничего больше неизвестно.

…Минуло более двухсот лет, когда 9 августа 1977 года из Мурманского порта курсом на Северный полюс вышел новейший атомный ледокол «Арктика». Ледокол следовал через Карское море в море Лаптевых, пройдя проливом Вилькицкого, где льды были в тот год менее крепкие, чем на других направлениях.

Достигнув 130-го меридиана, атомоход повернул на север и придерживался этого направления вплоть до достижения Северного полюса. Фактически судно следовало по пологой дуге между 125° и 130° восточной долготы. С 14 августа ледокол вошел в многолетние льды, началось нелегкое преодоление многометрового ледяного покрова.

Капитан ледокола Ю.С. Кучиев постоянно использовал данные ледовой разведки и по возможности обходил наиболее мощные ледовые преграды. Несмотря на это, ледоколу неоднократно пришлось испытывать трудности. Моряки позднее назовут эту часть похода «камнедробилкой», так как в этих льдах «Арктика» шла «продвигаясь ударами: взад-вперед, взад-вперед». 16 августа 1977 года при прохождении участка в районе 88–89-й широт при ухудшении видимости ледокол встретил поле тяжелого пакового льда, который оторвался от канадского массива. При преодолении этой перемычки тяжелого льда два раза произошло заклинивание ледокола.

Из воспоминаний капитана атомного ледокола «Арктика» Ю.С. Кучиева: «С отдельными скоплениями многолетнего льда мы встречались во время плавания на „Ленине“ и на „Арктике“ до этого похода, но ледяные поля толщиной в несколько метров – такие нам преодолевать не приходилось…»

Наконец 17 августа 1977 года в 4 часа утра по московскому времени атомный ледокол «Арктика» впервые в мире достиг в активном плавании географической точки Северного полюса.

С борта корабля был спущен парадный трап. И в 9 часов 40 минут по московскому времени на Северном полюсе был поднят флаг Советского Союза. Капитан Юрий Кучиев прикрепил к флагштоку древко от флага экспедиции Георгия Седова 1912–1914 годов, «Арктика» провела на вершине мира пятнадцать часов, за это время научные сотрудники экспедиции осуществили запланированные исследования и наблюдения. Стоянка позволила водолазам проверить состояние винтов ледокола, после положительного заключения ледокол был готов отправиться в обратный путь в Мурманск.

В результате экспедиции атомного ледокола «Арктика» была практически доказана возможность круглогодичной навигации по кратчайшим маршрутам Северного Ледовитого океана, а также возможность транзитного прохождения Северного морского пути.

Вспомнил ли кто-то из находящихся на борту «Арктики» в тот звездный час о своих далеких предшественниках, тех, кто более двух веков назад первым отчаянно штурмовал на утлых парусных судах высокие широты? Вряд ли! Впрочем, такова судьба всех первопроходцев, торящих неизвестные пути. История любит победителей, а не тех, кто прокладывал им дорогу. Увы, но именно так устроен наш мир…

В марте 1764 года генерал-губернатор Сибири Чичерин прислал в Адмиралтейств-коллегию реляцию и карту, составленную по итогам прошлогоднего плавания казака Саввы Пономарева и передовщика Степана Глотова на Алеутские острова на боте «Святой Иулиан». При этом в реляции сообщалось, что мореходы обнаружили на берегу «выкинутое иностранное судно», а местные алеуты имели при себе европейские зеркала и чернильницы. Получалось, что на Алеутских островах уже бывали иностранцы (скорее всего, англичане или голландцы), следовательно, надо было торопиться с освоением северо-восточных территорий, закамчатских островов и особенно недавно открытой Северной Америки, пока все это не попало в чужие руки. Время не ждало…

В приложенном к отчетам письме Чичерин поздравил императрицу Екатерину II с «приобретением неизвестных новых промыслов» и, отдав должное первооткрывателям, «сей до ныне скрытый талант подданных… выходит на театр чрез самых простых и неученых людей», доложил, что уже дал указание начальнику Охотского порта послать в следующем году грамотных моряков на промысловые суда, идущие на Алеутские острова, чтобы те вели подробный журнал плавания и «где на островах будут обстоятельное описание сочинять».

Так совпало, что именно в то время Нагаев по заданию Адмиралтейств-коллегии составлял окончательную сводную ландкарту наших экспедиций первой половины XVIII века в Ледовитом и Тихом океанах, поэтому известия от промышленников об Алеутских островах были ему чрезвычайно интересны. Вице-адмирал внимательно изучил и карту, и письмо.

– Написано коряво и безграмотно, но одновременно усердно и точно! – доложил он коллегам по Адмиралтейств-коллегии.

Затем бумаги Глотова были отправлены в Москву, доживавшему там свой век старейшему из российских гидрографов и знатоку Сибири Федору Соймонову. Тот также оценил итоги плавания как весьма успешные.

И Нагаев, и Соймонов были удивлены огромной протяженностью Алеутских островов. Оба особо обратили внимание, что на восток от острова Уналашка, возможно, лежат еще острова. Причем Глотов даже перечислил их, в том числе Унимак, где водятся лисицы, Алахшак, где живет много людей, есть лес, в котором обитают медведи и куницы, Шугачь-Таны, где также растет лес.

Однако составленные не слишком образованными промысловиками карты не давали полной ясности о точном положении островов, их размерах и очертании.

Поэтому Нагаев пригласил к себе Ломоносова.

– Михайло Васильевич, давай попробуем определить точное географическое положение открытых островов, сравнив карты промышленников с картами Беринга и Чирикова.

– Что ж, Алексей Иванович, попробуем, – почесал затылок академик. – Только определить можно будет лишь приблизительно.

– Да я и сам понимаю, – хмыкнул адмирал. – Но хоть что-то!

Разложили карты, надели очки, взяли линейки с циркулями и углубись в изучение.

Главный вопрос был такой: являются ли новооткрытые острова продолжением тех островов, которые видели во время своего плавания Беринг с Чириковым, или же это вообще ранее неизвестная гряда?

После произведенных расчетов академик с адмиралом пришли к выводу, что все острова являются частью одного и того же архипелага, но точное местоположение требует точного инструментального исследования.

Окончательный вердикт обоих был таков:

– Нужна новая, хорошо подготовленная экспедиция!

Причем и Ломоносов, и Нагаев понимали, что с экспедицией следует поторопиться. В последнее время от нашего посла в Англии поступало все больше сведений, что англичане начали интересоваться этим регионом. Особенно усилилась английская экспансия северных районов Северной Америки после захвата в 1763 году Канады у Франции. Таким образом, наши земли на крайнем северо-востоке империи оказались под угрозой проникновения англичан. А это было уже очень серьезно.

Окончательно вопрос посылки новой экспедиции к Алеутским островам и далее возник после укрытия у побережья Аляски Лисьих островов.

В данном случае снова проявил себя Ломоносов. Изучив карту Шишкина, отчеты Глотова и Чичерина, он встретился с прибывшими в столицу купцами Снегиревым и Бурениным. Встретились в Адмиралтейств-коллегии, а затем академик зазвал купцов к себе домой. Супруга академика Елизавета-Христина поставила самовар с чаем, положила пряников и испеченный пирог с черникой.

Встреча затянулась почти до утра. Купцы рассказывали обо всем увиденном и услышанном. Ломоносов внимательно слушал и подробно записывал. Чай на столе уже давно остыл, а хозяин и гости все говорили, говорили и говорили…

В конце апреля 1764 года Ломоносов составил новую полярную карту, приложив к ней записку «Прибавление второе. Сочиненное по новым известиям промышленников из островов Американских, и по вопросу компанейщиков тобольского купца Ильи Снигирева и вологодского купца Ивана Буренина». Вместе с более ранней запиской «Прибавление первое. О северном мореплавании на восток по Сибирскому океану», новой картой и вторым прибавлением оно было передано в Адмиралтейств-коллегию вице-адмиралу Нагаеву. Тот все изучил, сказав:

– Претензий ни к карте, ни к прибавлениям у меня нет. Все сделано тщательно и научно. Считаю, что труды Михайлы Васильевича следует взять за основу организации научных экспедиций как по изучению возможности Северного морского пути на восток, так и по проведению встречного плавания от Камчатки к новооткрытым островам. И та и другая экспедиции, безусловно, послужат утверждению нашего могущества на востоке!

Сравнивая карты Беринга и Чирикова с рукописными картами промышленников, выполненными приблизительно на глаз, без градусной сетки, Нагаев пришел к такому же выводу, как и Ломоносов.

– Открытые острова лежат в том же кряже, где нашли двадцать лет назад острова Беринг с Чириковым.

Ломоносов взял циркуль и прикинул расстояния по карте:

– Согласен! Скорее всего, речь идет об одной и той же гряде, протянувшейся на восток от острова Беринга, а не о каких-то других.

Нагаев кивнул:

– Очень трудно сличить сии острова по их названиям, так как наши мореходы-зверобои пишут лишь местные названия, а Беринг с Чириковым давали свои.

– Ну, это дело наживное! – отозвался Ломоносов. – Постепенно определимся. Другое дело, что на своих картах мореходцы, показывая землю, порой не знают, остров это или часть материка.

– Тут гадать нечего, все точки над «i» может поставить лишь научная экспедиция, – подвел итог дискуссии вице-адмирал.

Спустя полтора месяца в Адмиралтейств-коллегию был доставлен пакет от сибирского губернатора Чичерина. К письму прилагалось несколько шкурок черно-бурых лис с одноименных Лисьих островов. Осмотрев шкурки, даже видавшие виды ценители пушнины восхищенно зацокали языками:

– Какая красота! Какая добротность! Столь изумительный мех будет стоить на вес золота, а то и поболее!

Знатоки нисколько не преувеличивали. Отливающий серебром мех лисиц с далеких островов действительно впечатлял.

Теперь о надобности изучения Лисьих островов заговорили уже и в купеческих кругах.

После этого подготовкой документов для соответствующего доклада императрице Екатерине занялась канцелярия Адмиралтейств-коллегии.

Работа была бюрократическая, кропотливая, но в данном случае неизбежная.

Чиновники запрашивали письмами заинтересованные коллегии, снимали копии отчетов, переписывали мнения Ломоносова и Нагаева и других флагманов, читали письма Соймонова, составляли карты и вызывали в присутствие сведущих лиц.

Ломоносов шутил:

– Теперь я к вам в Адмиралтейств-коллегию хожу как на работу в академию, а то и чаще. Пора мне уже и чин флотский давать.

На самом деле академику было нелегко, так как сильно болели ноги. Выручала посылаемая за ним карета, но по широким лестницам главного адмиралтейства приходилось подниматься уже на «своих двоих».

Наконец все было подготовлено, и бумаги ушли в секретариат императрицы. Там сработали на удивление быстро. Уже 4 мая 1764 года Екатерина II подписала указ о назначении экспедиции на восток. В тот же день указ доставили в Адмиралтейств-коллегию.

В указе императрица писала, что из Сибири получено известие об открытии «доныне неизвестных разных островов», но описаны они недостаточно, чтобы из этого извлечь пользу. Отсюда следовал вывод – готовить особую экспедицию для изучения и описания открытых островов. А в состав экспедиции включить грамотных и опытных офицеров и штурманов.

Подготовка и руководство экспедицией поручались Адмиралтейств-коллегии. Старшим же надлежало назначить такого офицера, «которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Всем участникам экспедиции было велено выплачивать двойное жалованье, а также снабдить наставлениями, навигационными инструментами и картами.

Особый упор в указе Екатерина сделала на то, что подбор офицеров в экспедицию должен был произведен срочно, после чего отправить их на Алеутские острова без промедления.

Кроме того, как и в случае экспедиции Чичагова, велено было «производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сего указу и Сенату».

При этом императрица не собиралась пускать дело на самотек и в конце указа потребовала, чтобы обо всех распоряжениях, событиях и других срочных делах по экспедиции адмиралы немедленно доносили ей через вице-президента коллегии Ивана Чернышева и сибирского губернатора Чичерина.

В своих воспоминаниях об отце В.Я. Чичагове его сын адмирал П.В. Чичагов писал о предыстории указа Екатерины II и о самом указе так: «Еще в царствование императрицы Елизаветы получались сведения из Сибири об открытии купцами неизвестных земель, а в 1764 году сибирский губернатор Чичерин даже прислал в Петербург драгунского полка прапорщика фон Фирстенберга с реляцией (от 11 февраля 1764 г.) о приобретении неведомых мест. В ней говорилось, что русское купечество, сочиня компанию, отправило поверенных и работников в Камчатку, где построили бот на свой счет (своим коштом) и назвали его „Св. Иулианом“ в честь святого, празднование которого пришлось в день спуска бота на воду. При 42 человеках этот бот отправился к востоку по направлению к Командорским островам, известным по описанию капитана Беринга и находился в плавании до прошедшего 1763 года, до августа месяца, так что его уже считали пропавшим. По возвращении экспедиция объяснила, что после четырехлетнего плавания она открыла неизвестные острова, названные ею Уналашка и Умнак, и еще ближайшие к ним; на некоторых она была для забрания воды, а прочим составила реестр и сочинила карту, основываясь на показаниях жителей. Команда „Святого Иулиана“ была вооружена пятью ружьями, с которыми она атаковала жителей острова, враждебно ее встретивших, причем 28 человек взяли в плен и вытребовали дань (ясак). А чтобы и впредь приведенные в подданство островитяне не отложились, они взяли заложником (аманатом) сына одного из лучших жителей, которого и привезли с собой. Будучи на тех двух островах, они получили в добычу немалое число разных зверей, которым представили реестр. Десятая часть их была вычтена в казну по закону. Сверх того, экспедиция добыла 1063 черных и черно-бурых лисиц, 10 лоскутов разных доброт, но, несмотря на приказание иркутского генерал-майора и кавалера Вульфа, торгующее купечество оценить не отважилось их приобретение, так как в том числе нашлись шкуры зверей, небывалых в Сибири. Из тех компанейщиков купцы: тобольский – Илья Снигирев, вологодский – Иван Буренин, томский – Семен Шергин отправлены в С.-Петербург. Из бывших в поисках 42 человек не возвратились три, из которых один при атаке острова убит, другой умер, а третий утонул. Из чего примечено, что там место и воздух очень здоровые.»

Сочиненная по примечаниям правителя ботом работника Петра Шишкина карта всеподданнейше поднесена вместе с реляцией. «Благословением Божиим, – далее пишет Денис Чичерин, – сей доныне скрытый талант подданных вашего императорского величества выходит на театр чрез самых простых и неученых людей». Поэтому Чичерин доносит, что им велено в будущее лето к отправляющейся для промысла компании придать морских служителей, чтобы они были пассажирами, ни в чем промышленникам не препятствовали, вели верный и основательный журнал, и просит учредить особую комиссию для отправки этой экспедиции. Вся компания выражала просьбу пожаловать в комиссию шкипера Андреяна Юрлова, находящегося в Охотске. Губернатор Чичерин оканчивает донесение словами: «Я, последний раб вашего императорского величества, приемлю дерзновение приобретением неизвестных мест и новым промыслом, упадая к стопам вашего императорского величества, принести всеподданнейшее и рабское поздравление, и подвергнуть меня и подателя сей (реляции) прапорщика фон Фирстенберга высокоматерному вашего императорского величества милосердию».

На основании этой реляции императрица Екатерина послала 4 мая 1764 года секретный указ Адмиралтейств-коллегии, которым повелевалось все исполнить по представлению губернатора Чичерина, немедленно отправить туда, сколько надобно, офицеров, штурманов, «поруча над оными команду старшему, которого звание в морской науке и прилежание к оной известно было». Далее в указе говорилось: «Мы не токмо оного отправляющегося офицера, но и всю его команду императорской нашей милостью обнадеживаем, повелевая вам их при отправлении к получению чина представить, каковой же они по счастливом возвращении в отечество паки получить имеют; с приобщением притом вечного пенсиона, против получаемого по чину в оном пути жалованья, не зависящего от впредь положенного по чину оклада. А как не могут они, в таком отдалении будучи, смотрение иметь за своею собственной экономией, то сверх того повелеваем им производить во все время пребывания в оной, считая со дня отправления по возвращение, двойное по окладу жалованье, которое, по рассуждению коллегии, и вперед года на два дать можно. Всю сию экспедицию Адмиралтейской коллегии в особливое попечение поручая, повелеваем с оным частую переписку иметь; и не только по временам наставлениями, но и снабжением всем для такого пути надобным, то есть инструментами и картами, удовольствовать. И производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сей наш указ и сенату, вверяя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог».

В заседании Адмиралтейств-коллегии, где обсуждался указ, присутствовали адмирал Талызин, адмирал Мордвинов, генерал-поручик граф Чернышев, главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Нагаев, главный командир Ревельского порта вице-адмирал Спиридов, генерал-цейхмейстер Адмиралтейства генерал-поручик Демидов и генерал-казначей Адмиралтейства генерал-поручик Ромбург. Председательствовал адмирал Талызин.

Дела в коллегии всегда обсуждались неспешно. Собирались часам к десяти утра. Пока то да се – полуденная пушка. После полуденной пушки адмиралы традиционно выпивали по рюмочке-другой и закусывали. Затем уже начинали обсуждать наиболее назревшие вопросы. Но допоздна тоже не засиживались. Обычно к четырем пополудни уже разъезжались по домам, договорившись о времени следующего заседания. Конечно, ряд документов члены коллегии всегда смотрели дома, но все равно в делах адмиралтейских члены коллегии себя не перетруждали. Когда им на это намекали, отвечали с возмущением:

– Мы свое уже по водным хлябям поплавали, бурей и штормов натерпелись, так что теперь должны свой покой и здоровье блюсти!

Любое дело в Адмиралтейств-коллегии, прежде чем попасть на стол председателя для обсуждения, должно было «дать сок», то есть отлежаться. С одной стороны, это делалось, чтобы лучше обдумать, какие меры по данной бумаге принимать, а с другой – чтобы заявитель знал свое место и, набравшись терпения, покорно ждал решения своей судьбы. В царствование императрицы Елизаветы, случалось, бумаги лежали по пять и даже по десять лет. Сейчас времена изменились и все решалось побыстрее, но полгода или даже год ожидания все еще считалось вполне обычным делом. Исключение составляли лишь указы императрицы. Тут уж класть под спуд документ боялись и все решали незамедлительно. Так и говорили:

– Указам государыни у нас всегда полный бейдевинд положен, и никак иначе!

Вот и сейчас, проявив завидную прыть, адмиралы немедленно собрались, чтобы отреагировать на письмо из Царского Села.

Так как организация экспедиции на Алеутские острова было делом сложным, вопрос решали не за один раз, а на нескольких заседаниях. Вначале адмиралы вынесли первые определения. Прежде всего, озаботились сохранением секретности. В качестве такой меры решили, чтобы все протоколы и указы по делам экспедиции подписывались только присутствующие на данном заседании, а не возились по всей столице с курьером на дом, как тогда бытовало. От обер-секретаря Адмиралтейства Ивана Шенина адмирал Талызин потребовал «крепким подтверждением» всю переписку по делам экспедиции и содержание указа Екатерины II сохранять в «наивящем секрете». В том Шенин лично расписался в присутствии членов коллегии.

Затем Адмиралтейств-коллегия вынесла решение «секретную экспедицию именовать комиссиею, посланною для описи лесов по рекам Каме и Белой и по впадающим в оныя реки». Таким образом, экспедиция была залегендирована для английских и французских осведомителей и всяческих болтунов.

Решив вопрос с секретностью, перешли члены коллегии к вопросу о формулировки главной задачи экспедиции.

Определили, что главной задачей экспедиции станут географические исследования и открытия в северной части Тихого океана. Таким образом, впервые спустя два десятка лет после Второй Камчатской экспедиции предстояло доисследовать те же районы Тихого океана, нанеся на карту острова и земли, открытые после Беринга и Чирикова.

Последним вопросом на достопамятном заседании стал вопрос с выбором начальника экспедиции. Вопрос наиважнейший, ведь ошибиться с выбором начальника было никак нельзя.

Пока сидевшие в креслах адмиралы, снявши парики, чесали свои лысины, старый и опытный адмирал Талызин обратился к вице-адмиралу Нагаеву:

– Тебе, Алексей Иванович, нынче все карты в руки! Дело предполагается не столько морское, сколько гидрографическое, а ты у нас есть первый гидрограф. Посему знаешь, кто у нас на флоте лучше иных берега рисует и азимуты и промеры глубин делает.

– Правильно! Правильно! – закивали обрадованно адмиралы и парички на головы облегченно надели.

И на самом деле Нагаев всю жизнь говорит, что свою гидрографию любит, как мать родную. Вот пусть теперь свои кандидатуры и выставляет. С него, кстати, потом, если что случится, и спрос будет!

Сам Нагаев, опустив голову и прикрыв и без того свои узкие глаза-щелочки, о чем-то напряженно думал, будто не слыша оживления за столом. Время шло. Члены коллегии уже и попритихли. Председательствующий Талызин в нетерпении барабанил костяшками пальцев по столу, а Нагаев все не подавал признаков жизни. Наконец кто-то, не выдержав, нетерпеливо кашлянул. Только после этого Нагаев раскрыл глаза-щелочки, поднял голову и медленно со значением сказал:

– Есть у меня такая кандидатура!

После чего снова замолчал.

– Ишь, как цену себе набивает! – зло прошептал на ухо генерал-цехмейстеру Демидову генерал-казначей Ромбург.

– И кто же сей счастливец? – перестав барабанить пальцами, спросил Талызин.

– А предлагаю я в начальники экспедиционные капитан-лейтенанта Петра Креницына! Лучшей кандидатуры в нашем флоте не вижу!

В глубине заседательского стола приподнялся вице-адмирал Спиридов. Мотнул своей круглой головой:

– Креницына знаю по боевым делам! Офицер дельный и человек достойный!

– Будут ли другие предложения? – обвел взглядом собранный адмиралитет Талызин. – Нет? Тогда голосуем!

7 мая Креницына вызвали в коллегию, где объявили, что решением императрицы в Восточные моря отправляется «некоторая дальняя экспедиция», и спросили:

– Желаешь ли ты возглавить сей секретный вояж, для пользы Отечества нужный?

Разумеется, капитан-лейтенант Креницын ответил согласием.

Петр Кузьмич Креницын родился в 1728 году в Псковской губернии. Семья была дворянская, но бедная. В четырнадцатилетнем возрасте отец отвез отпрыска в Петербург в Сухопутный кадетский корпус.

Видимо, увиденное море и корабли столь запали в душу юному Петру, что, будучи в увольнении, он заявился в Морскую академию и попросился там учиться. Просьба была для того времени весьма необычная. Начальник академии капитан Селиванов столь проникся мальчишеским порывом, что самолично отписал письмо генерал-директору Сухопутного шляхетского корпуса принцу Гессен-Гомбургскому, и вопрос о переводе был решен.

В октябре 1742 года кадет Креницын начал свою морскую службу.

А вскоре сообразительного и любознательного кадетика приметил преподававший тогда в академии Нагаев. С тех пор он уже никогда не упускал из виду Креницына, не только наблюдая за его успехами, но и участвуя в судьбе своего любимого ученика.

А Креницын действительно оказался на редкость толковым. Уже через год обучения в академии он показал столь превосходные знания, что вне очереди получил звание гардемарина. После этого Нагаев дважды брал Креницына с собой в летние плавания по Балтике, нагружая самыми ответственными заданиями как по штурмании, так и гидрографии.

Затем во время очередной летней практики Нагаев передал воспитанника на выучку в руки своего старого друга лейтенанта Харитона Лаптева, участника знаменитой Северной экспедиции Беринга. Лаптев капитанствовал на лоц-галиоте «Лоцман» и занимался гидрографическими работами в Финском заливе. Плавание со столь знаменитым капитаном стало для Креницына отличной школой. А на следующее лето уже сам Харитон Лаптев отрекомендовал гардемарина Креницына на линейный корабль «Ингерманланд», где командиром был его не менее знаменитый брат Дмитрий Лаптев.

В 1746 году Адмиралтейств-коллегия поручила Нагаеву возглавить первую в России гидрографическую экспедицию по описи Балтийского моря, чтобы получить более точные карты.

Для описи берегов и мелей Нагаев назначил четыре партии во главе с толковыми офицерами. В одну из них, под начало лейтенанта Винкова, был определен и гардемарин Креницын.

Партия Винкова описывала наиболее трудный район финских шхер и северный берег Финского залива. Два последующих лета Креницын занимался нескончаемыми работами на фрегате «Аполлон».

Зимой же на теоретических занятиях в академии Креницын продолжал совершенствовать свои теоретические знания, осваивал премудрости прикладной математики и мореходной астрономии, навигации, рисования и черчения.

Не без участия Нагаева за особые успехи в гидрографических работах Креницыну раньше, чем всем его однокашникам, в 1848 году, был даден мичманский чин, а через несколько лет и следующий – унтер-лейтенантский.

Теперь Креницын плавал на линейных кораблях «Святой Павел», «Ягудиил» и «Астрахань», совершил дальний поход вокруг Скандинавии из Архангельска в Кронштадт.

В 1757 году, став лейтенантом, Креницын получил под команду пинк «Кола», а в следующем году уже командовал бомбардирским судном «Юпитер». На «Юпитере» участвовал в Семилетней войне при осаде прусской крепости Кольберг.

В 1762 году «за отличие» Креницына произвели в капитан-лейтенанты и назначили командиром фрегата «Россия».

Фрегат конвоировал по Балтике наши транспортные суда, нес дозоры на подходах к тому же Кольбергу.

Под Кольбергом Креницын близко сошелся с командиром линейного корабля «Святой Николай» капитаном 1-го ранга Григорием Спиридовым – героем штурма Кольберга, опытным моряком и будущим автором Чесмы. Любопытно, что Спиридов дал командиру «России» следующую характеристику: «Правление и содержание своей команды имел изрядное, так как должность капитану на корабле быть принадлежит и ныне при порту команду того фрегата содержит добропорядочно».

Надо сказать, что, назначив начальника экспедиции, члены коллегии поступили затем правильно, разрешив Креницыну самому подобрать себе помощников. В этом был большой резон, ведь им предстояли длительные и опасные испытания. Поэтому для каждого начальника лучше всего иметь при этом рядом тех, в ком уверен и кому доверяешь. Своим помощником Креницын назвал лейтенанта Левашова.

В свое время на «Юпитере» двадцатилетний мичман Михаил Левашов служил под началом Креницына, оставив о себе самое благоприятное мнение. Особенно отличился мичман при бомбардировке прусских морских батарей в устье реки Перзант.

После этого Креницын забрал к себе Левашова и на «Россию», где также был доволен его службой, потому ходатайствовал о следующем чине унтер-лейтенанта. Из характеристики Креницына на Левашова: «Оный Левашов, будучи в команде ево и в минувшем году в компании на объявленном фрегате находился добропорядочно и показался в прилежности и знании должности морского офицера, кондуита доброго и к повышению чина быть достоин».

И вот теперь Креницын хотел видеть Левашова своим первым помощником в тяжелой и опасной экспедиции на Тихий океан.

Михаил Левашов прошел ту же академическую науку, как и его старший товарищ. Он также слушал лекции Нагаева и восхищался северными подвигами братьев Лаптевых. А под началом Дмитрия Лаптева ему довелось служить на линейном корабле.

Затем мичмана командировали в далекий Архангельск в эскадре контр-адмирала Николая Сенявина. Контр-адмиралу Левашов понравился, и на аттестации Сенявин написал так: «На корабле командовал так, как надлежит изрядному флотскому капитану, команду содержит весьма исправно и посему заслуживает изрядной аттестации».

Затем был традиционный перегон новых кораблей вокруг Скандинавии (по тем временам лучшая океанская школа для молодых офицеров). После этого он сходил на транспорте в Лондон, затем Креницын забрал толкового офицера к себе на «Юпитер», а потом и на «Россию».

Историк Глушаков отмечает: «Глубокие познания в различных областях науки, немалый опыт в мореходном деле, отличные знания основ картографии, способности к рисованию, смелость в решении поставленных задач заметно выделяли Левашова и вызывали к нему уважение старших товарищей».

В апреле 1764 года Левашов получил лейтенантский чин «за отличие», причем ходатаем выступил именно Креницын, что еще больше укрепляло взаимопонимание и дружбу двух офицеров.

Надо ли говорить, что когда перед Креницыным встал вопрос о помощнике, то он без всяких раздумий указал на Левашова.

11 мая 1764 года Адмиралтейств-коллегия получила согласие от лейтенанта Левашова на участие в экспедиции. Тогда же с него была взята подписка о неразглашении «наивящей тайности».

28 мая 1764 года вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Иван Чернышев доложил Екатерине II о ходе выполнения ее указа.

– Что ж, Иван Григорьевич, вашей рачительностью и быстротой я очень довольна, а посему жалую будущим нашим героям небольшие подарки.

После этого императрица вручила графу для Креницына и Левашова карманные золотые часы со своим портретом – награду по тем временам весьма редкую и престижную!

Вернувшись в коллегию, Чернышев написал секретное письмо и отправил его в Иркутск сибирскому губернатору Чичерину, дабы тот во всем содействовал и помогал экспедиции – людьми, припасами и деньгами.

Затем, пригласив к себе Нагаева, граф Чернышев доверительно сказал:

– Поручаю тебе, Алексей Иванович, заняться важным и трудным делом – составлением подробной инструкции для экспедиции. Причем постарайся сделать все как можно быстрее!

Нагаев ждать себя не заставил, и уже на трех последующих заседаниях члены коллегии обсуждали составленную инструкцию, спорили по отдельным пунктам и голосованием вносили одни формулировки, убирая другие.

Что же значилось в секретной инструкции, запечатанной семью печатями? Прежде всего, маршрут экспедиции. Вначале ее участники должны были добраться до Камчатки. Там им в качестве пассажиров надлежало сесть на суда промышленников, отправляющихся к Алеутским островам, и тщательно вести «во всех путях счисления, и всех приключений наблюдения, и примечания подлежащих к описи окрестностей». А чтобы знать, каким образом «сыскивать ширину мест чрез обсервацию солнца, склонение компаса в разных местах плавания», предписывалось руководствоваться прилагаемым наставлением, составленным гидрографом вице-адмиралом Нагаевым. Кроме того, во все время путешествия Креницын и Левашов должны были каждый в отдельности вести журнал и «сочинять всякому от себя карту, не дожидаясь один другова».

Историк И.В. Глушаков так пишет о других пунктах секретной инструкции: «Чтобы всесторонне изучить новые земли и собрать материалы по самым различным вопросам, экспедиция должна была в те же журналы записывать „подлежащее для куриозности известия“ о растительности, животном мире и особо отмечать то, чего нет в России». Если на островах окажутся леса, «супротив российских отличные», говорилось в инструкции, то брать семена тех деревьев, а если найдутся какие металлы, то привезти их для пробы и изучения. Ставилась также задача всесторонне ознакомиться с народами, обитающими на тех островах, с тем, чтобы постараться склонить их к переходу в русское подданство. Поэтому предлагалось большое внимание уделить изучению их быта и нравов: «какое платье и обряд около себя имеют, как домовно живут, какую пищу употребляют; какие промыслы имеют; какое богослужение отправляют; есть ли хлебородие и хлебопашество, и сколько велико; какой скот и дворовые птицы, кроме дичи; также их обхождение; старайся сколько возможность допустит и чему возможно же будет снимать рисунки». Так как пассажирам купеческих судов не всегда удобно производить обстоятельные описи и исследования, то коллегия предлагала, если возможно, использовать и лучший вариант – организовать морскую экспедицию. Рекомендовалось специально для путешествия нанять промышленные суда или использовать имеющиеся в Охотске и на Камчатке казенные суда; если же таковых не найдется, разрешалось построить новые боты. На Камчатке Креницыну предлагалось взять в путешествие казака Савву Пономарева и других лучших мореходов, знатоков Алеутских островов и идти на северо-восток, к островам Беринга и Медному, а затем «прямо к Умнаку курсами, тому Пономареву и прочим его товарищам знаемыми; и стараться вам всячески ускорять приходом своим к островам Умнака или Уналашка».

Важным пунктом являлась и встреча отряда Чичагова при его предполагаемом подходе к Берингову проливу. Здесь Адмиралтейств-коллегия особую важность уделила системе опознания двух отрядов.

Из секретного дополнения к инструкции, которое Креницын должен был вскрыть уже на Камчатке и при непосредственном начале плавания в Берингов пролив, но никак не ранее: «Понеже отправлены будут для поиску северо-западного прохода от Шпицбергена в Тихий океан к Камчатке три наших российских судна» под командованием капитана 1-го ранга Василия Чичагова, капитана 2-го ранга Никифора Панова и капитан-лейтенанта Василия Бабаева, и может случиться, что экспедиция Креницына встретится с этими судами, похожими на английские бригантины.

Для опознания предлагалась особая секретная система сигнализации и паролей. Кроме того, к дополнению прилагались и рисунки судов Чичагова. При возможном рандеву отрядов следовало указать архангелогородцам курс до устья реки Камчатки, а от самого Чичагова узнать расстояние до американского берега «и до льда, из которого они в последний раз выбрались», взять копии их карт и журналов, дав им на суда в проводники одного или двух человек и от них взяв такое же число проводников.

Чтобы удостовериться, что встречные суда принадлежат именно Чичагову, Адмиралтейств-коллегия предложила несколько вариантов опознания, в том числе особой постановкой парусов, пушечными и ружейными выстрелами в определенном количестве и последовательности. При сближении вплотную было велено «учинить всеми людьми всевозможный крик» различных паролей и «ежели с обоих сторон сделано будет по сему, и особливо голосной крик на русском языку чисто и исправно, то заподлинно верить можно, что те суда наши и соединиться с ними для вышеизображенных нужд можно».

Основной состав экспедиции был сформирован коллегией 16 июня 1764 года. В этот день было объявлено, что все ее участники производятся в следующие чины. Но именоваться им в новых чинах можно будет опять же только с Тобольска, где все новопроизведенные должны были привестись к присяге. И этот весьма необычный шаг – объявление о чинах устно в Петербурге, но фактическое производство только посреди Сибири – также был сделан в целях сохранения секретности. Члены Адмиралтейств-коллегии не без оснований опасались, что одномоментное массовое производство без видимых причин в следующие чины вызовет ненужные разговоры на флоте, а вследствие этого английские и французские шпионы, которых в российской столице всегда хватало, могут что-то заподозрить. Поэтому лучше лишний раз перестраховаться. Одновременно участникам назначался двойной оклад жалованья и период работы экспедиции, который по этой же причине начинал оплачиваться только с Тобольска.

Надо ли говорить, что теперь у Креницына рабочий день начинался еще затемно и заканчивался уже ближе к рассвету. Да и то! Сколько забот у человека, который отправляется на самый край света, да еще с делом самым наиответственнейшим. Чего стоил один отбор будущих подчиненных. Здесь любая ошибка могла очень дорого обойтись в будущем. Кандидаты должны были не только являться профессионалами своего дела, но и обладать хорошим здоровьем, а кроме всего этого, быть и надежными людьми, на кого можно будет положиться в критических ситуациях. А что таковые обязательно будут, в том Креницын не сомневался. Много времени занимал обход тыловых контор. Вице-адмирал Нагаев, разумеется, все бумаги по обеспечению экспедиции подписал, но все равно любой навигационный инструмент и судовое оборудование приходилось у прижимистых чиновников буквально выбивать. К тому же Креницын сам лично все осматривал, чтобы не подсунули какой-нибудь брак. С кого потом спросишь на берегу Тихого океана?

Уже перед самым отбытием на Камчатку Креницына все же посвятили в самую большую тайну его экспедиции – рассказали о некоторых нюансах и о взаимосвязи с полярной экспедицией Чичагова, которая готовилась одновременно.

При этом на Креницына в связи с этим возлагалось важное (и одновременно секретное!) поручение. Он должен был выйти как можно дальше на север из Берингова пролива, чтобы встретить прорвавшегося мимо Северного полюса Чичагова и в случае необходимости оказать ему всю возможную помощь.

Чтобы все вышло именно так, как следует, Нагаев вызвал к себе одновременно Чичагова с Креницыным. Они, конечно, были уже давно знакомы, так как в тогдашнем российском флоте все офицеры так или иначе, но знали друг друга. Но на этот раз Чичагов с Креницыным смогли не только еще раз увидеться, но и единственный раз подробно поговорить о возможном будущем взаимодействии, а заодно послушать советы мудрого адмирала-гидрографа.

Когда разговор на служебные темы закончили, Нагаев, как хлебосольный хозяин, достал из буфета штоф водки, а вызванный колокольцем матрос-денщик быстро организовал закуску. Первую рюмку подняли за государыню, вторую – за Россию, третью – за родной флот, ну а четвертую – за успех предстоящего дела.

Надо сказать, что по уровню секретности экспедиция Креницына намного превосходила одновременную экспедицию Чичагова. Дело в том, что если в случае Чичагова речь шла лишь о секретном маршруте плавания, то здесь – о выполнении важнейшего государственного мероприятия по конкретному закреплению за Россией новых территорий – Алеутских островов и Аляски.

В результате даже сам Креницын знал о плане предстоящей экспедиции лишь в самых общих чертах, но даже об этом говорить было категорически запрещено. Единственное, что было разрешено Креницыну, так это объявить членам экспедиции, что они едут «для точного разведывания сысканных вновь неизвестных разных островов».

Поэтому секретную инструкцию, которой должен был руководствоваться начальник экспедиции, Нагаев написал лично, после чего запечатал в пакет, а сверху шлепнул красную адмиралтейскую печать. Вручая пакет Креницыну, сказал со значением:

– Печать сорвешь и прочитаешь бумагу только по прибытии в Тобольск, не ранее! И чтобы при срыве печати и чтении присутствовал сибирский губернатор Чичерин, а более никого!

Затем дал второй пакет:

– А этот вскроешь, когда выйдешь в море на Камчатку.

Помимо конкретных задач, графика и маршрута экспедиции, в пакетах были секретные таблицы опознания и паролей на случай встречи с судами Чичагова. Точно такие же пакеты были вручены и Чичагову.

Кроме того, начальнику экспедиции было дано множество частных указаний, которые тот должен был выполнять входе экспедиции. Это прежде всего «ласковое» обращение с местными жителями. Причем в этом требовании крылась не забота о благополучии островитян, а возможность с помощью «ласки» заполучить как можно больше сведений об островах. Напомним, что XVIII век лишь немного перевалил за середину и нравы как в России, так и вообще в тогдашнем мире были отнюдь не сентиментальные даже по отношению к своим людям, что уж там говорить о чужаках!

Вместе с тем капитан 2-го ранга должен был выяснить, насколько близко острова подходят к Америке и у кого их обитатели состоят в данниках.

Для зимовки Креницыну советовалось избрать остров Алахшак, имевший многочисленное население, а также густые леса. При этом Нагаев уже в личной беседе наставлял своего любимца:

– Зимой тоже не только у печки грейся, а делами занимайся. Первое из них – вызнать, насколько близко от Алахшаха отстоит западный американский берег. Лучше всего будет просто сплавать туда на байдарке.

– Что более всего нас интересует в Америке? – уточнил Креницын.

– Прежде всего, протяженность ее западных берегов к северу и местоположение относительно Чукотского мыса и Камчатки. Запиши!

Креницын наскоро что-то почеркал карандашом в записной книжке:

– Что еще?

– Во время возвращения на Камчатку тебе надлежит проплыть мимо тринадцати островов, которые некогда открыл казак Пономарев, возвращаясь с Умнака, и далее взять курс к островам Командорским, а уже от них к Камчатскому острогу, откуда ты ранее в море и выйдешь.

– В чем смысл столь протяженного маршрута? – снова уточнил Креницын.

– Сей маршрут даст нам возможность точно определить по счислению географическое положение не только самих Алеутских островов, но и всей матерой земли американской.

– Какие еще будут пожелания? – что-то опять записав в свою книжечку, поднял голову капитан 2-го ранга.

– При благополучном исходе плавания от тебя требуется, оставив на Камчатке штурмана с подштурманом для присмотра за имуществом, самому со всеми картами, морскими журналами и записями срочно возвращаться в Петербург.

Но все это были вопросы, ставящиеся перед любой экспедицией. Особенность же действий отряда Креницына заключалась в том, что Адмиралтейств-коллегию не на шутку взволновал факт присутствия у жителей острова Шугачь-Таны европейских ножей, зеркал и даже чернильницы. В этом адмиралы увидели (и не беспочвенно!) вероятность того, что острова тайно уже посещают какие-то европейские мореплаватели. Какие именно, гадать долго не приходилось. Это могли быть только вездесущие англичане. Поэтому Креницын должен был разобраться и с этим вопросом.

Надо признать, что в конечном итоге именно старая чернильница с не менее старым зеркальцем стали катализатором как самого факта организации экспедиции, так и ее секретности, а также той спешки, в которой она собиралась. Даже остальных людей в экспедицию велено было набирать не в столице, а по пути в сибирских городках, чтобы не было никакой утечки сведений…

При этом адмиралы понимали, что находятся в цейтноте, а потому торопились не только фактически открыть острова в северной части Тихого океана, но и застолбить за собой новооткрытые земли, опередив в том англичан.

Надо сказать, что именно в это время на берегах Тихого океана уже полным ходом шла еще одна секретная экспедиция под началом одного из незаслуженно забытых сегодня выдающихся мореплавателей Ивана Борисовича Синда. Сам Синд происходил из обрусевших московских немцев Кукуйской слободы. Еще кадетом Морской академии в 1739 году попал в состав Великой Северной экспедиции Беринга, который вскоре произвел толкового юношу в гардемарины. Затем Синд совершил свое первое плавание на боте «Святой Гавриил» из Охотска на Камчатку, участвовал в топографической съемке полуострова и Авачинской губы. В 1741 году под командой Беринга отправился на пакетботе «Святой Петр» к берегам Америки. После кораблекрушения зимовал с остальными членами команды на острове, лично хоронил Беринга. Затем на построенном из обломков пакетбота гукоре вернулся на Камчатку. После окончания в 1743 году Великой Северной экспедиции остался на Дальнем Востоке в Охотске и три года спустя был произведен в мичманы. В 1754 году «за многие труды в морском походе и за знание навигации и части фортификации и артиллерии» был произведен в корабельные секретари, а еще три года спустя в лейтенанты. В 1758 году тогдашний сибирский губернатор Соймонов поручил Синду отыскать и исследовать сухопутные и речные пути от Якутска до Охотска и Удинского острога. В 1760 году Синд преподавал математику и другие дисциплины в Охотской навигацкой школе, а год спустя уже возглавил Охотское портовое правление.

В отличие от большинства офицеров, кто рассматривал службу на Дальнем Востоке прежде всего как возможность продвинуться в чинах и подзаработать, а потому после установленного срока службы на краю земли стремился вернуться на Балтику, Синд возвращаться в Кронштадт не желал. Привыкший к самостоятельности, свободолюбивый Синд не представлял, что кто-то станет им командовать и помыкать. Полюбив Дальний Восток, он решил остаться там навсегда. Поэтому вскоре женился в Охотске. О жене Синда историкам ничего не известно. Забегая вперед, скажем, что его сын, также названный Иваном, впоследствии служил прапорщиком в Большерецке.

В 1764 году решением Адмиралтейств-коллегии Синду было приказано возглавить «секретное вояжирование и опись американских берегов». Осенью 1764 года на галиоте «Святой Павел» Синд перешел из Охотска к устью реки Хайрюзовой, где зазимовал. В августе – сентябре 1765 года уже на галиоте «Святая Екатерина» он прибыл к устью рек Ука и Начики, где остался на вторую зимовку. Летом 1766 года Синд продолжил плавание к Берингову проливу, провел картографическую съемку и описал более шестисот миль западной прибрежной полосы. После этого «Святая Екатерина» впервые пересекла центральную часть Берингова пролива. По пути Синдом был открыт остров Святого Матвея. Название острову было дано в соответствии со святцами, как было принято в российском флоте XVIII века. Остров был открыт 9 августа, а в этот день православная церковь чтит память апостола Матфея. Подойдя к Аляске, Синд оказался у юго-западного взморья полуострова Сьюард на 65° северной широты.

Тогда же он фактически открыл остров Святого Лаврентия, который из-за сильного тумана принял за несколько островов. Далее «Святая Екатерина» достигла 65° северной широты и более 40° восточной долготы. На свою карту Синдт нанес в этом районе одиннадцать ранее неизвестных островов. Из-за начавшейся течи судна Синд принял решение завершить плавание к американским берегам и вернуться на Камчатку. Надо сказать, что в Петербурге итоги плавания Синда были оценены весьма высоко.

Так что экспедиция Синда, как и экспедиции Креницына и Чичагова, являлась звеном одного большого замысла по изучению северных и северо-восточных вод и отдаленных берегов, а также присоединению к России новых территорий и островов.

1 июля 1764 года обоз капитан-лейтенанта Креницына в сорок тяжелогруженых телег двинулся в далекий путь через всю Сибирь на далекую Камчатку.

Так как в такой поездке каждый пуд был на вес золота, Креницын загрузился только самым необходимым. Прежде всего, взял астрономический и геодезический инструментарий, наиболее важные детали такелажа, а также личные вещи участников экспедиции. Остальное предполагалось докупать уже в пути в Сибири. Там же надлежало набирать и рядовых участников экспедиции.

До Твери добрались колесным ходом. Там перебрались на баржи, на которых спустились вниз по Волге до Казани, затем опять на телегах через Кунгур, Екатеринбург и Тюмень до Тобольска. Была уже середина сентября, когда Креницын прибыл к генерал-губернатору Сибири Чичерину и передал ему предназначенный тому пакет.

Согласно находившимся в пакете указаниям императрицы, Чичерин должен был отныне взять на себя обеспечение экспедиции всем необходимым – от провианта до людей.

Не думаю, что генерал-губернатор, у которого и так хватало дел, был обрадован этой новостью. Но, думается, он о ней уже догадывался, а кроме того, иного выхода, как исполнить начертанное, у него просто не было.

Надо сказать, что отношения между Чичериным и Креницыным сразу же установились добрые и деловые. Делить им было особо нечего.

Первым делом, как и было велено, Креницын вскрыл в присутствии Чичерина первый пакет. Стряхнул осколки сургуча, развернул бумагу. Капитан 2-го ранга читал вслух, а генерал-губернатор внимательно слушал.

Теперь последующий порядок действий экспедиции определял генерал-губернатор Сибири, неся при этом за это уже личную ответственность.

Капитан-лейтенанту Чичерин объявил следующий план:

– Учитывая дальнейший маршрут экспедиции от Тобольска, надлежит тебе по прибытии на Ленскую пристань все погрузить на приготовленные суда, не упуская ни одного дня. Далее Леной идти до Якутска, а там, пересев на другие суда, по рекам Алдану и Юдоме доплыть до Юдомского Креста, откуда уже сухим путем ехать до Охотска. Другого более короткого пути просто не существует!

– Что ж, – согласился Креницын. – Поедем так, как вами велено. Опасаюсь только, чтобы в судах на Лене и на Алдане задержки не было.

– А ты не бойся! – усмехнулся Чичерин. – Здесь Сибирь, и меня ослушаться – значит, сразу в кандалы и на работы каторжные. Нравы у нас не ваши петербургские. Сибирь – она силу любит! Привыкай.

Затем, опять же, как было ранее оговорено, Креницын собрал свой маленький отряд, и Чичерин объявил каждому о присвоении нового чина, после чего все были приведены к присяге при знамени.

Согласно подписанным императрицей грамотам, капитан-лейтенант Петр Кузьмич Креницын был произведен в капитаны 2-го ранга, лейтенант Михаил Левашов – в капитан-лейтенанты, штурманы Афанасий Дудин-больший, Афанасий Дудин-меньший, Яков Шабанов и Михаил Крашенинников – в штурманы прапорщичьего ранга, подштурманы Сергей Чиненов, Александр Степанов и Иван Срылов – в штурманы, штурманские ученики Конон Ларионов и Петр Страхов – в подштурманы, матросы Родион Абрамовский, Кирилл Лошкарев, Евдоким Иванов, Егор Моторный – в квартирмейстеры, а солдат Иван Шипицын – в капралы.

После этого офицерам был накрыт хороший стол, а подштурманам, квартирмейстерам и капралу налили по паре чарок.

В данном случае необходимо большое разъяснение. Дело в том, что это сейчас военнослужащие присягают на верность России один раз в жизни. В XVIII веке все было иначе. Тогда присягали не единожды. Во-первых, офицеры и солдаты переприсягали каждому новому императору или императрице, так как при тогдашнем монархическом устройстве государства необходима была верность армии не только в отношении самой державы, но и в отношении конкретного монарха. Во-вторых, каждый офицер и подофицер переприсягал в каждом новом чине. Так как указ о производстве в чины объявлялся от имени императора (императрицы), то и офицер, в свою очередь, новой присягой объявлял о своей верности в каждом новом конкретном чине.

Чтобы в дальнейшем не было никаких препятствий для экспедиции, заботливый Чичерин решил подстраховаться и вперед креницынского обоза во все селения вплоть до Камчатки отправил нарочных, чтобы там оказывали всемерную помощь морякам, прежде всего в лошадях и извозчиках. Особый курьер был послан в Охотск, чтобы там немедля начинали строить для экспедиции два новых судна по приложенному чертежу, а заодно и чинить старые.

Надо сказать, что «лошадная повинность» лежала на сибиряках тяжелым бременем. Мало того что, вместо того, чтобы заниматься своими делами и кормить семьи, купцы и обыватели, чиновники и ремесленники были вынуждены на своих личных телегах со своими лошадьми заниматься тяжелыми перевозками, в которых нередко погибали и животные, да и сами возчики нередко уходили в мир иной от болезней и изнеможения. Поэтому при любой возможности каждый стремился сей участи избежать. Ну а со стороны губернатора, наоборот, требовались строгий учет всех потенциальных возчиков и предельная жесткость в обеспечении перевозок.

На этот раз помимо «лошадной повинности» особый указ получили Охотская канцелярия и главный командир Камчатки капитан-поручик Иван Извеков. Им вменялось вообще исполнять все требования Креницына. Таким образом, Креницын становился пусть временным, но фактическим прямым начальником для главного командира Камчатки.

Извеков тоже недавно был назначен командовать Камчаткой и только входил в курс дела. Рассказ о том, как «правил» Камчаткой Извеков, не входит в тему нашего повествования. Скажем лишь то, что это был, вероятно, самый ужасный руководитель полуострова за всю историю.

Быстро поняв, что никто ему на Камчатке не указ, Извеков очень быстро начал творить такие бесчинства, что навсегда остался в памяти камчадалов как деспот, самодур и лихоимец.

Скажем только, что даже его ближайший помощник секретарь Портнягин никогда не решался входить к Извекову с докладом о делах Большерецкой канцелярии без заряженного пистолета и сабли…

Но все это произойдет несколько позднее. Пока же Извеков только входил в курс дела и ослушаться указаний генерал-губернатора еще боялся.

Одновременно Чичерин ввел Креницына в курс последних новостей о плаваниях промышленников в Тихом океане, рассказал о судне купца Башмакова, вышедшем в 1762 году в море и пропавшем с тех пор без вести, о байдарке с промышленниками, которая ушла в море еще в 1760 году. О ней было известно только то, что нашла она какой-то неизвестный остров, но обратно так и не вернулась. Поведал о судне купца Андреяна Толстых, которое ушло на восток в 1762 году и разбилось о камни. По слухам, оставшиеся в живых люди живут сейчас на дальних Алеутских островах, и потому, если представится возможность, их необходимо разыскать их и забрать.

– Есть ли пожелания? – спросил Чичерин, закончив свой рассказ.

– Пожелания имею! – мотнул головой Креницын. – Успех наш зависит прежде всего от подбора матросов, мастеровых, крепких и мореходных судов, а также провианта и необходимых материалов. Хочу определиться, как буду набирать людей и изыскивать провиант?

– Что ж, – согласился Чичерин. – Со всем этим будем разбираться предметно.

За окном уже пуржило. Зима в Сибирь всегда приходит рано…

В Тобольске, решая неотложные вопросы, пришлось задержаться надолго. Там встретили новый, 1765 год, а затем и Рождество.

Только в середине февраля основной состав экспедиции, во главе с Левашовым, покинул Тобольск, а через две недели, закончив все дела и получив от Чичерина письмо с последними указаниями, выехал и Креницын. Капитан-лейтенант очень торопился, стремясь нагнать свой обоз. Однако проездом через Томск все же там задержался, произвел экзамен в местной навигацкой школе и трех лучших учеников забрал в свою команду, объявив, что отныне они уже не школяры, а штурманские ученики!

В Иркутске предприимчивый Креницын договорился с местным головой, в результате чего пополнил команду еще шестью матросами. Наконец, добравшись до села Качуг на реке Лене, капитан 2-го ранга наконец догнал Левашева. Из Качуга офицеры организовали сплав экспедиции в Якутск, куда и прибыли в начале июня 1765 года.

Находясь в пути, Креницын не забывал постоянно информировать Нагаева о делах экспедиции. Тот также отвечал, помогая где советами, а где выбивая в помощь новые указы коллегии. Помимо этого, сердобольный Нагаев в каждое из своих посланий вкладывал и письмецо от супружницы Креницына Веры Ивановны, за что тот был вице-адмиралу особо признателен.

Зная любовь Нагаева к необычным вещам, Креницын баловал его маленькими, но знаковыми подарками. То по случаю достанет ложку из кости мамонта, то нитки из китовых жил. Но особенно охотился капитан 2-го ранга за старыми картами Сибири и тихоокеанских берегов и «скасками» (описаниям к ним), которые всегда покупал по случаю и переправлял своему учителю.

А проблем по мере продвижения экспедиции на восток становилось все больше. Так, еще в Тобольске Креницыну пришло сообщение из Охотска, что для строящихся там судов нет никакого такелажа. Это был, как говорится, удар ниже пояса…

Теперь под угрозой срыва оказалась вся экспедиция. А куда ты, собственно, поплывешь по морю-океану без парусов и канатов? Только к царю морскому в гости! Впору было все сворачивать и возвращаться с повинной в Петербург…

В самый последний момент выручил Креницына губернатор Тобольска, пообещавший изготовить и такелаж, и канаты у себя и слово свое сдержавший. Решение было найдено, но времени на это было потрачено все равно немало. Поэтому в очередном письме Нагаеву капитан 2-го ранга сообщал, что сделает все возможное, чтобы как можно быстрее добраться до Камчатки и «выйти на море какое бы то время позднее не было», чтобы дойти до Берингова острова и там зимовать, а затем «способными ветрами выйти в повеленной путь».

