Еще в 1808 году в Индии появился некто Уильям Муркрофт, прибывший по приглашению компании, чтобы управлять ее конными заводами. Муркрофт был человеком ответственным и инициативным. Через некоторое время до него дошли слухи, что где-то на севере в дебрях Центральной Азии или Тибета можно найти породу лошадей, отличающихся большой прытью и выносливостью. Речь шла о знаменитых туркменских скакунах. Как бы то ни было, но Муркрофт задался целью найти эту породу и с ее помощью освежить кровь английских лошадей. Для начала он добился приема у генерал-губернатора Индии.

Генерал-губернатором в то время был граф Уильям Амхерст – представитель одной из лучших британских фамилий, начинавший свою карьеру посланником при неаполитанском дворе, а затем неплохо зарекомендовавший себя в Гонконге. Амхерст слыл остроумным человеком. Именно он как-то обронил знаменитую фразу: «Есть три способа разориться: самый быстрый – скачки, самый приятный – женщины, а самый надежный – сельское хозяйство». Остроумная фраза запомнилась англичанам, и они до сих пор ее цитируют. При этом Амхерст был законченным интровертом, предпочитавшим созерцать свой огромный сад, чем общаться с людьми. Такой же была и его супруга Сара, профессионально увлеченная поиском новых сортов индийских растений. В честь Сары Амхерст был впоследствии назван сорт деревьев из Бирмы – Амхерстия, с очень красивыми крупными цветками, похожими на орхидеи. Злые языки при случае употребляли в отношении четы Амхерстов известную английскую идиому: «Let the grass grow under feet», дословно переводящуюся как: «Позволить зарасти травой». В переносном смысле это значило, что, если ничего не делать, даже протоптанная тропинка зарастет травой. В отношении Амхерстов это звучало так, что те предпочитают созерцать цветы, вместо того чтобы заниматься вопросами управления компанией.

Рассказ о поисках лошадей Амхерста не впечатлил. Зачем улучшать и так прекрасных английских скакунов? И тогда Муркрофт зашел с козырей:

– Ваше сиятельство! Лошади – лишь одна из задач моего путешествия, причем не главная! Главную же свою задачу я вижу в поиске неизвестных высокогорных цветов, которые могли бы стать украшением вашего сада!

После этого разрешение, разумеется, было получено.

Первая поездка в Гималаи ничего не дала. Муркрофт привез несколько новых видов цветов (и чета Амхерстов осталась довольна), но нужной ему лошади не нашел. Поэтому вскоре он снова отправился в горы, туда, где еще не ступала нога европейца.

Во время одного из своих переездов, в районе знаменитой горы Кайлас, Муркрофт остановился переночевать в доме зажиточного тибетца. Едва англичанин вошел в дом, как к нему навстречу выбежали две собачки, начавшие визжать от радости и лизаться. Муркрофт глянул на собак и оцепенел – перед ним были терьер и мопс!

Дело в том, что таких собачьих пород в Центральной Азии никогда не было. Откуда они взялись? При этом собаки явно отличали его – европейца от местных жителей, выказывая радость, какую собаки демонстрируют лишь хозяину! Помимо всего прочего, собаки четко выполняли основные команды европейской дрессировки: «Сидеть», «Лежать», «К ноге» и т. д., когда слова подкреплялись соответствующими жестами рук. Причем с наибольшим удовольствием собаки исполняли команды, которые любили давать своим питомцам именно солдаты европейских армий! Ответ напрашивался сам собой – собаки ранее принадлежали какому-то европейцу или европейцам. Но Муркрофт точно знал, что в данном районе, кроме него, не было ни одного англичанина. Значит, хозяин собак был европейцем из другой страны? Но из какой?

Муркрофт начал расспрашивать у хозяина о появлении собак. Тот ответил, что получил их от своего друга, а тот от русских торговцев, но Муркрофт был уверен – собаки принадлежали не купцам, а русским военным разведчикам, проникшим в сердце Тибета.

Вернувшись в Калькутту, бдительный Муркрофт засыпал своих начальников множеством взволнованных рапортов о коварных планах русских в Центральной Азии.

– Я убежден, – горячо убеждал Муркрофт генерал-губернатора Амхерста, – что Петербург намерен захватить огромные рынки Центральной Азии. Поэтому Ост-Индская компания должна решить, будут ли коренные жители Туркестана и Тибета одеваться в ткани из России или из Англии? Станут ли они покупать железные орудия, произведенные в Петербурге или Бирмингеме?

– Если речь идет только о качестве продукции, то русские нам не конкуренты, – передернул плечами граф Амхерст, которому уже изрядно поднадоел сверхинициативный коневод.