…В Якутске идти охотниками в экспедицию вызвались сразу три десятка казаков. Все с окладистыми бородами, высоченные, побывавшие и на Крайнем Севере, и в тайге.

Не теряя времени, уже в июле Креницын стал двигать экспедицию отдельными группами к Охотску. Шли по реке Алдан, затем по Юдоме до Юдомского Креста, а уже оттуда более двадцати верст по тяжелейшему и жуткому Юдомскому волоку через тайгу и болотные топи к берегу океана.

В Охотске экспедиция собралась к концу октября 1765 года. К прибытию экспедиции на стапеле стояли только шпангоуты будущих судов, а мастеровые ладили обшивку.

Если лес еще кое-как находили, то с железными креплениями было намного хуже. Каждый гвоздь приходилось везти из Якутска, а то и из самого Тобольска.

К ужасу Креницына, часть древесины, предназначавшейся для судов, была с гнилью, а это значило, что она развалится в первом же плавании. Ее надо было менять. Капитан 2-го ранга самолично отдирал гнилые доски от обшивки, чтобы заменить качественными. А время неумолимо поджимало…

Не привыкший останавливаться перед трудностями, Креницын закатал рукава и взял дело в свои руки, работа сразу пошла быстрее. Нашлось и годное дерево, и дефицитное железо.

Как бы то ни было, но к концу августа 1766 года подготовка экспедиции была завершена. Оба судна спустили на воду. Уже на плаву закончили их вооружение, после чего загрузили припасами.

В полном составе флотилия Креницына включала следующие суда: новопостроенную бригантину «Святая Екатерина», с командой в семь десятков матросов и охотников. Капитанствовать над самым большим судном экспедиции решил сам Креницын. Вторым по размерам судном стал гукор «Святой Павел», с командой в полсотни человек. Капитаном на нем был назначен лейтенант Левашов. К новым судам Креницын присоединил и два бывших при Охотском порте и также подчиненных ему старых судна – галиот «Святой Павел» с командой в сорок человек, под началом штурмана Алексея Дудина-меньшего, и бот «Святой Гавриил», с командой в два десятка человек, под началом штурмана Александра Дудина-большего.

Оба штурманских прапорщика Дудины являлись одногодками и двоюродными братьями. Один был Андреевич, а второй – Иванович, имена же братья имели одинаковые – Афанасий. Поэтому еще в штурманском училище, чтобы избежать путаницы в служебных бумагах, братьев начали писать и именовать в соответствии с их ростом. Здоровяка Андреевича величали «большим», а более щуплого Ивановича – «меньшим». Со временем и сами братья так привыкли к своим прозвищам, что так и подписывались.

Читателю, далекому от тогдашних камчатских реалий, покажется странным, что два судна не слишком большой флотилии имели одинаковые названия «Святой Павел», что было, прямо скажем, не очень удобно для служебной переписки.

Данный казус стал возможен в силу того, что старый галиот «Святой Павел» был назван ранее местными начальниками без согласования с Петербургом, а новопостроенный гукор именовался уже решением Адмиралтейств-коллегии. И адмиралов меньше всего интересовали названия местных суденышек. Впрочем, среди команд царило убеждение, что наличие святого Павла сразу в двух обличьях сулит удачный исход предстоящего нелегкого плавания.

– Лишний святой никогда не помешает! – говорили между собой члены экспедиции. – Было бы три святых Павла, вообще бы ни о чем не печалились!

Работа спорилась, и вскоре на суда загрузили годовой запас провианта, несколько фальконетов, ружья, порох, а также подарки-безделицы для аборигенов.

Вообще-то время для плавания было уже упущено. Начинать экспедицию следовало весной, когда заканчивался период зимних штормов и океан становился относительно спокойным. К осени же погода снова портилась и начинались штормы. Конечно, Креницын все это прекрасно понимал, но понимал он и то, что не имеет морального права задерживать экспедицию еще на год, а потому дал команду готовиться к отплытию немедля.

Местные мореходы, узнав о решении «столичного офицера», только вздыхали: мол, у барина свои причуды…

А незадолго до отплытия к Креницыну пришел старый беринговец и открыватель Ближних островов Михаил Неводчиков.

– Доживаю здесь свой век в грусти и тоске по былым большим делам, – сказал он Креницыну, переминаясь с ноги на ногу.

– А я чем могу помочь? – не понял капитан 2-го ранга. – Выпить, что ли, не на что?

– Да я вовсе не за этим! Хочу тряхнуть стариной и снова плыть в океан! – кинул на пол шапку Неводчиков.

– Что ж, – кивнул, подумав, Креницын. – Мне опытные мореходцы очень даже нужны. Пойдешь ли подштурманом на бот «Святой Гавриил» к Дудину-большему? Он, конечно, тебе в сыновья годится, но моряк и человек хороший. Думаю, уживетесь.

– Пойду! – мотнул головой старик Неводчиков и, подняв шапку с пола, удалился, довольный.

Итак, решение плыть на Камчатку было принято. И 10 октября 1766 года начальник экспедиции направил в Петербург секретный рапорт, гласивший: «Сего числа в повеленной мне секретный вояж со всею командою отправился на трех секретных судах, а четвертое последовало с провиантом для довольствия оным в зимнее время служителей…» Впрочем, понимая всю сложность обстановки, Креницын все же подстраховался и в том же письме начертал, что, так как его флотилия выходит уже осенью, вполне возможно, штормовыми ветрами будет разнесена в разные стороны, поэтому им загодя велено всем по своему усмотрению и разумению следовать в Петропавловскую гавань.

1 октября начальник экспедиции отдал приказ перебраться на свои суда и всем участникам плавания с сего дня начать производить выдачу «морского провианта».

Итак, все дела на берегу завершены, припасы и команды на борту. Теперь русских мореходов ждал Великий Тихий океан.

Когда читаешь о плаваниях наших утлых суденышек в Тихом океане в XVIII веке, то порой просто берет оторопь. Каждый (повторяю, каждый!) выход в море был сопряжен со смертельной опасностью. Шансов вернуться живым было не больше пятидесяти. При дальнем плавании шанс выжить значительно уменьшался. Почему так происходило? Здесь сразу мешалось много факторов – и неизученность океана, его течений и скал, огромность просторов и невероятная мощь штормов. Кроме того, сами суденышки были в своем большинстве построены «на глазок» не слишком профессиональными мастерами из того, что было под рукой, поэтому на океанской волне они зачастую просто рассыпались. Те же якоря, которые везли через всю Сибирь, вначале разрезали на куски, а по приезде к месту сборки заново клепали. Еще хуже дело обстояло с корабельными канатами, которые перед отправкой с Балтики просто разрезались на части, а уже на берегах Тихого океана заново сплетались. И склепанные заново не самыми лучшими мастерами якоря, и заново сплетенные канаты были намного хуже цельных. Они легко ломались и рвались в самый тяжелый момент, обрекая суда и их команды на неминуемую смерть. Увы, но и мастерство капитанов, шкиперов и штурманов также оставляло желать лучшего.

11 октября 1766 года в час пополудни фальконеты бригантины «Святая Екатерина» дали холостой залп, после чего капитан 2-го ранга Креницын, перекрестившись, прокричал в жестяной рупор:

– Марсели отдать! Шкоты натянуть! С якорей сниматься!

Исполняя приказ флагмана, суда одно за другим начали движение, взяв курс на выход из устья речки Охоты.

Озирая кильватерную колонну идущих вслед друг другу суденышек, довольный Креницын сказал стоявшему рядом подштурману Иванову:

– Наверное, впервые мы на Великом океане имеем столь грозную армаду! Ежели так пойдет и дальше, то, глядишь, через полсотни лет будут у нас в здешнем крае и порты с крепостями, и города большие торговые, и флот военный да торговый!

– Эх, дожить бы и хоть одним глазком глянуть! – мечтательно вздохнул молоденький подштурман.

– Какие наши годы! Конечно, и доживем, и, конечно, увидим! – рассмеялся Креницын.

Первый день плавания прошел спокойно, без всяких волнений. А на второй остановка изменилась, и, как зачастую бывает на море, далеко не в лучшую сторону. Поднялось серьезное волнение. Это был еще не шторм в его классическом понимании, но кидало и кренило утлые суденышки уже серьезно. Поэтому вскоре они оказались разбросаны далеко друг от друга. А затем над морем опустился густой туман, после чего все вообще окончательно потеряли друг друга из виду. На всякий случай, чтобы не столкнуться в непроглядной белесой пелене, ежеминутно били в корабельный колокол. Откуда-то из марева порой доносились ответные колокольные удары.

Конечно, и шторму, и туману Креницын рад не был, но и для печали особо повода тоже не видел. С командирами судов все было оговорено заранее. Каждый из них знал и маршрут плавания, и точку рандеву, поэтому все пока шло вполне приемлемо.

А вскоре поднявшийся на шканцы боцман, откашлявшись в кулак, доложил:

– Так что, выше высокородие, у нас беда приключилась!

– Что еще там? – сразу изменился лицом Креницын, которому меньше всего хотелось сейчас узнать о чем-то нехорошем.

– Так что у нас в трюме открылась течь.

– И большая? – спросил Креницын, надеясь, что боцман его сейчас успокоит.

Но боцман не успокоил.

– Преогромная! Бьет, что тот петергофский фонтан, где мужик льву пасть раздирает!

Вслед за боцманом из трюма выбрался судовой купор, объявивший, что течь столь велика, что устранить ее будет можно только по прибытии в порт.

Из хроники событий: «Воды в судно стало прибывать весьма много так, что стали лить в обе помпы безотходна».

Теперь цепные кетенс-помпы работали безостановочно. Когда одни матросы уставали крутить ручки цепных передач, на их место становились другие. Но и этого было мало. Поэтому Креницын приказал поставить людей в цепочку и передавать друг дружке из трюма ведра и котлы с водой, которую затем выливать в океан.

– Ишь, как мы хитро устроились, переливаем воду из моря в море, как из пустого в порожнее, тем и живем! – невесело шутили уставшие матросы, таская тяжеленные деревянные ведра.

Море по-прежнему горбатилось. Дождь чередовался с мокрым снегом, который бил в лицо. Солнце все время было закрыто тучами, а туман стелился над волнами вязкими полосами. Было зябко, и матросы кутались в овчинные полушубки.

Водку Креницын потреблять запретил, но на камбузе все время был в котле горячий чай с травами и кореньями, чтобы и согреться можно было, да и от цинги профилактика.

17 октября наконец увидели западный берег Камчатки и, уточнив обсервованное место, взяли курс к реке Большой. Беспокоясь за остальные суда, Креницын целыми днями вглядывался в горизонт в надежде увидеть знакомый парус. Но все напрасно. Море было пустынно.

Течь между тем, несмотря на непрестанную откачку, усиливалась. Было понятно, что еще неделя-другая такого плавания и «Святая Екатерина» просто пойдет ко дну.

20 октября Креницын прямо на шканцах собрал совет, как и положено, согласно Морскому уставу, в решении особо сложных вопросов. Присутствовали, помимо командира, подштурман, шкипер, старший боцман и артиллерийский содержатель. Решали, как быть дальше. После недолгого обсуждения единогласно постановили идти на зимовку к маяку, стоящему в устье ближайшей реки Воровской, что на западном берегу Камчатки. Решение совета Креницын самолично записал в шканечный журнал, как того требовал регламент корабельной службы.

А еще спустя три дня бригантина вошла в штилевую полосу. Однако уже на следующий день снова возобновился крепкий ветер, да такой, что, несмотря на все усилия и командира, и команды, «Святую Екатерину» начало сносить к берегу.

Понимая, что это может кончиться очень печально, Креницын приказал убрать все паруса, а затем отдать оба якоря, но судно все равно тащило на прибрежные камни.

Снова наскоро совещались. На этот раз Креницын обратился за советом к старым матросам и местным казакам.

– Надо попытать счастья! – сказали те. – Поднять якоря и, лавируя, сколь возможно, отойти мористее!

Но якоря поднять не удалось, во время дрейфа они глубоко увязли лапами в иле. Подштурман советовал перерубить якорные канаты. Но Креницын все никак не мог на это решиться.

– Сего учинить невозможно, – говорил он, – понеже якорь и дрек положены последние, без которых в море пуститься при нашей великой течи весьма опасно.

Присутствовавшие на совете с командиром согласились. Между тем ветер все не утихал, и один шквал сменялся другим.

На следующий день снова беда – порвался канат от дрека, после чего бригантину стало сносить к берегу намного быстрее.

К этому времени не спавшие уже несколько суток люди едва волочили ноги.

Понимая, что положение с каждой минутой становится все хуже, Креницын собрал команду на общий совет. На нем было решено обрубить якорный канат и выбросить бригантину на отмель. Уже в вечерних сумерках очередным водным валом судно выбросило на песчаную отмель. С огромным трудом команда выбралась на берег. При этом, слава Богу, все остались целы.

Кое-как развели огонь, после чего из плавника развели костры, подле которых немного обсушись и обогрелись. После чего Креницын занялся спасением того имущества, которое еще можно было спасти.

Первым делом штурманы с огромным трудом вытащили на берег все секретные документы и денежную кассу. Команда в это время доставала из воды все, что прибивалось к берегу, – доски, бочки, предметы одежды и такелажа.

Ближе к утру шторм довершил свое дело – со страшным треском разломились мачты.

К этому времени люди уже так вымотались, что даже не могли стоять на ногах.

Бывшие на борту местные казаки, знавшие берег, примерно определили, что крушение произошло верстах в двадцати пяти выше Большерецка и в двух к югу от речки Утки.

Выяснив это, Креницын сразу отрядил в Большерецк казака Сермина, дабы тот известил местного начальника о произошедшем и прислал помощь. После этого оставалось только, отдохнув, продолжить собирать остатки казенного добра и ждать помощи.

Драматически разворачивались события после разлуки в море и на гукоре «Святой Павел». Потеряв из виду судно Креницына, Дмитрий Левашов вполне ожидаемо взял курс к заранее определенному месту рандеву – устью камчатской реки Большой.

18 ноября с палубы была усмотрена Камчатка. Погода была по-прежнему самая мерзкая – мокрый снег сменялся дождем, а шквальный ветер разогнал столь большую волну, что гукор кидало словно щепку.

Всматриваясь в подзорную трубу, капитан-лейтенант пытался определить какие-нибудь значимые береговые ориентиры, чтобы уже по ним уточнить место судна. Но все было напрасно. За стеной снега и дождя почти ничего не было видно.

А норд-вестовые шквалы все накатывали и накатывали, пока через двое суток не начался очередной сильный шторм.

Будучи опытным моряком, Левашов немедленно спустил все паруса, после чего вытравил оба якоря, чтобы хоть как-то удержаться от сноса к берегу. Однако, несмотря на принятые меры, «Святой Павел» начало быстро сносить к прибрежным скалам. Из шканечного журнала «Святого Павла»: «Силою ветра и волнением дрейфует нас к берегу и итить до Большерецкого устья никак не можно».

Надо сказать, что ценой неимоверных усилий Левашову удалось прекратить дрейф и даже несколько отдалиться от опасных скал.

Следующие сутки оказались для «Святого Павла» не легче. И хотя ветер несколько стих, море по-прежнему «горбатилось», вал за валом заливая палубу. В довершение всему вечером выпал град «величиной с грецкий орех».

Больше всего теперь Левашов боялся морозной погоды, при которой судно могло стремительно обледенеть, после чего камнем уйти на дно со всей командой. Но обошлось, и мороз не ударил.

23 октября наконец-то поутихло, и Левашов взял курс на Большерецк.

Но море есть море, и оно всегда непредсказуемо. Вот и на этот раз вслед за штормом наступило почти полное безветрие. Снова пришлось брасопить паруса и становиться на якорь.

Спустя сутки снова задуло, после чего «Святой Павел» вступил под паруса, и спустя три часа хорошего хода вдалеке был виден Большерецкий маяк.

Вскоре было усмотрено, что у устья реки Большой стоит на якоре какое-то судно. Из-за дальности расстояния в точности определить, что это за судно, было затруднительно. Левашов предположил, что это бот «Святой Гавриил».

Казалось бы, вот она река и главные напасти плавания уже позади. Но в самый последний момент снова внезапно начался шторм, да еще намного сильней предыдущего.

Снова спасая вверенное ему судно, Левашов приказал уходить мористее, чтобы штормовать подальше от опасного берега.

Самым плохим было то, что ветер являлся прижимным и теперь «Святого Павла» влекло на прибрежные камни с неодолимой силой. Чтобы остановить дрейф, Левашов распорядился бросить за борт два последних якоря-дрека, дабы те, «взяв лапами грунт», задержали движение. В конце концов это ему удалось. Но штормовые волны буквально рвали несчастное суденышко с якорей, опасно его креня то на один, то на другой борт.

Поздним вечером очередная волна сорвала стоявший на палубе ялбот и бросила его на правый борт. Ялбот удалось снова закрепить, но он был уже серьезно поврежден.

25 октября положение судна стало еще более опасным. Утром порвался канат большого якоря, после чего гукор медленно, но неотвратимо потащило к берегу. Понимая весь трагизм положения, Левашов собрал команду «и за скоростью сделали словесный консилиум, в котором по общему согласию положено… итить прямо на берег».

Таким образом, было решено выбрасываться на побережье. Теперь задача сводилась к тому, чтобы сделать это так, чтобы судно по возможности понесло как можно меньшие повреждения, а также сохранить людей и грузы.

Поэтому сразу же началась подготовка к выбрасыванию. Первым делом заколотили досками дотоле закрытые брезентами палубные люки, дабы вода не попала через палубу в трюм. Затем обрубили теперь уже мешавшие канаты вспомогательных якорей – верпа и дека. Ну, после этого подняли фок и, перекрестившись, развернули гукор носом на берег. Все собрались на палубе, стараясь покрепче ухватиться за что-нибудь понадежнее и, будучи наготове, при ударе судна о грунт быстро выскочить с него на берег. Осознавая ответственность момента, на руль встал сам Левашов. Что ж, он командир, с него и спрос за все.

– Ну что, готовы, ребята?! – крикнул Левашов своим подчиненным.

– Готовы! – эхом отозвалась палуба.

– Ну, тогда с Богом! – ответил командир и с силой крутанул штурвал, подворачивая судно к песчаной отмели.

Теперь все зависело уже не столько от людей, сколько от воли Божьей.

Что касается Левашова, то он в данном случае просчитал все, но, видимо, в тот день океан был не на его стороне.

Уже вблизи берега неожиданный огромный вал полностью накрыл гукор. Неистовый поток воды бросил людей к противоположному берегу, и только каким-то чудом никто не улетел в клокочущий водоворот бездны. А буквально через несколько мгновений судно трижды с огромной силой ударило о грунт, после чего отбойной волной вновь отнесло на свободную воду.

Ситуация стала критической. Так как выброситься на песчаную отмель не удалось, теперь была большая вероятность, что штормом просто разобьет суденышко о скалы. Избежать этого было уже почти невозможно, так как никаких якорей не осталось, а парус был бесполезен.

Через час сумасшедшей круговерти «Святой Павел» вновь начало бить о дно, в результате вышибло руль, а сам управляемый гукор потащило к каменистому берегу. Понимая, что смерть уже дышит в лицо, команда, сгрудившись вокруг Левашова, истово молилась. И Господь наконец-то услышал русских мореходов. В самый последний момент, когда все, казалось, кончено, неожиданным ударом в борт «Святой Павел» буквально вырвало из-под скал и вышвырнуло на ближайшую песчаную отмель в семи милях к северу от устья реки Большой.

Спрыгнув с судна, Левашов с остальными быстро добрался до уреза воды, после чего все принялись крепить растяжками гукор, чтобы тот не унесло в море.

Что ж, учитывая все пережитое моряками гукора, исход для них оказался не самым плохим. По крайней мере, все остались живы, а судно, хоть и выбросило на отмель, было цело, и имелся шанс, что, если шторм не продлится долго, его можно будет еще восстановить.

Кстати сказать, ранее увиденное Левашовым в устье реки Большой неизвестное судно оказалось ботом «Святой Гавриил» под командованием штурмана Дудина-большего. «Святому Гавриилу» повезло в том плавании больше всех. Он успел войти в устье реки Большой, и только потом шторм выбросил его на сушу. При этом особых повреждений бот не претерпел, и его команда спокойно сошла на берег.

Ну а самая большая трагедия случилась с галиотом «Святой Павел» под началом штурмана Дудина-меньшего. События на нем развивались следующим образом. Разлучившись во время шторма с остальными судами, он, как и другие, взял курс на оговоренный заранее Большерецк.

Но дальше все пошло просто наперекосяк. Вскоре шквалами на боте просто в клочья порвало все паруса (которые, увы, были уже весьма ветхи). После этого суденышко просто стало игрушкой моря.

К концу октября галиот вынесло шквальными норд-вестами через Первый Курильский пролив в Тихий океан. Понимая, что в Большерецк ему уже никак не попасть и теперь речь идет вообще о том, чтобы хоть как-то спастись, Дудин принял решение добраться хотя бы до Авачинской бухты, но встречный норд со снегом и дождем так и не дал ему возможности это сделать.

После долгой болтанки в океане вечером 12 ноября галиот наконец-то подошел в тумане к какому-то берегу и встал на якорь в паре десятков саженей от него, чтобы дожидаться, когда разойдется туман, чтобы уточнить место.

Но туман до конца так и не разошелся, и взять высоту солнца и звезд поэтому не представлялось возможным. Что касается самого берега, то там уже лежал снег, скрывший особые приметы. Поэтому куда занесло судно, никто не имел ни малейшего представления.

На всякий случай со «Святого Павла» все же несколько раз пальнули холостыми зарядами. А вдруг рядом какое-то селение и, услышав сигнал бедствия, кто-то придет на байдарке. Но никто не услышал и не пришел.

Когда туман немного разошелся, стали вглядываться.

– Может, кто припомнит что-нибудь знакомое? – с надеждой спрашивал мореходов Дудин-меньший.

Но мореходы, оглядывая неясные очертания берега, лишь пожимали плечами, не зная, куда их занесло.

Наконец в очередной полдень Дудин все же смог квадрантом замерить широту. Затем, поколдовав над картой, предположил, что галиот находится в трех милях севернее Авачинской бухты.

Все сразу повеселели. Три мили – это совсем немного. Подняв якорь и поставив остатки парусов, взяли курс на Авачу. Но неожиданный шквал внезапно снова захватил судно в свои смертельные объятия. К тому же к берегу уже нагнало льда, столкновение с которым также могло стать роковым.

Поэтому Дудин поступил так, как и принято было поступать в такой обстановке, – спустил паруса и отдал якоря.

К этому времени судно уже увидели с берега, и, едва волнение спало, оттуда приплыл на байдарке казак Василий Усов.

– В чем потребность? – первым делом спросил казак.

– В пресной воде! – закричали сразу несколько голосов.

– Привези, друг сердешный, а то уже две недели пьем лишь тухлые остатки, отчего больных уже треть команды! – попросил его Дудин.

К вечеру Усов вернулся с водой, и Дудин опять послал его, чтоб собрал все возможные байдарки для буксировки галиота в бухту.

Но к ночи вновь резко задул отжимной шквалистый ветер, нанеся новые ледяные поля. А вскоре «Святой Павел» начал дрейфовать, так как якоря уже не держали. Затем лопнул один из якорных канатов.

– Вытаскивайте второй! – закричал Дудин, боясь, как бы вообще не остаться без якорей.

Но было поздно. Минута, другая, и лопнул второй канат, оставив на дне последний якорь.

Чтобы хоть как-то противостоять стихии, Дудин велел поставить бизань, после чего судно легло в дрейф. Ну а дальше началась самое ужасное. Непрерывными снежными шквалами несчастный галиот носило три недели около Камчатки без всякой надежды добраться до вожделенной бухты. К этому времени «Святой Павел» снесло так далеко от полуострова, что тот и на горизонте не был виден. К этому времени вконец изорвались остатки парусов, сломались реи. В трюме было уже почти по грудь воды, и откачивать ее не было никакой возможности, так как все были измождены вконец. Вдобавок ко всему кончилась вода, которую привез добрый казак Усов. Что ж тут говорить о горячей пище! Теперь в лучшем случае каждый получал по половине червивого сухаря и куску вонючей солонины, с которой вначале как могли счищали соль, а уж потом, перекрестившись, жевали остатками зубов.

Вполне ожидаемо начались смерти. Буквально за несколько дней выбросили за борт четверых. Затем один из матросов утонул, захваченный неожиданной волной. Впрочем, говорили, что он просто так отчаялся, что сам прыгнул в эту волну…

Из отчета штурмана Дудина: «Больных умножалось, что и трети не было кои на ногах ходить могли и те все слабые, того ради и созвав которые еще хотя мало сил имели и с коими не имея надежды притти к камчатским берегам с общего письменного согласия положили итить к какой ни есть земле для спасения людей прямо на берег».

Какова же была радость, когда обреченные на скорую смерть люди неожиданно 9 января 1767 года увидели землю. Но радость была преждевременной. Подхваченное огромным океанским валом маленькое суденышко буквально бросило на каменные утесы. Раздался скрежет ломающегося корпуса, крики гибнущих… Мгновение… и все это навсегда исчезло в реве шторма.

На берег удалось выбраться только четырнадцати избитым о камни мореходам. Остальные двадцать семь погибли при крушении.

Теперь дрожащие на морозном ветру люди судорожно искали хоть какого-то пристанища. На этот раз судьба все же смилостивилась, и вскоре мореходы встретили местных жителей. От них Дудин узнал, что берег, у которого погибло его судно, вовсе не Камчатка, а курильский остров Сияф-Кута. Как оказалось, курильцы и сами здесь зазимовали случайно, по дороге на более далекие острова.

«А если б их не прилучилось, – писал позднее Дудин в своем отчете, – то всем нам помереть с голоду и стужи для того, что на седьмом острове Сияф-Кута нет ни жилья, ни лесу, кроме малого сланцу или кедровнику и все покрыто было глубоким снегом, курильцы на нем не живут, но токмо зимуют по случаю».

Надо сказать, что аборигены отнеслись к морякам сострадательно, приняли их в свои земляные норы, обогрели и поделились едой.

К счастью, в месте крушения на следующий день выбросило два мешка с провизией. И хотя та была мокрой, выбирать уже не приходилось. Провизией Дудин со товарищи питались еще две недели. Ну а затем местные показали выброшенного на берег мертвого кита. На останках огромной туши сотнями сидели птицы, а от самих останков левиафана разило гнильем на сотню метров. Но все же это была хоть какая-то еда. Гнилое китовое мясо ели вместе с морской капустой и неким местным «дягильным кореньем». Когда доели кита, начали питаться ракушками. Порой все же удавалось убить зазевавшегося тюленя или морского бобра-калана.

По весне вместе с курильцами перебрались на соседний остров, где было много рыбы. Таким образом, вопрос с едой как-то решился. В конце концов, после семи месяцев нахождения на Курильских островах, команда галиота погрузилась на байдарки аборигенов и возвратилась на Камчатку. К тому времени их совсем уже никто не ждал, считая погибшими.

Итак, начало экспедиции вышло, прямо скажем, просто разгромным. Еще не приступив к выполнению главной задачи, были потеряны почти все суда и имущество. Наверное, в такой ситуации любой другой опустил бы руки, но только не Креницын. Воля и сила духа этого человека была поистине железной.

Прежде всего, капитан 2-го ранга принял все меры к сохранению выброшенного на берег имущества и провианта, начав одновременно починку двух оставшихся у него судов.

К местам крушений судов Креницын направил из Большерецка отряды, которые занимались спасением всего, что только можно было спасти. И вскоре Левашов с радостью сообщил, что снял с отмели гукор «Святой Павел», после перевел его в безопасное место, где и приступил к починке. Вскоре все команды, кроме оставленных на месте крушения караулов, собрались в Большерецке. Теперь Креницыну и Левашову надо было заняться подготовкой к зимовке. Предстояло обеспечить всех провиантом и теплой одеждой, большая часть которой была утрачена.

И здесь неожиданно пришла помощь. В один из дней в избу, занимаемую Креницыным, постучал седобородый старик.

– Чего тебе надобно, дедушка? – участливо спросил капитан 2-го ранга. – Ежели подхарчиться хочешь, то ступай на камбуз, там тебе миску похлебки нальют и краюху хлебную выдадут!

Но старик неожиданно вытянулся и громко отчеканил:

– Матрос первой статьи Лаврентий Сметанин с корабля «Святой Петр»!

– С какого еще «Павла»? – нахмурился Креницын, хорошо знавший всех своих матросов. Что-то ты, дед, заговариваешься!

– И ничего я не заговариваюсь, так как честно и верно служил на пакетботе «Святой Петр» при капитанстве командора Беринга, вместе с ним к берегам американским хаживал, а затем лично его хоронил при крушении на диком острове.

– Так ты, дед, выходит, старый беринговец? – подивился капитан 2-го ранга.

– Истинно так! – важно ответил старик Сметанин и со значением огладил сивую бороду.

– А что же ты сих пор на Камчатке делаешь, уж не дезертировал ли в свое время? – снова нахмурился Креницын.

– Еще чего! – уже в свою очередь обиделся дед. – Я по службе всегда впереди иных был, за то меня и отличали и дела важные поручали! А на Камчатке меня сам Алексей Иванович оставил, чтобы я здесь олешек разводил для будущих экспедиций. Потому, как про вас прознал, сразу и пришел. Приказ старый исполнить и вас мясом снабдить. Только, ваше высокородие, будет у меня к вам одна просьба.

– Какая же? – спросил еще не пришедший в себя от услышанного Креницын.

– Последние годы стал я ногами болеть, а потому трудно мне за олешками по сопкам бегать. Уж не обессудьте, а возьмите на мое место молодого да прыткого, а я его уж всем премудростям пастушьим обучу. Сам же готов склады и магазейны от лихих людей охранять. Не сумлевайтесь, у меня и мышь мимо не прошмыгнет!

Как выяснилось, еще в далеком мае 1742 года командир отдельного «японского» отряда экспедиции Витуса Беринга капитан полковничьего ранга Мартын Шпанберг приобрел для экспедиции стадо оленей и оставил его «в смотренке» якутского сына боярского Петра Кутузова. Вскоре тот, в свою очередь, передал стадо рудознатцу Семену Гардеболю, а в помощники к нему, с ведома капитан-командора Чирикова, назначили старого матроса Лаврентия Сметанина, недавно вернувшегося с поручиком Векселем с Командорского острова. Тем временем все «экспедичные» дела были свернуты. В 1750 году умер Гардеболь, а о пастухе-матросе и оленьем стаде все просто-напросто забыли.

Удивительно, но оставленный разводить оленей Сметанин за прошедшие четверть века сумел увеличить оленье поголовье с нескольких особей до полутысячи, и теперь старый матрос передал хранимое им казенное стадо в ведение Креницына. Таким образом, вопрос с мясом для экспедиции был сразу же решен.

Следует сказать, что права Креницына были столь большими, что тогдашний правитель Камчатки Извеков был обязан выполнять все его указания.

В Большерецке Креницын столкнулся с тем, что там царили свои особые нравы. Начальник Камчатки Иван Извеков был, увы, не самым лучшим правителем в ее истории: пьяные загулы, своеволие и жестокость к жителям, а также воровство казенных денег не делали ему чести.

Вокруг Извекова крутилась целая шайка пьяниц и прихлебателей во главе с бывшим императорским камер-лакеем Турчаниновым.

Историк С.М. Соловьев так описывает причину появления Турчанинова на Камчатке: «Дело состояло в следующем: камер-лакей Александр Турчанинов, Преображенского полка прапорщик Петр Ивашкин, Измайловского полка сержант Иван Сновидов составляли заговор с целью захватить и умертвить Елизавету и племянника ее, герцога голштинского, и возвести на престол свергнутого Иоанна Анатольевича; они говорили, что Елисавета и сестра ее Анна прижиты вне брака и потому незаконные дочери Петра Великого. Дело тянулось до декабря, когда виновных высекли кнутом и сослали в Сибирь, у Турчанинова вырезали язык и ноздри, а у двоих товарищей его только ноздри».

Каким образом Турчанинов с отрезанным языком мог стать «серым кардиналом» Камчатки, совершенно непонятно, скорее всего, часть языка у него все же осталась, так как кое-как он говорить все же мог. Кроме того, Турчанинов, будучи главой заговора в Петербурге, по-видимому, на самом деле был записным интриганом и своих привычек в ссылке не оставил.

Как бы то ни было, но Креницыну пришлось столкнуться как с Извековым, так и с Турчаниновым. Вначале капитан 2-го ранга хотел все вопросы решать по-доброму, но, когда натолкнулся не только на непонимание, но и на сознательное сопротивление, тут уж нашла коса на камень.

Поэтому Извекову Креницын заявил без обиняков:

– Два раза больше повторять не буду! Коли еще хоть одно мое указание останется без исполнения, я немедля отпишу о сем письмо в Адмиралтейств-коллегию, присовокупив о необходимости срочной и полной ревизии всего Камчатского края, где много произвола и безобразия происходит!

Когда же старый интриган Турчанинов попытался было интриговать против него, Креницын просто взял бывшего камер-лакея за шиворот:

– Так, говоришь, дальше Камчатки не ссылают? Ошибаешься! Еще раз о тебе услышу, велю отправить прямиком на Аляску к тамошним колошам. Там уж отрезанным языком не обойдешься. Они с тебя живого кожу сдерут! Веришь мне?

– Верю! – только и смог выдавить «серый кардинал».

Не ожидавший такого оборота Турчанинов сразу притих.

Креницын же в сердцах говорил Левашову:

– По всей Камчатке бардак и произвол страшный, а всему виной пьяница и самоуправец Извеков! Надобно бы, конечно, негодяя отстранить и порядок навести, да нынче не до того. Вот закончим экспедицию, тогда в Адмиралтейств-коллегию обо всем отпишем и рукава засучим!

Увы, вскоре слова Креницына стали известны Извекову и его «пьяной компашке». После чего те призадумались, как бы им от столь ревностного офицера избавиться.

– Хорошо бы застрелить негодяя. Вроде пошел в тайгу и не вернулся, а куда делся, кто ж знает! – мечтали одни.

– А еще лучше, чтоб утонул. Плыл-плыл, потом кувырк в воду, и нет человека, а труп в окиян унесло. И следов никаких! – прикидывали более умные.

– Цыть вы! – приструнил мечтателей Извеков. – Этого кончим, на расследование другого пришлют. Ну а как вас в канцелярию Тайную возьмут да на дыбу подвесят, тут вы меня и продадите. А мне в остроге гнить не очень-то хочется. Посему тут думать крепко следует и не торопясь!

В начале зимы 1766/67 года Креницын, чтобы как можно меньше общаться с Извековым, перебрался из Большерецка в Нижнекамчатский острог, продолжив оттуда руководить всеми делами.

Перво-наперво предстояло найти новый флагман, так как после потери «Святого Павла» остальные более мелкие суда на эту роль не годились. Кроме того, надо было обязательно вытащить из моря утерянные сверхдефицитные якоря, которых на Камчатке и днем с огнем не сыщешь.

Покидая Большерецк, Креницын велел Извекову представить сведения, в каких местах Камчатки «железная руда имеется и где для того завод или печки учреждены». Понимая, что непослушания капитан 2-го ранга не потерпит, Извекову пришлось подсуетиться.

Оказывается, стоило только захотеть. Не прошло и месяца, как Извеков доложил Креницыну, что в районе Верхнекамчатского острога в деревне Мильково, около речки Амшарик, найдена железная руда «в буграх поверх земли, а местами и в землю ушла в аршина два и больше», а выплавкой занимается купец Глазачев, который за год выплавил одиннадцать пудов железа. Пять из них он отправил в Нижнекамчатский острог, а шесть находятся в наличии, и еще он может дополнительно выплавить девять пудов. Вскоре в Верхнекамчатске и Нижнекамчатске начали впервые ковать из местного железа собственные якоря и верпы.

А уже в конце апреля 1767 года кузнец Дмитрий Пануков доложил Креницыну об изготовлении большого 14-пудового якоря, выкованного в слесарных мастерских купца Глазачева. Но не все получалось как хотелось. Времени на изготовление якорей не хватало, не хватало и железа.

Пока шла подготовительная работа, Креницын опрашивал всех, кто когда-то хаживал морем к Алеутским островам, – престарелого казака Савву Пономарева, яренского купца Степана Глотова, тобольского купца Ивана Соловьева. Все рассказанное записывал в двух списках. Один оставлял себе, а другой отсылал в Петербург. Так удалось опросить почти шестьдесят человек.

Из коллегии рекомендовали взять в экспедицию трех наиболее грамотных камчатских мореходов – купцов Пономарева, Глотова и Соловьева. От первого Креницын отказался, уж очень купец Пономарев был стар и немощен. Остальных двоих в свой список занес для следования «в вояж для опознавания и указания тех знаемых ими островов».

Надо сказать, что отобранные купцы были мужиками толковыми, в особенности Глотов (его мнением Креницын дорожил особо!), который сразу же взял на себя изготовление байдарок. В свою очередь, командир Нижнекамчатского острога прапорщик Тимофей Шмалев выделил Глотову двенадцать человек для поездки к Камчатскому мысу на охоту за сивучами и приказал добыть как можно больше шкур, чтобы после выделки шить из них обтяжку для байдарок.

Между делом Креницын уговаривал Глотова отправиться с ним в плавание на Алеутские острова. Глотов, мотая сивой бородой, отказывался:

– Вы уж не обессудьте, Петр Кузьмич, но связан я договором с некоторыми купцами камчатскими и должен ходить к островам только для промысла зверей по указанию общей компании купцов, в которой также состою.

Большую помощь Креницыну оказал взятый в Охотске в экспедицию старый беринговец Михаил Неводчиков. Когда Дудин-больший доложил, что 7 июля 1767 года починенный бот спущен на воду, Креницын приказал передать его под команду Неводчикова.

Вызвав старого подштурмана, сказал:

– У меня к тебе, Михаил Иванович, дело особое. Займись заготовкой провианта для экспедиции. Сам понимаешь, что без еды и не туды, и не сюды!

Исполняя данное ему поручение, Неводчиков в короткий срок совершил несколько плаваний в Охотск и в камчатские селения, там он закупал дефицитную муку, из которой потом в Большерецке пекли и сушили сухари.

Приказание Креницына беринговец исполнил со всем возможным прилежанием. Но во время этих плаваний окончательно застудился и слег. И то ведь ему шел уже шестьдесят второй год (для середины XVIII века возраст весьма и весьма солидный!). Понимая, что более ему на продуваемой ветрами палубе уже не стоять, попросил Неводчиков у начальника экспедиции пенсиона по болезни и старости.

Креницын без всяких раздумий написал соответствующую бумагу в Петербург, а чуть погодя отпустил Неводчикова в Охотск, где ветеран до самой смерти занимался при портовой конторе составлением морских карт и обучением штурманскому делу местных недорослей. А пока Неводчиков помогал штурману Крашенинникову копировать найденные в сибирских городах морские карты, которые могли бы понадобиться для каждого из судов экспедиции.

В последних числах августа 1767 года экспедиционная флотилия вытянулась к устью реки Большой, ожидая попутного ветра.

3 августа в 3 часа пополудни вахтенный матрос с бота «Святой Гавриил» заметил две идущие с моря байдарки. Когда они подошли, в них оказались четырнадцать оборванных и заросших бородой людей.

– Кто такие и куда плывете? – прокричали неизвестные с «Гавриила».

– Мы мореходцы с галиота «Святой Павел», возвращаемся же с Курил, где потерпели крушение! – отозвались с байдар.

С судов экспедиции приветствовали вернувшихся товарищей громовым «ура».

И вскоре Дудин-меньший уже обнимал Дудина-большего, а затем рассказывал собравшимся офицерам свою одиссею.

Через три дня Креницын отправил последний доклад в Адмиралтейств-коллегию, известив, что гукор «Святой Павел» и бот «Святой Гавриил» починены и, имея на борту сто тридцать три офицера и матроса, ждут попутного ветра для плавания в Нижнекамчатский острог.

Экспедиция вышла в плавание 17 августа и спустя две недели подошла к устью реки Камчатки. Там обнаружили стоявший на якоре гукор «Святая Екатерина», который только что вернулся из секретного плавания к берегам Америки. Сейчас рачительный Синд уже заканчивал починку гукора.

Встреча Креницына с Синдом была радостной. При этом оба соблюли определенный политес. Дело в том, что хотя Креницын и был выше чином, но Синд, в свою очередь, был намного старше Креницына вообще в офицерских чинах, а это в тогдашней офицерской среде также имело значение. Но никаких недоразумений не возникало.

Когда офицеры переговорили о делах, Синд принялся расспрашивать Креницына о том, что нового на Балтийском флоте, об Адмиралтейств-коллегии. Тогда же Креницын с удивлением узнал, что Синд, оказывается, учился в Морской академии почти одновременно с адмиралами Спиридовым и Нагаевым.

– Сколько же вы уже служите, Иван Борисович? – не удержавшись, спросил капитан 2-го ранга.

– Да я и сам уже со счета сбился! – засмеялся в кулак Синд. – Порой кажется, что уже вечно служу и этой моей вахте тихоокеанской никогда конца не будет!

– Так, может, все же вернуться на Балтику. Хотите, я соответствующую бумагу отправлю? – искренне обрадовался возможности помочь старому мичману Креницын.

– Да что вы, Петр Кузьмич! – замахал руками тот. – Не надо! Я уже решил доживать здесь. Что мне в Кронштадте или Ревеле делать! Жена у меня местная, дом – полная чаша! Вот сына уже в сержанты вывел! Мне и здесь хорошо!

После общения расстались друзьями.

И все же Креницын не оставил Синда без участия, написав в коллегию, что за старостью лет надобно бы ветерана уважить, дав ему хотя бы лейтенантский чин. И спустя полгода Синд стал лейтенантом.

В этот же день Креницын собрал командный состав экспедиции на гукоре «Святой Павел» и провел консилиум, где попросил всех высказать свое мнение относительно состояния судов, на которых предстояло им идти в далекий вояж. Первым взял слово Левашов.

– «Святой Павел» надобно немного переделать, ибо нос с кормой в разных пропорциях, отчего во время поворота рей против крепкого ветра они очень плохо разворачиваются. К тому же следует усилить стеньги и борта.

– Сколько на это времени потребуется? – спросил Креницын, в записной книжке что-то карандашиком черкая.

– Думаю, за пару недель справимся! – прикинув, ответил Левашов.

– Добро!

Затем взявший слово Дудин-больший начал жаловаться относительно своего бота «Святой Гавриил»:

– Так что «Гаврила» мой мал и гнил и в дальний вояж отправиться опасно!

– Что же ты предлагаешь? – поинтересовался Креницын.

– Заместо «Гаврилы» взять «Екатерину», на которую все имущество с «Гавриила» и перегрузить!

Что касается флагмана экспедиции, то действительно лучшим вариантом явился купеческий галиот «Святая Екатерина» лейтенанта Синда. После проведенного ремонта галиот был вполне хорош и годен для нового дальнего плавания. Поэтому, отписав в Петербург, Креницын, понимая, что обратного письма надо ждать около полугода, на свой страх и риск обменялся с Синдом судами. Тот вовсе не возражал: если надобно для дела, значит, так тому и быть! Что касается Синда, то взамен галиота Креницын отдал ему свой бот «Святой Гавриил», на котором Синд со своей командой вскоре и отбыл в Охотск.

Уже перед самым отплытием Синд передал Креницыну с Левашовым копии своей новой карты американского побережья и Камчатки. Сказал скромно:

– Может сгодиться!

Первый же экземпляр Синд запечатал, чтобы отослать сибирскому губернатору Чичерину.

Пока шла починка судов, Креницын отправился к командиру Нижнекамчатского острога прапорщику Шмалеву.

– Извини, Тимофей Иванович, что отрываю тебя от насущных дел, но мне необходимы самые полные сведения за многие годы, когда и в какое время отправлялись промышленники в плавание к Алеутским островам.

Шмалев просьбе Креницына неожиданно обрадовался, а затем сам и объяснил причину своей радости:

– Понимаете, Петр Кузьмич, что я с молодости люблю русское мореходство и все, что знаю о нем, записываю, ну а знаю я, прямо скажу, немало! В свое время еще академику Миллеру делал подробные выписки из шканечных журналов! Ну а теперь и вам мои записи пригодились!

В тот же день Шмалев, отложив все прочие дела, засел за работу, и вскоре перед Креницыным уже был полный список казаков и промышленников, которые ходили в дальние морские плавания начиная с 1757 года.

После этого Креницын собрал всех живших на тот момент в Нижнекамчатском остроге мореходов, которых набралось почти три десятка, и начал расспрашивать об особенностях плавания в океане зимой. Довольные таким вниманием большого столичного начальника, казаки и промышленники охотно делились своими познаниями.

– Важно знать, что как на Беринговом и Медном, так и на Алеутских островах гаваней и бухт, где бы суднам зимовать, не имеется! – говорили одни.

– А удобные бухты имеются лишь на Ближних островах, однако, какая там глубина и грунт, неизвестно, так как во всех случаях мы плавали на легких судах с малой осадкой и во время зимовки вытаскивали их на берег, – добавляли другие.

– Ежели же желаете знать наше мнение, то лучше осенью к дальним Алеутским островам не соваться, потому что они именно дальние и плыть туда очень далеко! – советовали третьи.

По итогам разговора с мореходами Креницын вынес единственно верный вердикт – зимовать в Нижнекамчатском остроге, а по весне идти к Алеутским островам!

Вторая зимовка на Камчатке прошла без особой нервотрепки. Офицеры изучали карты, поддерживали в исправности экспедиционные суда. Матросы заготавливали смолу и рыбу, изготовляли байдарки и делали бочки. Никто без дела не сидел.

Имея карт-бланш от Адмиралтейств-коллегии, Креницын вызвал к себе Дудина-меньшего:

– Поручаю тебе, Афанасий Иванович, закупить для нужд экспедиции рыбу-юколу, сколь только будет возможно!

– Юкола нынче дорога будет! – пожал плечами штурманский поручик.

– Ничего, денег у нас хватит! Мне коллегией в тратах дана полная свобода!

Камчатка, как известно, не только край земной, но и страна вулканов. Не редкость и землетрясение, именуемое камчадалами более кратко и понятно – землетряс. Вот такой землетряс дважды довелось пережить зимой и членам экспедиции. Трясло не то чтобы уж очень сильно, и в Нижнекамчатском остроге никаких разрушений не было. Но избы шатались, и колокола на колокольне трезвонили сами собой.

Как мы уже знаем, еще в 1766 году Адмиралтейств-коллегия прекратила полярную экспедицию Чичагова. За почти полтора года об этом вполне можно было оповестить Креницына, чтобы тот не тратил драгоценное время на ненужное уже крейсирование в водах Берингова пролива. Удалось ли известить об этом Креницына, непонятно. Если удалось, то думается, капитан 2-го ранга был этому только рад, так как хватало и других, не менее важных забот.

К весне Дудин-меньший закупил почти тысячу вязок юколы (в каждой вязке по полсотни рыбин), на что была потрачена огромная сумма – восемьсот рублей.

Но одной рыбой сыт не будешь. Нужны были крупы и солонина, масло и сухари. За этим Креницын обратился в Охотск к тамошнему начальнику полковнику Плениснеру.

Но тот ответил фактическим отказом, сославшись на занятость. В данном случае полковник Плениснер решил, что имеет право отказать младшему по чину. Это было довольно странно, так как Плениснер не мог не знать о больших полномочиях Креницына. Разумеется, ответ охотского начальника возмутил Креницына, и тот, напомнив Плениснеру о своих особых полномочиях, уже не попросил, а потребовал от него к его возвращению в Большерецк заготовить там тысячу пудов провианта. А чтобы никаких сомнений не возникло, пригрозил докладом в коллегию и печальными последствиями. После этого в Охотске немного зашевелились.

Были у Креницына и маленькие радости. Так, к весне ему все-таки удалось уговорить пойти с ним в море опытнейшего Степана Глотова. Чему капитан 2-го ранга был очень рад. В очередном письме в Адмиралтейств-коллегию он сообщил: «Глотов, будучи в вояже добропорядочно, находился и тамошних народов обычаи оказывать будет, за то к награждению денежным жалованьем в вышние судебные места правительства отныне представлено быть имеет».

В мае 1768 года начали готовить суда к плаванию. Дело нашлось всем. Ставили рангоут и обтягивали такелаж, грузили припасы и порох, выверяли штурманские приборы. Тогда же Креницын расписал и окончательный состав команд. На «Святой Екатерине» – семьдесят пять человек под своим началом, а на «Святом Павле», под командой Левашова, – шестьдесят пять.

30 июня все было готово к отплытию. По приказу Креницына команды перебрались на суда, и теперь все только ждали попутного ветра.

Собрав у себя офицеров, начальник экспедиции достал очередной секретный пакет и, ловко орудуя кортиком, вспорол толстую промасленную бумагу. С сухим треском осыпался на стол красный сургуч. В конверте находилось «секретное прибавление» к основной инструкции. Прочитав вначале содержание сам, Креницын затем озвучил «прибавление» своим офицерам.

В прибавлении значилась уже устаревшая информация о системе опознания с судами Чичагова.

Особо оговаривалась встреча с иностранными судами, под которыми понимались прежде всего английские. В этом случае надлежало отвечать, что российские суда плыли от Камчатского устья к Анадырскому, но западным штормом отнесены в данные воды и сейчас выбираются обратно. Надеялись ли адмиралы из коллегии, что в это наивное объяснение поверят англичане, неизвестно, но, видимо, ничего лучше придумать просто не смогли.

Так как на реке судам было неудобно маневрировать, их оттянули в устье реки Камчатки байдарками. Там «Екатерина» и «Павел» бросили якоря, заканчивая последние приготовления и ожидая попутного ветра. Но как назло погода была безветренной и штилевой. Только 22 июля на стеньгах судов вытянулись в нитку вымпелы – подул ветер.

По выходе в море ветер начал меняться, поэтому пришлось прибегнуть к лавировке. Периодически входили в полосу тумана.

28 июля суда Креницына подошли к острову Беринга. Спустили байдарки и послали людей за свежей водой. На следующий день они вернулись. Бочки были полны воды, а кроме этого удалось набить и морских котиков.

Затем суда взяли курс к острову Медный. А уже недалеко от острова внезапно заметили парус. Буквально ввинчивая в глаз подзорную трубу, Креницын силился рассмотреть, кто это. Если англичане, то следовало на всякий случай приготовиться к бою. Если наши, то кто именно? Вскоре стало понятно, что судно явно европейское. Тревога Креницына только усилилась. Навстречу неизвестному был послан «Святой Павел», который для привлечения внимания дал несколько холостых выстрелов.

Наконец стало понятно, что встретили судно наших промышленников.

Левашов приказал прибыть к нему на борт шкиперов судна и передовщика-промышленника.

Вскоре на борт «Святого Павла» поднялись байдаркой штурманский ученик Софьин и передовщик казак Нижнекамчатского острога Григорий Низовцов.

– Чье судно, откуда и куда плывете? – первым делом спросил мореходов Левашов.

– Судно принадлежит купцу Никифору Трапезникову, а плывем мы с Медного острова на остров Беринга, чтобы забрать своих людей, которые зимовали там для промысла зверя.

– В чем нуждаетесь? – снова задал вопрос Левашов.

– Хлеба бы! – переглянувшись, разом сказали мореходы. – Уже забыли, когда и едали!

Получив несколько мешков сухарей, они, довольные, вернулись к себе. Суда разошлись по своим маршрутам. Парус судна купца Трапезникова еще долго белел на горизонте, а потом растаял в безбрежной океанской дали.

Погода по-прежнему не баловала постоянством. Полный штиль сменялся шквалами, порой переходящими в настоящий шторм, затем снова шла полоса штиля, и далее все повторялось. Часто находили большие полосы тумана, и тогда, чтобы не разлучиться, на судах били в туманный колокол да палили из пушек.

Однако туман все же разлучил Креницына и Левашова. После этого, не слыша друг друга, они уже самостоятельно взяли курс к месту заранее оговоренного рандеву – у северного берега острова Уналашка.

А 13 августа Степан Глотов с борта «Екатерины» увидел кружащих в небе птиц-топорков.

– По опыту своему знаю, что сии топорки не улетают дальше от берега, чем на семь-восемь миль. Так что где-то рядом остров.

И точно! На следующий день в широте 52°49' увидели простиравшуюся на зюйд-ост землю.

– Ну, вот и наша Алеутская гряда! – прокомментировал Глотов.

Далее «Святая Екатерина» плыла между Андреяновскими и Лисьими островами. Не теряя времени, штурманы клали пеленга на приметные береговые ориентиры и наносили их на карту. Ничего особенного – обычная топографическая съемка береговой черты.

Обойдя Четырехсопочные острова и нанеся их на карты, «Екатерина», оставив справа остров Сигуам, 21 августа вошла в пролив между островами Умнак и Уналашка.

А вскоре вдалеке из-за мыса показалась небольшая байдарка. Когда она подошла, бывший в ней алеут начал что-то кричать. Знавший алеутский язык Глотов перевел Креницыну:

– Он спрашивает, зачем мы приплыли к его острову и ежели пристанем, то будем ли мирно жить.

– Скажи, что если местные будут с нами мирно жить, то и мы им обид чинить не станем, а, наоборот, будем дарить подарки.

Получив ответ, алеут удовлетворенно кивнул и отправился к берегу.

Следуя дальше вдоль островов, с «Екатерины» наблюдали много людей и байдарок у берега. Некоторые, отходя, сопровождали судно, но близко на всякий случай не приближались.

Утром следующего дня с Уналашки на маленькой байдарке приплыли два алеута и привезли в подарок рыбий пузырь с пресной водой. Позже прибыл на байдарке еще третий алеут. Он привез в дар лисьи шкурки, за что в ответ был одарен ножом.

Затем с той же Уналашки приплыл на байдарке алеут по имени Кошмак, который объявил:

– Я послан с острова Кадьяк, чтобы передать слово от судна купцов Шилова и Лапина, зимовавшего на Кадьяке. Они просят рассказать, что жителями островов Акутам и Кагалгу зимой было убито из команды полтора десятка человек.

– За такое дело надобно бы и примерно наказать! – отреагировал на информацию Креницын.

– Вообще-то это правильно. Ни одно зло не должно оставаться в здешних местах безнаказанным, ибо воспринимается как слабость. Но я знаю Шилова с Лапиным, посему сдается мне, что этом случае были виноваты сами промышленники, которые переусердствовали в отнимании шкурок, за что и были наказаны.

Ближе к вечеру вдалеке был усмотрен знакомый парус. То подошел к месту рандеву потерявшийся «Святой Павел».

Обменявшись приветствиями, Креницын с Левашовым далее уже вместе лавировали вокруг островов Уналашка, Уналга и Акутан, составляя карты их берегов.

Вечером байдаркой на «Святую Екатерину» прибыл штурман Дудин-меньший, который доложил о том, как проходило плавание «Святого Павла» в течение девяти суток после разлучения с флагманом.

Потеряв Креницына, Левашов более суток его искал и только затем взял курс на Уналашку. Достигнув широты 52°04', «Святой Павел» направился вдоль Алеутской гряды, и, проходя ее, Левашов отметил на карте пятнадцать островов. При этом бывшие на борту промышленники заявили ему, что названий этих островов не знают. По этой причине на карте Левашов отметил острова просто порядковыми номерами.

21 августа «Святой Павел» подошел к Уналашке, после чего начал лавировать под берегом в ожидании «Святой Екатерины». И утром следующего дня, следуя вдоль северного берега Уналашки, с борта «Павла» наконец опознали флагманский галиот.

Вскоре к судну подошла байдарка с алеутами, которые привезли в травяных мешочках местные ягоды.

В ответ Левашов пригласил их в каюту, угощал сахаром, китовым жиром с сухарями и по их просьбе дал гостям еще сахара.

23 августа на гукор возвратился штурман Дудин-меньший. Он плавал за свежей водой к восточному мысу Уналашки и рапортом подробно доложил обо всем, увиденном на острове.

После встречи с «Павлом» Креницын взял курс на Аляску. 26 августа суда подошли к островам Уналга, Акутан и Акун, образующим северную гряду архипелага, названного впоследствии островами Креницына.

Далее отряд направился уже на северо-восток вдоль берега Аляски.

При этом мнения участников экспедиции разошлись. Одни полагали, что достигли Американского материка, другие же, что это просто большой остров. Те, кто считал увиденный берег материком, указывали на наличие деревьев, которых не было на Алеутских островах. Аргумент был действительно весьма веским.

Двигаясь на запад вдоль Аляски, экспедиция открыла остров Моржевой и затем взяла курс на юг. Вскоре моряки увидели далеко справа восточную часть некоего большого острова. Это был остров Унимак.

Нанеся остров на карту, Креницын продолжил плавание, даже не предполагая, что уже сделал огромное географическое открытие. Дотоле практически неизвестный Униак являлся самым крупным и одновременно самым восточным островом Алеутской гряды. Впрочем, как оказалось, Глотов несколько лет назад уже видел его. Но, как говорится, одно дело – увидеть, а совсем другое – снять точные координаты и положить на карту.

Между тем быстро наступала осень – период холодов и сильных штормов. Надо было срочно определяться, что делать дальше. Поэтому Креницын решил, пройдя Исаноцкий пролив, следовать на зимовку к острову Кадьяк, а если получится задержка, то найти удобную бухту прямо в проливе и уже зимовать там.

Сойдясь вплотную, он советовался с Левашовым. Тот высказал свое мнение:

– Петр Кузьмич, по моему разумению, пролив сей узкий и с подозрительными бурунами вдоль берегов, а потому не только не внушает доверия, но и вызывает опасения!

– Да и я того же мнения! – отвечал начальник экспедиции.

Находившиеся на борту промышленники также в этих местах еще не бывали и мало чем могли помочь.

В Исканоцкий пролив поэтому вошли осторожно. Впереди, ведомый опытным промышленником Пушкаревым, осторожно двигался «Святой Павел», за ним в некотором отдалении, правя строго в кильватер, – «Святая Екатерина».

Но сколько ни береглись, это не помогло. Едва втянулись в пролив, «Павел» выскочил на мель. Слава Богу, что она оказалась песчаной, иначе быть бы беде.

Первым делом Левашов известил выстрелом флагман о постигшей их беде. После этого начали разгружать гукор. Первым делом вылили в море всю пресную воду, потом спустили байдарки и только тогда смогли сняться с отмели. После этого Левашов повернул к берегу Аляски, но не прошло и часа, как «Павел» снова вылез на мель, после чего пришлось снова разгружаться и в этот раз уже перевозить грузы на берег. На этот раз повозились дольше.

И только когда завезли верпы и опустили якорь, удалось стянуться и с этой мели.

31 августа Креницын провел очередной консилиум офицеров. Так как пройти проливом к Кадьяку было невозможно, сообща решали, где искать бухту для зимовки. В конце концов все согласились, что лучше всего искать ее в районе Унимака и Аляски, а в случае устойчивых попутных ветров идти на зимовку к Уналашке. На следующий день Креницын посадил штурманов на четыре байдарки и отправил обследовать в разные стороны побережья Аляски и Унимака. Штурманы проплыли около двадцати миль на норд и зюйд-ост, но ничего подходящего так и не нашли. Порой попадались неплохие бухты, но на берегах не было леса. В другом месте лес был, но как назло не было бухт.

Тогда, опять же по решению консилиума, решили плыть на запад. Суда направились вдоль северной оконечности острова Унимак и 5 сентября при густом тумане потеряли друг друга из виду.

Все попытки Креницына разыскать гукор «Святой Павел» не увенчались успехом. Поиск осложнялся сильным шквальным ветром, переросшим в серьезный шторм. Поняв, что Левашова ему уже не найти, Креницын решил далее действовать самостоятельно.

Подойдя к острову Уналашка, что неподалеку от Аляски, Креницын нашел более-менее подходящее место для стоянки, защищенное от ветров и с лесом поблизости. «Екатерина» вошла в бухту и встала в десяти саженях от берега. Началась подготовка к зимовке. Прежде всего, надежно закрепили само судно. Затем уже начали обустраиваться на берегу. Рубить лес, строить из него нехитрое, но теплое жилье. Помимо срубленных деревьев, тащили и найденный на берегу плавник. Построили большую байдарку для рыбной ловли.

Вскоре невдалеке нашли покинутые жителями юрты. Это стало настоящим подарком судьбы. Юрты разобрали и перетащили в прибрежный лагерь. Часть команды одновременно разоружала судно, складывая оснащение и припасы в складской землянке.

Вскоре построили две землянки-юрты с печками и небольшими оконцами: одну для командира и штурманов, другую – для остальной команды.

А погода уже быстро портилась. Начались ежедневные дожди с градом и снегом. Приходилось поторапливаться.

Не обошлось без происшествий. Так, в один из дней во время приготовления пищи загорелась матросская юрта, но пожар быстро погасили. Отделались лишь заменой части бревен и перекладкой печи. После этого Креницын ужесточил пожарную безопасность.

Едва немного обосновались, Креницын начал отправлять на байдарах небольшие группы обследовать ближайшую территорию, чтобы найти местных жителей и наладить с ними контакт. Одновременно искали подходящий лес и дрова. Партии штурмана Дудина-большего, Крашенинникова и подштурман Шипицын обследовали ближайшие берега и острова, но так никого не нашли.

Дальше всех продвинулась вдоль берегов группа штурмана Крашенинникова. В конце концов она обнаружила несколько стоянок алеутов, но те непременно покидали свои жилища при нашем приближении, поэтому контакта установить так и не удалось.

Вернувшись, Крашенинников доложил Креницыну:

– Проехали по воде вдоль Аляски более ста пятидесяти миль. Видели хорошие бухты, озера, горные хребты, лес и много лисиц, оленей и медведей и пустые юрты, в которых оставили в подарок местным с двести пятьдесят иголок, четыре аршина красного сукна и два фунта бисера.

Наконец 18 октября к бухте, где стояла «Екатерина», приплыли на байдарке первые алеуты. Так как близко подплыть они не решались, навстречу на байдаре Креницын отправил несколько человек. Алеутам подарили ножи, и они были тому очень рады. Но дальше этого знакомство так не пошло. Когда наши попытались приблизиться для продолжения знакомства, алеуты демонстративно ушли. В последующие дни невдалеке появлялось еще несколько байдарок, но близко не походили.

Так как было плохо с провиантом, дружба с алеутами была очень нужна, но они с чужестранцами дружить не очень хотели.

Креницын постоянно посылал людей на рыбалку бреднями, но рыба упорно не ловилась. В конце концов бредни порвались. После чего перешли на удочки, но улов был слишком мал, чтобы всем прокормиться. Поэтому основу пищи составляла сушеная и соленая рыба. В результате появились первые признаки цинги, а это был уже очень тревожный сигнал.

А между тем с каждым днем все больше холодало. Выпал снег, за ним пришли и первые морозы.

Наконец один из алеутов сообщил о месте зимовки «Святого Петра», на который Креницын отослал письмо, в котором предполагал, в случае если зимовка пройдет успешно, весной продолжить совместные исследования.

Удалось выяснить, что нам реально не повезло с соседями, так как именно на ближайшем острове Униан проживали самые воинственные и злые алеуты из всех известных. Вскоре вместо дружбы аборигены начали проявлять откровенную враждебность и поползновение к грабежу нашего имущества. Узнав об этом, Креницын распорядился:

– Делать нечего! Не получается дружить, станем пугать. Приказываю отныне караулу при наступлении вечера всегда стрелять в воздух из ружей и пушек для страху местных.

А цинга все наступала. Через месяц больных было уже за два десятка, а троих унесли на устроенный погост. Чтобы отвлечь подчиненных от мрачных мыслей и занять делом, начальник экспедиции велел строить кузницу для изготовления гвоздей, плести канаты, чинить байдары, заготавливать дрова и поддерживать в исправности судно.

Но затем, в один из дней, к нашим приплыли на байдарках алеуты других островов. Эти оказались куда более радушными, и Креницыну удалось договориться о свежем мясе сивучей и китовом жире в обмен на ножи. Впрочем, все равно в марте умерли девять человек, а число больных увеличилось до трех десятков.

Наконец пришла весна. Понемногу начало теплеть. Появилась первая трава, и распустила листья чахлая ольха.

К этому времени в строю более-менее здоровых оказалось только два десятка человек. Остальные уже не могли передвигаться.

Но деваться было некуда, и Креницын начал готовиться к плаванию на Камчатку. Поэтому нагрузка на здоровых была преогромная.

Затем умер опытный штурман и личный друг Креницына Афанасий Дудин-больший, за ним ушел из жизни и штурман Сергей Чиненов. В начале мая похоронили еще шесть человек, в том числе опытнейшего промышленника Никифора Новоселова и знаменитого первооткрывателя Лисьих островов Степана Глотова.

А 10 мая произошло важное событие. С подошедшей к берегу байдарки передали пакет с письмом от Левашова. Капитан-лейтенант сообщал, что находится на острове Уналашка и уговорил жителей острова Акутан отвезти это письмо, так как имел известие от алеутов, что они видели большое судно.

В ответном письме Креницын описал все злоключения его судна.

Солнце, свежая рыба (и особенно пришедшая на нерест камбала), которой стало больше, поставили на ноги несколько человек. После этого стало немного полегче. А работа по подготовке к плаванию «Святой Екатерины» не прекращалась.

24 мая галиот был спущен на воду, и началась погрузка балласта и припасов. 2 июня ялботом и байдарками судно вытянули на фарватер. После этого начали перевозить оставшийся на берегу такелаж, разобранные юрты, дрова и сушеную рыбу.

6 июня наконец увидели на горизонте идущее под парусами судно. Это был гукор «Святой Павел», перезимовавший в более благоприятных условиях, чем флагманское судно. Встречавшие капитан-лейтенанта Левашова, не стесняясь своих чувств, на радостях обнимались и целовались.

Для усиления команды «Екатерины» Левашов передал Креницыну десяток своих матросов. Последней жертвой цинги стал толковый и смелый штурман Крашенинников…

Утром 16 июня на обоих судах приспустили флаги в память о погибших товарищах, которым перед этим установили большой деревянный крест на прибрежной горе полуострова Икатан. После этого «Святая Екатерина» и гукор «Святой Павел» вышли в открытое море, взяв курс на зюйд.

Через восемь дней плавания они обнаружили первый остров цепи Алеутских островов. Двигаясь вдоль первого и последующих островов, мореходы делали тщательную гидрографическую съемку их южных берегов. За последующие два дня на карту были положены полтора десятка островов, названных впоследствии островами Креницына.

Дальнейшее плавание проходило в обычных для тех вод условиях – в тумане и переменчивом ветре. Поэтому приходилось усилить вахту впередсмотрящих и непрерывно лавировать, что, конечно, выматывало людей. Чтобы снова не потеряться, на мачтах зажгли фонари и палили холостыми зарядами из пушек. Однако это не помогло, и через двое суток суда все равно потерялись.

Последующие двое суток Креницын безрезультатно искал Левашова, а затем, сделав опись южных берегов Четырехсопочных островов, «Святая Екатерина» направилась к северным берегам Алеутской гряды и продолжала плавание на запад, стремясь держать острова в пределах видимости, чтобы брать пеленги на приметные вершины и составлять карту.

Дойдя до конца гряды и положив все берега на карту, Креницын развернулся и взял курс уже прямо на Камчатку.

25 июля в восемь часов пополуночи впередсмотрящий увидел сопку, которую опознали как Кроноцкую. Это значило, что мореплаватели достигли Камчатки. А еще через пять дней «Святая Екатерина» уже подошла к устью одноименной реки. Боясь, что из-за песчаного бара судно может сесть на мель, Креницын велел перед входом в реку его разгрузить. В течение нескольких последующих дней сняли такелаж, пушки и большинство припасов, после чего уже без всяких проблем зашли в устье.

Отпустив взятых в плавание промышленников, Креницын взял все секретные документы и деньги и в сопровождении десятка матросов отправился в «столицу Камчатского края» – Нижнекамчатский острог.

Остальная часть команды, закончив разгрузку судна и подготовив его к зимовке, также отправилась в острог, куда прибыла 18 августа. Все! Труднейшее двухлетнее плавание осталось позади!

Ну а что произошло с гукором «Святой Павел» после расставания с флагманом при возвращении в сентябре 1768 года на Камчатку?

Потеряв Креницына, Левашов неделю крейсировал между Аляской и островом Уналашка. Затем собрал консилиум, на котором мореходы порешили ввиду позднего времени и недостатка провианта следовать «к острову Кадьяк, а если туда не допустят противные ветры, то идти до острова Уналашка и там, отыскав хорошую гавань, зимовать».

Место зимовки решили искать на ближайшем острове Уналашка.

Вперед на разведку на байдарках были посланы штурманы Шабанов и Балакирев. Подходя к Уналашке, справа от скал мыса Калехта штурманы увидели неизвестный залив, который показался им весьма удобным.

Вернувшись, Шабанов с Балакиревым доложили, что нашли удобный залив, а в нем пригодную для зимовки бухту.

После этого к заливу направился уже «Святой Павел». Войдя в залив, наши начали байдарами буксировать судно вглубь, когда внезапно появились два десятка байдарок местных алеутов, которые с большим энтузиазмом помогли в букировке. Растроганный Левашов одарил неожиданных помощников бисером и швейными иголками.

Надо сказать, что лейтенант вообще по жизни был человеком добросердечным и мягким. Это помогло ему быстро установить самые добрые отношения с аборигенами. И вскоре между нашими и местными установились самые теплые отношения.

Наши дарили подарки, алеуты отдаривались трофеями охоты и рыбалки. Надо сказать, что Левашов регулярно записывал в шканечный журнал информацию об алеутах, хотя и не должен был этого делать.

Как оказалось, залив, в котором расположились русские мореплаватели на зимовку, местные называли весьма смешно – Игунок.

– Ну что ж, – усмехнулся Левашов. – Игунок так Игунок!

Тем временем пришла осень с холодом и проливными дождями. Теперь главной заботой стала подготовка к зимовке. Копали и обустраивали землянки, свозили на берег продовольствие, заготавливали дрова. Сам гукор завели в маленькую бухточку и поставили под берегом для надежности сразу и на якоря, и на швартовы.

Узнав о появлении на острове судна, вскоре пришла лодка с промышленниками. Старший из них, некто Вторушин, рассказал о некоторых местных особенностях. Затем приехали на байдарках алеуты, привезли рыбу. Наконец, лагерь «Святого Павла» посетил тойон местного алеутского племени Чутагаю, предупредил:

– Ты, русский вождь, меня не бойся! Я, тайон острова Игунок, люблю русских и всегда с ними дружу. Ты бойся коварных алеутов с острова Акутан, которые замышляют тебя убить и добром твоим завладеть. Поэтому будь начеку!

Левашов поблагодарил Чутагая за предупреждение и попросил в обмен на ценные вещи привозить свежую рыбу, которую считал лучшим средством от возможной цинги. Тайон рыбу обещал. Проводив гостя, Левашов сразу же оповестил о грозящей опасности ближайших промышленников и сам выставил дозоры.

Надо сказать, что Чутагай свое слово сдержал и все оставшееся время зимовки снабжал мореплавателей свежим палтусом и треской, китовым мясом и жиром. В знак своего полного доверия к русским алеуты привозили в качестве аманатов-заложников собственных детей.

Увы, как оказалось, полуземлянки-полуюрты, не выдержав наступивших холодов и ветров, начали протекать. Пришлось зимовщикам периодически перебираться на судно. Затем пропали ушедшие на птичью охоту квартирмейстер Шарыпов и казак Салманов. Пропавших так и не нашли, скорее всего, их убили коварные алеуты с острова Акутан.

Но были и «маленькие радости». Так, в один из дней алеуты сообщили, что в проливе выбросило на берег большого мертвого кита. После чего вся команда неделю ездила к мертвой туше срезать мясо и жир.

Русские люди добрые и сострадательные. Поэтому Левашов с Дудиным-меньшим пригрели у себя двух несчастных мальчиков-сирот, иначе бы те просто умерли зимой.

Общаясь с алеутами, Левашов советовал им принять российское подданство и платить ясак. В виде шкур бобров и черно-бурых лисиц. Некоторые тойоны, считая наших случайными и временными пришельцами, эти просьбы игнорировали, но большинство привозить ясак согласились.

Разумеется, Левашов все время старался разузнать хоть что-то о «Святой Екатерине». На все его расспросы местные отвечали одинаково:

– Не видели! Не слышали!

Наконец алеуты выяснили, где зимует второе русское судно. И даже сообщили об этом соседстве обоим командирам.

Затем пришел снег и стало совсем холодно. Теперь спасались только у костров, завернувшись в тулупы и тесно прижавшись друг к другу, да еще обжигающе-горячим чаем. Начались проблемы и с продуктами, которые пришлось экономить. А также заболевания, в том числе и цинга, дважды переболел и сам Левашов.

При этом он неустанно писал и писал. Вначале записки «О промысле российских людей на острове Уналашке разных родов лисиц», затем «Описание острова Уналашки», «О жителях того острова», «О ясаке». Вдвоем со штурманом Шабановым Левашов нарисовал карту гавани Святого Павла (так назвали бухту, где зазимовал гукор) и рисунки о жизни и быте алеутов.

С началом весны начали чинить байдарки, смолили бот и канаты, чинили паруса и бочки. Увы, но именно к этому моменту достигла своего пика и цинга, которая «умножалась от худова воздуха и от малой худой пищи».

Алеут с острова Акутан привез письмо от Креницына, тот сообщал о смерти трех десятков человек и просил Левашова плыть к нему, так как у него осталось мало здоровых людей.

После этого Левашов велел «с крайним поспешанием приготовляться к походу». Команда перебралась на гукор, его загрузили припасами, поставили такелаж, загрузили продукты. В последнюю очередь, как обычно, залились водой.

Далее уже известно. «Святой Павел» направился навстречу «Святой Екатерине» и вскоре суда встретились, после чего Левашов передал десять своих матросов Креницыну на усиление команды.

16 июня Креницын собрал консилиум. Для этого к нему шлюпкой прибыли Левашов и штурман Шабанов.

На консилиуме решили, что из-за большой смертности и болезней, а также усталости людей и отсутствия продовольствия далее продолжать исследования нельзя и надо поворачивать на Камчатку.

Поэтому, зайдя в пролив между островами Беринга и Медный, суда сделали их съемку, а затем, обойдя с севера остров Беринга, взяли курс на Камчатку.

Плавание легким не получилось. Утомительные штили сменял встречный сильный зюйд-вест, после приходилось утомительно лавировать длинными галсами, что совсем измотало матросов. Вскоре суда снова расстались.

К этому времени почти закончилась вода и совсем дрова, поэтому питаться отныне офицеры и матросы могли исключительно сушеной рыбой, от которой жажда становилась еще сильнее.

«Святая Екатерина» подошла к устью реки Камчатки 24 августа, после чего двинулись вверх по реке, где с нее увидели уже пришедший ранее «Святой Павел» и встали рядом с ним. Все! Тяжелейшее плавание осталось позади! Суда спустили вымпелы (закончив тем самым официально морскую компанию). После этого началась разгрузка судов. Промышленники и взятые в плавания служители из местных острогов разъехались по домам.

Новую зиму Креницын решил провести в Нижнекамчатске, чтобы дать возможность всем отдохнуть, а заодно подготовиться к будущему возвращению в Охотск. Моряки переселились на берег в Нижнекамчатский острог и занялись гарнизонной службой.

Зимовка в Нижнекамчатском легкой не была. Как всегда, не хватало провианта. Пришлось бороться и с эпидемией оспы, которая поразила всю Камчатку, унеся к весне 1768 года около шести тысяч человек.

Всю зиму Левашов со штурманом Шабановым занимался обработкой шканечных журналов «Святой Екатерины» и «Святого Павла». Они составили генеральную карту сорока Алеутских островов, опись залива Игунок, гавани Святого Павла на Уналашке, острова Унимак и северо-восточной части полуострова Аляски.

В конце апреля 1770 года Креницын приступил к починке судов и подготовке к плаванию в Охотск.

Закончив погрузку припасов, «Святая Екатерина» и «Святой Павел» перешли на рейд, где отдали якоря в ожидании попутного ветра.

5 июля Петр Креницын съехал на берег с четырьмя казаками, чтобы проверить команду, посланную несколько дней назад на ловлю рыбы в устье реки Камчатки. Идя вдоль реки, капитан 2-го ранга вскоре увидел на берегу старую лодку. Осмотрев ее и решив, что она еще вполне годная, Креницын распорядился:

– Лодку спустить в воду! Далее поплывем на ней.

Казака Михаила Замютина он послал нарвать травы для подстилки в лодку. Недалеко от лодки нашли доску.

– И эта находка кстати! – посмеялся Креницын.

Доску положили поперек лодки, и Креницын сел на нее, как на банку. Рядом сели еще два казака. Один из казаков уселся в носу, а другой – Иван Черепанов – в корме.

– Ну, давай! – махнул рукой Черепанову Креницын.

Тот с силой оттолкнулся шестом от берега. Неожиданно лодка зашаталась из стороны сторону.

– Что-то с ней не то! – только и успел сказать Креницын.

В это время, находясь в нескольких саженях от берега, лодка попала в стремительный водоворот, который ее мгновенно опрокинул. Все бывшие в лодке попадали в воду, и течение их тут же разбросало в разные стороны. При этом трое казаков вскоре выбрались на берег, а Креницына с Черепановым сразу же отнесло на стремнину реки, и они пропали из виду.

Прибежавший Замютин стал кричать, что тонут люди. На крики прибежал штурман Балакирев с матросами, подошли байдарки, начались поиски, но сколько ни искали, никого так и не нашли. После этого стало окончательно понятно, что Креницын и казак утонули.

На всякий случай Левашов послал штурмана Дудина-меньшего с матросами поискать тела утонувших в устье реки, но найти их также не удалось.

Итак, начальник экспедиции трагически погиб, но саму экспедицию еще надо было завершить, и завершить достойно. Поэтому в командование вступил капитан-лейтенант Левашов. Прибыв на галиот «Святая Екатерина», он собрал всю команду и объявил о своем вступлении в должность. После этого принял денежную казну, секретные документы и карты.

10 июля гукор «Святой Павел» и галиот «Святая Екатерина» вышли в открытое море, взяв курс на зюйд-ост.

За Кроноцким мысом суда нагнал шторм. Но шторм был недолог, и все обошлось. 4 августа «Святая Екатерина» и «Святой Павел» вошли в устье реки Охоты. В небе палило жаркое солнце, и настроение у всех было соответствующее. Морская часть экспедиции осталась позади!

На следующий день Левашов отправил нарочного в Адмиралтейств-коллегию с рапортом о завершении экспедиции. Разумеется, самым подробным образом описал и обстоятельства гибели Креницына. Затем, передав в канцелярию Охотского порта оба судна, начал подготовку к сухопутному следованию в Петербург.

22 августа Левашов с частью матросов выехал из Охотска. Осень, как известно, в Сибирь приходит рано. Поэтому вскоре путники попали в полосу непрерывных дождей.

Достигнув Юдомского Креста, далее пошли на двух лодках вниз по реке Юдоме, взяв в проводники двух лоцманов. На следующий день в 100 верстах от Юдомского Креста подошли к первому большому и опасному порогу.

Находившийся в первой лодке Левашов не справился с управлением. Ее подхватило течение и понесло прямо на порог. Все застыли в ожидании самого худшего. Но лодка каким-то чудом в самый последний момент ювелирно вошла носом в каменную расщелину, но не опрокинулась.

Предоставим слово историку И.В. Глушанкову: «Первая лодка, в которой находился Левашов и с ним двадцать служителей, подхваченная течением, на большой скорости в середине порога носом вошла в каменистый грунт и чуть не опрокинулась. При этом корма высоко поднялась вверх, и сидевший на ней лоцман упал в воду вместе с веслом. Лодка наполовину наполнилась водой и застряла между камнями. Вторая лодка прошла порог благополучно, и, сидевшие в ней, успели подхватить упавшего в воду лоцмана. Уже наступила ночь, а люди в полузатопленной лодке не знали, как выбраться на берег и „ежеминутно ожидали погибели“». Члены экипажа второй лодки разошлись в разные места и зажгли множество костров, чтобы можно было в случае чего перехватить плывущего человека. Все думали, как спасти людей, так как «вспоможения на камнях стоящей лодке никакова подать было не можно из сильной быстроты воды в пороге». Уже утром на рассвете, держась за вещи, стали выбрасываться по одному в водоворот. Так же поступил Левашов. Держась за мешок с постелью и чемодан, где хранились секретные документы, он прыгнул в воду, а товарищи в разъездной лодке его подхватили. Так же были спасены все остальные. Но в лодке еще оставалось пять человек, которые побоялись «пуститься в такую опасность как прочие» и упорно не хотели прыгать в холодную воду, куда накануне уже падал снег. В 7 часов утра воды в реке немного прибавилось, и облегченную лодку течением снесло с порогов. Лодку быстро перехватили и доставили к берегу. Три дня стояли на берегу Юдомы у порога. Разыскивали вещи, часть которых утонула, ремонтировали лодку и «пересушивали письменные дела, журналы и карты. Случай на пороге не прошел бесследно для Левашова. Он простудился, но и больным продолжал свой путь, описывая природу, города, селения и жизнь народов Сибири».

За Юдомой шли по рекам Май и Алдан, преодолевая уже не только пороги, но водопады. У Ноторской переправы на Алдане, что в 350 верстах восточнее Якутска, застали большое скопление людей. Оказалось, что там строилось новое поселение. Затем, преодолев болотные гати, добрались до реки Амга, по которой уже приплыли в Якутск, где остановились, дожидаясь становления зимнего пути.

21 ноября первая партия под командованием штурмана Дудина-меньшего двинулась дальше, а спустя неделю со второй партией на семи санях выехал и Левашов. 28 января мореплаватели были уже в Красноярске.

Чтобы ускорить движение, Левашов не стал дожидаться казенных лошадей, а, заняв за личные деньги почтовую подводу, поспешил в Тобольск, оставив подчиненных на Дудина-меньшего.

Спустя неделю капитан-лейтенант уже докладывал в Тобольске об итогах экспедиции генерал-губернатору Чичерину. Тот отнесся к докладу очень серьезно, выслушав Левашова, внимательно ознакомился со шканечными журналами и картами.

22 октября 1771 года экспедиция наконец прибыла в Петербург. Такими образом, на все про все ушло семь лет и четыре месяца. В день своего возвращения в столицу Левашов узнал, что он уже почти год как капитан 2-го ранга, а покойный Креницын – капитан 1-го ранга…

Надо сказать, Левашов оказался очень порядочным человеком и заботливым командиром. Закончив дела с научными и финансовыми отчетами, он начал хлопотать о достойной оценке деятельности своих живых и погибших товарищей, добившись в конце концов достойных пенсий и пособий, а также полной выплаты повышенных окладов за все годы, проведенные в экспедиции.

Что касается результатов экспедиции, то они оказались весьма впечатляющими.

Первым делом Левашов представил Адмиралтейств-коллегии экспедиционные материалы: инструкции, карты, шканечные журналы, переписку экспедиции и выполненные им и штурманом Шабановым карты островов Алеутской гряды и Аляски, а также атлас рисунков берегов Камчатки, Алеутских островов и Аляски. Кроме этого, Левашов передал «Экстракт из журналов морской секретной экспедиции», подробную историю хода всей экспедиции.

Адмирал-гидрограф Нагаев остался очень доволен итогами экспедиции Креницына – Левашова.

«Результаты подвига Креницына и Левашова столь велики, что я смело могу назвать их русскими Колумбами! – заявил он на заседании Адмиралтейств-коллегии. – Ежели Колумб первым прошел путь к Америке с океана Атлантического, то наши герои – с Восточного! Посему прошу членов коллегии о заслуженной награде! Не забудьте и о погибших!»

Нагаев знал, что говорил! Ведь экспедиция блестяще завершила исследование гигантской цепи Алеутских островов, протянувшейся почти на полторы тысячи миль. Особенно ценными оказались исследования малоизвестной восточной части архипелага, где Креницын с Левашовым открыли множество ранее неизвестных заливов, бухт и проливов. За время плавания в 1768–1769 годах нашими моряками было описано и нанесено на карты свыше четырех десятков больших островов Алеутской гряды. Помимо этого, было обследовано более двухсот миль побережья Аляски. До этого, как известно, из русских исследователей полуостров посетили лишь мореплаватель Пушкарев, но его нахождение на Аляске ограничилось лишь зимовкой на западном берегу в заливе Бечевина. Экспедиция Креницына также тщательно исследовала Лисьи острова, открыла Исаноцкий пролив, отделяющий Алеутские острова от Аляски, и, пройдя его, описала пролив и дотоле неизвестный район северней Унимака и западней Аляски. Там же была открыта группа мелких островов, лежащих у северного и южного берегов полуострова Аляска.

Увы, к этому времени из шести отправившихся в экспедицию офицеров в живых осталось только двое… К сожалению, во все времена за новые открытия и проторенные пути приходится платить кровью…

Из протокола Адмиралтейств-коллегии: «Капитану 2-го ранга Михаилу Левашову за сделанное по данной флота капитану Креницыну инструкции исполнение, о чем коллегии словесно от господина адмирала и кавалера Алексея Ивановича Нагаева объявлено, объявить чин флота капитана 1-го ранга и штурману Дудину подпоруческий… им же обоим производить вечный пенсион…»

Затем вместе с Левашовым Нагаев начал составление генеральной карты Тихого океана с учетом открытий секретной экспедиции.

Надо сказать, что на экспедицию была израсходована значительная по тем временам сумма – 100 837 рублей. Но иначе и быть не могло, уж больно большими были затраты и издержки на столь масштабное, дальнее и опасное мероприятие.

В отличие от плавания Чичагова, где никаких географических открытий не произошло, экспедиция Креницына сделала в этом направлении очень много.

Прежде всего, она завершила открытие всей огромной цепи Алеутских островов, протянувшейся на полторы тысячи миль, открыла самый крупный остров архипелага – Унимак, а также отдельные небольшие архипелаги, получившие названия острова Креницына и Четырехсопочные острова, обследовала материковое побережье Аляски, Исаноцкий пролив и группу Лисьих островов, научно описала и нанесла на карту свыше сорока островов, показав их положение относительно Камчатки и полуострова Аляска. Такой картой теперь могли не только пользоваться мореходы, она стала и важным вкладом в мировую географию.

По существу, это был настоящий прорыв в изучении данного региона, ведь Алеутские острова составляли своеобразное «мягкое подбрюшье» Аляски. Именно тогда стало окончательно понятно, что путь в Северную Америку по островам открыт. Именно они в связке с Командорскими островами образовали своеобразную дорогу, по которой, опираясь на островные селения, можно было относительно быстро и безопасно проникнуть на материковое побережье Аляски и быстро там закрепиться.

Именно экспедиция Креницына ответила на вопрос: возможна ли в ближайшее время российская экономическая экспансия в Северной Америке? И она ответила на этот вопрос положительно!

Кроме путевых журналов и карт Левашов привез из экспедиции составленные им записки: «Описание острова Уналашки», «О жителях того острова», «О ясаке», «О промысле российских людей на острове Уналашке разных родов лисиц». К отчетным материалам экспедиции он приложил чрезвычайно ценный атлас рисунков, сделанных им в 1768–1769 годах с множеством зарисовок видов берегов Камчатки, Алеутских островов, полуострова Аляска, алеутов острова Уналашка, их хозяйственного инвентаря, байдарок, оружия и морских животных.

Карты экспедиции, путевые журналы, рисунки и записки Левашова – первые и наиболее ценные научные материалы по этнографии, истории и географии Алеутских островов.

Ценность этнографического материала Левашова в том, что он относится ко времени, когда европейская цивилизация еще не коснулась алеутов. Поэтому он представляет особый интерес для современной этнографии, географической и исторической науки.

Экспедиция Креницына – Левашова завершила этап открытия Алеутских островов, после чего начался этап их планомерных исследований и самое главное – проникновения российских купцов и промышленников на Североамериканский материк.

В 1786 году, когда все картографические работы были завершены, Адмиралтейств-коллегия направила в Коллегию иностранных дел обширную справку по случаю «представления к сохранению права нашего на земли мореплавателями открытые», где указала: «Капитан Креницын пошел в море из реки Камчатки в 1768 г. июня 24 дня. Продолжал свой путь к востоку и, проходя мимо островов Умнака, Уналашки и Унимака, пришел к Аляскинскому проливу (Исаноцкий пролив) 1 сентября, а по тому первый и открыл в тех местах западный мыс Америки. Перезимовав же на одном из сих островов, возвратился на Камчатку, сделав многие открытия между Алеутскими островами». Таким образом, Россия официально объявляла об обладании новыми землями в Тихом океане!

Надо сказать, что все материалы экспедиции Креницына – Левашова на Алеутские острова и Аляску были сразу же засекречены и опечатаны личной печатью Екатерины II, получить разрешение на их просмотр могла дать только лично императрица. Поэтому даже Академия наук длительное время не имела никаких сведений относительно экспедиции Креницына – Левашова.

Первые сведения об итогах экспедиции стали появляться только в 80-х годах XVIII века, когда академик Паллас, вхожий ко двору Екатерины II, был наконец-то допущен к некоторым материалам и на их основе опубликовал книгу «О российских открытиях между Азиею и Америкою».

Итак, к середине 70-х годов XVIII века Россия была готова к штурму Аляски. Нужны были только предприимчивые люди, готовые рискнуть не только своими капиталами, но и самими жизнями во имя решающего броска в Северную Америку. Разумеется, что такие отчаянные головы нашлись (причем с избытком!), и штурм с последующим освоением и заселением Аляски начался. Наступала новая эра – эра Русской Америки!

Давняя история жизни и дружбы двух героев моего рассказа сегодня почти забыта. А зря! Ведь по обилию невероятных приключений, увлекательнейших путешествий, жестоких сражений она вполне могла бы стать сюжетом десятков романов и кинолент.

Говорят, что император Александр I, слыша их фамилии, сразу же раздраженно спрашивал:

– Ну что опять натворили эти сорвиголовы?

А натворили они за свой недолгий век на самом деле немало.

Где только не разворачивались события: на просторах Балтийского моря и Тихого океана, в боях со шведским флотом в Финляндии и индейцами-колошами в лесах и чащах Аляски, были они и на курильских скалах, и в сибирской тайге! Дуэли и боевые ордена, схватки с разбойничьими шайками и тюремные остроги, корсарские набеги и монарший гнев – всего там было с избытком! О героях этого рассказа ходили легенды, поэты слагали им оды, они были кумирами молодежи и сущим бедствием для начальства. А сколько вокруг них было и осталось не разгаданных и по сей день тайн и загадок! И сейчас еще деяния двух друзей отдаются гулким эхом в большой политике России…

Но, видимо, уже настала пора поговорить и о самих героях. Итак, мой рассказ пойдет об офицерах российского флота Николае Хвостове и Гавриле Давыдове.

Я держу в своих руках старую книгу. Она с незапамятных времен хранится в нашей редакционной библиотеке журнала «Морской сборник». Это дневник Гавриила Давыдова «Двухкратные путешествия в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова писанное сим последним» с «преуведомлением» вице-адмирала Шишкова. Толстая и грубо-шероховатая бумага, на такой печатали книги триста лет назад. На титульном листе надпись: «Санкт-Петербург в Морской типографии в 1810 году». Перелистываешь страницы и окунаешься в события давно минувшей эпохи…

…В мае 1790 года в Кронштадте царила суматоха. По слухам, вот-вот должен был появиться шведский флот, чтобы в решительной атаке на эскадру адмирала Круза попытаться переломить ход русско-шведской войны и пробиться к Петербургу.

Одеваясь в полотно парусов, русские корабли спешно вытягивались на внешний рейд.

Вице-адмирал Круз лично объезжал шлюпкой эскадру, готовя ее к решительной схватке. На крепостных фортах у заряженных пушек денно и нощно дежурили канониры с зажженными пальниками. На плацу Морского корпуса в строю под знаменами весь состав до самых младших рот. Офицеры при орденах и шпагах. Директор корпуса Голенищев-Кутузов кричал зычно:

– Враг стоит у стен кронштадтских! Отечество требует пасть, но не отступить! Пришел и ваш черед! А потому кадеты пойдут на крепостные стены, а господа гардемарины производятся высочайшим указом в «за мичманы» и направляются по кораблям!

Ответом на речь адмирала было дружное «ура». Тотчас после роспуска строя гардемарины отрядили дворников и сторожей за праздничной выпивкой и закуской. «За мичмана» – это еще не мичман, но уже и не гардемарин. Предлог «за» выпускников корпуса не смущал, главное, что они буквально завтра будут в бою. А остальное наверстается!

Среди определенных ввиду особых обстоятельств в «за мичмана» был и юный Николенька Хвостов.

Уже через несколько дней пришлось ему со товарищи полной мерой хлебнуть лиха в двухдневном яростном Красногорском сражении. Истекая кровью, эскадра вице-адмирала Круза отбила все атаки шведов, а затем, когда с запада подошла Ревельская эскадра Чичагова, вообще погнала противника в выборгские шхеры.

Через месяц – новое сражение в Выборгской бухте. Ожесточение было настолько велико, что на кораблях потоки крови напрочь забивали палубные шпигаты.

На войне мужают быстро, вот и Николенька Хвостов уходил на войну мальчиком, а вернулся пытанным огнем и штормами морским волком.

Николай Александрович Хвостов родился в 1776 году в семье статского советника Александра Ивановича Хвостова и Катерины Алексеевны Хвостовой, урожденной Шелтинг. В семилетнем возрасте Николая определили в Морской кадетский корпус, а в четырнадцать он уже сражался «за мичмана». За храбрость в Выборгском сражении Хвостов был награжден золотой медалью «За победу на водах Финских» и произведен в долгожданный мичманский чин.

По окончании шведской войны Николай четыре года непрерывно плавает на эскадрах у английских берегов и голландских. Россия уже вступала в полосу Наполеоновских войн. Время было лихое. На шатких корабельных палубах рождалось новое поколение русских моряков, тех, кому в самом скором времени предстояло явить Андреевский флаг на всех морях и океанах. Лейтенанты Крузенштерн и Головнин, Лисянский и Хвостов – птенцы моря Балтийского, будущие герои великих морских походов…

Хвостов, по описаниям современников, имея средний рост и посредственную силу, «соединял в душе своей кротость агнца и пылкость льва».

Во время многомесячных крейсерств и произошло знакомство лейтенанта Николая Хвостова с только что окончившим Морской корпус мичманом Гаврилой Давыдовым. Первый к тому времени был уже вахтенным начальником на 74-пушечной «Иануарии», второй состоял при нем вахтенным офицером. Наверное, именно тогда, во время долгих томительных вахт, и родилась эта удивительная дружба.

Давыдов был совсем еще молодым, восемнадцатилетним, мичманом, только в 1798 году окончившим Морской корпус. Вот как описывает его вице-адмирал Шишков в своем «преуведомлении»: «Он (Давыдов. – В.Ш.) в самой юности отличался не только особенною остротою, но и чрезвычайным прилежанием, приобрел немалые знания в математике и словесных науках, почему из представленных в том году к производству в офицеры пятидесяти или шестидесяти человек найден по достоинству первым. Он был довольно высокого роста, строен телом, хорош лицом и приятен в обхождении; предприимчив, рассудителен и смел. Нравом вспыльчив и горячее Хвостова, но уступает ему в твердости и мужестве. Он одарен был живостью воображения и здравым рассудком, имел острый и примечательный ум. Много читал и любил увеселения, беседы и общества, однако ж, охотно оставлял их для несения трудов и подвигов; не устранялся от забав и гуляний, однако ж, находил время упражняться и писать дельное и шуточное».

Дневник Хвостова, относящийся к этому времени, не только очень интересен, но и поучителен. Хвостов начал вести свои дневники еще с молодых лет, и, в частности, вызывает интерес его довольно любопытный дневник плавания в Англию в 1799 году. Он пишет о вахтенной службе, о круге своего чтения. Читает «Аноиды» Карамзина и «какого-то Евгения» – то ли повесть Измайлова, то ли комедию Бомарше, переведенную на русский в 1770 году. Хвостов делает выписки из сочинений прусского короля Фридриха II.

Любопытный нюанс: не отказываясь от горячительных напитков и офицерских застолий, он честно записывает в своем дневнике, что однажды, будучи «недовольный креплением парусов, высек несколько матросов и, сменившись с вахты, с досады, что дурно крепили паруса, выпил два стакана пуншу и сделался пьян… Вот как проводим мы наше время, или, лучше сказать, убиваем. Я, правда, всякий день в мыслях собираюсь учиться по-английски…» Он велел выпороть матросов, будучи нетрезв, а потом мучился своей несправедливостью…

Историк отечественного флота А. Соколов сохранил для нас еще один интересный эпизод из дневника Хвостова. Речь идет об описании Хвостовым морского сражения 11 августа 1799 году у побережья Голландии. К этому времени Хвостов служил уже на линейном корабле «Ретвизан». Этот линейный корабль был в 1790 году захвачен в бою у шведов, а потому служить на «призовом» корабле считалось особо почетно. Да и командный состав на «Ретвизане» был как на подбор! Командиром сын знаменитого адмирала Грейга Алексей Грейг, будущий командующий Черноморским флотом, старшим офицером – знаменитый силач и любимец всего флота Дмитрий Лукин. Хвостов пишет в своем дневнике: «В пять часов утра луч солнца, приводя в радость покойного поселянина, живущего на границах, углубленного во время, когда светило поверх горизонту, над плугом для насыщения, разграбляющего его беспрестанно народа; в равной радости находится воин, находящийся под страшнейшими Тексельскими пушками, жаждущий выбрать хороший день, чтоб все препятствующее на берегах Голландии разграбить и предать вечному пеплу, не принося тем ни себе и ни кому прибыли, кроме разорения… Состояние наше весьма несносно! Все корабли проходят мимо нас, а мы стоим на месте и служим им вместо бакена! Вся надежда наша быть в сражении и участвовать во взятии голландского флота исчезла! В крайнем огорчении своем мы все злились на лоцмана и осыпали его укоризнами, но он и так уж был как полумертвый».

Друзьям он говорил, что не может служить на берегу, что только в море в нем «возгорался некий новый пламень».

Его спрашивали:

– Что сделаешь ты, ежели дело будет по-особому трудным, потребует особливых трудов и отважности?

– Чем опаснее, тем для меня будет приятнее! – отвечал Хвостов, и в этом ответе не было ни капли бравады.

«Чрезмерная привязанность к родным и беспредельная любовь к славе были двумя главными свойствами его души», – свидетельствовал адмирал Шишков о Хвостове, приходившемся ему племянником.

Не чурался лейтенант Хвостов и женского общества. Но и здесь он предстает перед нами настоящим романтиком: «В самых величайших опасностях просьба и слезы прекрасных женщин в силах сделать на сердце самого жестокого человека и нечувствительного мужчины такие впечатления, что забудет все окружающие опасности… Я видел пример тут над собой, входя в нежнейшие чувства души милого творения, забывая несчастия и гибель, к нам приближающуюся. О, женщины! Чего вы не в состоянии сделать над нами, бедными!»

В те дни его новый друг мичман Давыдов также переживал пору первой юношеской влюбленности. Нам известно лишь имя девушки, которая очаровала молодого моряка, – Катерина.

Один из первых биографов наших героев позднее напишет: «Хвостов был уже человек развившийся, возмужалый, страстный и притом довольно искусный моряк, много читавший и многому научившийся, хотя отрывочно; отважный и честолюбивый. Чувствительность и человеколюбие, развитые в нем философию осьмнадцатого века, в первые годы сильно боролись с порывами к бранным подвигам, с этими, по его словам, „варварскими чувствами, вперенными в нас с самого младенчества“, и уже заметно были преодолеваемы им, как это свидетельствуют его дневники. По временам, следуя всегдашнему тогда обыкновению, он любил выпить и поиграть в карты, но с некоторым ожесточением отзывался о такого рода препровождении времени, как будто вынуждаемый так „убивать“ его, нетерпеливо ожидая для себя перемен… Давыдов был еще юноша, красивый лицом, высокий и стройно сложенный, отлично образованный, немножко поэт, пылкий и влюбчивый, столь же отважный, как Хвостов, но гораздо менее его твердый… Чудно свела судьба на вечную дружбу этих двух молодых людей, так мало сходных между собой, благословив их на удивительные приключения и отважные подвиги».

После окончания дальнего плавания к Англии и боевых действий в Северном море русские эскадры возвратились в Кронштадт. Наступило временное затишье в войнах, и никто не мог сказать, сколько оно продлится. На смотре флота император Александр остался весьма недоволен выправкой вернувшихся из дальнего плавания моряков.

– Надобно их подтянуть по части фрунтовой! – велел он морскому министру Чичагову.

Нет для настоящего моряка горше жизни, чем на берегу в казарме, а тут еще утром плац и барабан, днем плац и барабан, да и вечером тоже. В Кронштадт – столицу флотскую – понаехали чины армейские.

– Вы штучки свои моряцкие бросайте, ходите что утки кривобокие! – кричали те чины, слюной брызгая. – А кто маршировать да ружьями экзерцировать по чести не желает, того пинками гнать будем со службы государевой!

И гнали… Гнали боевых капитанов только за то, что те не тянули изящно носок, гнали в пехоту мальчишек-мичманов, бредивших морями, гнали в деревню седых адмиралов, пред которыми еще вчера трепетала вся Европа. Многие, не терпя унижений, уходили сами: кто в имения родовые, кто во флот партикулярный, а кто и просто в дома инвалидные да ночлежные…

Лейтенант Хвостов из-за ненависти к порядкам армейским стрелялся с каким-то пехотным капитаном, и, хотя оба остались, к счастью, живы, морской министр немедленно упек лейтенанта на гауптвахту. Когда Хвостов вышел, то почесал затылок:

– Так дальше жить – только себя губить!

Историки пишут, что у Хвостова в Петербурге была большая и дружная семья: мать, отец, братья да сестры. Жили весьма бедно. Для всех них старший сын и брат был не только гордостью, но и главной надеждой и опорой. А заботиться о близких приходилось, решаясь порой на поступки самые, казалось бы, безрассудные. Так, вскоре после вступления на престол императора Александра I отец Хвостова лишился из-за тяжбы своего небольшого родового имения. Тогда наш герой подстерег гулявшего по садовым дорожкам Летнего сада императора и без долгих раздумий бросился перед ним на колени.

На следующий день к Хвостову прибыл адъютант императора с тысячей рублей. Но лейтенант деньги не принял.

– Я не могу их принять, так как получаю жалованье и не имею надобности в деньгах! Но прошу передать его величеству, что осмелюсь просить их для моих отца и матери!

Ответ офицера Александру понравился:

– Тысячу рублей лейтенанту, а отцу ежегодно пенсию в тысячу рублей, а лейтенанту от меня в подарок за преданность семье еще тысячу!

Кроме того, император велел разобраться и с судебным делом. Оно было пересмотрено, и имение вернули Хвостовым.

Адмирал Шишков так рассказывает об этом случае: «Обрадованный сын отослал немедленно пожалованную собственно ему тысячу к матери, находившейся тогда в деревне, и вскоре имел еще радость уведомить отца своего о пожалованной ему пенсии».

В 1802 году Хвостов уже начал было подумывать об отставке, но именно в это время был неожиданно для себя вызван в Министерство торговли и коммерции. Принял лейтенанта сам министр Румянцев (сын знаменитого фельдмаршала). Ничего конкретного министр Хвостову не сказал, лишь порасспрашивал о службе. Из задаваемых вопросов было понятно, что кое-какие справки о нем Румянцев уже навел. Затем министр спросил:

– Ежели откроется какая-либо экспедиция, требующая особых трудов и отважности, согласитесь ли вы принять на себя исполнение оной?

– Чем опаснее, тем для меня будет приятнее! – ответил Хвостов.

На этом визит и окончился.

А спустя несколько дней лейтенант был уже вызван в управление Российско-Американской компании.

На этот раз с ним беседовал уже действительный статский советник, попечитель и один из директоров Российско-Американской компании Резанов.

Николай Петрович Резанов был выходцем из бедной дворянской семьи. Протежировал ему не кто иной, как поэт Гавриил Державин. В это время Резанов переживал не лучшие времена. Он только что похоронил жену (дочь первопроходца Аляски Шелихова) и остался с двумя маленькими детьми на руках. Встречаясь с Хвостовым, Резанов имел свой интерес. Дело в том, что руководство компаний весьма волновал вопрос мореплавания между Охотском и Аляской.

Вот так описывал историк тогдашнее тихоокеанское мореходство: «Ходили по морям на судах речных, кое-как построенных, плохо скрепленных и весьма бедно снабжаемых, под управлением людей, едва знавших употребление компаса и часто не имевших никаких карт. Ходили на удачу, выкидываясь в нужде на первый попавшийся берег, погибая на нем, или опять стаскиваясь, и гибли во множестве. Бывали примеры, что из Охотска в Кадьяк приходили только на четвертый год, потому что плавают самое короткое время, идут с благополучными только ветрами, а при противном лежат в дрейфе… и не имеют понятия о лавировании. Случается, что суда были носимы по месяцу и по два по морю, не зная с какой стороны у них берег. Люди тогда доходили до крайности от недостатка пищи, а еще более воды, съедали даже сапоги и кожи, коими обвертывается такелаж…»

В своем дневнике Давыдов приводит следующий пример. Одно судно от Камчатки зашло далеко к югу. Алеутских островов все не было. Не зная, что делать и куда идти, мучаясь жаждой, «решились они положиться на волю Божию. Вынесли на палубу образ Богоматери, помолились ему и сказали, что, откуда бы ветер ни задул, пойдут с оным. Через час после полил дождь, принесший им величайшую отраду, и задул южный крепкий ветер, продолжавшийся сряду восемнадцать суток». Не зная, что делать и куда идти, люди предались судьбе. Слава Богу, им повезло. А другие «от невежества гибли».

Именно по этой причине директорат компании и решил пригласить к себе на службу пару знающих и опытных флотских офицеров.

О чем говорили Резанов с Хвостовым, нам неизвестно. Впрочем, им было о чем говорить. Резанов к этому времени уже побывал на Аляске, а Хвостов вдоволь навоевался на морях. Видимо, Хвостов произвел самое благоприятное впечатление на Резанова, и тот сразу же предложил офицеру перейти на службу в Российско-Американскую компанию. На Аляске была большая потребность в опытных морских офицерах, умеющих не только плавать «по науке», но, если придется, и воевать. Хвостову было предложено капитанство над компанейскими судами на Аляске.

Вместо лейтенантского оклада Хвостова триста рублей в год Резанов предложил ему триста рублей ежемесячно. Помимо этого, за ушедшими в компанию офицерами сохранялся не только чин, но, что особо важно, старшинство в чине. Это значило, что, вернувшись обратно на флот, офицер сразу получал положенный ему по выслуге следующий чин. Но, думается, Хвостова привлекли в данном случае не деньги и чины, а возможность участвовать в дальнем путешествии и невероятных приключениях на самом краю изведанного мира. Разве можно было это сравнивать с бесконечными маршировками на кронштадтском плацу!

– Я согласен! – был его ответ без долгих раздумий.

– Однако мы хотели бы взять на службу в компанию двух офицеров! – сказал Резанов. – Есть ли у вас подходящий кандидатур?

– Есть!

– И кто же?

– Мичман Давыдов!

– Годов-то мичману сколько?

– Осьмнадцать стукнуло!

– Мичман осьмнадцати годов! – скривил губы Резанов. – Не молод ли для столь многотрудного дела?

– Самый раз! – весело отвечал Хвостов – И знающ, и храбр, и в минуту бедственную плечо всегда подставит!

– Хорошо! – кинул Резанов. – Я согласен!

В тот же вечер Хвостов навестил Давыдова. Разумеется, тот с радостью согласился с предложением старшего товарища.

«Нельзя не воздать справедливости, – напишет позднее историк, – этим двум офицерам… Они, безусловно, были лучшими моряками во всей компанейской флотилии».

К слову сказать, в Морском министерстве решению Хвостова с Давыдовым даже обрадовались:

– Выписать обоих с флота! Ишь ты, Америк им захотелось!

Перед отъездом Хвостов оставил родителям аттестат на две тысячи рублей. Мать брать его поначалу отказывалась и хотела было даже порвать, но лейтенант сказал:

– Не отнимайте у меня последнего утешения! Оно будет согревать меня в разлуке и ежечасно напоминать о вас!

Много ли сборов у морских офицеров. Выпили отходную с сослуживцами.

Друзьям Хвостов сказал так:

– Быть может, наконец-то открылся случай, в котором я могу оказать Отечеству больше, нежели обыкновенную услугу!

– С Богом в путь к берегам океана Восточного и Великого! – напутствовал их при расставании Резанов.

Тут же вручил офицерам подорожные бумаги и увесистый мешок с деньгами.

– Отныне вы капитаны судов Российско-Американской компании, а сокращенно слово к запоминанию весьма легкое и понятное – РАК!

Затем друзья простились с родными, бросили вещи в обтрепанные рундучки и вперед!

Из дневника Гаврилы Давыдова: «1802 год, апрель. В один день, как я с месяц был уже болен, приходит ко мне лейтенант Хвостов и сказывает, что он отправляется в Америку. На вопрос мой, каким образом сие случилось, узнал я от него, что он вступил в Российско-Американскую компанию… должен был ехать через Сибирь до Охотска, сесть там на судно компании и отплыть в американские ее заведения. Сей случай возобновил тогдашнюю страсть мою к путешествиям, так что я в ту же минуту решился ехать в Америку и в тот же час пошел объявить мое желание господину Резанову, бывшему главным участником в делах компании. Дело сие нетрудно было сладить. По именному, его императорского величества указу позволено было морским офицерам, кто пожелает, вступать в Российско-Американскую компанию… Желание видеть столь отдаленные края, побывать на морях и в странах малоизвестных и редко посещаемых не позволило нам много размышлять о собственных выгодах.

Подготовив таким образом самые нужные только вещи к путешествию, долженствующему быть столь продолжительным, в 11 часов ночи выехали мы из Петербурга, в провожании всех своих приятелей. За рогаткой простились с ними, сели на перекладную телегу, ударили по лошадям и поскакали… в Америку».

…Был поздний вечер 19 апреля 1802 года, когда друзья «поскакали в Америку». Давыдов плакал… Позднее он сам напишет об этих тяжелых для него минутах: «В самое то время я взглянул на Николая и увидал, что он старается скрыть свои чувства, может быть, для того, чтобы меня больше не тревожить. Я пожал у него руку и сказал: „У нас теперь остается одна надежда друг на друга“, так поклялись мы в вечной дружбе…»

«Я скрывал грусть, – вспоминал о тех же минутах Хвостов, – чтобы не терзать твое сердце мягкое, потом нечаянно столкнулись наши руки, невольно одна другую сжала крепко, я был не в силах более. Слезы покатили рекой, и мы поклялись быть друзьями, заменив этим всех и вся…»

Что ждало наших героев впереди? Ведь края, куда они ехали, были еще совершенно дики. Население далекой Аляски было воинственно и жестоко, а поселенцы отличались не только жаждой наживы, но и буйством. Не редкостью был на Аляске и голод, а уж по океану плавали, как придется.

Поездку через Сибирь Давыдов подробно описывает в своем дневнике. Один из его биографов пишет по этому поводу: «Любознательный взгляд автора выхватывает десяток интересных деталей: и при описании Барабинской степи, изобилующей озерами и болотами; и купеческого города Томска, где к тому времени было „три каменных дома“; и города Красноярска, местоположение которого прекрасно».

Не ускользает от взгляда путешественника и то, что «крестьяне сибирские, особливо Тобольской губернии, вообще очень зажиточны, честны и гостеприимны; они даже более просвещенны, нежели российские». В Иркутской губернии наблюдается неурожай, что произвело «неслыханную дороговизну хлеба – пуд ржаной муки от 20 до 30 копеек возвысился до двух с половиной и трех рублей. В иных местах, особливо в городах, нельзя было ничего съестного достать».

Восторг вызывает Лена, «разнообразные берега ее, острова, рассеянные по берегам деревушки и беспрестанно меняющиеся виды». К тому же при таком передвижении «свобода читать книги или писать». В Киренске Давыдов отмечает «необыкновенное построение церквей». А далее Якутск… И тут уж другой способ передвижения. «От непривычки к верховой езде ноги и спина так у меня болели, что я принужден был часто сходить с лошади и идти пешком…» И конечно, не забыта казнь египетская – оводы, мошка, комары… Пейзажи, пейзажи – и любование ими: «Какую разнообразную пищу почти на каждом шагу нашел бы для своей кисти или пера искусный живописец или описатель природы».

Еще одна запись о типичном дне путешественников: «Перешел Белую (название реки. – В.Ш.) другим бродом, поехали весьма частым лесом и претопким болотом. В недальнем расстоянии оставили медведя. Наконец лошади так устали, что многие падали уже и мы принуждены нашлись ночевать посреди болота… Только что легли спать, закутавшись шинелями, как пошел проливной дождь, который промочил нас в четверть часа насквозь… Ночь показалась нам годом… В 10 часов утра пустились мы в путь. Я насилу держался на лошади и завидовал тому, кто сидит в теплой комнате, не помышляя о дожде, льющем рекою. Отдал бы все, что имел, дабы укрыться только в шалаше, сквозь который дождь не проходит. Многим таковая слабость покажется смешною, но пусть они посудят о сем, не прежде, как не спавши 12 суток и пробыв более половины сего времени на дожде, не имея на себе сухой нитки: тогда только заключения их могут быть справедливы».

Из дневника мичмана Гавриила Давыдова: «Огонь и палатка были для нас лучше самых великолепных чертогов, а кашица из сухарей вкуснее всяких сладких яств. Сию высокую цену в глазах наших имели они от того, что мы четырнадцать часов голодные, в сильный дождь и крепкий пронзительный ветер ехали верхом. Подобные случаи больше чувствует тот, кто их переносит, нежели тот, кому он их после рассказывает…»

Несколько раз в той поездке жизнь друзей была на волоске. В первый раз едва отбились от лихих людей пистолетами. В другой случилось иначе. Когда из леса внезапно выскочили разбойники, Хвостов без всяких раздумий бросился на них с обнаженной саблей.

– Бросить ружья! Иначе порублю всех в капусту! – Лейтенант был страшен в ярости.

Семеро здоровенных злодеев разом бросили кремневые фузеи.

– Обознался, ваше высокородие! – согнул спину предводитель. – Думал, что едут толстосумые, а нарвался на господ офицеров! Будьте моими гостями!

Делать нечего, пришлось, скрепив сердце, разбойничье приглашение принять. Едва спустились в разбойничью землянку, как со всех сторон набежало десятка с два заросших бородами лихоимцев. Видя, что их теперь много, осмелел и предводитель.

– А молоденек ты, брат, с сабелькой на меня бросаться! – стал он задирать Хвостова. – Шумишь больно много, язык-то с головой укоротить недолго!

Один из разбойников, дыша перегаром, взял лейтенанта за плечо:

– Ну-ка оборотись ко мне, ваше высокородие! Глянуть твой страх желаю!

Страшный удар кулаком в скулу тотчас опрокинул его навзничь.

– Ну, кто следующий! Всем хребты поперешибаю! – перешагнул Хвостов через извивающегося в корчах обидчика.

Ответом было всеобщее молчание. В это время Давыдов выхватил пистолеты, взвел курки:

– Кто нынче храбрый?

Храбрых в тот день среди разбойников так и не нашлось.

Вскоре была еще одна встреча с разбойниками. Запись Гаврилы Давыдова от 19 июля 1802 года: «Проехали верст пять по дороге, остановились в первом часу пополудни кормить лошадей. Едва успели разбить палатку, как услышали ружейные выстрелы, от которых якуты наши тотчас упали ниц, и в то же время с разных сторон появились семь человек, из коих два шли прямо к нам, имея совсем готовые ружья. Не ожидая ничего доброго от такой встречи, стали мы хвататься за свои намокшие ружья. Хвостов, не могши скоро достать своего, с одной саблей побежал навстречу к ним и, подошедши к атаману, спросил: „Как вы смели подойти к военным людям? Положи ружье, или я велю стрелять“. Сей смелый поступок устрашил атамана. Он велел своим положить ружья и сказал: „Мы видим, что вы военные люди, и ничего от вас не требуем“. Прочие разбойники также кричали нам: „Не пали! Не пали!“ Между тем, однако ж, атаман, посмотря с некоторым удивлением на Хвостова, предложил ему идти в их палатку, отстоящую, по его словам, не далее ста сажень от сего места. Хвостов, чтоб не показать себя оробевшим от его предложения, отвечал: „Пойдем“. Он вошел с ними в палатку, где набралось их более 10 человек. Один из них стал говорить с ним грубо… И начал его трепать по плечу. Хвостов, видя, что дерзость сия может также и других ободрить к наглостям, решился в то же мгновение из всей силы ударить его в щеку, так, что разбойник не устоял на ногах. Потом, подняв саблю, сказал: „Ежели вы что-нибудь против меня подумаете, то дешево со мною не разделаетесь, я один справлюсь с вами“. Разбойники оцепенели. Атаман закричал на виноватого: „Ты забыл, что ты варнак, а его высокоблагородие – государев офицер“. После чего велел ему кланяться в ноги Хвостову и просить прощения. Так заключен был мир с разбойниками, которые потом даже сами предлагали нам все, что имеют, кроме сахару, извиняясь тем, что не нашли оного ни у одного купца».

Наконец путешественники достигли якутских земель на Алдане, в месте впадения в реку Анчув ее притока Анчакан. И там снова напоролись на очередных разбойников! Из дневника Давыдова: «Едва мы под вечер успели напиться чаю, как один из наших людей, вышед из палатки, закричал: „Разбойники! Разбойники!“ Мы схватили ружья, выскочили и, увидев скачущих уже весьма близко к нам людей, приложились и кричали, чтобы остановились. Разбойников было одиннадцать человек. Они, увидя нас готовых стрелять по ним, остановились не более как в десяти саженях от нас. Мы велели им отъехать далее, и когда они сие исполнили, тогда мы, взяв все возможные предосторожности, дабы они вдруг и нечаянно не могли напасть на нас, вступили с ними в переговоры. Атаман сказал нам, что они думали найти здесь купцов, а не военных людей, что против нас не осмелятся сделать никакого предприятия, что все они бежали с Усть-Майской пристани на Алдане и уверяли потом, что худое содержание. И тяжкие работы были тому причиной (обыкновенный предлог бездельников). Таким образом вторично избавились мы от крайней опасности, ибо надлежит признаться, что силы наши были против весьма слабы».

Просто удивительно, как не везло Хвостову с Давыдовым на встречи с лихими людьми, и благодаря исключительно своей невероятной храбрости и дерзости им удавалось каждый раз выходить невредимыми из этих смертельно опасных встреч!

…На исходе четвертого месяца Хвостов с Давыдовым добрались наконец до Охотска. Позади остался тяжелейший и полный опасностей путь. В Охотске их ждало уже компанейское судно «Святая Елисавета» с пьяной в стельку командой.

– Вылазьте на божий свет, сердешныя! – свесился в трюм Хвостов. – Да подымайте парус!

– Опохмелиться бы нам сперва, господин хороший! – полезли по трапу недовольные мореходцы. – Как же нам, горемычным, натощак-то плыть!

– Вот в окиян выйдем, там водичкой соленой и опохмелитесь! – заверил их лейтенант, саблей в руках поигрывая. – Отдавай конец швартовый!

– Куда хоть поплывем? – спросили мореходы, опасливо на саблю поглядывая.

– А прямиком до Америки!

– То-то и делов, так бы сразу и сказал! Что мы, Америк не видывали!

Из дневника Давыдова за август 1802 года: «На судне „Елизавета“ всего было 49 человек: лейтенант Хвостов, начальник оного, я – штурман, подштурман, боцман, трое матросов, 34 промышленных, два алеута с Лисьих островов, один американец с полуострова Аляски, приказчик, помощник его и два наших человека.

…Хвостов и я были первые морские офицеры, вступившие в Американскую компанию: посему всяк удобно себе представить может, какие трудности преодолевать, какие недостатки во всем претерпевать, какие закоренелые предрассудки истреблять, каких привычных к буйству людей усмирять и, наконец, с каким невежеством должны были мы беспрестанно бороться».

Воздев латаный-перелатаный парус, «Святая Елисавета» взяла курс в Охотское море, чтобы, миновав его, через Курильскую гряду выбраться в океан и взять курс к оскаленным аляскинским берегам.

Скрипя изношенным корпусом, судно медленно тащилось по речке к Охотскому морю. Хвостов с Давыдовым как могли наводили порядок среди своей команды. Бесед душеспасительных не вели, орудовали больше кулаками. На команду сей воспитательный метод, впрочем, впечатление должное произвел. Пока к морю по речке выбирались, трижды на отмели выскакивали. Хвостов от души лупил рулевого по зубам:

– Смотри зорче, лахудра пьяная! А то враз инвалидом сделаю!

Но вот впереди и беспредельная свинцовая ширь. В парусах заполоскал свежий ветер. Ударила в борт волна, за ней другая, третья. Отчаянно скрипящую «Елисавету» подняло на высоком гребне, а потом с силой ухнуло куда-то вниз.

– Вот он, океан великий, Магеллановым подвигом воспетый! – был в восторге Давыдов.

Хвостов отмолчался. Сейчас его более интересовал вопрос, как поведет себя на океанской волне старое судно. Однако старушка «Елисавета», к его радости, держалась и управлялась вполне прилично.

Без малого два месяца длился переход от Охотска до острова Кадьяк, где в бухте Святого Павла располагалось управление американскими колониями.

Первое время мореплавателям не везло. Ветры дули большей частью противные, затем и вовсе пошли непрерывные штормы со снежными метелями. Борясь с обледенением, целыми днями до полнейшего изнеможения рубили топорами лед. Довелось пережить даже пожар. В одну из ночей внезапно вспыхнула балка над камбузом. И хотя огонь быстро потушили, весь дальнейший путь сидели на сухарях и солонине. Матросы рассказывали, что пожар произошел из-за пакости охотского печника, таившего злобу на компанейского комиссара.

– Вернемся живыми, повешу за ноги на первом суку! – ярился Хвостов, давясь прогорклым сухарем с червяками.

Матросы крестились. Этот точно не моргнет, а повесит!

Впрочем, за время перехода случались вещи и похуже сгоревшего камбуза. Так, однажды в шторм начала быстро прибывать в трюм вода. Ни помпы, ни ведра не помогали. Когда Хвостов с Давыдовым кинулись в трюм… Мама родная! В местах, где доски должны были крепиться друг к дружке болтами, были лишь дырки, замазанные смолой! Кое-как скрепили, чем было под рукой. В общем, плыли… Но вот наконец и заснеженные скалы Аляски. В бурунах прибоя предстала перед мореплавателями бухта Святого Павла, мрачная и величественная.

Из дневника Гаврилы Давыдова за 15 октября 1802 года: «На рассвете увидели мы остров Уналашку, состоящий из множества остроконечных гор, из которых иные покрыты были снегом… К утру ветр крепчал, а после полудни должно было взять другой риф на марселе. Ночью оный превратился в совершенную бурю… Порывы ветра были ужасны, жестокое волнение, с великой силою ударяя в судно, потрясало все его члены, и течь сделалась так велика, что вода в трюме прибывала, невзирая на беспрестанное выливание оной в обе помпы. Можно легко себе представить, какое действие производило сие над людьми, не приобыкшими к морским опасностям: страх принуждал их, не щадя своих сил весьма усердно работать. Течь была в камбузе и с правой стороны около грот-люка, вероятно, от худого законопачения.

…К приумножению опасности груз в трюме тронулся, и балласт на носу двинулся на подветренную сторону. Однако около полуночи вода в трюме начала уменьшаться.

На рассвете буря казалась быть во всей своей ярости; от великой качки не можно было на палубе стоять, держась за что-нибудь. Люди от мокроты и работы у помп измучились, но не было возможности сему пособить; по утру, однако, начали они сменяться на две вахты… К ночи ветр начал стихать, и наконец заштилело».

Только в ноябре 1802 года наши путешественники прибыли к месту своего назначения. Давыдов пишет по этому поводу: «Итак, мы в Америке! Я ступил уже на сей дикий и почти неизвестный берег, коего только желал достигнуть!»

На диком берегу Хвостова с Давыдовым встречал хлебом-солью сам правитель американских колоний легендарный Александр Андреевич Баранов. Разорившийся когда-то сибирский купец, а затем приказчик шелиховской промысловой компании, он теперь уже двенадцать лет был единоличным владетелем огромного североамериканского края, в котором без всякого ущерба уместилось бы с полдюжины Англий.

Лысый и коренастый, свирепый и властный, Баранов был царем и богом Аляски. Историк оставил нам следующую характеристику правителя самого дальнего угла Российской империи: «Человек необразованный и грубый, но весьма умный и честный, горячий и настойчивый, страстью ревностию к славе и пользам Отечества, притом здоровья железного, трудолюбивый и переносливый, он с самыми ничтожными средствами умел покорить диких, все далее и далее распространяя по этим берегам селения…»

Приходу судна правитель был рад чрезвычайно. Вот уже пять лет из России не было ни единой оказии с грузом. А ведь поселенцам как воздух нужны были порох и железо. К тому же не так давно индейцы захватили селение в Ситхе и напрочь его разорили. Нынче же и вовсе, осмелев, аборигены стали вести себя дерзко даже здесь, на Кадьяке. Да и мягкая рухлядь, которой вот уже какой год были доверху завалены все склады, начинала портиться. Поэтому радость поселенцев при виде входящего в бухту судна понять было можно. Едва ошвартовались, Баранов забрал обоих офицеров к себе, усадил за стол и не отпускал несколько суток кряду. Команда отчаянно гуляла в избах промышленников. Делалось это, как всегда, отчаянно: с драками и последующими объятиями.

Пройдет совсем немного времени, и Хвостов с Давыдовым станут верными друзьями и помощниками Баранова. Поэтому интересна характеристика, данная Давыдовым единовластному властителю Русской Америки: «Баранов не весьма говорлив, сух, покуда хорошо не познакомиться. Но объясняется всегда почти с жаром, особливо о том, что его занимает. Он не легок на знакомство, но для друзей своих ничего не пощадит. Любит угощать иностранцев всем, что имеет и всегда с удовольствием помогает бедным. Совершенное бескорыстие не первая в нем добродетель. Он не только не жаден к собиранию богатств, со вредом к ближнему, но и праведное стяжание свое охотно уделяет отсутствующим знакомым своим, претерпевающим недостаток. Твердость духа его и всегдашнее присутствие разума суть причина, что дикие без любви к нему уважают его и слава имени Баранова гремит между варварскими народами, населяющими северо-западный берег Америки… Баранов ростом ниже среднего человека, белокур, плотен и имеет весьма значущие черты лица, не изглаженные ни трудами, ни летами, хотя ему уже пятьдесят шестой год».

Принял офицеров Баранов по-царски, так как недавно заходило английское купеческое судно, с которого было закуплено много припасов. При этом Баранов сетовал:

– Вы первое русское судно за пять лет из Охотска!

– Неужели столь долго никого не было? – поразились Хвостов с Давыдовым.

– Год назад прибыл к нам на Аляску галиот «Александр Невский», но лучше бы и не прибывал! – вздохнул правитель Русской Америки. – По пути горе-моряки потеряли полтора десятка человек и привезли какую-то заразную болезнь, от которой вымерла половина жителей острова Атха, где они пристали. Так что пока к нам добрались, впору было только спасать оставшихся в живых.

Но, как говорится, потехе час, а остальное время – делу!

Поэтому, шумно отпраздновав приезд, занялись разгрузкой «Елисаветы». От немедленного отплытия в обратный путь Хвостов отказался, сказав, что судно следует основательно чинить. Сообща с Барановым было решено, что «Елисавета» перезимует на Аляске, а по весне двинется к сибирским берегам.

Баранов этому обстоятельству был весьма рад. Никогда ранее не имев дела с кадровыми флотскими офицерами, он был просто потрясен их морскими познаниями, эрудицией и деловитостью. Не ограничиваясь своими обязанностями, друзья помогали правителю во всем: укрепляли по всем правилам фортификации крепость, обучали промышленников воинскому делу, строили крепкие лодки со шпангоутами и стрингерами. Не чинясь своего чина, сами часто брались за топор с пилою.

– Эх, Николенька да Гаврилушка, соколики вы мои золотыя! – обнимал Хвостова с Давыдовым правитель. – В вас теперича вся моя надежа и опора! А потому желаю жаловать вам от компании и меня в подарок по тыще рублев каждому!

В те времена, когда человек и алтыном сыт бывал, это была сумма почти сказочная. Но друзья на слова такие барановские лишь недоуменно переглянулись. Хвостов обнял старика за плечи:

– Мы, Ляксандр Андреич, не за деньги твои служим, но за присягу!

И тогда Баранов, тот самый Баранов, перед которым трепетали племена и народы… заплакал.

– Батюшка! Батюшка, Николай Александрыч! – говорил он, глотая слезы. – Могу ли я когда-нибудь заплатить за ваши труды, ведь вы люди без интересу! Что я вам не предлагаю, вы ничего не изволите принимать!

Иногда в свободное от работы время друзья рассматривали остров, ездили в стойбища к воинственным индейцам – колошам, где под восхищенные взгляды собравшихся лихо укладывали «боксами» на лопатки первых индейских силачей, а потом курили в вигвамах с вождями трубку мира. Тогда же индейцы сделали Хвостову на груди татуировку героя – орел, распростерший крылья. Впрочем, не избегали друзья и попоек, которые тогда устраивались в Ситхе с чисто русским размахом. А какие певались там песни! А какие бывали там драки! Не раз и не два схватывался в кулаки и неистовый Хвостов. И хорошо, если рядом оказывался заботливый Давыдов, который был единственным, кто умел остановить своего буйного товарища. После драк противники, как правило, уже на второй день пили мировую, а потом ехали сообща на рыбалку и охоту.

В одной из особенно яростных застольных драк Хвостов в бешенстве проткнул своего соперника кортиком. Затем, потрясенный тем, с каким мужеством и хладнокровием промышленник перенес ранение, он тут же насквозь пронзил тем же кортиком свою ногу:

– Вот гляди, такой-разэтакий, я не хуже тебя умею кровь терпеть!

И пусть читателя не пугают такие истории, просто таковыми были в те времена нравы на окраинах великой империи!

За невежество от Хвостова и Давыдова местным мореходам доставалось крепко. Они как могли наскоро обучали шкиперов обращению с компасом и картой. Пытались они втолковать значимость грамотных мореходов и местным купцам, которые не имели «никакого уважения к мореходам своим, коих они часто бивали или заколачивали в каюту».

Вечерами, когда была возможность, друзья старались записывать свои впечатления. Хвостов принимался раза три вести дневник, но «все покидал». Он видел вокруг «много любопытного». Дневники, по его мысли, кажутся необходимыми не только для фиксирования «любопытного», но и потому, что вокруг много людей, «напитанных злобой», «дышащих смрадом, питающихся одними доносами» – и «для памяти не худо поденной запиской поверять себя и их гнусные бумаги для предосторожности». Давыдов был более собран и скрупулезен, его дневник более подробен и объемен.

Дневник и письма Хвостова дополняют наше представление о его друге Гавриле Давыдове, об их дружбе.

«Любя тебя, я во всю жизнь мою не был так огорчен, как прочел твое письмо», – пишет Хвостов Давыдову, напоминая, что проехал с ним 16 тысяч верст и – «навек почтет себе законом умереть за тебя».

Ребята они оба были, что и говорить, рисковые. Из письма Хвостова с Аляски в 1803 году: «Гаврило уехал за 150 верст, отсюда с 4-мя байдарками, оставя меня одного. О Боже!.. Пустился на такое большое расстояние, можно сказать, в корыте».

Весной 1803 года, погрузив на отремонтированную «Елисавету» пушнину стоимостью более чем на два миллиона рублей, Хвостов с Давыдовым поняли паруса. Снова был изматывающий двухмесячный переход, штормы и цинга. Наконец впереди Охотск, но зайти в порт «Елизавета» не могла по причине слишком большого наката. Хвостов велел ложиться в дрейф и ждать перемены ветра. Казалось бы, что с того! По тем временам дело обычное, но Давыдов уже сгорал от нетерпения.

– Не могу более ждать, мучаясь безвестием от родных моих! – заявил он Хвостову. – Ты, Николаша, не обессудь, но, покуда ты тут ветра дожидаться будешь, я уже все новости разузнаю!

Спрыгнул в байдарку да и рванул прямо в самые буруны.

Хвостов только перекрестить друга и успел:

– Спаси и сохрани!

Из записей Давыдова, сделанных в Охотске на обратном пути из Америки: «Желая узнать, нет ли в Охотске писем, я отправился на байдарке, но как до устья реки было далеко, то надлежало мне пристать прямо противу судна к берегу, где с отменною силой ходил высокий и крутой бурун. Мы должны были выждать самый большой вал, который донес нас один к берегу, когда я с передним гребцом тотчас выскочил и байдарку за собой выдернули на берег, так что другим пришедшим валом только заднего гребца с ног до головы облило… Побыв часа два у господина Полевого и взяв от него ко мне и Хвостову письма, пошел я к своей байдарке. Тогда уже был отлив, ветр довольно свежий дул с моря и престрашный бурун о берег разбивался. Около байдарки собралось много людей, все говорили о невозможности ехать, с чем и гребцы мои были согласны. Некто бывший тут же передовик (начальник над промышленниками) сказал, что уже 33 года, как он ездит на байдарке, а потому смело уверяет, что нет возможности отъехать от берегу. Я захотел доказать ему, что это можно; для этого уговорил гребцов пуститься к судну, несмотря на представления окружающего нас собрания. Итак, мы сели в байдарку на сухой земле, надели камлейки, обтяжки, зашнуровались, дождались, как пришел самый большой бурун: тогда велели себя столкнуть и погребли из всей силы. Первый встретившийся нам вал окатил только переднего гребца, второй закрыл его с головою, меня по шею, и прорвал мою обтяжку. Ворочаться было поздно, исправить обтяжку невозможно, а потому не оставалось нам иного, как всеми силами грести, дабы скорее удалиться от берегу. Еще один вал накрыл нас, но потом мы выбрались из буруна и увидели столько воды в байдарке, что она едва держалась на поверхности моря. С берегу все время, покуда мы были между высокими валами, не видали нашей байдарки и считали нас погибшими, но, увидев наконец спасшимися, начали махать шляпами в знак их о том радости… Должно признаться, что упрямство составляет немаловажную часть моего права, и несколько раз оное весьма дорого стоило. Я не оправдываю сего моего поступка: он заслуживает больше имя предосудительной дерзости, нежели похвальной смелости. Таковым я сам его находил, но после, а не в то время, как предпринимал оный. Могу сказать, что в сем случае одно чрезвычайное счастие спасло меня от крайнего моего неблагоразумия».

В Охотске друзья сдали товары в местную компанейскую контору. Пока сдавали, тоже время даром не теряли. Давыдов занимался устройством порта, а Хвостов ездил на собаках в устье речки Ульи, подыскивал там места для новых причалов.

– Ха-а-а! – кричал каюр, погоняя ездовых собак. На голову лейтенанту щедро сыпался снег с разлапистых сосен.

Переезд через Сибирь от Охотска до Петербурга занял на этот раз у Хвостова с Давыдовым не более трех месяцев. Время по тем временам весьма малое!

Вернулись в столицу друзья в начале февраля 1804 года. Всего их путешествие было один год и девять месяцев.

В столице лейтенанта с мичманом встречали как национальных героев. Теперь первыми здороваться с ними не гнушались ни адмиралы, ни министры. Подвигом их восхищались в салонах и кают-компаниях, в кабаках и трактирах. Имя отважных было на устах у всех.

Россия распрямляла плечи, сама удивляясь их широте: только что ушли в кругосветное плавание к берегам Японии и Аляски шлюпы «Надежда» и «Нева» под началом Ивана Крузенштерна и Юрия Лисянского (на «Надежде» отправился в плавание и глава Российско-американской компании Резанов), а потому интерес к восточным берегам державы был как никогда огромен.

Давыдов радуется Петербургу, встрече с родными и близкими. Все трудности уже позади, и это так здорово. Перо легко скользит по бумаге: «Давно ли, думал я (ибо что значит протекшие 20 месяцев?), давно ли, когда мы выезжали отселе, сердце наше обременено было страданием разлуки с родными и ближними? Давно ли воображение наше представляло нам неизмеримые расстояния, бесчисленные опасности, иной свет, иное небо? Давно ли отчаянная мысль, что, может быть, мы никогда назад не возвратимся, снедала всю уверенность нашей души? Теперь все прошлые страхи кончились; мы удовольствовали наше любопытство, принесли некоторые заслуги и с приятным воспоминанием о прошедших трудностях летим увидеться с нашими родными, кто бывал в отсутствии, испытал сию радость; но тот больше, в ком меньше было надежды некогда наслаждаться оною».

Морской министр адмирал Чичагов, заслушав рассказ Хвостова о плавании к аляскинским берегам, поинтересовался у друзей:

– Что, по мнению вашему, мешает развитию мореплавания на берегах тихоокеанских?

– Прежде всего, отдаленность земель и трудность привлечения искусных в морском знании людей, – ответил ему Давыдов. – Затем дороговизна припасов и снаряжения, корыстолюбие частных правителей и закоренелые привычки, ну а, кроме всего, наше давнее вредное правило – вместо поправления скрывать худое.

– Однако при всем том мореходы наши тихоокеанские достойны гораздо более удивления, нежели бывшие под предводительством Язона, ибо при равном невежестве и недостатках в способах должны переплывать несравненно обширнейшие и немало им известные моря! – дополнил друга Хвостов.

Министр ответом остался доволен:

– Верю, что придет время и будем мы иметь на берегах восточных столь же мощный флот, как на Балтике и Черном море. Нам надобно только разделаться с делами европейскими.

– Имеется ли для меня и моего друга какая-нибудь капитанская вакансия? – спросил министра Хвостов.

– Что же касается вас, лейтенант, то готов предоставить вам место старшего офицера на уходящем в кругосветное плавание шлюпе!

– Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство, но я привык уже капитанствовать и в подчинение никому идти не желаю! – вежливо, но твердо ответил Хвостов.

Чичагов нахмурился. Дерзостных он не любил. К тому же министр уже прознал, что за свое плавание на Аляску этот лейтенант получил от компании такие деньги, которые не получал и он сам. Это тоже симпатий к просителю не увеличило.

Путешествия и приключения двух героев были тогда самой модной темой. А потому Хвостов с Давыдовым были желанными гостями всюду. Рассказы их слушали с открытыми ртами. Когда же, подвыпивши, Хвостов без всякого стеснения расстегивал мундир и демонстрировал дамам свою волосатую грудь, на которой хищно расправлял крылья вытатуированный орел, дамы падали без чувств…

Не обошлось, впрочем, и без неприятностей. Однажды, будучи не слишком трезв, Хвостов сильно обидел своего младшего товарища. Отношения между друзьями на некоторое время стали весьма холодными.

Решили друзья попытать счастья и попроситься к вице-адмиралу Сенявину, готовившему эскадру к походу в Средиземное море. Но Сенявин лейтенанту с мичманом отказал, сославшись, что все вакансии заняты. Думается, будучи наслышан о приключениях офицеров в Америке, заработанных ими больших деньгах, он отнесся к ним с определенным предубеждением, предполагая в них не только склонность к непослушанию, но и излишнюю самонадеянность, да и разговоры в ту пору в Кронштадте ходили о друзьях разные. Как бы то ни было, но балтийский флот уходил воевать в дальние пределы, а Хвостов с Давыдовым оказывались не у дел. После пережитого ими на Тихом океане и в Америке сидеть в Кронштадте при береговых должностях: утром плац и барабан, днем плац и барабан, да и вечером все тоже. Ну уж нет!

Меж тем руководство Российско-Американской компании вновь пригласило обоих офицеров к себе.

– Я предлагаю вам снова поступить к нам на службу! – такими словами встретил Хвостова с Давыдовым вице-канцлер империи граф Румянцев, состоявший одновременно и президентом компании. – Люди вы в деле уже проверенные, а потому и жалованье вам будет положено вдвое против прежнего!

Хвостов с Давыдовым переглянулись.

– Ну, решайтесь же! – все наседал на них вице-канцлер. – Что таким молодцам в балтийской луже киснуть! Вы ведь оба рождены для невероятных дел! Решайтесь! К тому же отныне вы будете не просто служащими компании, а ее полноправными акционерами!

– Мы согласны! – ответили разом оба.

В глазах их уже горел азарт будущих приключений.

Недавние размолвки сразу отошли в прошлое, жажда нового перевесила усталость от всех перенесенных лишений.

– Каковы будут конкретные поручения? – уже по-деловому спросил Румянцева Хвостов.

– Подчинены вы будете отныне правителю Баранову! – сразу посерьезнел и тот. – Заботиться же надлежит вам отныне о многом: строить укрепления и суда, составлять карты и учить штурманскому делу тамошних мореходов, возить пушнину и грузы, отстаивать интересы российского флага в восточных пределах! По прибытии же на Аляску камергера Резанова поступите в его распоряжение! Впрочем, подробную письменную инструкцию получите от меня завтра.

Отец и мать Хвостова были против новой поездки сына на край света. Они больше желали видеть его на военной службе, но «не смели ничего ему советовать».

А затем снова было прощание: слезное с родными и разгульное с товарищами.

– Ждите нас и не забывайте! – кричали друзья, уезжая.

Дорога была уже им знакома: за Казанью Пермь, за Пермью Кунгур, за Кунгуром Барабинская степь, потом Томск и, наконец, долгая дорога до Охотска.

Снова перед ними расстилалась бесконечной тайгой Сибирь, снова они были вместе, а впереди их ждала манящая неизвестность.

В конце августа 1804 года Хвостов и Давыдов прибыли в Охотск. Там лейтенанта и мичмана встретил новый портовый начальник Бухарин, а встретив, руки им не подал. Друзья случаю этому тогда значения не придали, а зря! Придет время, и от этого Бухарина они еще наплачутся. Пока же портовый начальник злословил о прибывших в кругу своих чиновников:

– Эти проходимцы деньги, видать, прямо лопатой к себе гребут! Сейчас опять в Америку за тысячами подадутся!

– А вы, ваше родие, тожа в ту самую Америку за тыщами и поезжайте! – полез было с советом пьяненький писарчук.

Ответом дураку был хороший тумак да сопроводившая его фраза философическая:

– В енту самую Америку пусть самоубивцы плавают! Я ж человек с головой, я и здесь своего не упущу! Что же до господ офицеров, то пусть сейчас себе едут, куды хотят, дознание будем им чинить по возвращении!

Хвостов с Давыдовым меж тем осмотрели компанейское судно «Мария». Начальствовавший над ним лейтенант Машин – рубаха-парень, оказавшийся в Сибири за беспробудное пьянство в Кронштадте. Ныне Машин выглядел вполне трезвым, впрочем, возможно, что в Сибири водка его просто не брала. Приехавшим коллегам ссыльный лейтенант обрадовался несказанно. Хвостов же при встрече с Машиным все время как-то мялся. Дело в том, что, согласно столичной инструкции, Машин должен был уступить Хвостову командование своим судном, оставшись на нем до прибытия на Аляску лишь пассажиром. Для флотского офицера это большое оскорбление. Однако делать нечего, и Хвостов, повздыхав, выложил бумаги перед лейтенантом. Прочитавши все, Машин, разумеется, опечалился:

– Вот какова благодарность за все труды мои каторжные!

– Не печалься, – обнял его за плечи Хвостов. – В начальство над судном я вступать не стану. Мы с Гаврилой будем сами при тебе пассажирами. Пусть начальство считает, как ему лучше, а мы делаем, как нам виднее!

– Ну, это другое дело! – сразу повеселел Машин. – Тогда поладим!

И тут же отправил денщика за четвертью.

Затем все трое принялись готовить «Марию» к нелегкому плаванию. Но много ли можно сделать из старого латаного-перелатаного судна, когда еще и начальник охотский за каждый гвоздь взятку требует. Историк пишет: «В море судно это претерпело великия бедствия: открылась течь, раскололись скрепления, ослабел рангоут. Команды было множество и много больных, пища недостаточная. И потому вместо Кадьяка, куда назначалось им идти, спустились они в Петропавловскую гавань, где и зазимовали».

В Петропавловске они застали шлюп «Надежда» Ивана Крузенштерна.

Зимовка есть зимовка – дело нудное и долгое. Но на исходе мая в Авачинскую бухту вошел шлюп «Нева» капитан-лейтенанта Лисянского, завершившего первую половину своего кругосветного плавания. Какая была встреча! Все радовались необычайно. Шутка ли, боевые российские корабли впервые достигли столь отдаленных пределов! Среди офицеров как «Надежды», так и пришедшей «Невы» были бывшие сослуживцы и однокашники Хвостова и Давыдова.

О том, как приходилось Хвостову и Давыдову наводить порядок среди камчатской вольницы, лучше всего написал в своем дневнике лейтенант шлюпа «Надежда» Егор Левенштерн: «Мы нашли в заливе два судна, которые здесь перезимовали. Одно – транспортное судно „Феодосия“ под командой Василия Ивановича Астахова. Другое судно, „Святая Мария“, принадлежавшее Американской компании, находилось под командой Андрияна Васильевича Машина. На последнем прибыли на Кадьяк, наверное, из Охотска как пассажиры Николай Александрович Хвостов и Гаврила Иванович Давыдов. На судне, принадлежавшем Американской компании, было 80 человек, из них 24 человека сбежали…

Машин – человек, страдающий одышкой. Он слишком корыстолюбив, и поэтому он многое сносит от Американской компании, а еще больше от ее служащих… Машин из-за корыстолюбия был излишне снисходителен со своей командой. Хвостов много раз предостерегал этого Машина, чтобы тот взял власть над своими людьми и держал бы их строже. Напрасно!

Весной, незадолго до того, как корабль надо было оснастить (Хвостов не рассказал о настоящей причине), однажды утром Машин прибежал к Хвостову и сказал со слезами на глазах: „Мои люди меня больше не слушаются, они бунтуют и даже хотели поднять на меня руку“. Команда состояла из 80 наспех собранных людей. Солдаты же и артиллеристы, которые составляют гарнизон Петропавловской гавани, еще более избалованы и также мало подчиняются своим офицерам. Хвостов немного помучил Машина, сказал: „Вожаков смуты надо наказать кошками“. – „Никто не слушается“, – ответил Машин малодушно. Наконец Хвостов пошел к мятежникам. Малый, который уже один раз был наказан кнутом, нахально подошел к Хвостову с таким видом и миной, говорящей, что он-то уж его заставит замолчать. Пара оплеух, отвешенных Хвостовым, которые сбили малого с ног, были внушительными. Но малый снова вскочил на ноги, крикнул своим друзьям, которые с ворчанием приблизились, и бросился с кулаками на Хвостова. В этот момент подошел Давыдов и ударил малого по голове дубинкой, палкой с набалдашником так, что тот упал. Остальным Хвостов надавал оплеух с такой быстротой, что те не имели времени опомниться. Кошку сразу же принесли, но главного бандита почти невозможно было обуздать. Силой с него сорвали одежду, и он получил 25 ударов кошкой (кто их считал?). Кроме него, наказали еще 12 человек. Этот разбойник болен уже 6 недель и болеет до сих пор. Он находится под арестом, где он все время кричит о тирании и дышит местью. После этого Хвостов принял команду, и эти 24 человека убежали из боязни перед его строгостью. Наше прибытие снова восстановило покой. Во всем этом происшествии Машин вел себя так, как будто все это его не касалось. Я вынужден придерживаться одного мнения с Хвостовым о том, что Машин должен был главному бандиту пустить пулю в лоб, чтобы предотвратить большее несчастье. До Кадьяка все будет хорошо, так как вместе с ним пойдут Хвостов, Давыдов и Резанов. Но на обратном пути все будет выглядеть хуже, когда Машин, который не умеет обуздывать своих людей, окажется в одиночестве… Хвостов – ловкий малый… Мы слушаем рассказы наших вновь обретенных друзей о новостях в Охотске и Кадьяке. С Давыдовым я служил вместе на „Елене“ (фрегат Балтийского флота. – В.Ш.), с Машиным я был в кампании на Средиземном море, с Хвостовым мы были вместе многие годы в Англии…»

«…Солдаты здесь очень избалованы. Офицерами у них большей частью были мерзавцы, облегчавшие им разбой и воровство. Теперь они не хотят снова привыкать к порядку. Зимой майора Крупского потребовали в Нижне-Камчатск, чтобы на время отсутствия Павла Ивановича Кошелева принять начальство над чукчами. По приезде он нашел огромные беспорядки. Лейтенант Фалкин не признал в нем своего начальника, а солдаты повиновались еще меньше. Этот Фалкин обворовал нескольких купцов и хотел выиграть время, чтобы более основательно запутать свое мошенничество. В тот же вечер он преследовал купца и зашел даже в комнату Крупского, в которой спали Хвостов и Давыдов, прибывшие вместе с Крупским в Нижне-Камчатск. Он ворвался и закричал: „Кто смеет здесь поддерживать этого мошенника!“ Только Крупской открыл рот, как тот сказал: „А! Это ты, майор? Старая баба“ и т. д. Только из-за присутствия Хвостова и Давыдова он смутился и вынужден был пойти домой…

…В этом году солдаты в первый раз на Камчатке научились коптить рыбу. Этому их научил Давыдов».

Порой господа офицеры развлекались на Камчатке в соответствии с местными нравами. Из дневника лейтенанта Левенштерна: «После обеда Головачев, Беллинсгаузен (лейтенанты со шлюпа „Надежда“. – В.Ш.), молодой Кошелев (младший брат коменданта Камчатки. – В.Ш.), Хвостов, Давыдов и я вышли на прогулку. Когда мы вечером возвращались домой, то перед нами по Кошке (песчаная коса около Петропавловска. – В.Ш.) бежало множество диких собак. Давыдов предложил загнать собак в воду. Мы погнали собак на самый крайний выступ косы. Собаки не хотели прыгать в воду, и так как они не знали, как спастись, то они начали прорываться сквозь нашу линию. Они пробивались с такой силой, что опрокинули Головачева. Давыдов бросил свою палку в последнюю собаку и так неудачно ее задел, что она внезапно упала. Она начала приходить в себя только через большой промежуток времени. Но мы уже не могли дожидаться момента, когда собака поднялась бы на ноги. А может, она так и не смогла бы подняться. Головачев остался невредимым. Мы жалели об этом случае, так как он был вызван неосторожностью, шалостью и ребячеством…

…Хвостов к обеду приказал сварить нам значительное количество рыбы. После прогулки мы с аппетитом съели рыбу у него на берегу…

…Давыдов пообещал дать мне статью относительно обхождения Американской компании с алеутами и о том, какие работы должны для нее выполнять алеуты…»

Очень любопытны записи лейтенанта Левенштерна о его откровенных разговорах с Хвостовым. Читая эти откровения, мы можем лучше представить себе мотивы поступков нашего героя, понять, насколько непростыми были взаимоотношения простого флотского лейтенанта с сильными мира сего и насколько независимо и дерзко он с ними держался. Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Хвостов уже дважды совершил путешествие по Сибири; побуждением этому послужили высказывания Резанова; а именно: что Хвостов обогатится благодаря своей поездке из Охотска на Кадьяк и получит очень большую прибыль. Когда мы его спросили об этом, он сказал: „Я имел такую возможность, но никогда ее не использовал. Мне предоставлялось достаточно возможностей, чтобы я сделал шаг, который стоил бы от 20 000 до 30 000 рублей. Тогда бы меня заставили молчать, как соучастника в подписи. Промышленники в Кадьяке предлагали мне большие суммы только за то, чтобы я их взял с собой в Охотск. Но я ничего не взял у этих людей и принудил Баранова отправить со мной всех тех промышленников, которые отслужили свое время и не хотели больше оставаться. В основном меня здесь ненавидят за мое бескорыстие и боятся того, что я говорю правду. На Кадьяке посягали на мою жизнь, так как я мешал воровать мошенникам. Я был даже вынужден написать прошение министру внутренних дел. Я просил отозвать меня обратно. Министр принял во внимание мою просьбу, и по именному указу меня отозвали в Петербург. После того как я участвовал в шведской войне в стрелковых войсках в Финляндии, меня убеждают, особенно Чичагов (адмирал П.В. Чичагов – в то время морской министр. – В.Ш.), который меня ненавидит, снова поехать на Камчатку. Американская компания предложила мне 4000, а я хотел 6000 рублей жалованья. Я моей поездкой из Кадьяка в Охотск принес большую прибыль компании. Здесь же в Петербурге я нанес ей вред, сказав правду. Адмирал Мордвинов (Н.С. Мордвинов – бывший морской министр. – В.Ш.) уговаривал меня принять 4000 рублей. Булдаков и другие директора Американской компании хотели, чтобы я обязался на многие годы остаться на Кадьяке. На это я не соглашался, и Мордвинов пытался уговорить меня и Давыдова. Наконец я сказал ему: „Я служу императору как свободный человек и могу выйти в отставку, когда захочу; сейчас у меня есть разрешение вступить в купеческую службу, не оставляя настоящей службы во флоте. Было бы подло, если бы я хотя бы только на несколько месяцев продался купцам и тем самым злоупотребил бы этим разрешением“». Мордвинов, который понял, что его красноречие не поможет, сказал Булдакову: «Не беспокойтесь, Михаил Матвеевич, пока Чичагов – министр, Хвостов будет находиться на Кадьяке». Я спросил: «Что вы хотите этим сказать?» – «Ну, – сказал Мордвинов, – он вельможа (знатный человек) и может вас принудить выйти в отставку. Я сказал: „В том случае, если Чичагов может так плохо поступить, я не буду себя вести как Кушелев, я покажу Чичагову, что с Хвостовым шутить нельзя“. Чичагов навредил мне и может мне еще навредить, но он никогда не будет вести себя подло и коварно по отношению ко мне… Здесь говорят, что если Хвостов будет вести переписку с министром внутренних дел и об этом узнают мошенники, бандиты и т. д., то Хвостову следует остерегаться. Они скорее его доконают, чем разрешат, чтобы обнаружились их происки».

Вместе с офицерами «Невы» на берег сошел и камергер Николай Резанов, посланный императором Александром для установления дипломатических отношений между Россией и Японией.

Появлению Хвостова и Давыдова на Камчатке Резанов был рад несказанно. Камергера более всего поразило то, что со времени их последней встречи в Петербурге друзья успели побывать на Аляске, вернуться в столицу и снова оказаться на берегу Тихого океана. Такие сорвиголовы были сейчас для камергера просто находкой!

Дело в том, что главной задачей Резанова было заключение мирного договора с Японией. Именно по этой причине он получил высший придворный чин и был возведен в ранг полномочного посла. Но эта миссия закончилась полным провалом. Японские власти отказали посольству Резанова в каких-либо договорах. Более шести месяцев посольство и экипаж «Надежды» находились в Нагасаки под строгим, почти тюремным надзором, а затем их отправили назад, не приняв даже подарков русского императора для микадо. Делать было нечего, и Резанов с Крузенштерном ушли в Петропавловск.

Помимо этого, во время плавания камергер подвергся бойкоту со стороны Крузенштерна и его офицеров за то, что пытался взять руководство экспедицией на себя. Инструкции были составлены столь двусмысленно, что и Крузенштерн, и Резанов могли претендовать на командование. Конфликт достиг крайних пределов, и Резанов в знак протеста последние несколько месяцев плавания вообще не покидал своей каюты. В Петропавловске Крузенштерн и его офицеры принесли ему свои извинения, однако отношения между послом и его свитой, с одной стороны, и Крузенштерном и его офицерами – с другой, оставляли желать лучшего.

С появлением же Хвостова и Давыдова Резанов получал двух лично ему подчиненных опытных морских офицеров и в услугах Крузенштерна больше не нуждался.

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Утром я был на „Марии“, чтобы посмотреть на устройство этого судна. Мачты невероятно высокие и толстые. Все на корабле так грубо сработано, что становится стыдно. Ни одна веревка не подходит по размерам и не соотносится с толщиной балок, досок, ребер и обшивки. Таким образом, это судно совсем непрочное, так как недавно оно здесь, в гавани дало течь в 6 дюймов в день. В форштевне – нехорошая трещина. Каюта, в которой живут люди, очень маленькая, так как половину ее занимает кухня. А чтобы еще сузить помещение, Машин поместил сюда еще якорные канаты. Сейчас Хвостов по-своему перегрузит и оборудует корабль… Резанов вел пустые разговоры, чтобы внушить уважение своим новым знакомым. На это Хвостов ему сказал: „Вы ведь не поедете с нами в ранге посла на Кадьяк? Если в этом качестве, то мы вас не возьмем с собой. Потому что нам слишком многому придется учиться, чтобы соблюсти все эти этикеты, которые приличествуют вашему рангу. И вообще, вы будете в этом холодном климате совершенно лишним“. После этого Резанов стал очень любезен».

«Вот человек, которому нельзя не удивляться, – так писал о Резанове Хвостов в июле 1805 года. – Скажу справедливо, что я и Давыдов им разобижены: до сих пор мы сами себе удивлялись, как люди, пользующиеся столь лестным знакомством в столице, имея добрую дорогу, решились скитаться по местам диким, бесплодным, пустым или, лучше сказать, страшным для самых предприимчивых людей. Признаюсь, я не говорил, и не думал, и не приписывал одному патриотизму и в душе своей гордился; вот была единственная моя награда! Теперь мы должны лишиться и той, встретившись с человеком, который соревнует всем в трудах… Все наши доказательства, что судно течет и вовсе ненадежно, не в силах были остановить его предприимчивого духа. Мы сами хотели возвратиться на фрегате в Россию, но гордость, особливо когда сравнили чины, почести, ум, состояние, то в ту же минуту сказали себе: идем, хотя бы то стоило жизни, и ничто в свете не остановит нас… Я не могу надивиться, когда он спит! С первого дня нашей встречи я и Давыдов всегда при нем, и ни один из нас не видал его без дела. Но что удивительнее: по большей части, люди в его звании бывают горды; а он совсем напротив, и мы, имея кой-какие поручения, делаем свои суждения, которые по необыкновенным своим милостям принимает…»

Мнения же историков насчет личности Резанова достаточно противоречивы.

Американский адмирал Ван Дерс: «Николай Резанов был прозорливым политиком. Живи Н. Резанов на 10 лет дольше, то, что мы называем Калифорнией и Американской Британской Колумбией, были бы русской территорией».

Другого мнения был наш соотечественник капитан 1-го ранга Д. Афанасьев, писавший в журнале «Морской сборник» № 3 в 1864 году: «…Сей господин Резанов был человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову более способную созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания… Рассчитывая, что частные купцы, доставляя свои товары в Охотск и в Камчатку сухим путем через Сибирь, не могли продавать их так дешево, как товары, привезенные от компании морем, он назначил всем вещам в Камчатке очень низкие цены, даже в убыток компании, с тем намерением, чтобы, уронив частных купцов, захватить в пользу компании монополию; но компанейский комиссар в Петропавловске, зная, что компания не в силах всякий год присылать суда с товарами из Европы, согласился с некоторыми другими купцами, взял на себя большое количество разных товаров из Компанейской лавки, которою сам управлял, и, оставя службу в компании, стал продавать свои товары по прежним высоким ценам и даже самому новому комиссионеру компании на ее счет… После этого первого опыта своего первого искусства в торговых оборотах и после пробы дипломатической тонкости его в Японии (опять неудачной) г. Резанов составил план для другого великого предприятия: он вздумал основать торговлю в Калифорнии, но, отправившись на компанейском судне в Сан-Франциско, он получил там ответ, что о торговле этой должно говорить в Испании, а не здесь. Но и сии три неудачные покушения не ослабили изобретательного духа г. Резанова: он объявил войну Японии и послал два компанейские судна грабить и жечь японские селения, пока правительство их не согласится торговать с нами; а пленных японцев предлагал селить в Америке и употреблять на компанейские работы… Смерть прекратила дальнейшие его планы, которыми, вероятно, он не переставал бы служить компании».

Из дневника известного в будущем адмирала, а тогда лейтенанта Макара Ратманова, бывшего в этом плавании «Невы» старшим офицером: «Копенгаген… Посол жил на берегу… и мало нам делал чести, так что я несколько раз должен был напомнить ему о его звании; советовал снять знаки отличия и тогда уже гоняться за известными женщинами в садах и по улице. Тут я мог заметить, что мало будет нам делать чести его превосходительство, и чем более мы были с ним вместе, тем более находили в нем и в свите неблагородного».

Вот еще одна запись Ратманова, сделанная уже на острове Святой Екатерины: «…У нашего посла украли 49 талеров и золотую табакерку; но я стороною слышал, что табакерка попалась в те руки, которые доставляли послу белых и черных красавиц. В бытность посла на берегу, он мало делал России чести…»

Ряд историков считает, что, возможно, Резанов и был выдворен на самый край света, подальше от столицы, из-за своего скандального поведения.

Помимо этого, пишут, что Резанов был нечист на руку – еще с екатерининских времен.

Весьма своеобразной была и свита посла. Граф Федор Толстой, известный впоследствии всей России под прозвищем Американец, – знаменитый дуэлянт и карточный шулер, кавалерист майор Фридерици, надворный советник Фосс – законченный алкоголик. При этом последние два во время плавания отличились еще и тем, что были пойманы с поличным при воровстве денег у капитана Лисянского…

После даже столь краткого знакомства с членами дипломатической миссии вовсе не трудно понять, почему она потерпела полное фиаско в Японии!

Неудача Резанова в Японии ставила крест на его дальнейшей дипломатической карьере. Но камергер не унывал. После неудачи в делах посольских Резанов теперь собирался вплотную заняться делами Российско-Американской компании и весной после зимовки отправиться на Аляску.

Первым делом, прибыв в Петропавловск, Резанов собрал свои вещи и перебрался с неподчиненной ему «Невы» на подвластную «Марию». Из всей свиты камергер взял с собой лишь естествоиспытателя барона Лангсдорфа.

– В Японии я свои дела уже переделал! – лаконично объявил камергер офицерам «Марии». – Теперь же поплыву с вами на Аляску!

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Фридерици вечером принес известие, что Резанов приказал Машину быть готовым к отплытию. Резанов намерен завтра после обеда отплыть на Кадьяк… Резанов еще сегодня вечером перебирается на „Марию“. Раньше он говорил: „Весь мой багаж не займет и одной байдарки“. Сейчас на „Марию“ доставлены уже четыре доверху наполненные лодки, а перетаскиванию сундуков и ящиков конца не видно. Каюта на „Марии“ и без того очень маленькая, наверное, так набита, что в ней нельзя повернуться… Фридерици, Кошелев, Мориц Коцебу (воспитанник Крузенштерна. – В.Ш.) и я поехали в Авачу, чтобы его там дождаться. Сразу после обеда мы сели в лодку, простившись с Давыдовым и Хвостовым, которые напоследок у нас обедали, так как „Мария“ уже распустила марсель».

…Стылые дремотные волны качали утлое двухмачтовое суденышко. В промежутках между вахтами сквозь дрему людям казалось, что они слышат не скрип, а стон старого судна. Миновали остров Прибылова, затем Уналашку. Вот наконец и Ситха – столица Русской Америки.

«Не знаю, – провидчески писал в те дни в своем дневнике Хвостов, – счастливая или несчастливая судьба нас соединила с Н.П. Резановым на самой отдаленной точке Российского государства».

Мореплавателей Ситха встретила еще дымящимися пепелищами. Совсем недавно она была в очередной раз разорена и разграблена воинственными индейцами-колошами, а затем, отбитая капитаном Лисянским, только-только начала отстраиваться заново.

Постаревший Баранов встречал Хвостова с Давыдовым, как отец родных сыновей. Целуя, приговаривал:

– Соколики мои родные, и не чаял вас вновь в местах наших диких увидать!

Резанову же Баранов сказал при встрече так:

– Полагалось бы встретить особу твою высокую хлебом-солью… Да вот беда – нет у нас ни хлебушка, ни соли. Не подвезли сей год из Охотска.

– Что ж вы едите? – спросил Резанов.

– А что придется. Когда рыбку выловим, когда грибок найдем. А супротив болезни скорбута пиво варим – из еловых шишек… И Богу молимся!

Здесь же, в Ситхе, Хвостов с Давыдовым встретились с еще одним человеком, который невольно сыграл в их жизни роковую роль, – с американским шкипером Вульфом.

Джон Вульф – шкипер и торговец из Бристоля – пришел на Аляску на своем судне «Жано».

Судно Вульфа была загружено различными товарами, продовольствием, оружием, порохом, пулями – вещами, на Аляске необходимыми. Вульф и Баранов вели взаимовыгодную торговлю. Прибытие Вульфа отсрочило голод, но доставленного им продовольствия все равно было мало для того, чтобы перезимовать. Необходима была еще одна, и большая, закупка.

Баранов и Вульф подружились, и шкипер принял предложение правителя участвовать в совместной экспедиции к берегам Калифорнии, чтобы купить там хлеба, одновременно взяв на борт несколько десятков индейцев для ловли морской выдры. Но их плану не суждено было осуществиться – в Новоархангельск пришла «Святая Мария», и все дела взял в свои руки Резанов.

Из записок Джона Вульфа: «Его командиром был Андрей В. Машин, а в качестве пассажира на борту находился Николай Резанов, дворянин, который после неудавшейся миссии в Японию заехал на Камчатку по пути к факториям на Северо-Западном побережье… Вместе с ним прибыли также два лейтенанта российского флота Николай Хвостов и Иван Давыдов, д-р Лангсдорф и два корабельных плотника Корюкин и Попов, которые должны были построить здесь корабль… Несколько дней после их прибытия прошли в веселье и радости, и дело было полностью приостановлено. Появление столь выдающейся личности, чья власть на короткое время затмила даже власть губернатора, было событием большого значения».

Камергер тем временем объявил уже свой план преобразования колонии. Чего там только не было: промышленность и земледелие, рукоделия и ремесла, торговля и мореплавание. Помимо этого, Резанов собирался взять реванш и за японскую неудачу! Хвостову он показал свой план мщения, который наскоро составил во время плавания. Суть его заключалась в том, чтобы продемонстрировать японцам силу русского оружия и изгнать их промышленников с Сахалина и Курильских островов, на которые они не имели никаких прав.

Хвостов, бумаги те бегло просмотревши, только хмыкнул:

– Красиво, заманчиво, но… сказочно!

– Они меня еще вспомнят, косоглазые, а вспомнив, зальются слезами кровавыми! – грозился Резанов кулаком в сторону океана.

Но Япония Японией, а пока надо было срочно заниматься делами аляскинскими. Дело в том, что после сожжения индейцами-колошами Ситхи вместе с крепостью были сожжены и продовольственные склады и теперь колонии грозил скорый голод. Единственной возможностью его предотвратить была организация морской экспедиции в богатую хлебом Калифорнию. Но для этого нужны были крепкие суда, так как пускаться в столь большое плавание на старой «Марии» было небезопасно.

Прибывшие с Камчатки плотники под руководством Хвостова и Давыдова уже вовсю строили тендер, но суденышко было слишком маленьким, чтобы на нем можно было доставить продовольствие для всех промышленников Аляски.

Что касается Хвостова с Давыдовым, то они к этому времени, так же как и Баранов, подружились со шкипером Вульфом. Осмотрев его судно, друзья нашли, что это именно то, что надо для плавания в Калифорнию. Сообщили Резанову. Тот сказал:

– Покупайте, сколько бы эта «Жано» ни стоила!

Джон был моряком опытным, да и человеком вполне порядочным. Как водится, для начала все трое хорошенько выпили, потом добавили еще.

– Джонни! – перешел к делу Давыдов, когда под столом стало тесно от пустых бутылок. – Нам с Николя нужно хорошее судно! Платим сразу и наличными!

– Нет проблем! – пожал плечами мутноглазый Джон. – Берите мою «Жано»! Девчонка что надо! На ходу легка, а уж на волне удержится, даже если все днище вырубить!

– Сколько просишь?

– Сто тридцать тысяч рублей! – прикинув в уме, заявил рыжебородый Вульф.

– Запас солонины и сухарей твой! – сразу же добавил Давыдов.

– О'кей! – Ударили по рукам. – За новую покупку наливай по полной!

– Как назовем судно? – спросил друга Давыдов, когда все бумаги были оформлены.

– Называй как знаешь! – ответил тот.

– Пускай тогда будет «Юноной» – богиней римской! – подумав, сказал мичман.

– Почему именно «Юноной»? – удивился Хвостов.

– Красиво и романтично!

– Тогда строящийся тендер я назову «Авось»! – махнул рукой Хвостов.

– А почему «Авось»? – настала пора удивляться уже Давыдову.

– Авось нам повезет! – усмехнулся в ответ лейтенант. – Авось притом еще и живыми останемся!

После недолгого обсуждения было решено, что капитанство над «Юноной» возьмет Хвостов, а над «Авось» – Давыдов. Пока мичман достраивал свой тендер, Хвостов опробовал свое новокупленное судно. «Юноной» лейтенант остался доволен. Обшитое медью судно легко всходило на волну и неплохо держало курс. Старина Вульф не обманул!

Колонисты заметно повеселели, но уже к Рождеству стало ясно, что припасов до лета едва ли хватит…

«Нужда в колониях, – писал историк П. Тихменев, – во всем необходимом доходила до того, что на 200 человек выдавалось хлеба не более фунта на неделю на каждого, и то только до 1 октября. Рыба перестала ловиться. Сушеная юкола, сивучина и изредка нерпы составляли единственную пищу новоархангельцев. Нужда заставила не пренебрегать ничем: ели орлов, ворон, каракатиц и вообще всякую всячину. Только больным скорбутом (цингой. – В.Ш.), царствовавшим, можно сказать, в заселении, давали пшено с патокою и пиво, сваренное из еловых шишек».

Но дело обстояло не так просто. Дело в том, что Российско-Американской компании было запрещено торговать с чужими государствами. Однако ситуация диктовала свои правила. Надо было плыть в Калифорнию и, несмотря на официальный запрет на торговлю с иностранцами, через миссионеров-контрабандистов обменять меха на продукты. И Резанов принимает решение, беря всю ответственность на себя.

Из записей Хвостова: «Я никому так не удивляюсь, как Николаю Петровичу, – однако и его терпение начинает останавливаться. До сих пор он был удивительно терпелив, но нынче, начиная чувствовать припадки цинготной болезни и боясь последовать образцу наших промышленников, которые ежедневно отправляются в Елисейские поля (то есть умирают. – В.Ш.), намерился, спасая несчастную кучку людей, отправиться в Калифорнию, уповая достать хлеб от испанцев…»

Резанов известил Петербург о своем решении: «Нашелся я принужден… предпринять путешествие в Новую Калифорнию…»

«Мысль хороша, – писал об этом решении идти в Калифорнию командир „Юноны“ лейтенант Хвостов, – но не очень приятна. Сегодня вряд ли и не снимемся с якоря, забывая, что равноденствие на дворе, а нам надо идти к тропикам, где около этого времени стоят крепкие ветры».

25 февраля 1806 года «Юнону» снарядили в поход, а колонистам Резанов сказал на прощание:

– Либо вернемся к весне с продовольствием, либо не вернемся вовсе!

Прибыв на стоящую на рейде «Юнону», камергер поинтересовался у Хвостова, когда тот думает поднять якорь.

– Вот дохлебаю пунш, и можем отчаливать! – невозмутимо отвечал Хвостов, с удовольствием потягивая из стакана обжигающий напиток.

Итак, «Юнона» взяла курс к берегам испанской Калифорнии. Рядом с Хвостовым на палубе и неразлучный Давыдов. Вместе они и делили между собой капитанские вахты.

Еще в XIX веке историк флота А. Соколов совершенно случайно нашел удивительное стихотворение Гаврилы Давыдова, наскоро начертанное им на странице с объявлением о продаже английских книг. Стихотворение это удивительное! Посвящено оно, разумеется, Хвостову, вернее, их отчаянному плаванию на «Юноне» в Калифорнию. В небольшом стихотворении есть все: и русская удаль, и морской профессионализм, и искрометный флотский юмор!

В конце марта 1806 года «Юнона» достигла залива Сан-Франциско. Сойдя на берег, Резанов в сопровождении Хвостова и Давыдова отправился с визитом к местному испанскому коменданту дону Аргуэльо.

– Желаю встретиться с губернатором Калифорнии! – заявил он без обиняков. – Говорить же хочу с ним о взаимовыгодной торговле между российской и испанской коронами!

Внезапное появление в столь отдаленном крае важного русского вельможи вызвало у испанцев настоящий шок. Просьбу Резанова незамедлительно передали в столицу Калифорнии Монтерей. Мгновенно пришел и ответ: губернатор готов прибыть на встречу с камергером российского императора.

«Местные испанские власти, с недоверием встретившие непрошеных пришельцев с севера, – пишет американский писатель русского происхождения В. Петров, – очень быстро, однако, переменили свое мнение о них, потеплели, подружились, и все это в основном благодаря дипломатическим способностям, хорошим манерам и такту Резанова».

Калифорния – край благодатный. После аляскинских и сибирских холодов отдыхать здесь было одно удовольствие. Комендант дон Аргуэльо, как гостеприимный хозяин, развлекал гостей зваными ужинами и домашними балами. Здесь и состоялась знаменитая встреча шестнадцатилетней дочери коменданта Консепсьон (Кончиты) Аргуэльо с сорокатрехлетним российским камергером Николаем Резановым. Каково было отношение к юной испанской красавице Хвостова с Давыдовым, мы, наверное, уже никогда не узнаем. Ни тот ни другой не оставили на сей счет ни единой строки в своих записках. Вполне может быть, что девушка могла понравиться романтичному и влюбчивому Давыдову, но куда было отставному мичману до столь многоопытного и прожженного сердцееда, как Резанов!

Тем временем из Монтерея прибыл губернатор. Ранг полномочного посла российского императора и чин камергера был столь велик, что, кроме губернатора, никто не имел права вести переговоры со столь значимой фигурой, как Резанов. Испанцы были поражены уровнем уважения к ним со стороны России. Начались долгие и трудные переговоры. Резанов добивался не столько закупки продовольствия для Аляски, сколько установления долгосрочных торговых отношений между русской и испанской колониями. Испанцы с ответом тянули. Дело в том, что им (как и Российско-Американской компании) было категорически запрещено торговать с кем бы то ни было, кроме собственной метрополии. Вот тут-то на помощь Рязанову и пришла Кончита.

Предоставим слово одному из первых историков Русской Америки П. Тихменеву: «Резанов, заметив в Консепсии независимость и честолюбие, старался внушить этой девице мысль об увлекательной жизни в столице России, роскоши императорского двора и прочем. Он довел ее до того, что желание сделаться женою русского камергера стало вскоре любимой ее мечтою. Первый намек со стороны Резанова о том, что от нее зависит осуществление ее видов, был достаточен для того, чтобы заставить ее действовать согласно его желаниям».

Как было дело на самом деле, мы, наверное, уже никогда в точности не узнаем. Была ли это великая взаимная любовь, о которой столь вдохновенно писал поэт, или же это всего-навсего красивая легенда? Да так ли уж это сегодня и важно!

Честно говоря, в искренности чувств Резанова к Кончите у автора есть определенные сомнения. Дело в том, что буквально три месяца спустя в одном из своих писем из Сибири Резанов не без бахвальства пишет, что держит у себя двенадцатилетнюю наложницу-аборигенку. На влюбленного романтика не очень похоже.

Так или иначе, но Резанов сделал Консепсии предложение. Узнав об этом, родители калифорнийской красавицы пришли в ужас. Ревностные католики, они и представить себе не могли, что их дочь-католичка выйдет замуж за православного-схизматика. Но что не сделаешь ради любимой дочери! И комендант дон Аргуэльо после долгих сомнений все же дал свое согласие на брак. Тогда же в Рим ушло письмо, где Аргуэльо просил благословление папы на этот брак.

Помолвка состоялась в местном католическом храме. Резанов поклялся невесте, что непременно добьется в Петербурге разрешения на брак и вернется к ней…

– Согласна ли ты подождать еще два года? – спросил невесту Резанов.

В ответ Кончита рассмеялась:

– О!.. Да хоть и двадцать раз по два года! Хоть всю жизнь!

С этого момента комендант уже сам всюду отстаивал интересы россиян и своего будущего зятя. В итоге всех интриг просимые для Аляски грузы были в конце концов доставлены в порт и погружены на «Юнону». Судно без промедления взяло курс на Аляску. Можно только предполагать, о чем думал Резанов, навсегда прощаясь со своей невестой…

И снова впереди океан. Сидя в каюте, Резанов писал совету директоров Российско-Американской компании в Петербург: «Мало-помалу можем пробираться далее к югу, к порту Сан-Франциско. В течение десяти лет до той степени можно усилиться, что и калифорнийский берег всегда иметь в таком виду, чтоб при малейшем сечении обстоятельств можно его было б включить в число российских принадлежностей. Гишпанцы весьма слабы в краю сем». Пройдет совсем немного времени, и на калифорнийском берегу действительно возникнет русское поселение – Форт Росс – самая крайняя южная точка русского продвижения в Америке. Но сам Рязанов до этих дней уже не доживет…

До отказа груженная продовольствием «Юнона» (4600 пудов пшеницы, муки, ячменя, гороха, бобов, соли и сушеного мяса) возвратилась на Ситху в первых числах июня 1806 года.

В Новоархангельске приход «Юноны» встретили ликованием. За время отсутствия судна болезни и голод унес жизни 17 промышленников и нескольких десятков индейцев.

Резанова промышленники встретили гимном Аляски, сочиненным Барановым:

Привезенные из Калифорнии продукты продавали по самой низкой цене: четверть хлеба (7 пудов 10 фунтов) – по 3 рубля ассигнациями, бобы и горох – по 4, масло – по 8, сало говяжье – по 6 рублей за пуд, в то время как четверть хлеба до прихода «Юноны» стоила 34–35 рублей, а крупа – до 60 рублей.

Угроза голода для Аляски миновала.

К этому времени в Новоархангельске местные корабельные мастера Попов и Корюкин уже закончили постройку 40-тонного одномачтового тендера. Капитаном его стал Гавриил Давыдов.

Пока «Юнона» ходила в Калифорнию, на Аляску обрушилась еще целая череда несчастий. Сильнейший шторм разбил шедший из Кадьяка бриг «Елисавета», тогда же погибло множество находившихся в океане промысловиков, а в довершение ко всему индейцы-колоши целиком вырезали Якутатское поселение. Поэтому едва «Юнона» бросила якорь на рейде Ситхи, как Хвостов и Давыдов оказались в центре скандала, когда местные начальники стали обвинять друг друга во всех случившихся бедах. Предоставим слово современнику этих событий: «Часто возникающие ссоры Хвостова и Давыдова, иногда ссоры их с Барановым и его помощником Кусковым, наконец, ссоры Хвостова с самим Резановым, продолжительны и жарки… Резанов впоследствии рассказывал, что Хвостов приколотил Кускова и угрожал стрелять ядрами по селению Российско-Американской компании в Ситхе, в котором находился Баранов; Хвостов обвинял Резанова в коварстве и дерзостях. Добрый Давыдов, забывая личные неприятности, вызывался „на коленях“ просить примирения. Непрестанная деятельность, труды и огорчения в этой отдаленной и дикой стране, сильно потрясали пылкого Рязанова, уже расстроенного неудачею его посольства в Японию и неприятностями первого кругосветного плавания; он начал ослабевать…»

Теперь камергеру было уже не до Калифорнии и затеянной еще ранее того экспедиции на Курилы. Однако Хвостов то и дело напоминал ему о Курильском походе:

– Льщусь будущими подвигами и не желаю ждать более! Нам ли, россиянам, пасовать перед трудностями! – говорил он камергеру.

Тот, уже больной, слабо отмахивался:

– Я в сем предприятии уже не участник, но ты, Коленька, поступай как знаешь. Хотя японцев выдворить и наших пределов все же следует непременно!

Резанов же тем временем засобирался в Петербург. Делать в этих краях ему, собственно говоря, более уже было нечего. С Японией дипломатических отношений ему установить не удалось, Аляску он проинспектировал и продовольствием обеспечил.

Покидая Аляску, Резанов оставил секретное предписание Баранову. В нем, в частности, говорилось: «Недостаток хлебных припасов подвергает людей болезням, голоду и самой смерти. Охотск не в силах снабдить Америку нужным количеством хлеба, следовательно, необходимость влечет к обширной торговле, которая из разных мест доставит источники. Произведенный мною опыт торговли в Калифорнии и согласие тамошних жителей поставили уже на вид надежные и неисчерпаемые источники, которые по возвращении моем постараюсь я представлением правительству выгод от торга сего привесть в действительное исполнение. Второй опыт, ныне мною к японским берегам предпринимаемый, ежели Бог благословит, принудит, может быть, к торговле державу сию, и тогда одно пшено, коим Япония изобилует, составит безбедное уже здешнему краю прокормление».

Чем дольше Резанов оставался в Новоархангельске, тем большие сомнения в отношении планировавшейся им экспедиции его одолевали. Он слал в Петербург письма и отчеты, но ответа на них не получал.

При этом Резанов оставался верен себе. Его планы менялись столь же стремительно, как и его настроение. Только в течение одного дня (21 июля 1806 года) камергер трижды изменил план экспедиции!

Сначала он написал Хвостову, что решил вернуться в Петербург через Охотск, чтобы лично доложить об антияпонских акциях императору. Затем отдал лейтенанту распоряжение вооружить команды «Юноны» и «Авось» ружьями и снабдить патронами, но не уточнил, будут ли участвовать в экспедиции оба судна или только «Юнона». Затем в письме к Баранову начертал, что намерен лично возглавить экспедицию на Курильские острова, при этом в плавание отправится лишь «Юнона». И тут же в следующем письме, написанном буквально через несколько часов, известил Баранова, что прежде всего поплывет уже на Сахалин, а для «обласкания» тамошних айнов и организации обмена с ними намерен взять некоторое количество товаров.

24 июля, все еще находясь в Новоархангельске, Резанов меняет план экспедиции уже в четвертый раз, сообщая Хвостову и Давыдову, что в ней будут участвовать оба их судна.

Был конец июля, когда маленькая эскадра русских судов покинула берега Аляски. Впереди барахталась в волнах «Юнона» (флагманская). Следом то появлялся, то исчезал в разводьях пенных валов маленький «Авось».

Казалось бы, уже все, и больше корректив в действия Хвостова и Давыдова камергер вносить не будет! Но нет – 8 августа, ссылаясь на различие в скорости хода судов, он в очередной (уже в пятый!) раз переменил свой план, вручив Хвостову новую инструкцию. Согласно ей, Давыдову на «Авось» теперь предписывалось следовать прямо на Сахалин, а Хвостову на «Юноне» – доставить его в Охотск. Из Охотска Резанов намеревался сухим путем отправиться в Петербург. Хвостов же, высадив камергера, должен был следовать на Сахалин и, соединившись там с Давыдовым, взять на себя командование карательной экспедицией, которую камергер (в той же инструкции!) объявил секретной. В ней же главной целью он велел считать не Сахалин, а именно Курильские острова.

Последняя инструкция Резанова предусматривала не только «обозрение» Сахалина и Курил с их населением, но и уничтожение японских судов, захват продовольствия в японских складах и их последующее сожжение. При этом казармы, склады и лабазы Резанов велел сохранять «в целости впредь для удобнейшего водворения». Планировал он и пленение «годных в работу и здоровых» японцев для последующей отправки их в Новоархангельск на работы, а «неспособным» дозволялось «отправиться на северную оконечность Матсмая (остров Хоккайдо), сказав, чтоб Сахалина, как российского владения, посещать иначе не отваживались, как приезжая для торга, к которому всегда россияне готовы будут…». Непонятно зачем, но Резанов потребовал от Хвостова поймать и привезти на Аляску «одного японского священнослужителя и все обнаруженные предметы культа». Плененных японцев рекомендовалось «не огорчать», айнов «стараться обласкать» и вести с ними обмен товарами, а истребляя японские суда, «всюду, сколько можно, сохранять человечество». Короче, призывая провести карательную экспедицию, хитрый Резанов оставлял для себя в инструкции лазейку на случай возможных осложнений. Мол, я взывал к человечности, а исполнители все сделали по-своему. Помимо этого, Хвостову предписывалось, что в случае противостояния ему «великого количества японских судов» считать осуществление данной инструкции невозможным.

На полпути к Сахалину суда разошлись. Давыдов, теперь уже в одиночестве, продолжил путь к сахалинской бухте Анива. «Юнона» же повернула на Охотск, чтобы доставить туда больного камергера.

Резанов опять вернулся к мысли отомстить японцам за срыв переговоров. Мечты его предусматривали усиление России на границе с Японией, чтобы микадо и его ближайшие советники осознали необходимость установления дипломатических, в том числе и торговых, отношений с Россией. Для этого Резанов предполагал создать русскую колонию на Сахалине. Колонию с крепостями, вооруженными артиллерией, прямо напротив Матсмая (Хоккайдо). Кроме того, с помощью компанейских судов Резанов хотел парализовать торговую связь между островами, захватив в плен неповоротливые купеческие суденышки японцев, неспособные отдаляться от берегов более чем на 3–4 мили. Все это должно было, по мнению камергера, вызвать ропот в народе и заставить согласиться самых упорных из министров на союз с Россией. В замыслах камергера был известный резон. Именно в это время японцы, пользуясь отсутствием у России на Дальнем Востоке военной силы, начали наглое завоевание принадлежащих ей Сахалина и Курильских островов. Основывая в укромных бухтах одну факторию за другой, они неуклонно продвигались все дальше на север.

Пригласив в один из дней к себе в каюту Хвостова, Резанов был с ним особенно приветлив:

– Господин лейтенант! Я знаю вас как человека решительного и предприимчивого. Плавая же с вами, убедился и в том, что превыше всего прочего вы ставите общую пользу. А потому решил я на будущий год произвесть решительную экспедицию, которая положит процветание этому краю. Готовы ли вы пожертвовать собою, если это потребуется, ради пользы Отечества?

Мало что поняв из туманного резановского монолога, Хвостов тем не менее не моргнув глазом ответил:

– Конечно, готов!

Потом все же поинтересовался:

– А в чем, собственно говоря, суть дела, вами затеваемого?

– Об этом узнаете в свое время, но не сейчас! – заговорщицки взмахнул своими многочисленными перстнями Резанов.

Спустя некоторое время камергер вновь призвал к себе лейтенанта. Заговорщицки прикрыв дверь, он усадил его подле себя и вполголоса начал разговор:

– Вам надлежит в самое ближайшее время осмотреть шестнадцатый и восемнадцатый острова гряды Курильской. На первом, как известно, имеется вполне приличная гавань, а на втором поселение американской компании. Далее направитесь к острову Сахалину, чей берег недавно японцами вероломно захвачен. Там освободите от злодеев местных жителей айнов. Одарите айнов вещами и медалями, а на берегах сахалинских установите знаки границ державы Российской!

– Дело ясное! – кивнул камергеру Хвостов. – Я флага русского не опозорю! Все исполню как должно в точности!

Справедливости ради следует отметить, что еще во время своего шестимесячного «сидения» в Нагасаки Резанов не постеснялся напомнить личному представителю микадо, что «на север от Матсмая (Хоккайдо) все земли и воды принадлежат российскому императору и чтобы японцы не распространяли далее своих владений». Но сыны божественной Аматерасу были себе на уме. Доходили до Резанова слухи, что на Сахалине в заливе Анива они учредили свою факторию, а на остров Итуруп переправили воинский гарнизон и срубили там все русские православные кресты…

Плавание от Новоархангельска до Охотска было нелегким. Попав в жестокий шторм, «Юнона» сломала фок-мачту и поэтому по приходе в порт назначения нуждалась в ремонте.

Добравшись до Охотска, Резанов снова все поменял в своих воинственных планах. Поменял уже в шестой раз! При этом, съехав на берег, он забрал у Хвостова свою старую секретную инструкцию от 8 августа.

– Она вам более не нужна! Ждите новую! – сказал напоследок.

24 сентября 1806 года Резанов прислал на «Юнону» дополненную уже в Охотске инструкцию. При этом он почему-то не пожелал встретиться лично с Хвостовым для разъяснения ему вновь придуманных положений, что было крайне важно и вполне логично. Он просто переслал новую инструкцию лейтенанту на судно с посыльным. А ведь изба, в которой квартировал камергер, находилась всего в полуверсте от места стоянки «Юноны»…

На самом деле Резанов вернул Хвостову старую инструкцию, но с новыми дополнениями прямо под его подписью и печатью. Эти дополнения, написанные столь витиевато и двусмысленно, напрямую противоречили основным пунктам инструкции: «…Оказавшийся перелом в фок-мачте, противные ветра плаванию вашему препятствовавшие и самое позднее осеннее время обязывают вас теперь поспешить в Америку. Время, назначенное к соединению вашему с тендером в губе „Анива“, пропущено. Желаемых успехов, по окончании уже там рыбной ловли, ныне быть не может, и притом, сообразуясь со всеми обстоятельствами, нахожу лучше всего прежде предписанное оставя, следовать вам в Америку, к подкреплению людьми порта Новоархангельска. Тендер „Авось“ по предписанию и без того возвратиться должен. Но ежели ветры без потери времени допустят вас зайти еще в губу Анива, то старайтесь обласкать сахалинцев подарками и медалями и взглянете, в каком состоянии водворение на нем японцев находится. Довольно исполнение сего сделает вам чести, а более всего возвращение ваше в Америку, существенную пользу приносящее, должно быть главным и первым предметом вашего усердия. И так, подобным наставлением снабдите вы и тендер, буде с ним встретитесь. Впрочем, в плавании вашем могущие быть непредвиденные обстоятельства соглашать вы будете с пользами компании искусство ваше и опытность, конечно, извлекут лучшее к достижению исполнением сего предписания. Я с моей стороны крайне жалею, что здешний порт не способен к перемене вам мачты и что стечение обстоятельств обязало меня к перемене плана».

– Как может сугубо сухопутный человек судить о безнадежности мачты? Я докажу, что и без мачты могу все выполнить! – обиделся Хвостов, прочитав новую инструкцию. – И как поступать с японцами?

Из приписанных Резановым дополнений выходило, что Хвостову следовало побывать на Сахалине с чисто наблюдательскими целями. Просто поглядеть, как живут сахалинские айны и японцы, после чего уже вместе с Давыдовым вернуться на Аляску. Ни о каких-либо карательных действиях по изгнанию японцев с Сахалина и Курил в приписке даже не упоминалось. Но как могли Хвостов с Давыдовым «обласкивать сахалинских айнов», когда на острове уже властвовали японцы?

И как ему надлежало быть со старым пунктом инструкции, который так и не был отменен: «Войти в губу Анива и, буде найдете японские суда, истребить их, людей, годных в работу и здоровых, взять с собою, а неспособных отобрать, позволить им отправиться на северную оконечность Матсмая (Хоккайдо). В числе пленных стараться брать мастеровых и ремесленников. Что найдете в магазинах, как-то: пшено, соль, товары и рыбу, взять все с собою; буде же которые будут ею наполненными и одаль строения, таковых сжечь… Обязать на судне вашем всех подписать, чтобы никто не разглашал о намерении экспедиции сей и чтоб исполнение ея в совершенной тайне было…»

Когда Хвостов ознакомился с внесенными изменениями и дополнениями, то пришел в полное недоумение и поспешил лично объясниться с Резановым. Каково же было его негодование, когда он узнал, что тот еще затемно спешно покинул Охотск.

– Может быть, господин камергер отправился просто погулять по окрестным сопкам? – вопросил Хвостов хозяина дома.

– Да нет! – мотанул тот кудлатой бородой. – Они-с еще давеча собрали весь багаж и нынче затемно срочно поехали-с в Петербург!

Хвостов от ярости затопал ногами:

– Может, хоть записку какую мне оставили?

– Нет-с! Ни записок, ни приветов вам, господин лейтенант, их высокопревосходительство не передали!

Первым желанием Хвостова было броситься вдогонку за Резановым, догнать, взять за шиворот и вытрясти из негодяя всю душу. Но, немного поостыв, лейтенант решил этого не делать. Во-первых, мордобой камергера только бы усугубил ситуацию, а во-вторых, Резанов был не обязан все разъяснять ему лично. Формально камергер оставил очередную инструкцию с печатью и подписью, которую он, Хвостов, теперь был обязан исполнять.

Выматерившись и пнув в сердцах подвернувшуюся под ноги хозяйскую собаку, Хвостов вернулся на «Юнону». Там заперся в своей каюте, поставил перед собой штоф водки, положил правленую-переправленую резановскую инструкцию и стал думать, как быть дальше.

Да, скоропалительный отъезд Резанова больше всего напоминал трусливое бегство. Скорее всего, все именно так и было. Придумав всего, что только мог вообразить его воспаленный ум, в самый последний момент он отчаянно испугался ответственности за то, что сам спланировал. Отсюда и бесконечные метания с изменением инструкций и упорное нежелание лично нести ответственность за те политические последствия, которые должны были неминуемо последовать за организованным карательным рейдом. Так что трусливое бегство из Охотска от личного объяснения с Хвостовым было вполне закономерным финалом всей антияпонской затеи Резанова.

Отныне вся тяжесть ответственности за проведение карательного рейда была возложена на лейтенанта Хвостова. А он, как известно, отступать не привык!

Таким образом, снимая с себя личную ответственность за все возможные последствия, Резанов упорно подставлял обоих офицеров под удар. Поэтому не иначе как подлостью его отношение к подчиненным назвать просто нельзя.

Да, приписка на полях была. Но эта приписка никак не отменяла всех старых положений инструкции, под которыми стояла личная подпись и печать Резанова. Получалось, что, выполняя основные пункты инструкции от 8 августа, Хвостов нарушал все дополнения от 24 сентября, а выполняя эти дополнения, нарушал основные положения инструкции. В результате долгих раздумий Хвостов пришел к логическому выводу, что следует прежде всего исполнять основные положения инструкции, заверенные казенной печатью. Что касается дополнений, то он будет следовать им лишь по мере возможности.

– Долг мой велел мне превзойти все мечты и чаяния резановские! – многим позднее расскажет Хвостов о тогдашних мыслях своему дядюшке адмиралу Шишкову.

При этом на словах Резанов все время твердо требовал от Хвостова и Давыдова атаковать японские поселения на Сахалине и Курилах и изгнать их оттуда.

Из дневника мичмана Хвостова: «Пойдем, – говорил он (Резанов. – В.Ш.), – пощипать этих дураков (японцев. – В.Ш.), в отмщение за худой прием нашего посла в Японии. Вы верно захохочите, да нельзя и не смеяться, что два маленькие суденка с пятьюдесятью человеками, идут наказывать такой народ, которого боятся пошевелить как муравейную кучу? Но это все неудивительно. Вы спросите, каким образом (Николай Петрович), получивши ключ (знак камергера. – В.Ш.), ленту, все почести, век живши в Петербурге, сидевши за пером, вдруг пожелал обнажить шпагу, и где еще, на море! Сделался из юрисконсульта морским адмиралом! Вот прямо удивительная вещь! Но будьте уверены, все кончится хорошо…»

Историк пишет: «Призвав Хвостова и Давыдова на „великий подвиг“, „великое дело“, Резанов дал инструкции побывать на Курильских островах, открытых русскими еще раньше, а затем идти к острову Сахалин, пока действуют японские законы Токуганы, запрещающие японцам поселяться за пределами Японии. Названные земли к тому времени уже были открыты россиянами».

О тайне бегства Резанова, по-видимому, что-то знал тогдашний начальник Охотского порта Бухарин, но пока помалкивал. Его время еще не пришло…

Вскоре верный офицерскому долгу лейтенант Хвостов уже вывел из Охотска свою «Юнону» в открытое море, чтобы исполнить пожелание покойного камергера и нанести удар по посягнувшим на российские границы японцам. Экспедиция, согласно оставленным Резановым указаниям, была объявлена секретной, а потому команда клялась хранить тайну, целуя крест.

В первых числах октября 1806 года бриг подошел к Сахалину и вошел в Анивскую бухту, где, согласно уговору, его должен был дожидаться тендер «Авось» мичмана Давыдова. Но Хвостова ждало разочарование: тендера в бухте не оказалось.

– Что ж, – пожал плечами Хвостов. – Мы остались в одиночестве, но это совершенно ничего не меняет! Мы исполним все, что нам было предначертано!

На следующий день часть экипажа высадилась на берег и посетила айнское селение, 8 октября Хвостов провозгласил Сахалин владением России. Вот как описывает эту церемонию сам командир «Юноны»: «В 8-мь часов пополуночи отправились на двух судах я, лейтенант Карпинский и корабельный подмастерье Корекин к тому же селению. Подъезжая к берегу, подняли на шлюпке военный, а на баркасе купецкий флаги; добрые айны встретили суда уже в большем числе и присели на колени, когда мы вышли на берег, старались объяснить кое-какими словами, что мы русские и друзья их; я приказал на берегу поставить флагшток, на котором подняли оба флага, как военный, так и коммерческий. Показывая на судно, одарил всех платками и разными безделицами, на тойона или старшину селения надел лучший капот и медаль на владимирской ленте при троекратном из шести ружей выстреле, с судна на каждый залп ответственно из одной пушки. Здесь должно заметить, что ружейная стрельба не произвела на айнов ни малейшего страха, но когда увидели огонь и звук пушек, то ужаснулись и приклонили головы. Старшине при медали дал лист, на котором написано „1806 года октября _ дня“. Российский фрегат „Юнона“ под начальством флота лейтенанта Хвостова в знак принятия острова Сахалина и жителей оного под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I, старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анива, пожалована серебряная медаль на владимирской ленте (на медали значилось: „Союзные России“. – В.Ш.). Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

После этого российские моряки разорили все найденные ими на берегу залива Анива японские магазины и фактории, захватили в плен четверых японцев. Находившиеся на японских складах товары были частично захвачены (всего на «Юнону» было погружено до 1000 пудов риса, до 100 пудов соли, а также невода, посуда, другие предметы), частично, по предложению Хвостова, разграблены винами. Затем все японские постройки и запасы строевого леса были сожжены. 16 октября «Юнона» покинула залив Анива.

Следующей целью была выбрана крепость Кусюнокотан в княжестве Мацумаэ (столица которого располагалась на острове Хоккайдо). Десант с «Юноны» был стремителен. Японцы почти не сопротивлялись, а сразу разбежались. Победители сожгли магазины да захватили в плен и четырех самураев, у которых предусмотрительно отняли кривые ножики, чтоб не повспарывали себе животы. К дому местного владетеля Хвостов самолично прибил доску с надписью, закрепляющей российскую принадлежность селения.

Надпись гласила: «1806 года октября 12 дня, фрегат „Юнона“. Поставлено в знак принятия острова Сахалина и жителей онаго под Всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I. Российского флота лейтенант Хвостов».

Отошел, посмотрел, ладно ли получилось. Работой своей остался вполне доволен:

– Знай наших!

Пшено и другие припасы матросы раздали местным жителям айнам. Айны встречали россиян на коленях.

– Если б не ваш приход, нас бы всех убили! – плакали они горько.

– Никого отныне не бойтесь! – объявил им лейтенант, заставив с колен подняться. – Отныне вы все под защитой Российской державы!

А затем был труднейший штормовой переход до Петропавловска. И как высшая награда за перенесенные испытания – стоящий в бухте тендер «Авось» и братские объятия Давыдова.

Как оказалось, мичман ждал «Юнону» в условленном месте, но ветром переломило фок-мачту, и пришлось идти чиниться в Петропавловск-Камчатский. Друзья в порту долго не задержались. Пополнили припасы провизии, воды – и в путь! На тот раз, посовещавшись, Хвостов с Давыдовым решили вновь идти к Сахалину, чтобы демонстрацией морской силы и решимости навсегда отбить у японцев охоту к захвату чужих территорий. Однако «великость открывшихся повреждений» да повальные болезни заставили мореплавателей отложить свой поход до следующей весны. Морскому министру Чичагову Хвостов доносил о своих ближайших планах так: «Вторичный поход на Сахалин принесет те пользы, что получим богатый приз и освободим островитян от тиранства Японии, к чему призывает нас долг, приняв единожды Сахалин под покровительство российского монарха».

За зиму Хвостов составил первое научное описание языка и быта айнов, которое до сих пор ценится учеными!

Едва же в начале мая 1807 года Авачинская губа очистилась ото льда, «Юнона» и «Авось» снова вышли в океан. Перед выходом отслужили молебен, и оба капитана просили Господа даровать им удачу и добрую погоду. Во время самого перехода Хвостов и Давыдов, как всегда, не теряли времени даром, а вели тщательную опись Курильской гряды. Штормов, к счастью, на этот раз не было. Зато крайне замедляли плавание непрерывные туманы. Но вот подошли к острову Итуруп. Для начала дали несколько залпов по крепостице Айбо. Потом высадили десант. Японцы разбегались столь стремительно, что поймать успели лишь несколько самых непрытких. Найденные припасы рыбы и соли раздали айнам. Захваченную бухту романтичный Давыдов нанес на карту как бухту Доброе Начало.

Затем оба судна обошли остров с другой стороны, а там уже не фактория выстроена, а целая крепость. Теперь уже пушечным огнем наших встретили японцы.

– Кажется, дело обещает быть жарким! – спрыгнул в шлюпку довольный возможностью подраться Хвостов. – Отваливай!

Вскоре на берегу вовсю кипел рукопашный бой. Японцы пытались контратаковать, но матросы дружно приняли их в штыки, часть перебили, а остальных рассеяли.

Коренастый рулевой с «Авось», еще не остыв от схватки, делился своими впечатлениями с дружками:

– Бегу, значитца, а передо мною ипона раскосый прыгает. И до чего чудно прыгает: руками крендели выделывает, ногами вверх дрыгает, а сам шипит, будто кошка драная! Уж как на его фортели поглазеть не хотелось, да недосуг был. Приложил я его кулаком в грудину, убил, конешное дело, и дале побег. И чего прыгал, чего шипел, может, чего сказать хотел, бес его знает!

Разогнав японцев, Хвостов с матросами сожгли все стоявшие на берегу магазины. Крепость, однако, захватить не удалось – кончился порох. Пришлось возвращаться на суда.

На следующее утро десант был свезен снова. На этот раз впереди всех шли с обнаженными шпагами оба друга. Лейтенант и мичман словно соревновались друг с другом в храбрости. Не выдержав напора, японцы бежали вновь. В распахнутые настежь крепостные ворота моряки вступили, гордо печатая шаг. Трофеи им достались немалые: единороги и пищали, мортиры и ружья. Склады ломились от продуктов и товаров.

– Надолго, видать, обосноваться хотели! – мрачно констатировал Хвостов, между рисовыми завалами вышагивая.

Вечером загрузили припасы на суда. Не обошлось без неприятностей. В захваченной крепости матросы нашли несколько бочек с водкой саке и тут же изрядно перепились, празднуя легкую победу. На радостях несколько человек отправились в гости к айнам, но вместо айнов напоролись на сидевших в засаде японцев. Обратно вернулись лишь двое…

Предав огню крепость и факторию, суда вышли в океан.

Отметим, что трофейные пушки (две португальского литья, одна японского) были впоследствии доставлены в Петербург и до сего дня сохраняются в Артиллерийском музее…

Так, обследуя остров за островом и разоряя разбойничьи японские гнезда, Хвостов и Давыдов продвигались все дальше и дальше к югу. Известия же об их победоносном походе распространялись по островам столь стремительно, что при виде на горизонте парусов японцы уже сами запаливали свои укрепления и разбегались.

Время от времени удавалось перехватить и японские суда. Первым в одной из укромных бухт попался большой японский транспорт, доверху груженный пшеном и солью. Отпустив на берег насмерть перепуганную команду, судно сожгли. Вскоре та же участь постигла еще три судна Страны восходящего солнца, что безнаказанно плавали у российских берегов, грабя местное население.

– Теперь уж раскосые надолго запомнят наш стяг Андреевский, за которым не только сила, но и справедливость! – с гордостью объявил своей команде Давыдов, когда оба судна повернули свои форштевни на Охотск.

Вот как описывает этот подвиг Андрей Вознесенский в поэме «Авось»:

Как стало известно позднее, блистательный рейд Хвостова с Давыдовым произвел на японцев огромное впечатление. Японская экспансия на север была надолго приостановлена. И как знать, кому бы принадлежали ныне Сахалин с Курильской грядой, если б не Хвостов с Давыдовым! Увы, все это стало понятным лишь спустя века. А пока героев ждали новые непростые испытания.

Лейтенант с мичманом рассчитывали в Охотске на торжественную встречу, как-никак, а победители, но вышло все совсем иначе.

…В те дни посреди великого сибирского тракта где-то под Красноярском умирал камергер Резанов. Уже в агонии, он внезапно приподнялся на локтях и закричал из последних сил:

– Слон! Слон! Слон!

Это были его последние слова. Что они значили, не понял никто. Быть может, слон почудился камергеру перед смертью, быть может, как считали некоторые, он пытался сказать «сон», но костенеющий язык уже не слушался своего хозяина. О противоречивой личности Резанова спустя полторы сотни лет скажет поэт:

Уже после смерти Резанова императору Александру будет доставлено его неотправленное письмо: «Усиля американские заведения и выстроя суда можем и японцев принудить к открытию торга, которого народ весьма сильно желает у них. Я не думаю, чтоб Ваше Величество вменили мне в преступление, когда, имев теперь достойных сотрудников, каковы Хвостов и Давыдов, с помощью которых выстроя суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае селение их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх, дабы, отняв между тем рыбные промыслы, и лиша до 20 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, к которому они обязаны будут. А между тем услышал я, что они и на Урупе осмелились уже учредить факторию. Воля Ваша, Всемилостивейший Государь, со мною, накажите меня как преступника, что не сождав повеления приступаю я к делу; но меня еще совесть более упрекать будет ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую славе Твоей, а особливо, когда вижу, что могу споспешествовать исполнению великих Вашего Императорского Величества намерений».

…Через много лет, в 1847 году, Калифорнию посетил директор Гудзон-Бейской компании Джордж Симсон, он-то и сообщил дочери коменданта форта Сан-Франциско Кончите де Аргуельо достоверные сведения о Резанове. Симсон рассказал, что на пути в Америку побывал в Красноярске и посетил могилу Резанова. После этого Кончита примет монашеский постриг.

Дело в том, что к моменту возвращения «Юноны» и «Авось» слухи об успехах прошлогоднего похода Хвостова уже разнеслись по всей Сибири. Особенно взволновали они охотского начальника капитана 2-го ранга Бухарина, известного своим гнусным характером и чудовищной жадностью.

– Ишь, как в воде низко сидят! Небось все трюмы полны золотом да серебром, в Иапонии награбленным! – завистливо шипел он, оглядывая входящие в бухту суда.

Едва же завели швартовы, как Хвостов с Давыдовым были вызваны в комендантский дом. Едва вошли, как навалились на них дюжие молодцы, разом скрутили руки, ноги. Пытались было офицеры отбиться, куда там! Намяли бока и в подвал кинули. А назавтра поволокли на допрос к Бухарину. Кавторанг встретил их отборной матерщиной, в лицо слюной брызгая:

– Почему сия диверсия исполнена без моего ведома! Я тут государем главнейшим поставлен повелевать!

– А что ты за гусь такой, чтоб я тебе докладные чинил? – разлепил Хвостов разбитые в кровь губы. – Над нами один воевода в краях здешних был поставлен – его высокопревосходительство камергер Резанов. Он и приказы нам давал!

– А кроме того, велено было Резановым все чинить нам в полнейшей тайне, – дополнил друга Давыдов. – На то и бумага у нас гербовая имеется!

– Плевать я хотел на бумагу вашу, да и на камергера, коего след давным-давно простыл! – вновь возвысил голос Бухарин. – Скажите мне лучше, куда золото награбленное подевали?

Несмотря на всю трагичность ситуации, пленники рассмеялись:

– Ну ты и даешь, Бухарин! Так вот что тебе от нас надо! Однако запомни, что мы не какие-нибудь разбойники барбантские, а офицеры российские, а потому на золото всякое нам наплевать с самой высокой мачты!

– В холодную обоих! – взревел Бухарин, ботфортами топая. – Я вас выведу на чистую воду, а богатства ваши сыщу и отниму!

Из воспоминаний мичмана Давыдова: «18 октября 1807 года. Когда я взошел к капитану Бухарину, он, призвав караульного унтер-офицера, велел арестовать меня. Ни мне, ни лейтенанту Хвостову не позволялось выходить из дому и даже видеть лицо какого-нибудь смертного… Лейтенант Хвостов впал в опасную горячку. Вот картина моего состояния! Вот награда если не услуг, то, по крайней мере, желания оказать оные. При сравнении прошедшей моей жизни и настоящей сердце обливается кровью, и оскорбленная столь жестоким образом честь заставляет проклинать виновника и самую жизнь».

Затем учинено было следствие, начались допросы с побоями. «Юнону» и «Авось» разоружили. Матросов тоже всех под арест посадили. Звеня кандалами, они ругались промеж себя:

– Мы на море-окияне за дела державные живота своего не жалели, а здесь острог с дыбой! Ах, жизнь наша клятая!

Бухарин меж тем твердил, как одержимый, одно и то же:

– Коль богатства на судах нет, значит, золото награбленное они на островах в кладах закопали да знаком особым для памяти пометили! Всех допрашивать с усердием!

– Дыбу аль огонь? – подобострастно испрашивал топтавшийся подле мастер дел пытошных, бывший душегуб, забранный Бухариным в свое время с работ каторжных.

– И то и другое! – ярился Бухарин. – Языки только не рви, тогда уж точно ничего не вызнаем!

– Дозволено ли мне будет офицеров-то пытать? Дворяне, чай! – вопросительно глянул на своего благодетеля палач.

– Что я велю, все дозволено! – кивнул ему Бухарин. – Начинай тотчас же!

И пошли кости трещать! Однако, как ни старался палач из душегубов, как ни злился Бухарин, Хвостов с Давыдовым молчали, как каменные. Так же стойко держались и остальные. Под огнем начали говорить лишь штурмана Ильин с Федоровым, но и их показания полностью совпадали со шканечными записями.

Состряпанное Бухариным дело рассыпалось на глазах, но тот все продолжал упорствовать. Когда ж его спрашивали, почему он считает, что золото закопано на острове, то капитан 2-го ранга на полном серьезе отвечал:

– Так всегда разбойники поступают, я про то в книжке читал!

Выпускать Хвостова с Давыдовым Бухарин уже боялся. Штурманы с матросами – эти не в счет, а от лейтенанта с мичманом, которые в столице всем известны, уже ничего не скроешь. За клевету и утеснения, им учиненные, можно не только должностью поплатиться. А потому решил Бухарин офицеров из острога живыми не выпускать. Мертвые молчат крепко!

Два месяца отсидели в охотском остроге Хвостов с Давыдовым, обросли бородами и завшивели вконец. Наконец Хвостов объявил другу:

– Вот что, Гаврюша, сдается мне, что живыми нас отсюда Бухарин не выпустит, а потому пока еще есть силы, надо в побег кидаться!

Сказано – сделано! Офицеров в Охотске уважали. Удаль и храбрость всегда привлекают к себе. В условленное ночное время засовы темницы отворились. Чтобы отвести подозрение от помогавших им стражников, Хвостов тут же наскоро написал на клочке бумаги записку, что последние были усыплены опием. Верные матросы снабдили беглецов сухарями, одеждой, ружьями. А потом, не теряя ни минуты, в тайгу.

Историк пишет: «Горожане снабдили беглецов одеждой, обувью, сухарями и двумя ружьями. С такой убогой экипировкой им, истощенным длительным бесчеловечным заточением, предстояло пройти до Якутска – ближайшего населенного пункта – около 700 километров. Поразительно, но они проделали этот путь – зимой, по горным кряжам, нехоженым лесам и болотам (надо было запутать следы), то впадая в отчаяние, то вновь обретая волю к жизни. Последняя оказалась сильней».

Если бы в своей жизни наши герои ничего более не совершили, кроме этого небывалого в истории Охотска побега, то и тогда их имена были бы достойны памяти! Ведь от Охотска до Якутска почти семьсот верст. И это по зимней тайге, по бездорожью, преследуемые погоней! Можно только представить, чего стоил друзьям этот отчаянный бросок навстречу свободе. Не раз они были на волосок от смерти, но воля к жизни все же всякий раз оказывалась сильней. Вот и Якутск. Но избавления беглецы здесь не нашли. Уже извещенный Бухариным местный начальник тотчас арестовал изможденных офицеров. Бить их здесь, правда, уже не били, а, бросив в арестантскую кибитку, повезли дальше в Иркутск, к сибирскому губернатору Пестелю (отцу декабриста) для окончательного разбирательства. В Иркутске начались новые допросы, что да как, заставили писать и бумаги объяснительные. Неизвестно, чем бы все кончилось, но неожиданно пришло письмо от морского министра Чичагова следовать обоим в столицу и препятствия в том никому не чинить. Наконец-то смогли Хвостов с Давыдовым отдышаться и отправиться в новый неблизкий путь. Чем-то встретит их Санкт-Петербург, что ждет их там? Об этом они могли пока только гадать.

Лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова привезли в Санкт-Петербург в мае 1808 года. Позади остались почти четыре года странствий и плаваний. Нынешняя встреча разительно отличалась от той, какая была оказана покорителям Великого океана в первый раз. Тогда офицеров буквально носили на руках, теперь до них никому не было никакого дела. Россия только что пережила шок и позор Тильзита, и дела восточные никого ныне в столице не волновали.

Впрочем, через некоторое время после приезда Хвостова с Давыдовым все же вызвал к себе министр коммерции Румянцев. Выслушав рассказ, все деяния оправдал, заметив, однако, что все недоразумения проистекли в их деле от того, что «они находились в невозможности объяснить противоречий в данных им предписаниях».

После возвращения с Дальнего Востока моряки оказались между Сциллой и Харибдой, между двумя государственными ведомствами. Министром коммерции графом Румянцевым Хвостов и Давыдов были оправданы в их действиях, которые произошли «более оттого, что они находились в невозможности объяснить противоречия в данных им предписаниях». И согласно такому представлению, морской министр Чичагов думал иначе.

Император Александр отнесся к Хвостову с Давыдовым вполне благосклонно и, бумаги их мельком глянув, сказал:

– Дела японского сим бравым офицерам в вину не ставить!

Казалось бы, теперь-то все должно было быть в полном порядке, да не тут-то было! Жалобы Хвостова с Давыдовым на жестокое обращение с ними начальника Охотского порта капитана 2-го ранга Бухарина легли на стол к адмиралу Фондезину. Известный казнокрад и трус, снятый с должности за позорное поведение во время знаменитого Гогландского сражения (в котором отличился Хвостов!), он ныне прекрасно чувствовал себя в высоком кабинете. Почему Фондезин столь яростно обрушился на наших героев, непонятно. Вполне возможно, что, будучи большим взяточником (за что в свое время даже привлекался к суду!), он имел какие-то подарки от Бухарина, благо пушнины в тех краях всегда хватало. А может, чем-то не понравились адмиралу и сами офицеры, уж слишком гордые на вид и дерзкие на язык. Как бы то ни было, но Фондезин их жалобе хода не дал, а заявил, что сами офицеры и виноваты в своем аресте.

– Как я понимаю бедного Бухарина! – восклицал адмирал, тряся толстыми брылями своих щек. – О, как я его понимаю! Этим проходимцам палец в рот не клади, откусят вместе со всей рукой!

По его приказу кинулись искать жалобщиков то ли для ареста, то ли для дорасследования, а их уже в столице и след простыл.

– Сбежали, такие-разэтакие! – разозлился Фондезин. – Подать их в сыск!

13 ноября 1808 года Фондезин внес предложение «предать лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова военному суду». Но адмирала быстро поправили:

– Ежели есть высочайшее повеление дела в вину не ставить, какой может быть суд?

Впрочем, Хвостову с Давыдовым тут же намекнули, что в столице их нахождение не слишком желательно.

Пока друзья обретались на краю мира, в Европе снова началась череда войн. В очередной раз принялись выяснять отношения и Россия со Швецией. Решали, кому обладать Финляндией. В августе 1808 года одиннадцатитысячный корпус генерала Каменского перешел в наступление и в целой серии сражений (при Куортане, Салми и Оровайсе) нанес поражение главным силам шведов. Попытки шведского флота высадить десанты в районе Або были отражены отрядом генерала Петра Багратиона.

Как бы дальше сложилась судьба наших героев, неизвестно. Но о присутствии двух знаменитостей в столице случайно узнал командующий Финляндской армией граф Буксгевден, который вел тогда тяжелые бои со шведами в заснеженных лесах Карелии, и попросил отдать храбрецов ему:

– Мне такие сорвиголовы сейчас вот как нужны!

В министерстве лейтенанту с мичманом сказали так:

– Ну а коли вы такие храбрецы, то самое вам время показать себя в драке со шведом!

– Да и покажем! – пожали плечами Хвостов с Давыдовым. – Экая невидаль снова подраться!

– Тогда вот вам предписания и отправляйтесь на озерную флотилию к капитану 1-го ранга Селиванову!

Оба начальствовали канонерскими лодками да дрались так, что шведы издали, завидев их вымпелы, тут же поворачивали восвояси. Канонерки свои звали по старинке «Юнона» да «Авось» – в память о делах своих тихоокеанских. В одной из схваток Хвостов был серьезно ранен, но не покинул палубу своей канонерки, пока враг не был повержен. В другой раз отряд из полутора десятка лодок под началом Хвостова случайно наткнулся на троекратно превосходившие шведские силы.

– Что делать будем? – спросил друга верный Давыдов.

– Известно что! – усмехнулся тот. – Только вперед!

Друзья участвовали в сражении 6 сентября при Пальво и 19 сентября в не менее яростном сражении у острова Тавсало. В обоих случаях Хвостов командовал авангардами, оказывая «редкую расторопность, искусство в распоряжениях и неустрашимость, поражал он превосходного числом неприятеля», и в обоих случаях рядом с ним неизменно находился Давыдов.

О Давыдове в представлении на награждение значится: «Проявлял отличное мужество и был весьма похваляем».

Услышав начавшуюся перестрелку между нашей и шведской флотилиями у острова Тавсало и зная о многократном перевесе шведов, Буксгевден расстроился:

– Шведы превосходят нас по всем статьям, вряд ли кто спасется!

Когда же к нему примчался с донесением об одержанной победе Хвостов, то генерал даже потерял дар речи. Радость его была так велика, что он, проходя мимо гауптвахты, отдавшей ему честь, сказал:

– Не мне, не мне, а победителю! – и указал на Хвостова.

Из хроники сражения: «…Гребная флотилия под командованием капитана 1-го ранга Селиванова, состоящая из 24 судов, направила путь свой к острову Вартсалана на защиту правого фланга. В 11 часов утра (17-го числа) авангард наш, состоящий из 6 лодок под командою Давыдова и Кременчугского мушкетерского полка майора Винклера, приближаясь к южной оконечности острова Судсало, обложенного множеством шхер, получил через крейсеров своих извещение, что неприятель более нежели с 46 канонерскими лодками и 6 галерами, пользуясь попутным довольно сильным ветром, идет на всех парусах прямо против направления нашей флотилии.

Дабы удержать стремление неприятеля и не дать ему выйти из-за мыса на плес, могущий доставить ему наилучший ордер для баталии, авангард наш расположился около небольшого острова и в проливе оного. Шведы немедленно открыли огонь ядрами.

Лейтенант Хвостов и полковник Пшеницкой, командовавшие отделением флотилии, долженствующим по диспозиции подкреплять авангард, тотчас построя линию, пошли вперед и, примкнув к левому флангу авангарда, решились не выпускать неприятеля из узкого прохода, дабы сим не дать ему обойти наши фланги. В сем намерении суда наши пошли вперед и, выдержав неприятельский огонь, сблизились на картечную дистанцию, не делая ни одного выстрела. Спокойное и мужественное сие движение остановило быстроту неприятеля. Произведенная потом канонада, несмотря на то что суда его шли под ветром и что весь дым обращался против наших судов, расстроила его намерение, принудив стать в позицию оборонительную.

В 3 часа все наши суда были уже в деле под картечными выстрелами. Безумолчная канонада превосходила возможность описать. Невероятная твердость духа войск наших и героическое стремление к победе начальников отделений поставили неприятелю, при всем его превосходстве, повсюду непреодолимость, и каждое усилие расстроить нашу линию было мгновенно испровергаемо.

В 4 часа две неприятельские лодки на правом и левом фланге взорваны посредством бранскугелей на воздух. Ободренные сим храбрые войска наши, закричав „ура“, всею линией пошли вперед, причем в глазах всей флотилии еще 6 неприятельских судов были потоплены.

Неприятель в замену оных выдвинул шесть галер. В 7 часов капитан 1-го ранга Селиванов, объезжая все отделение, узнал, что остается немного зарядов и что некоторые лодки, имея пробоины, не могут уже держаться. Он приказал лейтенанту Хвостову отойти и соединиться со вторым отделением, дабы сформировать одну линию.

Неприятель, пользуясь сим случаем, пустился на всех веслах в атаку… суда наши, выждав неприятельское нападение, подвинулись также вперед и, сделав удар, затопили еще две лодки… Наступившая темнота ночи прервала сражение… Потеря наша состоит убитыми нижних чинов 45 человек, ранеными Кременчугского полка капитан Чедаев и нижних чинов 68.

…Капитан 1-го ранга Селиванов, отзываясь Главнокомандующему с особенной признательностью о мужестве всего отряда, превосходно свидетельствует о лейтенанте Хвостове, который оказал пример невероятной неустрашимости. Пренебрегая сыплющимся градом картечи и невзирая, что четыре шлюпки под ним были потоплены и из 6 гребцов остался только один, он шел вперед и поражал неприятеля, а равным образом и сухопутные начальники отзывались Главнокомандующему о его мужестве. Все нижние чины его превозносят и вообще, где он только появлялся, храбрость оживотворялась. Лейтенант Мякинин, заслуживший предпочтение и оказавший превосходную храбрость в первых сражениях, оправдывает сие о нем мнение при всяком случае. Полковники Горбунов и Пшеницкой распоряжение и примером своим заслужили по всей справедливости имя неустрашимых, а равно заслужили внимание лейтенанты Давыдов, Тутыгин и мичман Трубников».

После сражения при Тавсало Буксгевден отправился на берег, осмотрел поврежденные лодки. Подойдя к матросам, спросил:

– Кто главный герой победы?

– Лейтенант Хвостов! – в один голос ответили матросы.

– Это не моряки, а сущие черти! – восторгался подвигами друзей генерал Буксгевден. – Их надо сдерживать, а то они мне всех шведов враз перетопят! С кем же я тогда воевать стану!

Особенно же был доволен «аляскинскими» офицерами командующий морскими силами на военном театре контр-адмирал Мясоедов.

– Этим ребятам только прикажи, так они и полмира перевернут! – расхваливал он их. – Одно слово – орлы!

Биограф наших героев пишет: «Четыре раза ядра и картечь топили лодки, каждый раз погружая его (Хвостова. – В.Ш.) в воду, и четыре раза возникал он из глубины моря, не теряя немало присутствия духа, повсюду разъезжая впереди, распоряжался, ободряя людей и повелевая следовать за собою. Когда одна лодка была под ним разбита и он, вытащенный из воды, сел на другую, тогда первое его слово было „вперед“ и когда, ударившее в нос второй лодки ядро, сделало пробоину и убило несколько человек, команда пришла в смятение. Видя, что лодку заливает, он снял мундир и заткнул пробоину, крича: „Ребята, греби вперед!“ Не правда ли, более чем красноречивое признание заслуг!

В последнем бою Давыдов был ранен в ногу. Состояние Хвостова было весьма тяжелым. Хотя он и не был ранен, но сказались все перенесенные за долгие годы лишения. Видя это, Буксгевден забрал Хвостова к себе на яхту для восстановления здоровья и поручил его своему врачу.

Из письма командующего корпусом генерала Буксгевдена: „Все нижние чины его (Хвостова. – В.Ш.) превозносят и вообще, где он только появлялся, храбрость ожитворялась“.

Очень высоко о профессионализме и храбрости Хвостова и Давыдова отзывался и вице-адмирал Мясоедов, под командой которого они потом находились.

После окончания войны в следующую зиму командующий граф Буксгевден причислил их, в виде награды, к своей свите и возвратил в Петербург. Оба были представлены к наградам: Хвостов – к ордену Святого Георгия 4-й степени, а Давыдов – Святого Владимира 4-й степени.

Казалось бы, что здесь наконец-то должна была восторжествовать справедливость, но вновь вмешалось провидение! К императору Александру бумагу о награждении принесли одновременно с прошением Фондезина об аресте офицеров. Подумав немного над обеими бумагами, император начертал: „Неполучение награждения в Финляндии послужит сим офицерам в наказание за своевольства противу японцев“. Так наказание за одну победу во славу Отечества было компенсировано другой победой.

– За что же мы несем крест свой тяжкий, когда ни в чем не виноваты? – обиделся было Давыдов, когда узнал о царском решении.

– Ладно, Гаврила, – обнял его Хвостов. – Чего тут правду искать! И на что они нам, эти ордена!

Осенью финляндские озера замерзли, и боевые действия на них прекратились. Пользуясь передышкой, друзья выправили себе небольшой отпуск и отправились в Петербург отдохнуть и навестить родных. Но праздно время друзья не проводили. Давыдов, по настоянию адмирала Шишкова, берется за описание путешествия. Очевидно, свою лепту должен был внести и племянник Шишкова Николай Хвостов, но пока дело обстоит именно так. Тем временем Шишков готовит к печати первую книгу „Двукратного путешествия в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанного сим последним“. Разумеется, ему деятельно помогает Хвостов.

Сам же Давыдов спешно дописывает второй том с описанием острова Кадьяк и жителей оного, языка айнов, их нравов, обычаев и готовит материалы для описания второго путешествия в Америку.

4 октября 1809 года Хвостов и Давыдов были в гостях у старого своего друга – личного врача Резанова, натуралиста и естествоиспытателя Григория Ивановича Лангсдорфа (будущего академика) на Васильевском острове. Доктор, он же известный ученый, натуралист, а позже и российский дипломат, принимал еще одного дорогого гостя из Америки – бывшего хозяина „Юноны“ и давнего приятеля Хвостова и Давыдова Джона Вульфа. На следующий день тот уезжал в Кронштадт, где стояло его судно, которое должно было уйти в Америку. Что касается Лангсдорфа, то он в это время заканчивал работу над своим трудом о кругосветном путешествии „Замечания о путешествии вокруг света в 1803–1807 гг.“ (книга была издана в 1812 году на немецком языке), так что Давыдову и Хвостову было о чем переговорить и с хозяином, и с его гостем. За разговорами и воспоминаниями подзадержались. Думается, не обошлось и без хорошей выпивки. Возвращались поздно…

В два часа ночи, возвращаясь с пирушки, друзья подошли к разведенному Исаакиевскому мосту. Разве это преграда для отважных морских офицеров? Под мостом как раз проходила барка. Хмель ли, всегдашняя ли удаль явились тому виной, но им показалось, что не составит труда соскочить на судно, а с него – на другую половину моста… Больше Хвостова и Давыдова никто не видел.

Николаю Хвостову шел тогда 33 год, а Гавриилу Давыдову было всего 26! Сколько они могли бы еще сделать для Отечества! Увы, не пришлось…

Из воспоминаний Ф.В. Булгарина: „Вдруг оба они пропали без вести, а как в это же время американский купеческий бриг прошел без осмотра, при сильном ветре, мимо брандвахты, за Кронштадтом, и не заявил бумаг, то многие, зная беспокойный дух Хвостова и Давыдова, полагали, что они, по страсти к приключениям, ушли в Америку. Это казалось тем более вероятным, что шкипер американского брига был приятель Хвостова и Давыдова, оказавших ему услугу в Ситхе. Наряжена была комиссия для исследования дела, но она ничего не открыла“.

Два года прошли в неизвестности о судьбе наших храбрых моряков, а на третий год прибыл в Петербург тот же самый американский шкипер. Он объяснил дело. За день до отъезда его из Петербурга в Кронштадт Хвостов и Давыдов обедали у него на Васильевском острове. Они пропировали долго за полночь и возвращались, когда уже начали разводить Исаакиевский мост. Только один плашкоут был выдвинут наполовину. „Воротимся!“ – сказал американский шкипер, провожавший их. „Русские не отступают! – возразил Хвостов. – Вперед! Ура!“ Хвостов и Давыдов хотели перепрыгнуть через пространство, казавшееся небольшим в темноте, упали в воду – и поминай как звали! Опасаясь задержки, шкипер тогда промолчал, а люди, разводившие мост, также боялись ответственности, и несчастный случай остался тайной. Замечательно, что тел не выброшено нигде на берег».

В одном из исторических изысканий я встретил намек, что якобы в воду упал с моста Давыдов, а Хвостов бросился вслед за ним, чтобы попытаться спасти друга. Это вполне реально, так как у Давыдова имелось легкое ранение ноги и, прыгая с моста на барку или с барки на мост, он вполне мог недопрыгнуть. Впрочем, никаких доказательств этому нет.

Многие, зная беспокойный дух Хвостова и Давыдова, долго считали, что герои не погибли столь нелепо, а, учитывая их страсть к приключениям, вместе с Вульфом отправились в Америку. Насколько далеко может зайти фантазия, свидетельствует и такое предположение: «Ходил один любопытный слух, конечно, ни на чем не основанный и потому более забавный, чем заслуживающий внимания, именно будто знаменитый Боливар был не кто иной, как считавшийся погибшим Хвостов».

К версии бегства в Америку наиболее был причастен Фаддей Булгарин, названные выше воспоминания которого полны домыслов и непроверенных фактов. В своих бойких воспоминаниях он представил Хвостова и Давыдова как лихих героев молодечества и удальства, видевших все наслаждения в жизни в том, чтобы «играть жизнию». Однако на самом деле фактически обвинив наших героев в дезертирстве, ведь они состояли в рядах действующей армии и находились всего лишь в зимнем отпуске! Позиция Булгарина вызвала гневную отповедь флотских офицеров, хорошо знавших Хвостова и Давыдова.

Адмирал Петр Иванович Рикорд написал в газету «Северная пчела» свое возражение Булгарину, заметив, что рассказ Булгарина «об упомянутых лицах не вполне верен». Рикорд закончил письмо словами: «Покорнейше прошу вас, милостивый государь, в вашем прении впредь для защиты вашей не употреблять моего имени». Булгарин издавал «Северную пчелу» и полемизировал с издателем «Литературной газеты» Полевым, критически оценивая его «Воспоминания». Словом, Рикорд защищал честь морских офицеров достойно.

Необыкновенная судьба морских офицеров Хвостова и Давыдова привлекла внимание и великого Державина. Гаврила Романович пишет свое стихотворение «В память Давыдова и Хвостова». В 1832 году Николай Полевой в своем журнале «Московский телеграф» напечатал статью «Сочинения Державина», в которой не обошел и это стихотворение. «Все великое и прекрасное увлекало Державина. Так, например, он почтил стихами память Хвостова и Давыдова, юных героев, погибших несчастно, и, как юный певец, оживляется всякою славою Отечества до самой своей кончины».

В своей оде Державин просит Музу склонить свою память и воспеть память героев, вдыхавших российский дух, героев, от которых ждали новых громких подвигов в будущем. Все основные этапы жизни были схвачены в едином сюжете «колесницы счастья», и завершалось стихотворение философскими размышлениями о смысле человеческого бытия:

Вот так, на уровне героев морских плаваний и сражений, на уровне звездных открытий Ньютона и всего «Александрова века», ценит простых русских лейтенантов-мореходов наш Державин! Вот это ода так ода – не царям, не владыкам, а отважным и грешным мореходам!

После гибели Хвостова и Давыдова в «Русском вестнике» в 1809 году были опубликованы стихи Анны Волковой:

Особенно тяжело переживал трагедию известный знаток российской словесности адмирал Шишков. Хвостов приходился ему племянником, а Давыдов по возвращении из Финляндии, работая над книгой, жил у него. Именно адмирал благословил его на литературный труд. «Жизнь их была цепь несчастий, не могших однако же никогда поколебать твердости их духа… Умолчим о сожалении друзей, – писал Шишков, – о горести бедных родителей их: никакое перо изобразить того не может».

Адмирал тоже откликнулся стихотворением на смерть друзей. На мой взгляд, это лучшее из стихотворений о Хвостове и Давыдове:

С тех пор минула не одна эпоха. За это время в России появилось немало новых героев, но Хвостов с Давыдовым не были забыты.

Время от времени о наших героях пишутся книги, статьи. Их образ увековечен в популярной рок-опере «Юнона» и «Авось». Именем Давыдова названы бухта и мыс на Сахалине и остров в гряде Алеутских островов.

Действия лейтенанта Хвостова и Давыдова, к сожалению, не были поддержаны правительством Российской империи. В итоге японцы вскоре вновь вернулись на Сахалин и восстановили свои укрепления на Итурупе. А в июле 1811 года на Кунашире японцы арестовали в знак мести командира шлюпа «Диана» Василия Головнина. Командир «Дианы» провел в японском плену более двух лет и был освобожден только после получения японцами от российской администрации заверений в том, что набеги на Сахалин и Итуруп носили самочинный характер, а сами Хвостов и Давыдов уже «были судимы, найдены виновными, наказаны и уже не находятся в живых».

В итоге всех этих дел Санкт-Петербург был вынужден четко обозначить южную границу своих владений на Курильских островах. В новых привилегиях, дарованных 13 сентября 1821 года Российско-Американской компании императором Александром I, крайним владением империи на Курилах был назван южный мыс острова Уруп.

Японцы со времени экспедиций по выдворению японских захватчиков с Сахалина и Курил именуют наших героев не иначе как пиратами и при каждом удобном случае стараются вспомнить их как пример русской жестокости и вероломства, хотя, как мы теперь знаем, ни того ни другого Хвостов с Давыдовым не проявили.

Что касается брига «Юнона» и тендера «Авось», то они ненадолго пережили своих капитанов. Через несколько лет они погибли во время сильного шторма у берегов Камчатки со своими командами.

Из записок Кирилла Хлебникова («Сын Отечества», 1838 год): «Живучи в Камчатской Петропавловской Гавани, я имел привычку спать после обеда. Так было и 5 ноября 1811 года. Вдруг во сне я стал спрашивать у бывших тут: пришли ли люди от судна, которое недалеко отсюда разбилось? Над этим засмеялись, и когда я проснулся, пересказали мне о вопросе. Тут я вспомнил, что видел во сне нечто ужасное, но не мог привести виденного в соображение.

К вечеру того же дня входит ко мне незнакомый человек. Увидев его, я узнал одно из лиц, виденных во сне, и вздрогнул от удивления. Тут он уведомил меня, что корабль „Юнона“ потерпел крушение при устье речки Вилюя во время сильного шторма, и при этом погибли командир судна и весь экипаж, кроме его и еще двух матросов, спасшихся неожиданно, и что они нашли бывших там за ловлею рыбы наших людей, и ими сюда доставлены».

Что касается главного гонителя наших героев Бухарина, то в 1808 году он был арестован, так как еще в представлении своем от 31 марта 1807 года даже генерал-губернатор Сибири Пестель (сам тот еще держиморда!) писал из Иркутска министру морских сил Чичагову, «что для спасения жителей Охотского края от зверства и истязаний Бухарина необходимо сменить немедленно». Новым начальником Охотского порта был назначен однокашник Хвостова по Морскому корпусу капитан-лейтенант Михаил Миницкий.

Это о таких героях-первопроходцах, как Хвостов и Давыдов, сказал в свое время великий Михайло Ломоносов:

И как не вспомнить напоследок слова самого Николая Хвостова: «Идем, хотя бы то и стоило жизни: и ничто в свете не остановит нас…»

Первое кругосветное плавание русских моряков в 1803–1806 годах стало важнейшей вехой в истории нашего государства и флота, внесло весомый вклад в изучение Мирового океана и способствовало повышению авторитета России как великой морской державы. Перед моряками были поставлены серьезные задачи. Прежде всего, надлежало доставить в Русскую Америку необходимые припасы: железные изделия, спирт, оружие, порох и т. д., забрав в обратный путь пушнину. Кроме того, следовало установить дипломатические контакты с Японией, продемонстрировать выгодность прямой торговли мехами из Русской Америки в Китай. Предполагалось наглядно продемонстрировать выгодность морского пути из Русской Америки в Петербург в сравнении с наземным. К тому же надлежало по маршруту следования экспедиции провести различные географические наблюдения и научные исследования. А сам факт кругосветной экспедиции должен был продемонстрировать всему миру экономическую, военную и морскую мощь России.

Возглавить экспедицию было поручено капитан-лейтенанту И.Ф. Крузенштерну, уже имевшему опыт океанских плаваний. В состав экспедиции были включены два шлюпа «Надежда» и «Нева» водоизмещением в 400 тонн. Офицеры и матросы набирались исключительно на добровольной основе. Шлюпом «Надежда» командовал сам И.Ф. Крузенштерн, «Невой» – капитан-лейтенант Ю.Ф. Лисянский.

Император Александр I лично осмотрел оба шлюпа и разрешил поднять на них военные флаги Российской империи. Содержание одного из судов император принял на свой счет, а расходы по эксплуатации другого взяли на себя Российско-Американская компания и один из основных вдохновителей экспедиции граф Н.П. Румянцев.

На борт «Надежды» прибыл и один из директоров Российско-Американский компании камергер Н.П. Резанов. Он должен был установить дипломатические отношения с Японией, а затем отправиться с инспекцией на Аляску. При Н.П. Резанове состояла небольшая свита, в том числе известный скандалист и дуэлянт Ф.И. Толстой (известный как Толстой-Американец). В плавании на «Надежде» участвовали и ученые: И.К. Горнер, В.Т. Тилезиус, Г.И. Лангсдорф и художник С.С. Курляндцев.

Экспедиция покинула Кронштадт 26 июля (7 августа) 1803 года. 28 сентября суда прибыли в английский порт Фалмут, где подводная часть судов была еще раз проконопачена. 5 октября суда направились дальше и, зайдя на остров Тенерифе, 14 ноября на 24°20' западной долготы пересекли экватор, что было отпраздновано с традиционной морской торжественностью. Впервые в истории русский флаг развевался в Южном полушарии. Дойдя до 20° южной широты, Крузенштерн пытался найти остров Вознесения, о котором имелась лишь приблизительная информация. В бразильском порту Дестеро суда простояли полтора месяца для ремонта грот-мачты «Невы». Только 4 февраля 1804 года оба шлюпа двинулись дальше на юг вдоль южноамериканских берегов. От берегов Бразилии суда устремились к мысу Горн. Из-за штормовой погоды и снежных зарядов «Надежда» и «Нева» разминулись. 24 апреля И.Ф. Крузенштерн достиг Маркизских островов. Там он уточнил географические координаты островов Фегута и Уагуга и бросил якорь в порту Анна-Мария на острове Нукагива. 28 апреля туда же пришел и шлюп «Нева».

На Нукагиве И.Ф. Крузенштерн открыл и описал удобную гавань, которую назвал портом Чичагова. 4 мая экспедиция покинула Вашингтоновы острова и 13 мая на 146° западной долготы вновь перешла экватор, уже двигаясь на север. 26 мая на подходе к Гавайским островам шлюпы разделились. «Надежда» взяла курс на Камчатку, чтобы затем посетить Японию с дипломатической миссией, «Нева» же направилась на Аляску, чтобы доставить туда необходимые припасы.

Команда шлюпов состояла из офицеров, матросской команды, артиллеристов и ряда специалистов (плотников, парусников, конопатчиков и других). Кроме того, на «Надежде» разместилась и свита посла Н.П. Резанова. Так как шлюпы были весьма небольшими судами, то скученность людей была очень большая. На человека не приходилось и одного квадратного метра. Даже И.Ф. Крузенштерн с Н.П. Резановым вынуждены были перегородить капитанскую каюту на двоих. Каждому досталось не более трех квадратных метров. При этом мореплавателей постоянно сопровождали сильная качка, сырость, трюмные и человеческие испарения, дефицит пресной воды и однообразие пищи. Если же к этому прибавить тяжелейшие физические и психологические нагрузки во время работы на парусах и по выборке якоря, все это требовало от моряков невероятного напряжения.

Командиры шлюпов, бывало, по нескольку суток не сходили с палуб своих судов. Офицеры стояли по три четырехчасовые вахты: два раза днем и одну ночью. Три часа в день у офицеров уходило на астрономические вычисления и час на писание шканечного (вахтенного) журнала. Натуралисты непрерывно препарировали рыб, птиц, заспиртовывали и засушивали морских животных и планктон, составляли гербарии, рисовали, проводили измерения температуры воздуха и солености воды, атмосферного давления. В темные тропические ночи работали при свечах. От холода спасались только дополнительными фуфайками.

Физическое и психологическое напряжение стало причиной досадного конфликта на борту шлюпа «Надежда». Главным виновником возникшей ситуации невольно стал сам император Александр I, который не определил четко порядок подчиненности руководителей экспедиции. В силу этого посол Н.П. Резанов, имея полномочия посла и придворный чин камергера (что соответствовало чину контр-адмирала), считал руководителем экспедиции себя. В свою очередь И.Ф Крузенштерн, как капитан судна под Андреевским флагом, руководствовался Морским уставом Петра Великого, согласно которому капитан является единоличным хозяином на судне.

Из-за этого последние несколько месяцев плавания до Камчатки Резанов вообще не покидал своей каюты. Общая атмосфера усугублялась и нарочито эксцентричным поведением состоявшего в свите Н.П. Резанова известного дуэлянта Ф. Толстого-Американца, который впоследствии из-за своего поведения был высажен со шлюпа на Камчатке.

По прибытии «Надежды» на Камчатку Н.П. Резанов написал жалобу губернатору Камчатки, требуя разбирательства с поведением Крузенштерна и его офицеров. Дело грозило арестом. Поэтому И.Ф. Крузенштерн и офицеры «Надежды» принесли послу официальные извинения за нарушение субординации на борту. Инцидент был исчерпан. Впрочем, впоследствии И.Ф. Крузенштерн озвучивал иную версию, согласно которой не он, а Резанов принес ему свои извинения.

26 сентября 1804 года шлюп «Надежда» с Н.П. Резановым и его свитой прибыл в Нагасаки. Однако японцы не пустили посла в порт, и шлюп бросил якорь в заливе. Посольство продлилось полгода, так и не решив до конца поставленных перед ним задач. Одни историки винят в этом Н.П. Резанова за его излишнюю надменность и негибкость в переговорах. На самом деле главной причиной провала переговоров была проводимая тогда японским правительством политика самоизоляции. Японский император долго «выдерживал паузу», потом ответил через своих чиновников, что никаких договоров с русскими подписывать не будет и подарки русского императора – несколько огромных зеркал в дорогой оправе – также принять не может, потому что Япония не в состоянии равноценно отблагодарить императора русских из-за своей бедности… Правда, японская администрация все время нахождения «Невы» у Нагасаки снабжала шлюп продовольствием. Напоследок японцы категорически запретили возвращаться И.Ф. Крузенштерну вдоль западного берега Японии. По прибытии «Надежды» в Петропавловск Н.П. Резанов отбыл в Русскую Америку.

«Нева», расставшись с «Надеждой», взяла курс на Аляску. Пока шлюп совершает свой долгий переход, познакомимся с его командой.

Командир шлюпа «Нева» Юрий Лисянский происходил из нежинского шляхетского казачьего рода и вырос в небогатой многодетной семье. Через протекцию графа Безбородко, который старался помогать землякам, в десятилетнем возрасте Юрия с братом взяли в Морской корпус, где вскоре Лисянский стал одним из лучших учеников. В 1788 году в связи с началом русско-шведской войны в Морском корпусе был произведен досрочный выпуск, и гардемарин Лисянский был назначен на фрегат «Подражислав». На фрегате Лисянский принял участие в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском сражениях. В 1789 году произведен в мичманы «за отличия», а в 1793 году – в лейтенанты. Затем служил на фрегате «Слава» под командованием капитан-лейтенанта Смирнова.

Осенью 1793 года Лисянский был включен в группу молодых офицеров, направляемых на стажировку в английский флот. В число стажеров был включен и однокашник Лисянского по Морскому корпусу Иван Крузенштерн. Почти год Лисянский провел в Лондоне, осваивая английский язык. В 1794 году Лисянский и Крузенштерн были посланы в Портсмут, где Лисянский попал на фрегат, направленный в Канаду, а затем в Вест-Индию. В 1795 году Лисянский посетил Нью-Йорк и Филадельфию, был приглашен на прием к президенту США Джорджу Вашингтону и беседовал с ним. Затем служил на фрегате «Топаз», на котором участвовал в бою с французским фрегатом. В бою проявил храбрость и был контужен. После возвращения в Англию был направлен в Ост-Индию на фрегате «Резонабл». На пути в Африку капитан доверил Лисянскому навигационные и метеорологические наблюдения, с чем тот прекрасно справился. В Капской колонии Лисянский был переведен на линейный корабль «Септр», на котором достиг индийского Мадраса. Затем Лисянский посетил Калькутту (где встретился с Крузенштерном) и Цейлон. В 1799 году Лисянский был произведен в капитан-лейтенанты и отозван в Россию, где получил назначение старшим офицером на линейный корабль «Петр», а год спустя стал командиром фрегата «Автроил». Не ограничиваясь только служебными обязанностями, Лисянский одновременно по собственной инициативе занялся переводом на русский язык книги английского морского теоретика Джона Клерка «Опыт морской тактики». В ноябре 1802 года за восемнадцать морских компаний Лисянский был награжден Георгиевским крестом 4-й степени.

Из воспоминаний современника: «Юрий Федорович был выше среднего роста; довольно полный; имел серьёзное лицо; седые его волосы вились природными серебристыми кудрями; говорил несколько протяжно. Проживя семь лет между англичанами, он много усвоил себе их хороших привычек – был во всём в делах и домашнем быту чрезвычайно аккуратен; держал себя со всеми товарищами и знакомыми, так сказать, кровным джентльменом, и это, если не ошибемся, было причиною многих перенесенных им в жизни неприятностей».

В кругосветную экспедицию Лисянский попал благодаря своему другу Крузенштерну, который пригласил его на должность командира второго шлюпа. Именно Лисянскому Крузенштерн поручил и ответственное задание – покупку пригодных к кругосветному плаванию шлюпов в Англии. Под команду Лисянскому был отдан крепкий и ходкий шлюп «Темза», переименованный в нашем флоте в «Неву».

Командирами вахт на «Неве» состояли лейтенанты Павел Арбузов и Петр Повалишин, мичманы Василий Берх и Федор Коведяев.

Лейтенант Павел Арбузов происходил из небогатых тверских дворян. Он был приглашен на должность первого лейтенанта, то есть старшего офицера шлюпа. Должность первого лейтенанта ответственная и весьма хлопотливая, так как помимо несения вахты он отвечает за снабжение судна и состояние команды. В свое время поступить в Морской корпус Арбузову помог сосед отца по имению адмирал Голенищев-Кутузов, который в то время и возглавлял корпус. Арбузов окончил Морской корпус еще в 1792 году. При этом он имел полного тезку – своего двоюродного брата Павла Петровича Арбузова, также окончившего корпус в 1792 году. Чтобы хоть как-то различать кузенов, особым указом им были определены к фамилиям номера: Павел Арбузов (тот, кто впоследствии был принят на «Неву» Лисянским) получил приставку к фамилии Арбузов-первый, а его брат-тезка, так как был на пару месяцев младше, стал Арбузовым-вторым.

После окончания Морского корпуса гардемарином участвовал в сражениях против шведов. Затем мичманом плавал на разных судах в Балтийском, Северном и в Баренцевом морях, совершил переход вокруг Скандинавии, в 1796 году стал лейтенантом. В 1798–1800 годах вместе с Повалишиным воевал в эскадре вице-адмирала Макарова у берегов Англии и Голландии. В 1801 году командовал яхтой «Походная», ежегодно находясь в крейсерствах по Балтике. К 1803 году Арбузов был уже достаточно опытным морским офицером, поэтому Лисянский и пригласил его к себе первым лейтенантом.

Двадцативосьмилетний лейтенант Петр Повалишин происходил из рязанских дворян. В 1789 году поступил в Морской кадетский корпус. Плавал у берегов Англии, сделал переход из Архангельска в Кронштадт. Затем два с половиной года служил в эскадре адмирала Макарова – крейсировал в Северном море и участвовал в десанте в Голландии. При этом за бои в Голландии был награжден орденом Святой Анны 3-й степени. После этого два года плавал на фрегате «Ревель», а в 1803 году служил на корабле «Мстислав».

Федор Коведяев, хоть и имел мичманский чин, был моряком достаточно опытным. В мичманы он был произведен еще при Екатерине II в 1795 году и с тех пор практически каждую кампанию проводил в море. Плавал на линейных кораблях, фрегатах и транспортах. Один год прослужил даже в гребной флотилии. К тому же Коведяев имел за своими плечами дальнее плавание вокруг Скандинавии из Архангельска в Кронштадт с заходом в Шотландию и на Фарерские острова.

Самым молодым из офицеров «Невы» был двадцатилетний москвич мичман Василий Берх, окончивший Морской корпус только в 1799 году. Как и Арбузов с Повалишиным, он участвовал в русско-английской экспедиции в Голландию. Затем служил на Кронштадтской эскадре. Реального морского опыта у него было еще маловато, но Берх понравился Лисянскому своей исполнительностью и расторопностью, поэтому он и остановил свой выбор именно на нем.

Так как Берх совсем недавно окончил Морской корпус, он, согласно негласной иерархии корабельного офицерства, являлся «херувимом», тогда как Повалишин и Арбузов по своему сроку службы уже вполне соответствовали почетному титулу «старых крабов»…

За точность навигации на шлюпе Лисянского отвечали штурман Даниил Калинин и подштурман Федор Мальцов. Здоровье команды шлюпа должны были поддерживать доктор медицины Мориц Либанд и подлекарь Алексей Мутовкин.

Не забыло начальство и о священнослужителе. На борту шлюпа Лисянского должен был плыть иеромонах Гедеон, человек высокообразованный и незаурядный. Для участия в плавании он был «истребован» митрополитом Амвросием из Белгородской семинарии Курской епархии, где несколько лет преподавал французский язык, риторику, философию и математику, и назначен учителем Александро-Невской семинарии и соборным иеромонахом Александро-Невской лавры. Инструктировал Гедеона все тот же член Правительствующего Синода митрополит Петербургский Амвросий. Гедеону вменялось «обозреть новокрещенных в Камчатке и Аляске, записывать все достойное внимания в книжицу, поглядеть, каково местное духовенство разумеет свою должность. Нехристей, при случае, в веру Божью обращать, а нерадивых христиан исправлять», то есть заниматься миссионерской деятельностью среди местных племен. Во время плавания до Аляски Гедеон должен был исполнять обязанности судового священника на обоих шлюпах. Как и любой человек, Гедеон имел и свои слабые стороны. Наихудшая – был слаб по части выпивки и порой перебирал…

Интересы Российско-Американской компании на шлюпе Лисянского представлял, как мы уже говорили, приказчик компании Федор Коробицын.

Как и на «Надежде», все нижние чины являлись охотниками, то есть добровольцами.

Кроме вышеперечисленных офицеров, ученых, дипломатов и нижних чинов на шлюпах были размещены следовавшие до Камчатки промышленники Российско-Американской компании Воробьев, Монаков, Кульянин, Андреев, Зорин, Новоселов и десятник Денисов.

Погода на всем протяжении этого перехода «Невы» от Гавайских островов до Аляски была мрачной, дули зюйд-вестовые ветры. Но в целом «Нева» шла ходко, и причин для тревог у командира шлюпа не было. Если что и омрачило Лисянского, так это массовый понос у матросов, переевших свежей свинины. Однако вино с хиной быстро вернули им здоровье.

29 июня Нева прошла там, где Кук и другие английские капитаны якобы видели некую сушу. Но море было пустынным.

По мере движения на север погода становилась все холоднее.

– Посреди лета попали в самую настоящую осень! – жаловался лейтенанту Повалишину при смене вахты мичман Берх.

– Да уж, – поежился тот. – Спущусь-ка я в кают-компанию, пропущу пару стаканов горячего чая, а то и в самом деле зябко!

Много беспокойства оставляли и постоянные туманы, во время которых надо было утраивать бдительность.

В один из дней вдалеке увидели большое стадо тюленей.

– Похоже, Аляска уже близко! – констатировал Лисянский. – Штурман, доложите обсервованное место!

– 54°27' северной широты и 157°8' западной долготы! – через пару минут отозвался штурман Данила Калинин. – Судя по карте, мы на подходе к острову Чирикова!

– Убрать лишние паруса и начать мерить дно лотом! – велел Лисянский.

В полночь лот достал дно на 70 саженях.

Лисянский растер поднятый песок в руках.

– Океан действительно мельчает, а это верный признак близости берега! Выставить второго впередсмотрящего!

Вскоре в волнах стали заметны оторванные листья морской капусты, растущей на прибрежных отмелях.

– Земля на норд-ост-тень-норд! – прокричал с салинга впередсмотрящий.

Стоявшие на шканцах офицеры дружно подняли подзорные трубы. На горизонте в синей дымке заметно обозначились три холма, которые при приближении слились в единый берег.

Остров Чирикова (его еще называли островом Укамок) ввиду начавшегося тумана прошли подальше – на дистанции двенадцати миль.

На следующий день, 9 июля, вдали были усмотрены еще два острова – Ситхинок и Тугидок – с высокими хребтами.

– Остров Кадьяк расположен вблизи Аляски, от которой отделен Кенайским проливом, над которым почти всегда стоит туман. Кадьяк горист и изрезан заливами, в которые впадает множество речек. На высоких скалах лежат вечные снега. Лета на Кадьяке почти нет – только зима да осень, – разъяснял стоявшим на шканцах офицерам лейтенант Повалишин.

– Да уж, Аляска – это вам не Сандвичевы острова! Все сурово запредельно! – высказался, глядя на неприветливые берега, мичман Коведяев.

– Думаю, и болезни здесь тоже не чета сандвичевским. Вместо малярии простуды да воспаления! – прибавил вышедший проветриться на верхнюю палубу доктор Либанд.

Глубина между тем уменьшилась до полусотни саженей.

Подвернув к восточной части Ситхунака, с «Невы» через некоторое время усмотрели и долгожданный Кадьяк, определив его по двугорбому мысу и покрытым снегом горам.

В четыре часа пополудни «Нева» вошла в бухту Трех Святителей. Вскоре с берега приехали на байдарках местные алеуты и русский промышленник.

Затем прибывший с берега лоцман завел «Неву» в гавань Святого Павла к торчавшему посреди нее камню Горбун и указал место удобной якорной стоянки.

Вскоре «Неву» окружили десятки кожаных байдарок, полных радостно махавших руками людей.

На одной из них на «Неву» прибыл помощник правителя Аляски Иван Иванович Бандер, человек опытный и обстоятельный. Вместе с ним и штурман, который и вел «Неву» в гавань.

Прибывшему шлюпу с берега отсалютовала одиннадцатью залпами местная крепостица.

– У нас все как положено в державе Российской! – не без гордости прокомментировал салютацию Бандер.

Вдалеке одиноким выстрелом приветствовала наших моряков стоявшая под берегом американская шхуна «Океан».

– А это кто? – спросил Лисянский.

– А это купцы американские. Все пытаются у нас кусок добычи бобровой оттяпать да индейцев против нас ружьями вооружают.

– Чего ж вы их не изничтожите? – удивился Лисянский.

– А как их изничтожить, когда войны между нашими державами нет, да и действуют они хитро и осторожно!

Когда Лисянский же рассказал Бандеру о плавании, того более всего изумил тот факт, что на шлюпе не было ни одного больного.

Сам Бандер вручил Лисянскому бумагу от правителя Аляски коллежского советника Баранова, в которой тот написал, что индейцы захватили крепость Ситху, и просил помощи.

На словах Бандер вкратце рассказал о том, что Баранов с весны вместе с полутора сотнями промышленников и восьмью сотнями алеутов на четырех судах и трехстах байдарках воюет с захватившими крепость индейцами.

– Судя по всему, дорог каждый день? – спросил капитан-лейтенант, прочитав письмо правителя Аляски.

Бандер со вздохом кивнул:

– Именно так!

– Тогда не будем зря терять время! – мотнул головой Лисянский. – Мы плывем на помощь Баранову!

И велел готовить судно к отплытию.

Но быстро покинуть Кадьяк не удалось. Задули противные ветры, и пришлось ждать их перемены.

На берегу рядами лежали байдарки из тонких жердей, крепленные китовым усом к деревянным обручам и обтянутые тюленьими кожами. Лисянский не поленился, сам залез в байдарку и вышел в открытое море. Вернувшись, сказал:

– Лучшего гребного судна я еще не видывал. Думаю, что такого и нет!

Не теряя времени, Лисянский отправил штурмана Калинина описывать близлежащий Чиниатский залив. Вода вокруг буквально кишела жизнью. Сивучи и нерпы, морские коты и бобры. А вдалеке шумно пускали фонтаны огромные киты.

Матросы в свободное время съезжали на берег – собирали клюкву и голубику с брусникой, которую ели от скорбута да сушили впрок.

Вокруг городка были огороды. Там выращивали картофель и репу, редьку и салат, чеснок и даже капусту. Проблемой Аляски всегда был хлеб, который возили с Камчатки. Чтобы хоть как-то наладить дело, годом ранее Баранов засеял несколько десятин ячменем, который неожиданно дал хороший урожай. Теперь на Аляске говорили:

– Будет хлеб, будет и Россия!

Возможность покинуть гавань Святого Павла появилась лишь 15 августа. В течение всего дня шлюп выбуксировывался в открытое море гребными судами. Там наконец поймали свежий норд-вестовый ветер. Плавание до залива Ситха было ничем не примечательным. Дул вполне попутный вест, и «Нева» уверенно шла вперед.

19 августа со шлюпа были усмотрены мыс и гора Эскомб – верные признаки залива Ситха. Войдя в залив, судно встало на якорь. Лисянский с недоумением рассматривал берег. Нигде не было видно ни одного человека, только густой лес, покрывающий все побережье.

– Что-то, кажется, нам здесь не очень рады! – вздохнул он, складывая в тубус подзорную трубу.

– Действительно, впечатление от сих диких мест мрачноватое, – сказал ему стоявший вахтенным начальником лейтенант Арбузов. – От этой пустоты просто веет бедой!

Наконец к шлюпу подошла с берега небольшая лодка с людьми. Гребцы остановились на небольшом расстоянии, не решаясь подплыть вплотную. Увидев это, Лисянский жестом подозвал их к борту. Когда туземцы подплыли, он передал им в подарок несколько медных пуговиц.

Индейцы были раскрашены красной и черной краской и вооружены ружьями. Держались они уверенно и просили продать им несколько ружей, предлагая за каждое по два морских бобра. Разумеется, им отказали. Почувствовав опасность, Лисянский приказал вооружить матросов и зарядить орудия.

В разгар знакомства от берега отчалили еще четыре большие лодки. Увидев это, местные быстро ретировались. Когда большие лодки подошли поближе, с них прокричали:

– Добро пожаловать в Русскую Америку!

Старшим на лодках оказался штурман Российско-американской компании Петров, который ввел Лисянского в курс последних дел.

Главным было то, что местные индейцы захватили Архангельскую крепость и теперь стремятся вообще главенствовать на всем побережье.

Неподалеку под берегом стоят два судна компании «Александр» и «Екатерина», которые приплыли из Якутата и ждут прибытия Баранова. Сам Баранов сейчас на промысле на судах «Ермак» и «Ростислав».

– Ну а что же с крепостью? – спросил Лисянский.

– Новоархангельск надо отбивать, но сил у нас на это пока нет, да и Баранова надо ждать. Без него у нас и мышь не пискнет.

– Выходит, мы попали прямо на войну? – вопросил командир «Невы».

– Выходит, так! – вздохнул в ответ компанейский штурман.

На следующее утро вдалеке появились паруса. То была американская шхуна «Океан». Увидев паруса, штурман Петров забеспокоился:

– Опять американцы! Черт бы их побрал! Приходят сюда, как к себе домой, и торгуют напрямую с местными. Продают ружья за бобровый мех. Ну а те потом из этих ружей по нам палят!

Вечером за чаем он сообщил и еще более удручающую новость:

– В момент нападения тлинкитов на Архангельскую крепость там находилось английское судно капитана Барбера, матросы которого руководили нападавшими индейцами.

На это Лисянский только хмыкнул:

– И чего англичанам неймется. Весь мир, почитай, уже в кармане, а все одно без пакостей не могут!

Сидевший напротив лейтенант Арбузов усмехнулся:

– Что тут удивляться. Англичанка, как всегда, где появится, там и гадит!

Утром следующего дня мимо «Невы» в море попыталась прорваться байдарка с индейцами, явно спешившими закупить новую партию оружия. Но они опоздали. Еще с вечера Лисянский приказал спустить на воду ял и посадил в него вооруженных матросов. Едва байдарка сблизилась на дистанцию стрельбы, с дозорного яла открыли огонь. После нескольких попаданий байдарка развернулась и поспешила обратно к берегу. После этого предпочли уйти в море и американцы.

Зайдя в Крестовскую гавань, «Нева» встала на якорь, а Лисянский отправился посмотреть стоявшие неподалеку компанейские суда. Знакомство с ними его разочаровало. И дело было даже не в убогости такелажа. Оба судна были практически безоружны – на каждом имелось по две старых шестифунтовых пушки и по два четырехфунтовых старинных картауна, но практически не было пороха.

– Как можно отправлять два этих безоружных «самотопа» на войну? – поделился Лисянский увиденным с офицерами, вернувшись на «Неву». – Ведь индейцы прекрасно вооружены ружьями и, судя по всему, умело ими пользуются!

После этого Лисянский занялся вооружением своей импровизированной флотилии, в командование которой по молчаливому согласию капитанов «Александра» и «Екатерины» самовластно вступил. Первым делом передал им кое-что из собственного запасного такелажа. Затем занялся и орудиями. По его приказу на каждое из судов перевезли по два орудия с достаточным количеством пороха и ядер. А так как Лисянский весьма сомневался в профессионализме местных комендоров, то послал своих.

– Что нам дальше-то делать? – спросил Лисянский у штурмана Петрова, который стал на время его главным советчиком.

– Надо ждать Баранова! – однозначно ответил тот. – Как приедет, сразу дело у нас сдвинется!

Бездельничать Лисянский не привык. Он с огромным удовольствием занялся бы сейчас описанием проливов между прибрежными островами, но из-за периодически проскакивавших на байдарках вдоль берега индейцев решил не рисковать.

Чтобы разнообразить офицерский и матросский стол, Лисянский послал две байдарки ловить рыбу, а когда под берегом показалась лодка с индейцами, явно замышлявшими что-то нехорошее, отогнал ее несколькими пушечными выстрелами.

Погода между тем испортилась: дул порывистый зюйд-ост со шквалами и дождем. Шли дни, но ничего не менялось. Матросы между собой судачили:

– А что, в здешней земле солнце вообще бывает когда-то или всегда туман и дождь?

– Наверно, бывает, но не в нашу пользу! – отвечал им мичман Берх, пробегая по каким-то своим делам.

Так прошел почти месяц. Наконец 8 сентября в бухту вошло судно «Ермак» с Барановым на борту. Согласно всем полученным инструкциям, прибыв на Аляску, Лисянский поступал в подчинение правителя Русской Америки.

Лисянскому Баранов был несказанно рад:

– Сами видите, Юрий Федорович, что у нас здесь творится, не столько пушнину добываем, сколько воюем, причем не слишком удачно, так что вас нам ниспослало само Божие проведение. Теперь с вашими матросами и пушками мы непременно одолеем!

– Вас так долго не было, что я уже чего только не передумал о вашей судьбе, – признался Лисянский. – Начал даже уже сомневаться, живы ли вы!

– У меня, как у кошки, двенадцать жизней! – улыбнулся Баранов. – Но ненастье преследовало нас все время плавание сюда. По пути пришлось привести в чувство несколько племен индейцев-колошей, решивших, что теперь с русскими можно не считаться. Ну а заодно набили почти две тысячи бобров. Сейчас начнут прибывать наши промысловые партии со всего побережья. Будем готовиться отбивать Архангельскую крепость.

Баранову Лисянский сразу же подарил последнюю свою живность – овцу с бараном, чем правитель остался очень доволен.

На следующий день в гавань прибыла и основная партия Баранова – 60 байдарок под началом его помощника Кускова, в которых помимо алеутов находилось более двух десятков россиян.

Обрадованные прибытием «Невы», промышленники приветствовали шлюп ружейным залпом. В ответ с «Невы» взлетели две сигнальные ракеты.

Чтобы обеспечить безопасность подходящих отрядов, Лисянский направил к входу в бухту баркас, вооруженный четырьмя фальконетами.

Всю последующую ночь и следующий день в бухту прибывали байдарки, наполненные алеутами. Вскоре на ближайшем берегу образовался целый лагерь, в котором жгли костры и готовились к большой войне.

Как человек военный, да еще в преддверии боевых действий, Лисянский старался собрать как можно больше сведений о противнике. Услышанное не очень порадовало, противник был действительно серьезным.

Племя прибрежных индейцев-тлинкитов (или, как их называли на Аляске, колошей) отличалось воинственностью и свирепостью. Воинственные тлинкиты жили восточнее устья реки Медной вплоть до острова Принца Уэльского. Воевать тлинкиты умели и любили, постоянно третируя окрестные племена.

На войну тлинкиты выступали во всеоружии – в деревянных латах на ремнях, прикрытых лосиной шкурой, на голове – деревянный шлем с забралом в виде маски с красочными изображениями животных. Самые богатые имели привезенные американскими купцами меховые полукафтаны с нашитыми железными полосами. Этакая своеобразная кольчуга. Сверху от холода индейцы накидывали на себя меховые плащи.

Традиционных луков и стрел у тлинкитов уже почти не было. Большинство были вооружены вполне современными ружьями, из которых они отлично стреляли.

Свои лица тлинкиты раскрашивали для устрашения киноварью и черной краской, которую добывали из сока черники. Женщины уродовали себя, вставляя круглый кусок дерева в прорезанную нижнюю губу, отчего та сильно отвисала. Это считалось очень красивым. Одежда – смесь европейской с типично тлинкитской. Удобные эскимосские парки у индейцев заменяли широкие белые покрывала, сотканные из шерсти «горных баранов», которыми они закутывали все тело.

Вигвамы тлинкиты обшивали обтесанными досками. У входа ставили вырезанные из дерева фигуры тотемных животных. Главными тотемами считались волки и вороны. Медведи, орлы и касатки были в подчинении. Нынче во главе всего племени, жившего на берегу Ситхинского залива, был выходец из рода воронов тойон Котлеан – человек амбициозный и безжалостный.

Главную пищу тлинкитов в летнее время составляли свежая рыба и мясо различных морских животных, поэтому основным занятием их являлось рыболовство. Рыбу ловили гарпунами, сетями, удочками, иногда кололи длинными шестами с острым концом. Охота играла второстепенную роль. Птиц и наземных животных колоши били главным образом ради шкур и меха. Из растительной пищи употребляли различные ягоды, папоротниковые растения со съедобными корнями и съедобные водоросли.

Зимою основной пищей являлась вяленая рыба-юкола. Ее вялили или коптили. В большом количестве заготовляли на зиму рыбную икру.

…Не усидев на «Неве», Лисянский отправился на берег, чтобы лучше вникнуть в обстановку. Алеуты были все как один в шапках из птичьих шкур, на ногах онучи из шкур тюленьих, они дружно сидели у костров и ели вяленую рыбу.

Из записок Лисянского: «Требуется великий дар красноречия, чтобы надлежащим образом описать картину, представившуюся мне при выходе из шлюпки. Некоторые семейства успели уже построить шалаши, иные же еще начинали делать оные, и байдарки ежеминутно приставали к берегу во множестве. Казалось, все окружавшие нас места были в сильном движении. Приставая к оным, люди иные развешивали свои вещи для сушения, другие варили пищу, третьи разводили огонь, а остальные, утомясь от трудов, старались подкрепить силы свои сном. При выходе моем из шлюпки собралось на встречу более пятисот российских американцев, между которыми были и тойоны (старшины)».

Лисянский уже собирался возвратиться на шлюп, когда пришло известие – колоши напали на одну из наших партий. На помощь атакованным немедленно направились вооруженные промышленники. В поддержку им Лисянский послал десятивесельный катер с лейтенантом Арбузовым. Но индейцы, не приняв боя, бежали.

После того как все силы были собраны, Баранов провел смотр своего войска. В его состав, помимо русских промышленников, вошли кадьякские, аляскинские, кенайские и чугатские алеуты во главе с четырьмя десятками тойонов. Всего около девятисот человек. Алеуты были вооружены копьями, луками и щитами. По случаю войны лучшим стрелкам были розданы ружья.

Одних байдарок насчитывалось четыре сотни. Почти все военные силы были в сборе. Не хватало лишь отставшего на переходе судна «Ростислав». Но Баранов был уверен, что оно вот-вот тоже подойдет.

Чтобы вселить в алеутов уверенность в победе, Лисянский разрешил пускать их на верхнюю палубу «Невы». Желающих посмотреть на невиданное дотоле судно было немало. Огромные пушки и ядра вызывали неподдельное изумление. Приехавшим алеутским тойонам Лисянский накрыл стол в своей каюте и щедро потчевал водкой. Тойоны восхищались стульями и столом, а особенно удобной койкой и заявили, что теперь точно знают, где собраны лучшие сокровища всей земли. Лисянский их в том не переубеждал. Вечером с ответным визитом командир отправил на берег часть офицеров и матросов, которых алеуты, облачившись в лучшие одежды, позабавили своей неистовой пляской.

Захваченная тлинкитами Архангельская крепость представляла собой неправильный четырехугольник длиной по тридцать пять саженей. Стены состояли из вкопанных толстых бревен в два-три ряда, высотой до пяти саженей. Палисад был столь прочен, что ядра его не пробивали. Одни ворота и две амбразуры выходили к морю, а в сторону леса еще двое ворот. Внутри крепости полтора десятка домов, которые также можно было использовать для обороны.

На собранном совете Баранов изложил свой план нападения на крепость. Ни у кого возражений не было. От себя Лисянский обязался не только поддержать атакующих артиллерийским огнем, но и выделить для штурма десантный отряд с офицером во главе.

– Что ж, – сказал он своим офицерам, – пришла и наша очередь сунуть руку в бочку с дегтем!

Сидевшие в кают-компании понимающе переглянулись. Выражение «сунуть руку в бочку с дегтем» – международное. Это значит выполнить особо грязную и презираемую работу, какая только может сыскаться для моряка. В данном случае Лисянский имел в виду войну с индейцами…

Ранним утром 28 сентября импровизированная эскадра во главе с «Невой» двинулась вдоль берега по направлению к захваченной индейцами крепости. Вслед за шлюпом плыли сотни байдарок с промышленниками и алеутами.

Из-за безветрия парусные суда пришлось буксировать. Поэтому к месту назначения вся флотилия прибыла только поздним вечером.

Всю ночь с берега были слышны крики и бой барабанов.

– Это индейские шаманы возбуждают в индейцах злобу и дерзость! – прокомментировал доносившиеся звуки остававшийся на «Неве» за лоцмана штурман Петров.

Утром оказалось, что индейцы оставили крепость. Мало того, с берега прибыли переговорщики и сообщили, что тойон Котлеан не желает кровопролития и считает захват крепости недоразумением.

– Хорошо! – ответил Баранов. – Пусть ваш вождь приедет ко мне на переговоры!

Разумеется, никто не переговоры не прибыл. Было очевидно, что индейцы нисколько не собираются мириться, а лишь пытаются выиграть время.

Чтобы предупредить неожиданное нападение, с «Невы» дали залп картечью по прибрежным кустам.

После этого Баранов, высадившись во главе авангарда на берег, занял пустое селение и водрузил над ним российский флаг.

Затем в брошенное селение начали перевозить военные припасы, а затем и шесть пушек. Лейтенант Арбузов одновременно крейсировал вдоль берега на баркасе, высматривая возможные передвижения индейцев.

В полдень в крепость прибыл и Лисянский.

– После осквернения старой крепости я решил построить новую! – сказал ему Баранов. – Отныне сия цитадель будет именоваться Новоархангельском!

Провозглашение новой крепости было обозначено несколькими пушечными выстрелами.

Тем временем шедший к берегу баркас Арбузова был внезапно атакован большой байдаркой, полной индейцев. С байдарки открыли частый ружейный огонь. Наши отбивались из ружей и фальконетов. Перестрелка заняла четверть часа, затем в байдарку попало ядро, и выстрелы оттуда сразу прекратились. После этого наши моряки лихо взяли байдарку на абордаж.

Как оказалась, байдарка перевозила самого Котлеана, но, увидев вдалеке «Неву», он загодя сошел на берег.

Баранов, несмотря на захваченную байдарку и пленных, был расстроен:

– Если бы взяли Котлеана, то война была бы сразу кончена! А так она еще только начинается!

Вечером от индейцев приплыл новый парламентер. Он заявил, что его вождь хочет мира и ждет нашего согласия. На это Баранов резонно заметил:

– Так как вы дерзко разорили нашу крепость и беспричинно убили много невинных людей, мы вам не верим. Если хотите мира по-настоящему, то пусть к нам прибудут ваши вожди во главе с Котлеаном. Тогда будет и разговор, а так говорить не о чем!

На следующий день вокруг крепости появились вооруженные индейцы. Баранов, поднявшись на стену, крикнул им:

– Если намерения ваши серьезные, то до переговоров пришлите мне двух важных аманатов-заложников и возвратите находящихся у вас в плену кадьякских алеутов!

После этого на коротком совещании Баранов с Лисянским решили, что время переговоров закончено и пришла пора показать силу.

Так как укрепление индейцев располагалось в той же бухте в полутора верстах от нашей крепости, то противник мог наблюдать за тем, что происходило у нас.

Увидев наши приготовления, в лагере индейцев поднялся страшный шум. До нас доносились боевые крики индейцев:

– У! У! У!

От истошных криков действительно становилось как-то не по себе.

Уже прощаясь с Лисянским, Баранов крепко пожал ему руку:

– Я не боюсь смерти… Пока я жив, ее нет. Когда она придет – меня уже не будет… И все же будем надеяться на лучшее!

Наступало время решительных действий. Утром 1 октября было маловетрено. Поэтому «Нева» и компанейские суда начали подтягиваться к неприятельской крепости на завозах, на что ушло почти полдня.

Едва «Нева» оказалась на траверзе неприятельской крепости, там подняли белый флаг – знак переговоров. Наши не возражали. Время шло, однако никто переговариваться не собирался.

– Этакая глупая местная хитрость! – разозлился Лисянский и приказал дать залп холостыми, чтобы припугнуть аборигенов.

Одновременно отправил на берег в помощь Баранову десантный отряд во главе с лейтенантом Арбузовым.

Высадившись на берег, Арбузов, прихватив с собой пушку, начал двигаться к вражеской крепости. При пушке были отправлены на берег и два штатных канонира Федор Егоров и Моисей Колпаков.

Следом за морским отрядом направились и люди Баранова с двумя пушками. Затем высадился еще один десантный отряд во главе с лейтенантом Повалишиным.

Едва осаждающие приблизились к крепости, как из-за палисадов по ним открыли частый огонь. Однако, несмотря на это, к вечеру нападавшим удалось сосредоточить под стенами, помимо трех пушек, довольно большой отряд.

С наступлением темноты решили идти на приступ. Отряды Арбузова и Повалишина вместе с пушками встали напротив двух крепостных ворот. Канонирам было велено прежде всего разбить ядрами ворота.

Когда все было готово, по команде осаждающие устремились с криками «ура» на приступ.

Готовые к отпору индейцы немедленно открыли яростный ружейный огонь. Наши палили в ответ. Затем в бой вступили пушки, которые быстро вышибли деревянные ворота.

А дальше произошло нечто невероятное. Вместо того чтобы устремиться на приступ, алеуты, а за ними и промышленники, попав под неприятельский огонь, просто разбежались…

В результате под стенами крепости остались лишь матросы с «Невы» со своими пушками. На них и обрушился весь огонь противника. За короткое время почти все были переранены, а один матрос убит. После этого Арбузов с Повалишиным решили отступить. Во время отступления был убит еще один матрос, которого ликующие индейцы подняли на копья.

Когда же радостные тлинкиты начали выбегать из крепости, чтобы преследовать отходящих, Лисянский накрыл их картечью. После этого пыл у индейцев поубавился, и они убежали.

Вернувшись со своими матросами на «Неву», Арбузов был в подавленном состоянии:

– Ежели бы все поступали с такой же храбростью, как наши, то крепость не продержалась бы и одного часа. Пушки уже почти разнесли ворота, и еще несколько выстрелов решили бы все в нашу пользу, но трусость кадьякцев все испортила!

Тем временем судовой врач Либанд с подлекарем Мутовкиным уже перевязывали раненых матросов и получившего пулю Повалишина. Среди раненых были и тяжелые. Увы, к сожалению, на следующий день один из раненых матросов умер…

В целом в результате неудачного штурма погибли три матроса, у подштурмана Федора Мальцова была раздроблена рука, а Повалишин и несколько матросов были легко ранены.

На следующий день индейцы, воодушевленные победой, палили из крепости по «Неве», но безрезультатно.

В тот вечер в кают-компании «Невы» было тихо. Все молчали, уткнувшись в свои тарелки. Только когда подали чай, Лисянский вздохнул и сказал как бы сам себе:

– Моряки тоже плачут, но слезы их видит только море…

Приплывший ближе к вечеру на лодке человек передал Лисянскому, что Баранов ранен при приступе и готов принять все меры, которые Лисянский ему посоветует. Фактически Баранов передавал командиру «Невы» руководство боевыми действиями.

– Что ж, – пожал печами Лисянский. – Мы люди служивые, нам ли не повоевать!

После этого он велел всем судам подойти ближе к крепости и начать бомбардировку, не высаживая десанта. Вскоре окрестности огласились гулом пушечной пальбы.

После нескольких часов бомбардировки в крепости начались пожары, и индейцы запросили мира. На этот раз тайон не только прислал аманатов, но и возвратил всех бывших у него в плену кадьякцев.

Переговоры по причине ранения Баранова вел Лисянский. Умудренный опытом, он отнесся к известию о мире недоверчиво.

– Я вам все равно не верю, поэтому от крепости не отойду и буду палить по ней до тех пор, пока всех вас не перебью! – сообщил Лисянский парламентеру.

После этого переговорщик вернулся в крепость и когда снова прибыл к борту «Надежды», то привез в заложники уже своего внука.

После этого Лисянский сказал:

– Мои условия такие: чтобы ни один из вас не выходил из крепости и ни одна лодка не отходила от берега, пока мир не будет заключен совершенно!

Когда парламентер убыл, Лисянский позвал Арбузова:

– Зная вероломство сих варваров, следует приготовить шлюп к возможному нападению.

Что касается мальчишки-аманата, то Лисянский взял его в свою каюту, напоил сладким чаем, а заодно выведал, много ли в крепости пороха и ружей, сколько продовольствия и где живут женщины.

На следующее утро индейцы вывесили над крепостью белый флаг и начали посылать к нам своих заложников, которых к вечеру был уже десяток.

– Так они все к нам постепенно на шлюп переберутся! – пошутил Повалишин, уже несколько оправившийся от ранения.

Из общения с заложниками выяснилось, что мнения вождей в крепости разделились. Есть те, кто за мир, и есть те, кто за войну. Сейчас пока побеждает партия мира, но сторонники войны не желают сдаваться.

При этом индейцы договоренности не соблюдали и из крепости все время выходили толпы воинов. Что поделать! Пришлось периодически их вразумлять и снова загонять за стены ядрами.

К вечеру прибыл с берега Баранов. Выслушав Лисянского, он одобрил все его действия, прибавив:

– Главное наше требование – сдача крепости! Без этого никакого мира быть не может.

Тогда же это требование было передано в крепость. Одновременно Лисянский дал команду отбуксировать «Неву» еще ближе к берегу, чтобы теперь при необходимости можно было расстреливать крепость и картечью.

Баранов с возмущением рассказывал, что трусоватые алеуты очень даже преуспевают в грабеже. За последнюю ночь, пользуясь тем, что индейцы покинули свои окрестные селения, они полностью их разграбили, нагрузив одеждой и юколой полторы сотни байдарок.

– Ну, так у нас всегда, – невесело усмехнулся Лисянский. – Кому война, а кому мать родна!

Утром с «Невы» послали к крепости байдарку. С нее крикнули:

– Готовы ли покинуть крепость или станем палить?

Из крепости прокричали в ответ:

– Мы готовы уйти! Только ждем прибылой воды!

Около полудня начался прилив, но в крепости никакого движения не произошло. Переводчику было велено снова кричать в крепость. Не получив ответа, Лисянский открыл орудийный огонь. Снова засвистели ядра, и скоро в крепости начался пожар, который, однако, был потушен.

Вечером индейцы снова кричали, плясали и пели воинственные песни. К утру все стихло. С восходом солнца, осматривая в подзорную трубу крепость, Лисянский не увидел там никакого движения. Необычным было и то, что над стенами кружило огромное количество ворон, чего ранее не было. После этого к крепости был послан переводчик, чтобы выяснить у тлинкитов, что они намерены делать дальше. Переводчик довольно быстро вернулся, заявив, что крепость пуста. Он обнаружил только несколько старух и ребенка. Рано утром Котлеан со всем своим воинством просто бежал в леса, бросив на берегу несколько десятков вполне годных байдарок.

Когда же Лисянский и другие офицеры съехали на берег, их взору престало жуткое зрелище. Предполагая, что младенцы и собаки могут выдать их своими криками и лаем, Котлеан перед бегством приказал и тех и других умертвить…

– Это ж надо, какое зверье! – были потрясены наши офицеры и матросы. – Ладно, собаки! Но убивать собственных детей, спасая свои жизни?!!

Судя по брошенному продовольствию и вещам, в крепости находилось около тысячи индейцев.

В тот же день Баранов начал полное разорение бывшего Архангельска. Лисянскому он сказал так:

– Две крепости нам ни к чему. У нас нет ни сил, ни надобности их содержать, а оставить старую крепость пустой крайне опасно – колоши могут в любой момент вернуться. Поэтому лучше, чтобы ее вообще более не было!

По предположению Баранова главной причиной бегства Котлеана явилась невозможность выдержать новый штурм из-за недостатка пороха и пуль. В крепости нашли около сотни наших ядер, которые рачительный Лисянский приказал вернуть на «Неву». Трофеями стали и две небольшие пушки.

Пока алеуты и промышленники выкорчевывали бревна и сжигали старую крепость, «Нева» вернулась к Новоархангельску.

Лисянский остался недоволен военными действиями Баранова, говоря своим офицерам:

– Советовал я правителю, чтобы крепости не штурмовать, а только обстреливать да беспокоить со всех сторон малыми отрядами. Так нет, подавай ему настоящую войну! С криками и штурмами! Вот и потеряли мы трех матросов за это упрямство.

Лейтенант Арбузов был менее категоричен:

– Баранова, в принципе, можно понять. Он желал как можно скорее закончить дело и ошибся лишь в том, что переоценил храбрость своих подчиненных!

Итак, война закончилась, и начались мирные будни. Перейдя к Новоархангельску, Лисянский теперь ежедневно выделял матросов для помощи в строительстве домов и подсобных сооружений.

Особенно востребован был судовой купор Павел Помылев, развернувший массовое изготовление новых бочек и кадок. Одновременно понемногу разгружали и «Неву», перевозя на берег доставленные из Кронштадта припасы.

Надо сказать, что Баранов за баталию выплатил морякам щедрые премии: Лисянскому – две тысячи рублей, офицерам – по тысяче, а матросам – по сто. Всем раненым и семьям погибших от имени Российско-Американской компании Баранов пообещал пожизненную пенсию.

2 ноября в небе заполыхало сполохами полярное сияние – первый признак наступления северной зимы.

Между тем все шло своим чередом. Стучали топоры, визжали пилы. Русская колония отстраивалась. Если что и омрачало настроение наших мореходов, так только начавшие беспросветные дожди.

Осторожный Баранов ежедневно рассылал в разные стороны вооруженные партии алеутов, чтобы высмотреть возможное появление тлинкитов, но пусто было даже в дальних окрестностях Новоархангельска.

Между делом матросы ловили для улучшения стола здоровенных восьмипудовых палтусов, били сивуча, чье мясо нашли похожим на говядину.

В один из дней в Новоархангельск приехал переговорщик от соседних с тлинкитами индейских племен. Узнав о поражении своих соседей, те поспешили лишний раз заверить Баранова в своем миролюбии и дружбе, а также в желании их вождей-тойонов лично приехать и засвидетельствовать правителю Аляски о добрых намерениях. В качестве подарка старый индеец привез шкуры двух бобров. Помимо всего прочего, переговорщик доверительно сообщил, что его тойоны желали бы вообще уничтожить племя Котлеана и захватить его владения. На это Баранов дипломатично ответил, что полного истребления тлинкитов не желает, а желает жить со всеми в дружбе и согласии.

– В искренность сих разбойников я, конечно, не верю, но вид таковой делаю и трубку мира, если попросят, выкурю! – сообщил Баранов Лисянскому об итогах этого визита.

А дело между тем спорилось, и Новоархангельск рос прямо на глазах…

Оказав Баранову посильную помощь, Лисянский попросил его разрешения вернуться зимовать на Кадьяк. Надвигалась зима, и Лисянский предполагал расснастить шлюп, занявшись его починкой, что в удобной Павловской бухте было делать куда сподручней, чем в Новоархангельске. Кроме того, за зиму он хотел положить на карту тамошние берега, которые до этого никто толком еще не изучал. Баранов этому не возражал. Теперь он был вполне уверен в своих силах. Лисянского он попросил лишь на следующий год обязательно вернуться к нему в Новоархангельск. На том и порешили.

10 ноября «Нева», подняв паруса, отправилась в обратный путь к северному острову. Почти весь переход дули попутные остовые и зюйд-остовые ветры, поэтому шлюп порой делал до восьми миль в час.

15 ноября «Нева» вошла в гавань Святого Павла, где и бросила якорь. Матросы начали разоружать шлюп, снимая с него бегучий и стоячий такелаж. Большая часть команды перешла жить на берег, чему матросы были несказанно рады. Впервые со времени отбытия из Кронштадта они могли теперь спокойно спать без авралов и тревог. Вскоре подошло из Якутата на зимовку и судно «Ермак». Сразу стало как-то веселее.

Кадьяк – один из самых больших островов подле материковой Аляски. Остров горист, окружен глубокими заливами, в которые впадает множество рек. Почти в каждом заливе располагались и селения алеутов.

Над островом беспрестанно кружили тысячи бакланов с гагарами. А высоко в небе нарезали круги гордые орлы, выслеживая зорким глазом добычу.

На Кадьяке тогда жило до четырех тысяч человек: чиновники и промышленники, алеуты и эскимосы. Наши с удовольствием женились на алеутках и эскимосках, поэтому по городку во множестве бегали Ваньки да Маньки с широкими скулами и приплюснутыми носами.

Летом местные носили удобные непромокаемые длинные рубахи из китовых и медвежьих кишок с капюшоном-камлейкой. Зимой – кожаные парки, мехом на обе стороны.

Жили местные в землянках – бараборах – с окном в крыше, куда выходил и печной дым. Чтобы не дуло, окна заделывали рыбьим пузырем. Внутри землянки обшивали тесаными досками, а снаружи покрывали слоем травы. Еду готовили в вырытой посреди землянки яме на раскаленных камнях.

По ночам у околицы гавкали койоты, а в ближайшем буреломе трещали ветки: то в надежде поживиться бродили медведи.

Медведи на Аляске были здоровенные и злые, а потому от них берегли немногих коров, коз и свиней, до которых бурые были весьма охочи. Да и самим следовало быть всегда начеку. Отойдешь один в чащу, и поминай как звали, только онучи и найдут…

Жизнь в этих краях легкой не была никогда. Местные индейцы-тлинкиты (колоши), подстрекаемые американскими и английскими купцами, при всяком удобном случае нападали на промышленников и эскимосов с алеутами. Очень опасной была и охота на кита. Не раз бывало, что охотники сами превращались в жертву. В китов обычно кидали длинную деревянную палку с каменным ножом на конце. Каменный наконечник вонзался в кита, а древко отделялось и всплывало на поверхность. Раненый кит долго уходил, но, уставая, издыхал и выбрасывался волнами на берег. Тюленей ловили проще: спрятавшись на берегу, подманивали, подражая их крику, а затем убивали.

Реки были полны красной рыбы, которую ловили просто руками. Главная опасность рыбалки – самому не стать добычей пришедшего за рыбой медведя.

Кто ленился ходить на охоту да на рыбалку, бил сусликов, которых вокруг было видимо-невидимо. Их ловили тысячами, варили в ведрах и жарили на кострах, а жиром лечили кашель и язвы.

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «На Кадьяке господствует гораздо лучший порядок (по отношению к Камчатке. – В.Ш.) и даже изобилие обычных средств к пропитанию, которые состоят большей частью из рыбы. Хотя Американская компания нанимает и направляет туда на судах образцовых мошенников, люди эти все же вынуждены вести себя порядочно. Если кого-нибудь уличат в воровстве, то он потеряет доверие и тем самым все, что он нажил. Убежать он не может, потому что он тем самым отдастся в руки американцев на северо-западном берегу Америки. Американцы (имеются в виду индейцы. – В.Ш.) же редко оставляют в живых русских одиночек. Лошади, коровы, свиньи, козы, куры и собаки очень сильно размножились. Они питаются по большей части раковинами и рыбой. Даже мишка-медведь присоединяется к домашним животным и ест свое рыбное блюдо в обществе коров. Образ действий, проводимый Американской компанией, порочен, за исключением устройства. Они тиранически обходятся с алеутами и настолько бесхозяйственны в добыче меха, что 900 000 котиковых шкур, лежащих в Уналашке, уже наполовину испорчены».

В январе 1805 года началась морозы, продолжавшиеся до самого марта. С наступлением весны Лисянский велел готовить «Неву» к предстоящей морской кампании, а сам занялся астрономическими наблюдениями.

Для начала вычислил точную долготу гавани Святого Павла – 152°8'30″.

Затем командир «Невы» решил описать восточные берега Кадьяка. На трех байдарках, со штурманом Калининым и матросом, он изучил берег от Чиниатского мыса до мыса Толстый. Затем продолжил исследование более дальних берегов уже на небольшом компанейском судне «Петр и Павел». Изучая Игатский и Килюдинский заливы, посещая селения алеутов, наши моряки поражались их бедности и жизненной стойкости.

Закончив картографическую работу и вернувшись в бухту Святого Павла, Лисянский продолжил готовить к плаванию «Неву». Одновременно штурман Калинин был отправлен на байдарке изучать берег северной части Кадьяка. В результате этого плавания Калинин достиг Карлуцкого селения и объехал небольшие острова Афогнак и Еврашичей, положив все на карту.

Следует сказать, что во время пребывания на Кадьяке Лисянский делал щедрые подарки вином, которое для тех мест было большой редкостью. Все бы ничего, но вино принадлежало всему офицерскому обществу и в свое время покупалось вскладчину. В результате офицеры потребовали счет, чтобы узнать, как велики были их издержки. В счете, который представили Лисянский и занимавшийся вином мичман Берх, значился ежедневный расход в три бутылки. На это офицеры справедливо возмутились, так как во время обеда за столом всегда появлялась лишь одна бутылка. Разумеется, Лисянский не сам пил общее вино, а расплачивался им за оказанные судну услуги, и все же это было вопиющее неуважение по отношению к своим офицерам. И хотя открыто скандалить тогда никто не стал, обиженный командир «Невы» с тех пор питался отдельно в своей каюте.

К середине июня «Нева» была наконец готова к возвращению в Новоархангельск.

14 июня 1805 года «Нева» покинула Кадьяк и спустя неделю вошла в Ситхский залив, бросив якорь на рейде Новоархангельска. К этому времени в крепости были уже построены восемь больших зданий, завезен скот и разведены огороды.

– А Баранов время зря не терял! – переговаривались между собой офицеры «Невы».

Прибывших моряков в крепости встретили со всем русским радушием.

– А мы вас уже заждались! – выйдя к Лисянскому, распахнул свои объятия Баранов. – Думаем, где это наши благодетели запропастились?

Затем начальники занялись делом. Лисянский без устали убеждал правителя:

– И чего вы вцепились в свой Кадьяк? Остров на краю географии и не более того! Посмотрите на Новоархангельск! Неприступная крепость на высокой горе, в глубине залива, защищенного ото всех ветров. Вокруг изобилие пушных зверей и леса, пригодного для кораблестроения. Вот готовый главный порт компании и столица Русской Америки! Я уж не говорю о промыслах, одних бобров можно без усилий в окрестностях бить до восьми тысяч в год. А ведь это чистая прибыль!

– Да я и сам уже начинаю так мыслить, – в раздумьях отвечал Баранов. – Но на все надо время!

А через несколько дней офицеры и матросы «Невы» стали свидетелями большого похода ситхинцев за морским зверем. На охоту одновременно уходили более трех сотен байдарок. Отплывающие столь щедро раскрасили лица красками, что узнать кого-то было просто невозможно. Все были возбуждены. Отплытию предшествовало двухдневное празднество, где добытчики морского бобра и сивуча до изнеможения танцевали свои неистовые танцы вокруг костров.

В последующие дни Лисянский помогал Баранову в дипломатии – принимал на «Неве» индейских и алеутских тойонов, потчевал их чаем и водкой. Водка тойонам нравилась, а от огромного судна и огромных пушек они были просто в восторге.

– Теперь мы знаем, что русские самые сильные и богатые, а потому будем вам верными союзниками! – твердили тойоны.

Последним из тойонов прибыл с повинной и мятежный Котлеан. Баранов принял его вежливо, но уже не с тем радушием и гостеприимством, что раньше, дав прочувствовать мятежнику свою вину. Сопровождавшие Котлеана пели хвалебные песни в честь Баранова, а сам он передал правителю одеяло из черно-бурых лисиц.

– Хочу, чтобы ты принял меня столь же хорошо, как и всех прочих тойонов! – просил Котлеан.

Но в том Баранов ему отказал.

– Твои руки в крови моих людей, как же я буду тебя чествовать! Теперь мое расположение можно разве что снова заслужить!

Услышав это, Котлеан клялся в верности и дружбе. Чтобы снова завоевать расположение Баранова, он целую ночь без передышки танцевал со своей свитой вокруг костра, выкрикивая здравицы в честь правителя.

Слушая эти вопли, Баранов только качал головой. Однако утром одарил главного танцора табаком и синим кафтаном. И хотя подарок был не самым богатым, Котлеан был рад и этому.

В Новоархангельске «Неву» разгрузили от остатков кронштадтского груза и начали загрузку пушнины для продажи в Кантоне. Одновременно, не теряя времени, Лисянский послал штурмана Калинина для съемки ближайших островов и проливов, а сам занялся любимым времяпрепровождением – астрономическими наблюдениями.

Кроме того, вместе с лейтенантом Повалишиным Лисянский решил совершить восхождение на ближайший вулкан Эджкомб. 22 июля утром с местными проводниками они начали восхождение. Идти пришлось сквозь густой лес и бурелом да глубокие овраги, поросшие колючим кустарником. На это ушли день и ночь. Только на следующее утро путешественники выбрались из чащобы на вершину горы. Там оказался обширный кратер в полсотни саженей в глубину и три версты в окружности.

Так как Лисянский с Повалишиным были первыми европейцами, поднявшимися на вершину, Лисянский написал на бумаге имена всех участников восхождения и, положив ее в кувшин, спрятал между камнями.

– Это уже для потомков! – сказал Повалишину назидательно.

Что и говорить, вулкан произвел большое впечатление на восходителей.

– Судя по обширности и глубине жерла, в прежние времена вулкан был гораздо выше, но от времени пришел в бессилие, обрушился и собою наполнил пропасть, из которой некогда извергаемо было пламя, – высказал свое мнение Повалишин.

И Лисянский с ним согласился. Впоследствии он вспоминал: «Труды и терпение наше награждены были особенным удовольствием. Стоя на вершине горы, мы видим себя окруженными самыми величественными картинами, каковые только природа представить может. Бесчисленное множество островов и проливов до входа Креста и самый материк, лежащий к северу, казались под нашими ногами; горы же, по другую сторону Ситхинского залива, представлялись как бы лежащими на облаках, под нами носившихся. Солнце сияло тогда во всей своей лепоте, кроме десяти минут, в которые при небольшом тумане накрапывал дождь…»

7 августа командир «Невы» с больными матросами посетил горячие источники, находившиеся на побережье в десяти верстах от Новоархангельска. Все, включая командира, с удовольствием поплескались в горячей минеральной воде.

В последующие дни, плавая на байдарке вдоль берега, Лисянский описывал и давал названия островам. Так, острова вдоль западного берега он назвал Ситхинскими, в честь живущего там индейского племени ситкаханов. «Хотя здешний Западный берег, – пишет Лисянский, – был известен нам со времени капитана Чирикова, но никто не знал, к чему он принадлежит, к материку или к островам».

16 августа Лисянский вернулся на шлюп и начал готовиться к плаванию в Китай, куда надо было отвезти на реализацию добытую на Аляске пушнину.

К этому времени в Новоархангельскую гавань уже пришли компанейское судно «Елизавета» и несколько американских торговых шхун.

В кают-компании «Невы» с удовольствием приняли капитана «Елизаветы» лейтенанта Сукина, оказавшегося однокашником Повалишина по Морскому корпусу. Разговаривали за чаем по большей части о перспективах торговли с США и Китаем.

Для американцев торговля с Русской Аляской была весьма выгодной. Во-первых, до Новоархангельска было гораздо ближе, чем до китайского Кантона, где они обычно распродавали грузы. Во-вторых, Российско-Американская компания и платила за доставленные товары (муку, водку, сукно, порох) гораздо больше, чем китайцы. Видя это, довольный Баранов потирал руки:

– Ежели так и дальше пойдет, то станем процветать и расширяться, лишь бы больше не было войны!

Несмотря на все гостеприимство Баранова, офицеры «Невы» желали как можно скорее покинуть Аляску. Начертав предварительную прокладку до Китая, Лисянский решил не посещать Гавайские острова, а сразу спуститься южнее к Марианским в надежде на какое-нибудь открытие, так как маршрут был совершенно новый и еще никем из мореплавателей не хоженый.

Что ж, оказав помощь русским поселенцам в борьбе с мятежными индейцами, сгрузив привезенные товары и приняв на борт аляскинскую пушнину, Лисянский мог с чистым сердцем покинуть Аляску.

Будучи рачительным начальником, капитан-лейтенант озаботился на перспективу здоровьем команды, заготовив напоследок от цинги шестьдесят ведер квашеного дикого щавеля и моченой брусники.

Теперь он ждал лишь попутного ветра, чтобы взять курс к неблизким родным берегам. Но быстро покинуть Аляску не удалось, то все время менялся ветер, то нашел туман, то налетел шквал. Воспользовавшись заминкой, на «Неву» байдаркой еще раз прибыл правитель Русской Америки, и они еще раз обнялись с командиром «Невы».

– Прощаюсь с вами не без сожаления, – сказал Лисянский Баранову на прощание. – Вы, по дарованиям своим, заслуживаете всякого уважения. По моему мнению, Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, вы имеете привычку к выполнению всяких трудов и не жалеете даже собственного имущества для общественного блага!

– Полноте, о чем вы! – только махнул рукой старик Баранов. – Когда-то еще увижу русский флаг!

– Думаю, уже скоро! – улыбнулся Лисянский. – Теперь по пути, нами проторенному, пойдут другие суда, и Россия накрепко прирастет Америкой!

– Будучи человеком приземленным, я избегаю пророчествовать о будущем. Гораздо удобней пророчествовать о прошлом. Впрочем, ваши слова да Богу в уши! – ответил Баранов, спускаясь в свою байдарку.

В тот день Лисянский в своем дневнике записал: «Желание мое пройти в широте 36,5° до 180° соответствует данному от графа Румянцева предписанию, в котором сказано, будто бы в древние времена открыт был около 340 немецких миль от Японии и под 37,5° норда большой и богатый остров, населенный белыми и довольно просвещёнными людьми; и что он должен находиться между 160° и 180° западной долготы».

1 сентября 1805 года после полудня задул наконец устойчивый северо-западный ветер. Воспользовавшись этим, Лисянский велел сниматься с якоря.

С берега им долго махал рукой правитель Русской Америки Баранов. По его щеке скатывались скупые мужские слезы. Впрочем, возможно, это просто слезились от ветра глаза…

Затем, загрузившись пушниной и другими товарами, «Нева» доставила их в китайский Кантон.

Дело в том, что основными потребителями очень дорогого каланьего меха были китайцы. Именно для упрощения торговли с Китаем состоялось знаменитое плавание Ивана Крузенштерна и Юрия Лисянского в 1803–1806 годах. Мореплаватели хотели проверить возможность доставки мехов с Аляски и Камчатки не сухопутным путем, чрезвычайно затратным и трудным, а морским. Они привезли в Кантон на продажу несколько тысяч шкур каланов и котиков. Крузенштерн попытался открыть и Японию для аляскинских мехов, но безуспешно. Кругосветные плавания Михаила Лазарева и Василия Головнина также состоялись исходя из коммерческих интересов России на Аляске. Сотрудники Российско-Американской компании чуть было не присоединили попутно к России Гавайские острова, служившие экспедиционной базой. Но Александр I не одобрил их инициативу.

…Во время этого плавания «Нева» неожиданно села посреди Тихого океана на неизвестный ранее риф. Чтобы сняться с него, пришлось выбросить за борт якоря и пушки. Во время дальнейшего плавания в Кантон Ю.Ф. Лисянский открыл неизвестный ранее коралловый остров, названный островом Лисянского. Попутно «Нева» обследовала малоизвестные районы Тихого океана. Офицеры шлюпа наблюдали за морскими течениями, температурой, удельной массой воды, составили гидрографические описания берегов, собрали обширный этнографический материал. Лисянский за время этого плавания исправил многочисленные неточности в морских описаниях и на картах.

…Что касается И.Ф. Крузенштерна, то, ставив берега Японии, «Надежда» взяла курс на север через почти неизвестное европейцам Японское море. Во время этого перехода И.Ф. Крузенштерн уточнил положение ряда островов. Он прошёл проливом Лаперуза между островами Иессо и Сахалин, описал залив Анива, что на юге Сахалина, и бухту Терпения. Следуя далее вдоль Курильских островов, открыл там четыре каменные скалы, названные им «каменными ловушками» из-за очень сильного течения, которое едва не снесло «Надежду» на каменный риф. 20 мая «Надежда» прошла проливом между островами Оннекотана и Харамукотан, а 24 мая бросила якорь в Петропавловске. Там И.Ф. Крузенштерн высадил Н.П. Резанова, который уже на другом судне отправился на Аляску, чтобы проинспектировать Русскую Америку. С Аляски на воспетом поэтом тендере «Юнона» Н.П. Резанов посетит Калифорнию, где проведет успешные переговоры о торговле. Там же, как мы уже писали выше, произошел и его знаменитый роман с дочерью испанского губернатора Кончитой…

Покинув Камчатку 23 июня, «Надежда» снова направилась к Сахалину, чтобы окончить описание его берегов. 29 июня И.Ф. Крузенштерн прошел Курильские острова проливом между островами Раукоке и Матауа, который назван им Надеждой. 3 июля «Надежда» снова была у мыса Терпения. Исследуя берега Сахалина, Крузенштерн обошел северную оконечность острова, спустился между ним и берегом материка до широты 53°30' и в этом месте 1 августа нашел пресную воду, из-за чего сделал правильный вывод, что недалеко находится устье Амура, однако из-за быстро уменьшающейся глубины следовать дальше не решился. В силу этого вопрос о том, является ли Сахалин островом или полуостровом, так и остался открытым. Вернувшись на Камчатку, Крузенштерн произвел ремонт шлюпа и пополнил припасы. 23 сентября он покинул Петропавловск. По пути в Китай он безуспешно искал острова, обозначенные на старых испанских картах, выдержал несколько штормов и 15 ноября бросил якорь в Макао.

21 ноября, когда «Надежда» была уже совсем готова идти в море, в Макао пришла «Нева» с грузом пушных товаров. После распродажи пушнины трюмы шлюпов оказались заполнены чаем, фарфором и прочими дефицитными в Европе товарами. В начале января 1806 года экспедиция закончила все торговые дела, но была задержана китайскими властями, и только 28 января «Надежда» и «Нева» оставили китайские берега. 3 апреля «Надежда» на подходе к мысу Доброй Надежды в шторм разлучилась с «Невой». Спустя четыре дня И.Ф. Крузенштерн обогнул мыс Доброй Надежды и 22 апреля прибыл на остров Святой Елены, пройдя путь от Макао за 79 суток. Там была назначена точка рандеву с «Невой». На Святой Елене наши моряки получили известие о начале войны с Францией.

Пополнив на Святой Елене запасы воды и не дожидаясь «Невы», Крузенштерн продолжил плавание и 9 мая вновь пересек экватор на 22° западной долготы. Из-за вероятности встречи в Бискайском заливе и в Ла-Манше с французскими эскадрами Крузенштерн принял решение идти на Балтику вокруг Шотландии.

5 июля он прошел между островами Шетландского архипелага и, пробыв под парусами 86 дней, прибыл 21 июля в Копенгаген, а 5 (17) августа 1806 года бросил якорь в Кронштадте. Таким образом, «Нева» совершила кругосветное плавание за 3 года 12 дней. За все время плавания на «Надежде» не имелось ни одного случая смерти, больных также было очень мало, что говорит о высоком уровне организации службы на судне и заботе о подчиненных.

Что касается Лисянского, то после расставания с «Надеждой» он решил установить своеобразный рекорд – пройти от Китая до Европы без заходов в промежуточные порты. По тем временам это была весьма непростая задача. «Нева», имея достаточно запасов продовольствия и воды, шла на всех парусах. Экономя время, Ю.Ф. Лисянский решил не заходить на остров Святой Елены и, соответственно, ничего не знал о войне с Францией. Он вошел в пролив Ла-Манш и, к счастью, не был встречен там французскими кораблями. Только зайдя в английский порт Портсмут, моряки «Невы» узнали о начавшейся войне. Переведя дух в Портсмуте и пополнив там запасы в течение двух недель, 13 июля 1806 года «Нева» снова вышла в море и 5 августа 1806 года прибыла без всяких происшествий в Кронштадт, обогнав «Надежду» на две недели.

Император Александр I был очень доволен результатами этой первой кругосветной экспедиции. Все офицеры, участвовавшие в кругосветном плавании, получили следующие чины, а командиры шлюпов – ордена Святого Владимира 3-й степени и по три тысячи рублей, лейтенанты – по тысяче рублей, а мичманы – по восемьсот рублей пожизненного пенсиона. Матросы по желанию могли после возвращения в Кронштадт выйти в отставку. Они также были награждены пожизненным пенсионом от 50 до 75 рублей. Кроме этого, по высочайшему повелению была выбита и особая медаль для всех участников этого первого кругосветного путешествия.

Историческое плавание «Надежды» и «Невы» полностью подтвердило мысль о том, что доставлять товары в Русскую Америку и на Камчатку удобнее и выгоднее именно морским путем. Стало также ясно, что таким путем Россия может не только осуществлять военное присутствие в водах Дальнего Востока, обеспечивать Русскую Америку всем необходимым, но и вести и торговлю с Китаем.

Кругосветное плавание И.Ф. Крузенштерна и Ю.Ф. Лисянского стало знаковым событием в истории русского флота, обогатив как морскую географию, так и естественные науки новыми сведениями. Именно с экспедиции Крузенштерна и Лисянского начинается эпоха непрерывных русских кругосветных плаваний. Достаточно сказать, что в первой половине XIX века русские мореплаватели совершили 39 кругосветных путешествий, что значительно превысило количество подобных экспедиций, совершенных в то время англичанами и французами, вместе взятыми. А некоторые русские мореплаватели предприняли эти опасные кругосветные плавания на парусниках дважды и даже трижды! Из офицеров, бывших с Крузенштерном, многие впоследствии с честью служили в русском флоте. Так, кадет О.Е. Коцебу совершит еще два кругосветных плавания. А Ф.Ф. Беллинсгаузен возглавит кругосветную экспедицию на шлюпах «Восток» и «Мирный» и впервые приблизится к берегам Антарктиды.

Удивительно, но дальнейшая судьба шлюпа «Нева» была также связана с Русской Америкой.

Вскоре после окончания первого кругосветного плавания принадлежащий Российско-Американской компании шлюп был отремонтирован и снова отправлен с грузами на Дальний Восток. Там «Нева» совершала плавания между Охотском, Петропавловском и Аляской, перевозя необходимые грузы и людей.

Из воспоминаний адмирала В.М. Головнина: «В ноябре 1813 года, возвратясь из Японии в Камчатку, нашел я в Петропавловской гавани флота лейтенанта Подушкина и некоторых других чиновников, бывших в службе Российско-Американской компании и находившихся на корабле „Нева“ во время крушения оного. От них получил я сведения касательно несчастного сего кораблекрушения и, по обыкновению моему, записал оное со всеми подробностями в журнал свой. Следующее повествование взял я из моих записок и при составлении оного воспользовался также замечаниями Василия Николаевича Берха, некогда служившего на флоте и совершившего путешествие вокруг света. Впрочем, не все путешествия, случившиеся в плавании корабля „Нева“ из Охотска до Америки и при самом кораблекрушении, я описал так, как они помещены у сего почтенного человека; он писал с показания, как и сам говорит, Терпигорева, который тогда был отставным кадетом из Морского корпуса и ехал в Америку с дядей своим, коллежским советником Борноволоковым. Ни по званию его, ни по летам не мог он приобресть той опытности, которую нужно иметь, чтоб безошибочно судить о морских происшествиях, а особливо при кораблекрушениях; бывали примеры, что и людям совершенных лет нос корабля казался кормой, и потому-то, я думаю, что главный правитель компанейских колоний, коллежский советник Баранов, проведя в Америке беспрерывно двадцать лет, желал под старость возвратиться в отечество, чтоб остаток жизни провести в кругу родственников и друзей; на сей конец просил о назначении ему преемника. Тогда предложил компании свои услуги коллежский советник Терентий Степанович Борноволоков. Летом 1812 года он прибыл в Охотск.

Для доставления Борноволокова в Америку директора назначили корабль „Нева“, над коим начальство поручили флота лейтенанту Подушкину. Офицер сей служил с похвалой в Средиземном море, во флоте, бывшем под главным начальством вице-адмирала Д.Н. Сенявина. Помощник у него был штурман 9-го класса Калинин, совершивший на том же корабле путешествие вокруг света. Он был весьма искусный мореходец и самый прилежный к своей должности неутомимый офицер. Сверх вышеупомянутых чиновников, на корабле „Нева“ находилось состоявших в компанейской службе разночинцев четырнадцать человек и промышленников пятьдесят шесть человек, да четыре женщины – жены и дочери компанейских служителей».

Штурман 9-го класса Даниил Васильевич Калинин в то время по праву считался одним из опытнейших российских навигаторов. Ранее он проходил штурманскую службу на Балтике, в том числе и на линейном корабле «Елизавета». Именно способности и искусство Калинина и обусловили выбор капитан-лейтенанта Лисянского, который взял его к себе главным штурманом в первое русское кругосветное плавание на этот же самый шлюп «Нева». После некоторого перерыва в начале 1812 года Калинин был приглашен на службу в Российско-Американскую компанию. По сухопутью он прибыл в Охотск, где в это время уже находилась «Нева», на которой вместе с Борноволоковым ему надлежало перейти в Ситху.

В последних числах августа 1812 года корабль «Нева» отправился с Охотского рейда в путь при северо-западном попутном ветре, который, однако же, недолго ему благоприятствовал. Вскоре наступили противные ветры. С небольшой переменой дуя от разных румбов компаса, они препятствовали успешному плаванию несчастного корабля и впоследствии были главной причиной его крушения и гибели многих из экипажа. Лейтенант Подушкин плыл поблизости Алеутских островов, по южную их сторону, но так неудачно, что не прежде как 6 ноября увидел американский берег в окружностях залива Якутата.

Историк А. Норченко считает, что по своей командирской амбиции Подушкин наотрез отказался от здравых и очевидных рекомендаций многоопытного штурмана и вместо этого повел «Неву» вдоль Алеутской гряды, где в это время уже свирепствовали норд-остовые штормы и до самой Уналашки не было ни бухт, ни иных подходящих мест, чтобы от этих постоянных штормов укрыться.

Впрочем, хотя плавание их от Охотска было необыкновенно продолжительно, судя по времени года, когда в высоких широтах господствуют большей частью ветры западные, но, по крайней мере, не случилось с ними никакого несчастья, а с прибытием на вид американских берегов, во-первых, оказался недостаток в пресной воде, а потом, 8 ноября ночью, при жестоком ветре с восточной стороны сломило грот-стеньгу и изорвало фок, грот и грот-марсель. Доселе они старались войти в какую-нибудь из гаваней островов Кадьяк или Уналашка; но теперь решились уже спуститься в первый способный порт, где бы он ни находился и куда только ветер допустит.

Лейтенант Подушкин, никогда прежде не служивший на Северо-Восточном океане и вовсе не знакомый с американскими берегами, дал полную свободу штурману Калинину как мореходцу, коему здешний край хорошо был известен по прежним его плаваниям и опыту, вести корабль, куда он заблагорассудит, для общей их безопасности. Калинин принял «Неву» в свое управление, воспользовался ветрами и привел корабль в небольшую безопасную гавань Чугатской губы.

А. Норченко пишет о злоключениях «Невы» так: «В конце концов случилось то, что должно было случиться. После более чем двухмесячного перехода, 8 ноября, когда потрепанная почти непрерывными тяжелыми встречными штормами „Нева“ была уже в бедственном положении, лейтенант Подушкин обратился к Борноволокову с заявлением, что он не в силах управлять кораблем и находит только одно средство к спасению – ссадить команду на берег, а корабль предать в жертву волнам (?!). Дикое во всех отношениях предложение Подушкина представлялось еще более абсурдным и по той причине, что Борноволоков на „Неве“ шел просто пассажиром, а не должностным лицом. Но при любых обстоятельствах подобные несуразные и преступные „рекомендации“ не могли не привести к вопросу „А в своем ли он уме?“». Такая мысль возникла, видимо, и у Борноволокова, который «был сражен сим отзывом». К чести Терентия Степановича надо отметить, что он, человек сугубо сухопутный, в той уникальной ситуации не растерялся и принял, пожалуй, единственно правильное решение: «Оборотясь к Калинину, он просил его принять начальство и завести корабль в спокойную гавань, где они могли отдохнуть, исправиться починкой и налиться водою».

Итак, командование шлюпом в чрезвычайных обстоятельствах принял штурман Даниил Калинин. Зайти же сразу в самую ближнюю гавань – Якутат – не получилось из-за сильных и противных ветров. Только в ночь на 16 ноября «Неве» удалось войти в Чугатский залив и бросить якорь в Воскресенской гавани, где была пресная вода и относительно спокойная стоянка. Это же обстоятельство подчеркивает и Хлебников: «Шлюп по причине крепких противных ветров не мог достигнуть осенью Ситхи и заходил в Воскресенскую гавань.

Простояли там недолго, всего 11 суток. Немного починились и запаслись водой, но уже 27 ноября из-за тяжелых зимних условий вынуждены были покинуть якорную стоянку и выйти в океан. Сразу же после выхода Борноволоков предложил „спуститься к Сандвичевым островам“, и Калинин, в принципе, с этим согласился. Удержало их здесь лишь то, что в этом варианте могло не хватить принятого запаса воды.

К несчастию экипажа, раздоры и несогласия, возникшие между старшими офицерами на пути до сего места, здесь еще более усилились. Подушкин предлагал прозимовать в сем порту, представляя неизбежную опасность, сопряженную с плаванием в зимнее время по морям бурным на старом, худом корабле, с поврежденными снастями, неполным комплектом парусов и с неопытным экипажем, между коим начали уже показываться разные болезни. Но Калинин был противного мнения: он думал, что зимование в столь свирепом климате, не имея удобного жилья, достаточной пищи и занятия для служителей, повергнет их в пагубную недеятельность и распространит между ними цинготную болезнь, которая, вероятно, лишит столь многих из них жизни, что корабль будет приведен в невозможность достичь какого-либо порта, обитаемого русскими. По сим причинам Калинин думал, что им надлежит непременно выйти в море и стараться достичь Новоархангельской крепости на острове Ситха; господствующие при здешних берегах в сие время года северные и северо-западные ветры обещали ему успех. Борноволоков должен был решить спор между двумя мореходцами; он долго колебался, наконец решился последовать совету Калинина.

Вместе с утверждением плана Калинина поручено ему было и начальство над кораблем, ибо лейтенант Подушкин отказался от командования оным. Исправив корабль, сколько возможность и обстоятельства позволяли, Калинин около 1 декабря вышел в море и направил путь к мысу Эджкомбу, лежавшему при самом входе в Ситхинский залив, где находится крепость Hoвoархангельск. Через три или четыре дня пришли они на вид высокой горы на сем мысу.

Но в первых числах декабря начались жестокие противные ветры, которые скоро удалили корабль от берегов и потом, переменяясь, носили его по волнам моря около месяца. В продолжение сего времени несчастный экипаж не столько страдал от холода, ненастья, свирепых бурь и недостатка пищи и воды, сколько от несогласия управлявших им, ибо раздоры и беспорядок на корабле между офицерами вселяли в подчиненных недоверчивость к своим начальникам и служители имели причину полагать, что офицеры не были уверены в своем искусстве и сами не знали, что делали. Я не думаю, что Терпигорев был прав, когда уверял Берха, что в иной день переменяли они пять раз курс свой: то шли в Ситху, то в Кадьяк, Уналашку или Якутат. Едва ли сыщется ныне в нашем флоте офицер столь малодушный, который бы с каждой переменой ветра переменял и порт своего назначения, чтоб только плыть с попутным ветром. Но мне известно, что на корабле „Нева“ в это время господствовал совершенный беспорядок, а Борноволоков, не зная науки мореплавания, со всем своим умом не мог решительно приказывать, что делать надлежало, и по необходимости следовал внушениям других, а посему повеления его часто переменялись. Однажды велел он править к Сандвичевым островам, о которых читал в одном путешествии и пленился ими; мысль его была весьма основательна, но морские офицеры объявили ему, что на переход туда нет у них ни съестных припасов, ни пресной воды, о чем прежде, как человек не морской, он не догадался справиться. Команда и пассажиры, глядя на своих старшин, также разделились на партии, которые между собою враждовали. Недоброжелатели прежнего командира, каковых всякий начальник более или менее имеет между своими подчиненными, старались даже распространить молву, будто бы он, назло Калинину, научал рулевых сбиваться неприметным образом с определенного курса, чтоб только запутать его в счислении пути. Но я, с моей стороны, никак этому не могу поверить: не говоря уже о таком поступке в отношении крайней его подлости, собственная безопасность заставила бы каждого воздержаться от оного; да и рулевые, зная, что целость корабля и собственная их жизнь зависят от верности счисления, никак не согласились бы исполнить столь пагубное приказание. Надобно сказать, что корабль в море некоторым образом уподобляется маленькому государству, независимому от постороннего влияния. Если на нем, от слабости и неблагоразумия управляющих, прекратится повиновение одному, тотчас обнаружатся характеры, которые в подобных обстоятельствах мы видим на большом театре света. Дела на корабле находились в таком горестном положении, пока судьба не положила конца им самым ужасным кораблекрушением.

8 января 1813 года вскоре по захождении солнца увидели влево высокий берег, по счислению и заключениям Калинина, основанным на астрономических наблюдениях, в полдень сего числа взятых, долженствовавший быть мысом Эджкомб. Берег открылся точно таким образом и в самое то время, как ожидал Калинин, и потому он в полной уверенности, что наблюдения его были верны, не хотел упустить тихого попутного ветра и решился, пользуясь оным, плыть в продолжение ночи в Ситхинский залив, чтоб быть готовым тотчас по рассвете войти в порт Новоархангельск. Наружный вид берега, знакомый Калинину по прежнему его здесь плаванию, уверил его еще более в точности счисления; он нимало не сомневался, что видит гору Эджкомб, по положению коей определив курс, оставался покойным. Ветер дул умеренно, и корабль шел от 3 до 4 миль в час. Ночь была довольно темна, но позволяла увидеть берег на таком расстоянии, что без всякой опасности можно было от него отворотить, ибо он в сем месте чист и приглуб.

В полночь они видели берег и продолжали идти тем же курсом; наконец, когда нашла пасмурность с дождем и закрыла берега, Калинин и тогда велел продолжать тот же курс.

Трудно изъяснить причину, которая в это время руководствовала Калининым. Он поступил против всех правил морского искусства, и тем более в Ситхинском заливе, где находится много камней наравне с водою и подводных и есть довольно сильный прилив, действующий неправильно; следовательно, одни только опытные местные лоцманы, коих здесь вовсе нет, могут принимать в соображение действие течений. Все сии обстоятельства, конечно, были известны Калинину, и потому я думаю, что весьма худое состояние, в котором находился корабль, заставило его отважиться на столь опасный и при лучших обстоятельствах неблагоразумный поступок; он боялся, что если крепким ветром отнесет их опять от берегов, то они должны будут погибнуть в море, и для того решился во что бы ни стало не упускать благоприятного ветра, позволявшего ему войти в желанный порт.

Часа за два до рассвета (9 января) отчаянный голос с бака „Земля вплоть перед носом!“ сначала произвел страх, а потом замешательство по всему кораблю. Все кричали, бегали, суетились; все хотели управлять, советовать. Словом, произошел величайший беспорядок, какой обыкновенно при опасных случаях бывает в обществах, где нет единоначалия и подчиненности. Сперва хотели отворотить, но не знали, в которую сторону, и потому решились бросить якорь, которого канат в несколько минут весь высучило, ибо в испуге и второпях позабыли пристопорить его как должно. После сего несчастия понесло корабль к берегу: экипаж пытался поворотить его, чтоб отлавировать от опасности, однако же без успеха: он встал на каменья вблизи огромного, неприступного утеса. Когда это случилось, ветер дул от запада очень умеренно, но вскоре после того на самом рассвете начал усиливаться и в самое короткое время рассвирепел чрезвычайно.

Между тем на корабле как офицеры, так и из нижних чинов те, которые были посмелее и побойчее других, „умничали“ и хотели повелевать, всякий по своим понятиям и на свой лад. Срубили мачты; это было нужно и сделано по-морскому. Насажали людей в баркас и хотели спустить оный на воду: это также иногда удается, когда делается порядком, без замешательства и при умеренном волнении. Но теперь, на несчастие экипажа корабля „Нева“, волнением баркас был залит, и несколько человек на нем потонуло, в том числе женщины и дети. Сделали плоты из запасных стеньг, реев и других деревьев, хотели на них искать своего спасения; но плоты сии разбило и разнесло волнением.

Других средств экипаж не испытывал, доколе около полдня волны не стали ломать корабль на части, а вскоре, совсем сокрушив его, и поглотили. Тогда всякий ухватился, кому за что случилось, и искал своего спасения на корабельных обломках. Но бурун, или прибой, у берега был столь велик, что многие из бедствующих, приплыв благополучно к берегу, были избиты волнами об утес и каменья или ушиблены членами корабля и замертво выкинуты на берег, а некоторые от сильных ушибов и ран даже лишились жизни. В числе сих последних находились Борноволоков и Калинин; но прежний командир корабля лейтенант Подушкин спасся: он замертво был выкинут на берег и приведен в чувство попечением своих товарищей. Некоторые же, спасшись при кораблекрушении, умерли уже на берегу. Из числа служителей и пассажиров корабля „Нева“ остались в живых только двадцать пять человек, штормовое море выбросило на берег и чудотворную икону Михаила Архангела. Погибло 37 человек; все женщины и дети, а также часть команды судна. Такой жуткой трагедии Русская Америка никогда еще не переживала».

Спасшимся попалась небольшая лодка, на которой двое промышленников достигли Новоархангельской крепости. Баранов немедленно отправил к ним вооруженную помощь, которая нашла оставшихся в живых и доставила их в крепость.

Спасшиеся рассказывали о многих чудесах, случившихся при сем кораблекрушении, которые, впрочем, «не заслуживают большого вероятия, во-первых, потому, что самые происшествия несбыточны, а во-вторых, что не все о них рассказывали одинаково. Например, будто те, которые при разбитии корабля имели на себе платье, были выкинуты на берег совсем нагие и что они не помнят, как лишились одежды. Между тем лейтенант Подушкин, когда надобно было спасаться вплавь, для легкости надел на себя китайчатую фуфайку и панталоны; его выбросило на берег, как выше сказано, замертво; но платье уцелело; странно только то, что оно хотя нигде не было изорвано, но между верхом и подкладкой набилось большое количество самого мелкого песку. Еще уверяли, что обшивная медь корабля волнением была так избита и смешана с песком и другими веществами, что превратилась в некоторый род руды, и показывали образцы оной; но я за три года до разбития корабля „Нева“ имел у себя такой же точно кусок, подаренный мне Барановым; кусок сей в числе многих найден на американском берегу у мыса Святого Илии и был не что иное, как обыкновенная железная руда, округленная и сглаженная волнением».

А. Норченко писал относительно некоторых обстоятельств кораблекрушения: «Спасшиеся потом свидетельствовали, что Калинин пытался что-то сделать для спасения судна и людей, но стихия оказалась сильнее. Как он принял свою смерть, никто не видел – его обезглавленный труп был впоследствии обнаружен на береговых скалах. Погиб и Терентий Степанович Борноволоков. Как глубоко сухопутный человек и типичный чиновник, в такой ситуации шансов на спасение он практически не имел. Зато экс-командир Яков Подушкин, сразу сообразив, что в этой гибельной кутерьме ставки слишком высоки, хладнокровно позаботился, прежде всего, о своей персоне (?). Предусмотрительно переодевшись в теплое белье и надев еще сверху фланелевый костюм, он спустился за борт и… уцелел, оказавшись единственным спасшимся из командного состава „Невы“».

Но так и остается невыясненной поистине детективная цепь фактов, непосредственно предшествовавших самой катастрофе. Ведь сам Калинин в час ночи определил гору Эджкомб в 30–35 верстах по левой руке. Ветер при этом был тихий, и «Нева» находилась в совершенно безопасном положении. Но уже через 3 часа «на том же курсе» эта гора оказалась справа, хотя южным течением в проливе шлюп должно было прижимать на этом галсе только левым бортом к мысу Трубицина, т. е. к горе Эджкомб. Кроме того, к моменту посадки на камни (около 6.30 утра) этот главный ориентир сместился уже почти в корму. Как это могло произойти? Четкого или хотя бы внятного объяснения этому засвидетельствованному факту мы не имеем нигде.

Весьма подозрительна и история с якорным канатом, который оказался отсоединенным от жвака-галса и в момент аварийной отдачи якоря высучился из клюза и ушел на дно. Тот же свидетель Терпигорев указывает здесь на прямого виновника – боцмана Григорьева, который «пренебрегал своей должностью и пристал к противной партии». Итак, оказывается, на «Неве» была и «противная партия» – тоже весьма красноречивый факт. Сам же боцман Григорьев оказался на берегу в числе спасшихся. Но вскоре сошел с ума («бросался на всех и кусался») и скончался в мучениях.

Сохранилось еще одно свидетельство Терпигорева: «Один из наших офицеров (чье имя я не хочу упоминать) тоже был в недолгом помешательстве, которое хотя и не лишало его жизни, но подает также повод к различным заключениям». Этим офицером был лейтенант Яков Подушкин – остальные погибли в кораблекрушении.

Так глупо и бездарно закончилась история знаменитого шлюпа «Нева». Увы, у кораблей, как и у людей, есть свое звездное время и время неудач…

Увы, в истории гибели «Невы» осталось немало загадок. Так, относительно личности Подушкина историк А. Норченко писал: «Вряд ли бывший командир „Невы“ был полностью психически нормальным человеком. Его состояние, вероятно, в зависимости от обстоятельств колебалось от житейской нормы до „чудачества“ и психических срывов, что, в частности, и имело место после кораблекрушения. Свидетельства и факты, дошедшие до нас, достаточно убедительно это подтверждают». Этим, вероятно, объясняются и некоторые его действия, из-за которых возникла ситуация, постепенно приведшая «Неву» к трагической гибели. Все становится более понятным. И неизвестно поэтому, кто больше виноват в этой трагедии. Командир-отказник Подушкин или его вынужденный преемник, взваливший на себя всю ответственность, а заодно и вину перед историей и потомками. Подтасовки, оговоры и прямая ложь, появившиеся сразу же после катастрофы, оказались очень живучими. Долгое время бытовала версия, что главным виновником гибели «Невы» являлся ее штурман Даниил Калинин. Хотя уже и тогда, и впоследствии моряки, люди порядочные и профессиональные, без особого труда разглядели подноготную этого дела и определили истинных его виновников. Это мнение морских офицеров и иных сведущих лиц так в итоге выразил историк флота и участник первого кругосветного плавания на «Неве» В.Н. Берх: «Достойно сожаления, что его (Калинина) имя упоминается редко и не так, как бы должно». С этим трудно не согласиться – имя штурмана Калинина по справедливости должно все же занимать достойное место в истории нашего флота.

Теперь вспомним и ранее упомянутые события. Отказ от командования «Невой» в море (таких прецедентов на нашем флоте вообще не было), форма и содержание его тогдашних предложений, как поступить с судном и людьми. И впоследствии – «отказ от должности», «противная партия», чинившая помехи Калинину и в без того сложной ситуации. Вспомним и его поведение (или сумасшествие) там, на берегу острова Круза, где собрались люди, только что спасшиеся от страшной гибели. Был он тогда действительно не в себе или же просто симулировал?

Существует и подлинный, весьма любопытный документ – донесение (экстракт) его высокоблагородию А.А. Баранову от флота лейтенанта Я. Подушкина о разбитии корабля «Нева». Он интересен прежде всего явными странностями и нестыковками в изложении событий, на что подчеркнуто обращает внимание В.Н. Берх. Так, в частности, 29 октября «Нева» оказывается в 120 милях от Ситхи, а уже 4–5 ноября – возле Сан-Франциско, т. е. за пять тысяч верст. Далее, уже 6 ноября, открылся ему Якутат (?!), а 7 ноября утром огибали остров Кадьяк с юга. И таких вот фрагментов, производящих впечатление чистого бреда, в этом экстракте более чем достаточно.

Стилистика этого сочинения позволяет считать его более художественным произведением, чем официальным докладом: «Алчная смерть утомившихся все продолжает людей принимать в царство вечности. Настало время злобное – корабль весь изломало и все люди в воду. Утес и скалы, ужасть, ночная темнота и спасения нет в жизни». И тому подобное, все время упорно именуя «Неву» фрегатом.

Этот единственный в своем роде документ собственноручно изготовил после гибели «Невы» единственный оставшийся в живых из командного состава шлюпа – лейтенант Яков Подушкин. И вот так он доложил главному правителю Баранову свою версию кораблекрушения, обвинив во всем своевольного штурмана Калинина, пренебрегшего его, подушкинскими, советами и рекомендациями.

Трудно сейчас судить, поверил Баранов этой версии или нет. Но, во всяком случае, уцелевший экс-командир Подушкин ни к каким расследованиям по этому поводу не привлекался, а вскоре и получил под свою команду очередное компанейское судно. Хотя вряд ли такой незаурядный и умудренный жизнью человек, как главный правитель Александр Баранов, не заметил многих «странностей» в делах и несуразных писаниях своего верного слуги. Но об этом он и впоследствии почему-то молчал.

Трагедия «Невы» у берегов Аляски давным-давно стала достоянием истории, и все же безмерно жаль, что именно так закончил свою жизнь легендарный шлюп, чье имя навечно вошло в историю России.

Об этой давней трагедии и сегодня практически ничего не известно, так как ее история не вошла даже в «Летопись крушений и пожаров судов Русского флота 1713–1753 гг.». Описание ее было совершенно случайно получено в 1810 году известным отечественным мореплавателем В.М. Головниным от правителя Русской Америки А.А. Баранова. Рассказ о крушении судна «Святой Николай» под командой штурмана Булыгина около северо-западного берега Аляски, у Пагубного острова, был записан Головниным со слов приказчика Тимофея Тараканова. Головнин дает ему характеристику как мужику смышленому и прямому, но малограмотному.

Вне всяких сомнений, история злоключений приказчика Тараканова и его товарищей могла бы стать сюжетом не одного приключенческого романа и кинофильма! Мы приводим описание крушения судна «Святой Николай» и одиссеи его команды в том виде, как оно было изложено автором.

«Компанейский бриг „Святой Николай“, на коем я находился в звании суперкарга (ответственный за перевозимый груз. – В.Ш.), состоял под начальством флотского штурмана (офицерского чина) Булыгина и был назначен с особыми поручениями от главного правителя колоний к берегам Нового Альбиона (район нынешнего Сан-Франциско. – В.Ш.). 29 сентября 1808 года отправились мы в путь, а около 10 октября подошли к мысу Жуан-де-Фука, лежавшему в широте 48°22' (западное побережье современной Канады. – В.Ш.). Тут безветрие продержало нас четверо суток; потом повеял легкий западный ветерок, с которым шли мы поблизости берегов к югу и, описывая оные, клали на карту и делали на них наши замечания. На ночь обыкновенно мы от берега несколько удалялись, а днем подходили к нему весьма близко, и в это время приезжало к нам много жителей на своих лодках, так что иногда число лодок у борта простиралось до нескольких десятков или даже до ста. Впрочем, они были не очень велики: редкие могли вместить человек десять, а в большей части находились по три, по четыре человека. Со всем тем, однако, мы остерегались и никак не впускали на бриг в одно время не более трех человек. Эта предосторожность казалась нам тем нужнее, что жители были вооружены. Многие из них имели даже ружья, а у других были стрелы, сделанные из оленьего рога, железные копья без древок и костяные рогатины…

Жители привозили к нам на продажу морских бобров, оленьи кожи и рыбу. За большого палтуса я им платил по нитке в четверть аршина голубых корольков (бусы) по пяти и по шести вершков такого же бисера; но за бобров не только корольков или бисера не хотели они брать, но даже отвергали с презрением китайку (хлопчатобумажная ткань) и разные железные инструменты, а требовали сукна, какое видели на камзолах наших промышленных; но как мы его не имели, то и торговля наша не состоялась.

Тихие ветры и благоприятная погода продолжались несколько дней, наконец, не припомню которого числа, около полуночи стал дуть ровный ветер, который к рассвету усилился до степени бури. Начальник брига приказал закрепить все паруса, кроме совсем зарифленного грота, под которым мы лежали в дрейфе. Буря с одинаковой силой свирепствовала трое суток. Потом перед рассветом вдруг утихла, и наступила тишина. Зыбь была чрезвычайная, а туман покрыл нас совершенно. Вскоре по восхождении солнца туман исчез и показался нам берег не далее 3 миль от нас. Мы бросили лот: глубина 15 саженей. Тишина не позволяла удалиться от опасности под парусами, а зыбь мешала употребить буксир или весла. Она же прижимала нас ближе и ближе к берегу, к которому наконец подвинула нас так близко, что мы простыми глазами весьма явственно могли видеть птиц, сидевших на каменьях. Мы в это время находились, по нашему счислению, против бухты, именуемой жителями Клоукот, южный мыс коей лежит в широте 49° и нескольких минут. Американские корабли в тихие ветры часто заходят в эту бухту, но в бурю или при большом волнении такое покушение было бы сопряжено с крайней опасностью. Гибель брига казалась нам неизбежной, и мы ежеминутно ожидали смерти, доколе Божьим милосердием не повеял северо-западный ветер, пособивший нам удалиться от берегов. Но ветер сей, поблагоприятствовав нам шесть часов, превратился в ужасную бурю и заставил лечь в дрейф, убрав все паруса. После того как буря укротилась, ветры дули с разных сторон и с разной силой, а мы, пользуясь оными, подавались к югу.

29 октября при умеренном западном ветре приблизились мы к берегу и зашли на остров Дистракшн, лежащий в 47°33', обойдя по южную его сторону. Но, к несчастию нашему, за островом не было удобного якорного места, и мы нашлись принужденными опять выйти в море. Едва мы успели удалиться от берега мили на три, вдруг сделалось тихо, и во всю ночь не было никакого ветра, отчего зыбью налило нас к берегу; а 31-го в 2 часа пополудни протащило мимо вышеупомянутого острова…

Командир брига штурман Булыгин, не зная, что предпринять, прибегнул к общему совету, вследствие коего стали мы держать мимо каменьев к самому берегу с намерением зайти за оные и, пройдя их, очутились в середине подводных и скрытых под водою рифов; тогда командир приказал положить якорь, а вскоре и другой, но они не могли задержать судна, которое, беспрестанно дрейфуя, приближалось к берегу. Когда брошены были два якоря, оно остановилось, однако ненадолго, ибо вечером, когда стемнело, подорвало у нас два перетертых о каменья каната, а около полуночи с третьим случилось то же, и вскоре потом поднялся свежий ветер от зюйд-оста, которым подорвало последний канат. Теперь нам не оставалось другого средства спасти бриг и себя, как отважиться на выход в море между каменьями. Тем путем, которым мы вошли, ветер не позволял идти, и так мы пустились, как говорится, куда глаза глядят и, к общему нашему удивлению, невзирая на чрезвычайную темноту, прошли столь узким проходом, что, наверное, ни один мореплаватель и днем не осмелился бы идти оным. Но лишь успели миновать опасность, как переломился у нас фока-рей. Положение наше не позволяло убрать паруса для починки рея, и мы принуждены были нести оный, доколе было можно.

На рассвете ветер перешел прямо на берег. Фока-рея исправить мы не могли и запасного не имели, а без фока не было никакой возможности отлавировать от берега, к которому нас приближало весьма скоро, и, наконец, в 10-м часу утра 1 ноября бросило валом в буруны, а потом на берег в широте 47°56'.

Итак, участь брига решилась; надлежало помышлять о нашей собственной. Мало того что мы сами могли спастись, нам должно было также спасти оружие, без которого не имели мы никаких средств сохранить свободу, а сделавшись пленными, должны были влачить в рабстве у диких жизнь стократ ужаснейшую самой смерти.

Судно наше валило бурунами с боку на бок страшным образом, и оно в полтрюма наполнилось уже водой, мы с оружием в руках выжидали время: когда находил большой вал, ударял в судно и, рассыпавшись, опять сливался с берегов, тогда мы бросались с борта и выбегали на берег за пределы воды; там принимали от своих товарищей, оставшихся на бриге, ружья и амуницию. К великому нашему счастью, случилось, что мы встали на мель при отливе и на мягком грунте, ибо хотя все члены судна расшатались и оно наполнилось водой, но уцелело и по сбытии воды осталось на суше.

Мы тотчас сняли с него пушки, порох и разные другие, нужные нам вещи; потом перечистили огнестрельное оружие и приготовили заряды, чтоб быть в состоянии отразить нападение диких, которых мы имели причину теперь страшиться более всего на свете. Наконец, поставили из парусов две палатки в расстоянии саженей семи одна от другой; меньшую из них Николай Исакович Булыгин и я назначили для себя. Сделав все это, развели большой огонь, обогрелись и обсушились.

Едва успели мы кончить эти первые наши занятия, как появилось множество здешних жителей, которые, усмотрев нас, тотчас к нам приблизились. Между тем штурман, взяв с собой четырех промышленников, отправился на бриг с намерением спустить стеньги и реи и снять с него верхнюю оснастку, чтоб при большой волне менее его валяло. В предосторожность они взяли с собой горящий фитиль, ибо на судне оставалось еще несколько пушек. Сам командир, стоя подле брига, распоряжался работами, а мне приказал наблюдать за деяниями и поступками диких. Около нашей ставки (табора) в приличных местах поставили мы караул и часовых.

В нашей палатке сидели супруга Булыгина, Анна Петровна, один кадьякский алеут, женщина того же народа и двое из здешних жителей, вошедших к нам без приглашения. Один из них, молодой человек, называвший себя тойоном (т. е. старшиною), приглашал меня посмотреть на его жилище, отстоявшее недалеко от нас. Я согласился было с ним идти, но товарищи мои, подозревая со стороны диких вероломство, меня удержали. Я старался всеми способами внушить сему старшине миролюбие и уговаривал его нас не обижать и не выводить из терпения. Он обещался поступать с нами по-дружески и вселить то же расположение к нам у своих единоземцев. Между тем два раза уже приходили мне сказывать, что колюжи (колоши – жители Аляски и Северной Канады. – В.Ш.) растаскивают наши вещи. Я уговаривал своих людей сколько возможно стараться не начинать ссоры.

„Сносите, братцы, – говорил я им, – поелику можно, а старайтесь как-нибудь отжить их от табора без ссоры!“ В то же время представлял я тойону о неблагонамеренных поступках его подчиненных и просил его приказать им оставить нас в покое; но как мы не очень хорошо понимали друг друга, то разговоры наши были весьма продолжительными, и пока я с ним рассуждал и вел переговоры, а там уже дело дошло и до расправы.

Наши стали гнать диких прочь от табора, а они начали в них бросать каменьями. Анна Петровна первая увидела это и сказала мне: „В наших бросают каменьями!“ В то же время промышленные открыли огонь по колюжам. Я бросился из палатки, но меня встретили копьем и ранили в грудь. Воротясь, схватил я ружье и выбежал, увидел ранившего меня дикого. Он стоял за палаткой и держал в левой руке копье, а в правой камень, который так сильно бросил мне в голову, что я не мог на ногах устоять и присел на колоду; но, выстрелив, поверг врага моего мертвого на землю. Вскоре после этого дикие ударились в бегство; при сем случае успели они и командира нашего ранить копьем в спину, а камнем в ухо. Впрочем, кроме четверых, бывших на судне, все до одного человека потерпели от каменьев более или менее. Из неприятелей же убито было трое, коих одного они утащили, а сколько раненых – не знаю. В добычу нам досталось много оставленных на месте сражения копий, плащей, шляп и прочего.

На ночь одна смена заняла кругом табора караул, а прочие, собравшись в палатку, оплакивали горькую свою участь. Поутру ходили мы осматривать окружность и выбирали место, где можно было бы нам расположиться зимовать и обезопасить себя укреплениями. Но нашли, что берег здесь имел самое неблагоприятное намерение нашему положению и свойство: он был покрыт дремучим лесом и столь низок, что большими водами его заливало. Начальник, собрав всех нас, открыл нам свое намерение следующей речью: „Господа! По предписаниям, данным мне от главного правителя колоний, я знаю, что в непродолжительном времени должен прийти к здешним берегам компанейский корабль „Кадьяк“ и именно в гавань, отстоящую не далее шестидесяти пяти миль от места, где мы теперь находимся. Между сими двумя местами на карте не означено ни бухт, ни заливов и ни одной реки, а потому мы весьма скоро можем достигнуть помянутой гавани. Вы сами видите, что здесь, не подвергая себя очевидной и почти верной гибели, нам оставаться нет никакой возможности: дикие весьма легко могут истребить всех нас. Если же мы немедленно тронемся с места, то они останутся здесь грабить судно и делить поживу и, верно, за нами не погонятся, потому что не будут иметь в том никакой нужды!“ На это мы единогласно отвечали: „В воле вашей, мы из повиновения не выходим“.

Итак, взяв с собою на каждого человека по два ружья и по одному пистолету, все патроны в сумах, три бочонка пороху и небольшое количество припасов, выступили мы в поход. Что принадлежит до оставшегося, то пушки мы заклепали, у ружей и пистолетов переломав замки, побросали их в воду; порох, копья, топоры и все железные вещи также бросили в море.

Поход наш начался переездом через реку на своем ялике; потом прошли мы лесом три мили и вечером за темнотой расположились ночевать; ночь провели очень спокойно под охранением четырех часовых.

Поутру вышли мы из леса на морской берег, отдохнули и, перечистив оружие, пошли далее. Часу во втором пополудни догнали нас двое диких; один из них был тот, который видел нас в палатке при начале ссоры. На вопрос, что им надобно, отвечали они, что пришли нарочно показать нам дорогу; ибо, идучи берегом, мы встретим много излучин и непроходимых утесов, но лесом есть хорошая, прямая дорога, которую они нам покажут и советовали идти по ней, а сами хотели удалиться. Тогда я просил их подождать и посмотреть действие нашего оружия. Потом, сделав на доске кружок, выстрелил в нее из винтовки в расстоянии сажен тридцати, попал в цель и пробил доску. Сим способом я желал им показать опасность, какой подвергнутся, если вздумают нападать на нас. Дикие, посмотрев пробоину и измерив расстояние, оставили нас, а мы пошли далее своим путем и расположились ночевать в лесу под утесом, где случайно попалась нам на глаза пещера.

Ночью свирепствовала жестокая буря с дождем и снегом; поутру ветер утих, но дурная погода продолжалась и заставила нас передневать в пещере. В течение дня падали с утеса подле нас каменья; сначала мы никак не могли постигнуть сему причины; но после узнали, что неприятели наши, дикие, скатывали их на нас. Мы видели, как из них три человека пробежали мимо нас вперед по тому пути, по которому нам идти надлежало.

Следующим утром, при весьма хорошей погоде, отправились мы в дорогу и около полудня достигли небольшой, довольно глубокой речки, вдоль коей вверх была пробита тропинка, по которой пошли мы в надежде сыскать брод, и вечером подошли к одному большому шалашу. В нем не было ни одного человека и висело много вяленой рыбы кижуч. Подле разведен был огонь, а в реке против шалаша находился для рыбной ловли закол. Мы взяли тут двадцать пять сушеных рыб и повесили на дверях три нитки бисеру и несколько корольков, зная, что вещи эти у здешних диких в большом уважении. Учинив таким образом заочную за рыбу плату, отошли мы от шалаша в лес саженей на сто и расположились ночевать.

Когда поутру мы готовы были выступить, тогда увидали, что нас окружили дикие, вооруженные копьями, рогатинами и стрелами. Я пошел вперед и, не желая никого из них убить, ни ранить, выстрелил из ружья вверх. Гром выстрела и свист пули произвели желанное действие, колюжи, рассеявшись, спрятались между деревьями, а мы пошли в путь. Боже мой! Кто поверит, чтоб на лице земли мог существовать такой лютый, варварский народ, как тот, между которым мы теперь находились! Невзирая на то что, кроме небольшого числа оружия, мы оставили сим диким наше судно со всем грузом, они ограбили его и сожгли и, не быв еще сим довольны, преследовали нас, чтоб лишить жизни, которая для них не могла быть ни вредна, ни опасна; казалось, что они завидовали самому нашему существованию.

Таким образом, до 7 ноября мы, можно сказать, отступали от диких, которые, преследовали нас, выжидали благоприятного случая сделать на нас решительное нападение; между тем временно производили над нами поиски. Но поутру сего числа встретили мы трех мужчин и одну женщину, которые, снабдив нас вяленой рыбой, начали поносить то племя, от которого мы столько потерпели, и хвалить свое собственное. Люди сии последовали за нами. Мы все вместе уже поздно вечером пришли к устью небольшой реки, на другой стороне коей находилось их жилище, состоявшее из шести больших хижин. Мы просили у них лодок для переправы на реку; а они советовали нам, что надо ждать прилива, говоря, что в малую воду переезжать через реку неудобно и что с прибылою водой они перевезут нас ночью. Но мы в темноте ехать с ними не согласились, а потому, отойдя назад около версты, переночевали.

Рано поутру, возвратясь к устью реки, требовали мы перевоза. Диких тогда сидело подле своих хижин около двухсот человек, они не отвечали нам ни слова. Подождав несколько минут, пошли мы вверх по реке, сыскать удобное место для переправы. Колюжи, увидев наше намерение, тотчас отправили к нам лодку с двумя нагими гребцами. Лодка эта могла поднять человек десять, а потому просили мы их прислать другую, чтоб нам всем можно было переехать вдруг.

Дикие исполнили наше желание – прислали другую лодку, но такую, в которую никак не могло поместиться более четырех человек; в ней приехала та самая женщина, которая вместе с тремя мужчинами встретила нас на дороге. В ее лодку сели г-жа Булыгина, одна кадьякская островитянка, малолетний ученик Котельников и один алеут, а в большую поместились девять человек самых отважных и проворных промышленников; все же прочие остались на берегу.

Когда большая лодка достигла середины реки, бывшие в ней дикие, выдернув пробки, на дне ее воткнутые в нарочно сделанные дыры, бросились в воду и поплыли к берегу, а лодку понесло мимо хижин, откуда колюжи, закричав страшным образом, начали бросать в наших копья и стрелы. К счастью, скоро подхватило ее отраженное течение и принесло к берегу на нашу сторону, прежде нежели успела она наполниться водой и потонуть. Таким образом по благости Божьей, спаслись они чудесным образом, однако, все были переранены, и двое весьма опасно. Находившиеся же в малой лодке взяты были в плен. Дикие, заключив, что бывшие в лодке ружья должны быть подмочены и к действию не годятся, немедленно переехали на нашу сторону, будучи вооружены копьями, стрелами и даже ружьями. Мы же, видя умысел, укрепились наскоро, как могли. Дикие, став в строй от занятого нами места в расстоянии около сорока саженей, начали бросать в нас стрелы и один раз сделали ружейный выстрел. Мы имели еще несколько сухих ружей, которыми отражали неприятеля в продолжение около часа, и не прежде обратили его в бегство, как переранив многих из его ратников и положив двоих на месте. С нашей стороны один Собачников был смертельно ранен стрелой, которой обломок остался в животе. Он никак не в силах был идти с нами, а мы ни под каким видом не хотели его оставить на жертву варварам и потому понесли с собою на руках.

Когда мы прошли с версту от места сражения, раненый наш товарищ, чувствуя нестерпимую боль и скорое приближение смерти, просил нас оставить его умереть в тишине лесов и советовал, чтоб мы старались скорее удалиться от диких, которые, конечно, соберут новые силы и будут нас преследовать. Простившись с несчастным нашим другом и оплакав горькую его участь, мы оставили его уже при последних минутах жизни и пошли в путь, а для ночлега избрали удобное место в горах, покрытых лесом.

Опасность, в коей мы находились в продолжение дня, страх и беспрестанная забота о сохранении своей жизни не оставляли нам времени на размышления. Но теперь ночью, на досуге, первая мысль наша обратилась на чрезвычайное многолюдство диких. Мы не могли понять, как помещалось более двухсот человек в шести хижинах. После мы уже узнали, что они с разных мест собрались нарочно для нападения на нас: более пятидесяти человек в числе их находилось из того народа, который нападал на нас при кораблекрушении, и многие даже были с мыса Гревиля (мыс на западном побережье США. – В.Ш.). Гибельное наше положение приводило нас в ужас и отчаяние, но более всех страдал несчастный командир наш: лишившись супруги, которую он любил более самого себя, и не зная ничего о ее участи в руках варваров, Булыгин мучился жестоким образом; нельзя было на него было смотреть без крайнего сожаления и слез.

9, 10 и 11-го числа шел проливной дождь. Не зная сами, куда шли, мы бродили по лесу и по горам, стараясь только укрыться от диких, которых мы страшились встретить в такую ненастную погоду, когда ружья наши были бы бесполезны. Голод изнурил нас совершенно; мы не находили грибов, ни других диких произведений и принуждены были питаться древесными губками (наростами), подошвами от торбасов (сапог), кишечными и горловыми камлеями (рубахи промысловиков из медвежьих кишок и горл сивучей) и лахтачными (из кожи сивуча) чехлами с ружей. Наконец и этого запаса не стало. Тогда мы решились подойти опять к прежней реке, на берегу коей увидели две хижины; но как погода тогда была чрезвычайно мокрая, то мы, опасаясь встретить тут большое число диких, отошли от берега в лес верст на пять, поставили шалаш и ночевали. 12-го числа мы не имели уже ни куска пищи, а потому начальник наш послал отряд в лес собирать по деревьям губки; но можно ли было сим способом насытить шестнадцать человек! Мы решились заколоть постоянного нашего друга, незаменного стража, верную собаку, и мясо разделили на всех поровну.

В это злополучное время Булыгин собрал нас, со слезами на глазах сказал: „Братцы! Мне в таких бедствиях прежде быть не случалось, и теперь почти ума лишаюсь и управлять вами более не в силах; я теперь препоручаю Тараканову, чтоб он управлял всеми вами, и сам из послушания его выходить не буду; сверх того, если вам не угодно, выбирайте из своих товарищей кого хотите!“ Однако все единодушно явили свое согласие на предложение Николая Исаковича. Тогда он, написав карандашом о возведении меня на степень начальника бумагу, сам первый ее скрепил своей рукой, а ему последовали и все другие, кто умел писать.

13 ноября шел сильный дождь, заставивший нас целый день пробыть на месте; мы съели остаток собачьего мяса и, не имея более пищи, согласились на другой день напасть на две виденные нами хижины.

14-го числа погода нам благоприятствовала: день был ясный. Подкравшись к хижинам и окружив оные, мы закричали, чтоб все находившиеся в них вышли вон, но нашли только одного пленного мальчишку, лет тринадцати, который знаками показал нам, что люди все, испугавшись ваших следов, переправились за реку. Взяв здесь на каждого из нас по двадцать пять рыб в связках, пошли мы на прежний свой стан. Но едва успели отойти с версту от хижины, как увидели бегущего за нами дикого, который кричал что-то для нас непонятное. Боясь, чтоб он не открыл места нашего убежища, мы прицелились в него ружьями и тем самым заставили от нас удалиться.

На пути нашем в овраге находилась речка, у которой товарищи мои с моего согласия расположились отдыхать и завтракать; а я с промышленником Овчинниковым и одним алеутом в это время вздумал подняться на близлежащую гору, чтоб осмотреть окружные места. Овчинников поднялся первый и лишь ступил на самую вершину горы, как я увидел, что он был поражен стрелой в спину. Я тотчас закричал следовавшему за ним алеуту выдернуть у него из спины стрелу, но в самую эту минуту и его ранили. Тогда я, оборотясь, увидел на горе против нас за речкой множество колюжей, а сверх того, человек двадцать бежавших, чтоб отрезать нас троих от наших товарищей. Между тем стрелы сыпались на нас, как град. Я тотчас выстрелил по ним из винтовки и ранил одного в ногу. Тогда дикие подхватили его на плечи, ударились бежать; а мы, соединясь со своими товарищами, достигли благополучно ночлега, где, осмотрев раненых, нашли, что раны их были неопасны. На сем месте для восстановления сил своих пищей и для отдохновения раненых пробыли мы двое суток.

Здесь мы изобрели и утвердили новый план нашим действиям. Время года не позволяло нам уже достичь гавани, чтоб встретить там ожидаемое судно, ибо неизвестно, когда мы будем в состоянии переправиться через реку. И для того мы решились идти вверх по ней, доколе не встретим озера, из коего она вытекает, или на ней самой удобного для рыбной ловли места, где, укрепясь, зимовать, а весной уже действовать, смотря по обстоятельствам. После сего, достигнув реки, шли мы беспрестанно вверх по ней, а удалялись в горы тогда только, когда встречали непроходимую чащу или утесы, но вскоре опять выходили к ее берегам. Ненастные погоды, почти беспрерывно продолжавшиеся, много препятствовали успеху нашего путешествия. Мы подавались вперед весьма медленно. К счастью, нередко попадались жители, ездившие по реке на лодках, некоторые из них, по приглашению нашему, приставали к берегу и продавали нам рыбу за бисер, пуговицы и другие мелочи.

В несколько дней прошли мы довольно большое расстояние по излучинам реки, но, взяв оное по прямой черте, не более как верст двадцать. Наконец очутились подле самых дверей двух хижин. Мы спросили продажной рыбы и получили весьма малое количество. Жители отзывались, что более не имеют, и этот недостаток приписывали большой воде, покрывшей заколы, через кои рыба уходит. Крайность заставила нас прибегнуть к насильственным мерам, которые, впрочем, совесть наша совершенно оправдывала: жители довели нас до последней степени человеческого злополучия, следовательно, мы имели полное право не только силой взять необходимое для нашего существования от их единоземцев, но даже и мстить им, а потому с нашей стороны и то может почесться уже великодушием, что мы не хотели сделать им никакого вреда. Итак, грозным, повелительным голосом приказали мы обитателям хижин немедленно вынести к нам всю рыбу, у них бывшую. Требование наше тотчас было исполнено, и мы взяли на каждого из нас рыбы по связке в подъем человека да два мешка, сделанные из тюленьих кож, с икрой. За все это заплатили диким бисером и корольками, и, как казалось, к совершенному их удовольствию. Потом, выпросив у них двух человек подсобить нам донести запас до первого ночлега, мы пошли в путь и, отойдя версты две, расположились ночевать. Диким за труды дали мы по бумажному платку и отпустили их.

На другой день поутру прибыли в нашу ставку двое колюжей и смело вошли в шалаш: один из них был хозяин хижины, где мы взяли рыбу, а другой незнакомый. Они несли на продажу пузырь китового жира. Потолковав с нами кое о чем, незнакомый спросил у нас, не хотим ли мы выкупить у его соотечественников нашу женщину Анну, разумея под сим именем госпожу Булыгину. Предложение это всех нас удивило и обрадовало, а Булыгин, услышав эти слова, вне себя был от радости. Мы тотчас открыли переговоры о выкупе. Булыгин предложил последнюю шинель за свою супругу; к шинели я прибавил свой новый китайчатый халат.

Все прочие наши товарищи, не исключая даже алеутов, также каждый прибавлял что-нибудь: кто камзол, а кто шаровары, наконец, из сих вещей составилась порядочная груда; но дикий уверял, что землякам его этого мало, и требовал в прибавок четырех ружей. Мы ему не отказали, но объявили, что прежде заключения условия хотим видеть Анну Петровну.

Дикий обещал доставить нам это удовольствие и тотчас отправился. Вскоре соотечественники его привели ее на другой берег реки, прямо против нас. Мы просили привезти на нашу сторону. Тогда они, посадив ее в лодку с двумя человеками и подвезя к нашему берегу на расстояние саженей пятнадцати или двадцати, остановились и начали с нами переговариваться. Я не в силах изобразить того положения, в каком находилась несчастная чета при сем свидании. Анна Петровна и супруг ее заливались слезами, рыдали и едва могли говорить; глядя на них, и мы все горько плакали; одни лишь дикие были нечувствительны к сему горестному явлению. Она старалась успокоить своего супруга и уверяла нас, что ее содержат хорошо и обходятся с нею человеколюбиво, что взятые вместе с нею люди живы и находятся теперь при устье реки. Поговорив с нею, мы стали рассуждать с дикими о выкупе и предлагали все прежние вещи и в прибавок одно испорченное ружье, но они стояли на своем и хотели непременно получить четыре ружья, когда же увидели, что мы решительно на их требование ничего не отвечаем, то увезли ее немедленно за реку.

В это время Булыгин, приняв на себя вид начальника, приказывал, чтоб я велел отдать требуемый дикими выкуп, но я ему представил, что у нас осталось только по одному годному ружью на человека, что мы не имеем никаких инструментов для починки оных и что в ружьях состоит единственное наше спасение, следовательно, лишиться такого значительного числа ружей крайне неблагоразумно; а если взять еще в рассуждение, что эти самые ружья будут тотчас употреблены против нас, то исполнение его приказания совершенно нас погубит, и потому я просил извинить меня, что в сем случае осмеливаюсь его ослушаться. Но он, по причинам ему, без сомнения, простительным, не хотел уважить моих доводов, а старался убедить других ласками и обещаниями согласиться на его желание. Тогда я сказал твердо и решительно моим товарищам, что если они согласятся отдать колюжам хотя одно годное ружье, то я им не товарищ и тотчас последую за дикими. На это все до одного человека в голос отвечали, что покуда живы с ружьями ни за что не расстанутся. Мы чувствовали, что отказ сей должен был как громом поразить злосчастливого нашего начальника. Но что нам было делать! Жизнь и свобода человеку милее всего на свете, и мы хотели сохранить их.

После этого горестного происшествия шли мы несколько дней вверх по реке и часто видели ходившие по ней лодки; из сего заключили, что вверху реки долженствовало быть не в дальнем расстоянии селение, которого нам достичь хотелось. Но выпавший 10 декабря еще первый глубокий снег уничтожил наше намерение. Снег не сходил, а оттого мы никак не могли продолжать путь. Теперь надлежало решить, как бы провести зиму лучше и прокормиться. На сей конец я велел при реке расчистить место и рубить лес для построения избы, а между тем мы жили в шалашах. Забота о доставлении себе пищи беспокоила нас более всего.

Пока мы устраивали свое жилье, однажды под вечер приехала к нам лодка с тремя человеками, из них один молодой, проворный малый, показался нам сыном какого-нибудь тойона, в чем мы и не ошиблись. На вопрос наш об их жилище он нам сказал, что оно находится от нас весьма близко. Мы спросили, не возьмут ли они с собою одного из наших людей, который купит у них рыбы, а они бы его к нам опять доставили. На это предложение они тотчас с радостью согласились и начали чрезвычайно торопиться к отъезду: они, без сомнения, радовались, что имеют прекрасный случай захватить в плен так легко еще одного из нас. Из наших промышленников Курмачев был готов ехать с ними, но, когда они приглашали, чтоб он скорее садился в лодку, мы потребовали, чтоб они вместо него оставили у нас аманата (заложника).

Это им крайне не понравилось, но делать было нечего, желание наше надлежало исполнить. Дикого мы строго караулили всю ночь, а на другой день освободили, когда привезли Курмачева. Он приехал, однако, с голыми руками. Колюжи ничего ему не дали и не продали. Жилище их состояло в одной хижине, в которой Курмачев видел шестерых мужчин, кроме троих, к нам приезжавших, и двух женщин. Дикие нас обманули; за это мы положили переведаться с ними иначе: посадив под караул гостей своих, мы отправили на их лодке к хижине с ружьями шесть человек, которые, взяв у них всю рыбу, вечером привезли домой; тогда мы задержанных отпустили, одарив их чем могли. Вскоре за сим один старик привез нам в лодке девяносто кижучей (лососей) и продал за медные пуговицы.

Через несколько дней поспела наша изба, или казарма, и мы перебрались на новоселье. Она была квадратная, с будками по углам для часовых. Вскоре потом посетил нас тот же молодой тойонский сын, с которым мы имели дело. Мы опять спрашивали у него продажной рыбы, но получили грубый отказ, за что, посадив его под караул, объявили, что не дадим ему свободы, доколе он не доставит нам на зиму нужного количества рыбы. Мы требовали от него четырехсот лососей и десяти пузырей икры, отметив количество это черточками на палке. Узнав, в чем состоит наше требование, он немедленно отправил своих товарищей, а куда, нам было неизвестно. После того в продолжение недели они к нему приезжали два раза и говорили между собой потихоньку. Когда они были во второй раз, аманат наш стал просить, чтоб простили, чтоб пропустили вниз по реке лодки с его людьми; мы на это охотно согласились, и через полчаса потом спустились мимо нас тринадцать лодок, на которых было обоего пола до семидесяти человек.

Люди сии вскоре возвратились и доставили нам требуемое количество рыбы и икры, а сверх того выпросили мы у них одну лодку, способную поднять до шести человек. Тогда отпустили задержанного молодого человека, подарив ему испортившееся ружье, суконный плащ, ситцевое одеяло и китайчатую рубаху. Имея теперь свою лодку, мы часто отправляли ее с вооруженными людьми вверх по реке за рыбой.

Колюжи нас оставили, а мы, решив сию важную дипломатическую статью, на долгое время оставались единственными владетелями присвоенного себе участка земли и вод и в продолжение уже всей зимы жили спокойно и имели изобилие в пище.

Целую зиму занимались мы составлением плана будущим нашим действиям. Я предложил, а товарищи мои приняли и утвердили, построить другую лодку, весною ехать вверх по реке, доколе будет можно, а потом, оставив лодки, идти в горы и, склоняясь к югу, выйти на реку Колумбию, по берегам коей обитают народы не столь варварские, как те, с коими мы должны иметь здесь дело. К сему, впрочем, весьма трудному в исполнении предначертанию побудила нас совершенная крайность; мы знали, что дикие при устье реки сбирали большие силы с намерением делать нам всевозможные препятствия в нашем пути вдоль морского берега и производить беспрестанные над нами поиски. Мы приготовили лодки и ожидали только наступления теплых дней, как вдруг повстречалось с нами неожиданное происшествие, совершенно уничтожившее все наши намерения.

Булыгин объявил, что желает опять принять начальство над нами, и стал входить в распоряжения по команде. Я без малейшего прекословия возвратил ему право и был доволен, что избавился от заботы и беспокойств, сопряженных с должностью начальника в столь критическом положении. 8 февраля 1809 года, оставив наше жилище и в нем немалое количество рыбы, пустились мы вниз по реке и остановились на том самом месте, где в прошлом году колюжи предлагали нам на выкуп г-жу Булыгину. Мы видели цель нашего начальника и к чему дело клонилось, но, уважая его страдания и жалостное положение супруги его, решились лучше подвергнуть себя опасности, чем сопротивлением довести его до отчаяния.

Здесь нас посетил один старик и подарил нам ишкат (корзину) пареных квасных кореньев. Он любопытствовал знать, куда мы едем, и, услышав ответ наш: к устью реки, хотел выведать, куда мы пойдем оттуда, но этого мы и сами не знали. Таким образом продолжая наше плавание, приехали мы к небольшому острову; тогда проводник вдруг остановился и советовал нам пристать к берегу, а сам уехал на островок, на котором мы увидели несколько человек, в суете и тревоге бегавших взад и вперед с луками и стрелами. Старик между тем, отвалив, вскоре к нам возвратился и известил нас, что на острове собралось много людей, которые хотят бросать в нас стрелы и копья, коль скоро мы поедем мимо них; а потому он взялся проводить нас другим, весьма узким проходом и исправно сдержал свое слово.

Достигнув устья реки, остановились мы против селения диких на противоположном берегу, где вытащили на берег лодки и поставили шалаш, а провожавшему нас старику подарили рубашку и шейный платок и наградили медалью, нарочно на сей случай из олова вылитою: на одной стороне изобразили мы кое-как орла, означавшего Россию, а на другой – год, месяц и число, когда этот дикий по имени Лютлюклюк, получил ее: мы велели ему носить ее на шее. На другой день поутру приехало к нам из-за реки множество людей, в числе которых находились и две женщины, одна из которых была та самая плутовка, которая участвовала в обмане нас на дороге и перевозила Булыгину и других троих через реку, когда дикие захватили их в плен. Схватив тотчас эту женщину и одного молодого мужчину, мы посадили их в колодки, объявив тогда же их единоземцам, что не освободим их, доколе не возвратят наших пленных. Вскоре к нам явился муж задержанной женщины; он уверил нас, что наших людей здесь нет, ибо они достались по жребию другому племени, но что он нарочно за ними пойдет и через четыре дня возвратит нам всех их, если только мы дадим ему обещание, что не умертвим жены его.

Начальник наш, слышав сие уверение, был вне себя от радости, и мы тотчас решились провести здесь несколько дней; но как занятое нами место было очень низко и при крепком ветре в ночь его затопило, то мы, удалясь на гору в расстоянии от берега около версты, там укрепились. Спустя восемь дней после переговоров о размене пленных прибыло на берег реки около пятидесяти человек колюжей. Они расположились на противном берегу и хотели открыть с нами переговоры. Я с несколькими из своих товарищей спустился к берегу. Дикие были под предводительством одного пожилого человека в куртке и панталонах и в пуховой шляпе. Между ними, к великой нашей радости, увидели мы и свою Анну Петровну.

После взаимных приветствий Булыгина объявила, что задержанная нами женщина – родная сестра старшины, по-европейски одетого, что как она, так и брат ее – люди весьма добрые, оказали ей большие услуги и обходятся с нею очень хорошо: а потому требовала, чтоб мы освободили немедленно эту женщину. Когда же я ей сказал, что супруг ее желает освободить пленных не иначе, как разменом за нее, тогда Булыгина дала нам ответ, поразивший всех нас, как громом, и которому мы в течение нескольких минут не верили, приняв за сновидение.

Мы с ужасом, горестью и досадой слушали, когда она решительно сказала, что, будучи теперь довольна своим состоянием, не хочет быть вместе с нами и советует нам добровольно отдаться в руки того народа, у которого находится она; что старшина человек прямой и известен по всему здешнему берегу и верно освободит и отправит нас на два европейских корабля, находящихся в это время в проливе Жуан-де-Фука. О троих пленных вместе с ней она объявила, что Котельников достался народу, живущему на мысе Гревиле, Яков у того племени, на берегах которых разбилось наше судно, а Марья у здешнего племени, на устье реки.

Я не знал, как сказать Булыгину, страстно любившему свою супругу, о таком ее ответе и намерении. Тщетно уговаривал я ее опомниться и пожалеть о несчастном своем муже, которому она была всем обязана. Долго я колебался, но делать нечего: таить правду было нельзя, надлежало все открыть злополучному нашему начальнику и сразить его. Выслушав меня, он, казалось, не верил моим словам и полагал, что я шучу. Но, подумав несколько, вдруг пришел в совершенное бешенство, схватил ружье и побежал к берегу с намерением застрелить свою супругу. Однако, пройдя несколько шагов, остановился, заплакал и приказал мне одному идти и уговаривать ее и даже погрозить, что он ее застрелит. Я исполнил приказание несчастного моего начальника, но успеха не было, жена его решилась остаться с дикими. „Я смерти не боюсь, – сказала она, – для меня лучше умереть, нежели скитаться с вами по лесам, где, может быть, попадемся мы к народу лютому и варварскому; а теперь я живу с людьми добрыми и человеколюбивыми; скажи моему мужу, что я угрозы его презираю“. Булыгин, выслушав меня терпеливо, долго молчал и стоял, подобно человеку, лишившемуся памяти, наконец вдруг зарыдал и упал на землю, как мертвый. Когда мы привели его в чувство и положили на шинель, он стал горько плакать и не говорил с нами ни слова, а я между тем, прислонясь к дереву, имел время подумать о затруднительном нашем положении. Начальник наш, лишась супруги, которая за его любовь и привязанность изменила ему и презрела его, не помнил уже сам, что делал, и даже желал умереть; за что же мы должны были погибать? Рассуждая таким образом, я представил Булыгину и всем нашим товарищам, что если Анна Петровна, будучи сама россиянка, хвалит сей народ, то неужели она к тому научена дикими и согласилась предать нас в их руки? Мы должны ей верить, следовательно, лучше положиться на них и отдаться им во власть добровольно, чем бродить по лесам, беспрестанно бороться с голодом и стихиями и, сражаясь с дикими, изнурить себя и наконец попасться к какому-нибудь зверскому племени.

Булыгин молчал, а все прочие опровергли мое мнение и не хотели согласиться со мной. Тогда я им сказал, что уговаривать их более не смею, но сам решился поступить, как предлагал, и отдаться на волю диких. В это время и начальник наш объявил свое мнение: он был во всем согласен со мной, а товарищи наши просили позволения подумать. Таким образом кончились в тот день переговоры: дикие удалились к устью реки, а мы остались ночевать в горе.

Поутру дикие опять явились на прежнем месте и снова стали просить об освобождении их пленных. Тогда я объявил старшине, что из нашего общества пять человек, считая их людьми честными и добродетельными, решились им покориться в надежде, что они нам никакого зла не сделают и на первом корабле позволят отправиться в свое отечество. Старшина уверял нас, что мы в предприятии своем не раскаемся, и уговаривал остальных последовать нашему примеру, но они упорно стояли на своем и, выпустив из-под караула диких, простились с нами со слезами и по-братски. Мы отдались диким и пошли с ними в путь, а товарищи наши остались на прежнем месте.

На другой день достигли мы кунищатского селения, где хозяин мой, коему я достался, вышеупоминаемый старшина, по имени Ютрамаки, в эту зиму имел свое проживание. Булыгин достался тому же хозяину, но по собственному своему желанию перешел к другому, которому принадлежала его супруга; Овчинников и алеуты также попались в „разные руки“.

Что же принадлежит до прочих наших товарищей, то они того же числа, как с нами расстались, вздумали переехать на остров Дистракшн, но на сем переезде нашли на камень, разбили свою лодку и сами едва спаслись. Лишась единственной своей обороны – пороха, хотели они нас догнать и отдаться кунищатскому племени, но, не зная дороги, встретили при переправе через одну реку другой народ. Дикие эти на них напали и всех взяли в плен, а потом некоторых продали кунищатам, а других оставили себе. Хозяин мой, пробыв около месяца у кунищат, вздумал переехать в свое собственное жилище, находящееся на самом мысе Жуан-де-Фука; но прежде отправления выкупил Булыгина, дав обещание выкупить вскоре и супругу его, которая уже теперь получила от своего мужа прощение и жила с ним вместе. Переехав на новоселье, жили с Булыгиным у своего хозяина спокойно: он обходился с нами ласково и содержал нас хорошо, доколе не случилась ссора между ним и прежним хозяином Булыгина. Последний прислал назад данный за Николая Исаковича выкуп, состоявший в одной девушке и двух саженях сукна, и требовал возвращения своего пленника, но Ютрамаки на это не соглашался. Наконец Булыгин объявил ему, что по любви к жене своей непременно желает быть вместе с ней, и просил продать его прежнему хозяину. Желание его было исполнено, но после того, как дикие беспрестанно нас из рук в руки то продавали, то меняли или по родству и дружбе уступали друг другу и дарили, Николай Исакович со своей Анной Петровной имели самую горькую участь: иногда их соединяли, а иногда опять разъединяли, и они находились в беспрестанном страхе увидеть себя разлученными навек. Наконец смерть прекратила бедствия злополучной четы: госпожа Булыгина скончалась в августе 1809 года, живя врозь со своим супругом, а он, узнавши о ее смерти, стал более сокрушаться, сохнуть и в самой жестокой чахотке испустил дух 14 февраля 1810 года. Госпожа Булыгина и при смерти своей находилась в руках столь гнусного варвара, что он не позволил даже похоронить тело ее, а велел бросить в лес.

Между тем самое большое время моего плена я находился у доброго хозяина Ютрамаки, который обходился со мной хорошо. Обращался как с другом, а не как с пленником. Я старался всеми способами заслужить его благорасположение. Люди эти совершенные дети: всякая безделица им нравится и утешает их. Пользуясь их невежеством, я умел заставить их себя любить и даже уважать. Например, я сделал бумажного змея и, приготовив из звериных жил нитки, стал пускать его. Поднявшись до чрезвычайной высоты, змей изумил диких; приписывая изобретение это моему гению, они утверждали, что русские могут достать солнце. Но ничем я так не услужил хозяину, как пожарной трещоткой. К счастью, мне удалось растолковать ему, что она весьма полезна при нападении на неприятеля и при отступлении от него. Инструмент сей довершил мою славу: все удивлялись моему уму и думали, что подобных гениев мало уже осталось в России.

В сентябре мы оставили мыс Жуан-де-Фука и переехали на зиму далее вверх по проливу сего же имени. Тут построил я себе особую от всех небольшую землянку, где и жил один. Осенью занимался я стрелянием птиц, а зимою делал для своего хозяина и на продажу разного рода деревянную посуду. Для сей работы сковал я скобель и зауторник из гвоздей посредством каменьев. Труды мои дикие видели и удивлялись. Спрашивали и на собрании положили, что человек, столь искусный, как я, должен непременно быть сам старшиною или тойоном. После сего меня везде звали в гости вместе с моим хозяином и угощали во всем наравне со своими старшинами. Они крайне удивлялись, каким образом Булыгин, не умевший ни птицы застрелить на лету, ни хорошо владеть топором, мог быть нашим начальником.

В эту зиму здешние жители терпели большой недостаток в продовольствии, так что принуждены были друг другу платить по бобру за десять вяленых лососей, и мой хозяин употребил много бобров на покупку рыбы. Но у некоторых из старшин был совершенный голод: промышленники Петухов, Шубин, Зуев от недостатка пищи бежали ко мне; хозяин мой их кормил, и когда их хозяева требовали их выдачи, сказал им, что они живут у меня, следовательно, и возвращение от меня зависит. Дикие хорошо отнеслись ко мне, и я отпустил бежавших не прежде, как на условии, чтоб их не обижали и кормили.

В марте переехали мы на летнее жилище, где я построил другую землянку, обширнее первой, и укрепил ее с морской стороны. Слава сего здания разнеслась далеко, и старшины через большое расстояние приезжали смотреть и удивляться ему.

Наконец милосердный Бог внял мольбам нашим и послал нам избавление. 6 мая рано утром показалось двухмачтовое судно и вскоре приблизилось к берегу. Хозяин мой, взяв меня с собою, тотчас поехал на судно. Бриг этот принадлежал Соединенным Штатам, назывался „Лидия“ и был под началом капитана Броуна. На нем, к немалому моему удивлению, нашел я товарища своего Валгусова и узнал, что он был перепродан на берега реки Колумбии, где выкуплен капитаном Броуном. Капитан, потолковав со мною о наших бедствиях, как умел изъяснял моему хозяину, чтоб он велел своим единоземцам привести к нему всех пленных русских, которых он намерен выкупить. Хозяин уехал, а я остался на бриге.

На другой день дикие привезли бывшего с ними англичанина Джона Вильямса, за которого сначала запросили чрезвычайный выкуп, но потом согласились взять пять байковых одеял, пять саженей сукна, слесарную пилу, два стальных ножа, одно зеркало, пять картузов пороху и такой же величины пять мешков дроби. После за всех нас получили они по такому же количеству, кроме Болотова и Курмачева, которых дважды привозили к судну и оба раза просили такой чрезвычайный выкуп, что плата за каждого превосходила ценою то, что дано за всех нас вместе. Но как диким требуемого не дали, то они увезли несчастных сих людей, а притом объявили, что и Шубина мы не увидим, ибо он продан хозяину, который уехал для китовых промыслов на остров Дистракшн.

Упрямство диких заставило капитана Броуна принять другие меры: он захватил одного старшину, родного брата тому тойону, у которого находились в неволе Болотов и Курмачев, и объявил ему, что он дотоле не получит свободы, доколе русские не будут освобождены. Поступок сей имел желанный успех, в тот же день привезли Болотова и Курмачева; тогда мы стали требовать Шубина, назначив сутки сроку. Но его привезли уже на другой день, когда мы находились в море, милях в пятнадцати от берега. Тогда капитан Броун освободил старшину, заплатив ему за каждого из вырученных людей такой же выкуп, какой был дан и за других. Таким образом капитан Броун выкупил нас тринадцать человек; во время бедствий наших и в плену умерло семеро, один (малолетний ученик Филипп Котельников) продан отдаленным народам и остался у них; а один (алеут) был еще в 1809 году выкуплен капитаном американского корабля „Меркурий“ с берегов реки Колумбии.

10 мая отправилась мы в путь и шли беспрестанно вдоль берега, заходили в разные гавани для торговли с дикими, а 9 июня прибыли благополучно в порт Ново-Архангельск».

О дальнейшей жизни Тараканова нам известно только то, что он добрался до Русской Аляски, где вскоре встретился с капитан-лейтенантом В.М. Головниным, а затем продолжал служить в Российско-Американской компании.