– В том-то и дело, что вопрос стоит совсем не о торговле! – еще больше распалился посетитель. – Русские стремятся к территориальным захватам. Сначала это будут ханства Центральной Азии, а потом и сама Индия!

– Ну, это плод вашего воображения! – уже начал злиться генерал-губернатор. – Занимайтесь лучше своими лошадьми!

– Ваше сиятельство! – вошел уже в раж Муркрофт. – Я ставлю вас в известность, что намерен письменно известить о моем открытии министерство иностранных дел.

– Ничего не имею против! – сухо кивнул головой Амхерст и отвернулся, давая понять, что визит закончен.

Муркрофт удалился, а граф, взяв в руки миниатюрную лейку, занялся уходом за капризной азалией Индика, вырастить которую в домашних условиях мог лишь очень опытный садовод.

В своих письмах в Лондон, которые Уильям Муркрофт слал десятками до самой своей смерти в 1825 году, он без устали описывал двух несчастных собак, свои догадки и объяснял, что всего лишь несколько толковых английских офицеров, командующих местными нерегулярными воинскими частями, могут остановить стремящуюся через перевалы на юг русскую армию, завалив ее огромными каменными глыбами с окружающих высот.

Первое время Муркрофту на письма отвечали, потом просто читали и подшивали, затем перестали даже читать. Что взять с сумасшедшего коневода! Ведь Россия слишком далеко от Тибета, и поэтому далекая горная страна никак не может входить в круг интересов российского императора.

Между тем Муркрофт затеял новую экспедицию. Амхерст поначалу не хотел давать деньги на очередную авантюру сумасшедшего, но потом сдался. Дело в том, что, встретившись с супругой генерал-губернатора, Муркрофт пообещал ей найти гималайское чудо – белоснежный цветок Махамеру, который цветет один раз в 400 лет.

При этом на сей раз Муркрофт решил добраться до Бухары, к неведомому и загадочному Оксусу (Амударье). Там было больше шансов найти вожделенного туркменского скакуна, а также больше разузнать о тайных кознях русских. Кроме этого, путешественник намеревался открыть новые рынки сбыта для британских товаров и опередить, таким образом, русских, которые, по его убеждению, вынашивали аналогичные планы.

Однако вскоре о Муркрофте и о его собаках вспомнили. Теперь то, о чем писал радеющий за Англию ипполог, уже не казалось таким фантастичным.

Весной 1819 года Уильям Муркрофт получил одобрение и финансовую поддержку своей третьей экспедиции. По предварительным подсчетам ему предстояло пройти более двух тысяч миль.

Фактически путешествие в Бухару Муркрофт начал одновременно с поездкой капитана российского Генерального штаба Николая Муравьева в Хиву (об этой экспедиции мы подробно писали в третьем томе «Большой Игры»). При этом, если поездка Муравьева была официальной дипломатическо-разведывательной миссией, а сам Муравьев имел статус посланника российского наместника на Кавказе, то Муркрофт никакого официального статуса не имел и действовал исключительно на свой страх и риск. Впрочем, несмотря на частный характер поездки, денег в нее Ост-Индская компания вложила немало.

Перед отъездом Муркрофта официально предупредили, что, если его визит в столь далекий от индийских границ город вызовет протест со стороны Петербурга, от него могут отречься.

– Что ж, я буду рассчитывать только на себя! – невозмутимо ответил храбрец.

Если бы Муркрофт только знал, что его ждет впереди, может быть, он был бы не столь самоуверен. Но никому не дано знать свое будущее…

16 марта 1820 года Муркрофт с несколькими спутниками пересек границу контролируемой Ост-Индской компанией территории, присоединившись к большому каравану, груженному британскими товарами – фарфором, пистолетами, ножами и хлопком. Товары тщательно отбирал лично Муркрофт, чтобы затмить по качеству товары русских. Ближайшими спутниками Муркрофта в этом дальнем походе были молодой джентльмен Джордж Требек и индиец Джордж Гутри. Охранял караван небольшой отряд гуркхов. По опыту своих предыдущих экспедиций Муркрофт знал – самая короткая дорога в Среднюю Азию проходит через Афганистан. К несчастью, в то время там разгорелась ожесточенная война между двумя претендентами на трон в Кандагаре братьями Али-шахом и Аюб-шахом.

Надо ли говорить, что богатый караван мог стать лакомой добычей для многочисленных шаек. Поэтому Муркрофт решил обогнуть Афганистан, выйдя к Бухаре с востока, со стороны Кашгара в китайском Туркестане. Для этого следовало пройти через Каракорум от столицы гималайского княжества Ладака Леха. Направляясь к Бухаре с этой стороны, Муркрофт надеялся заодно открыть для английских товаров и рынок китайского Туркестана (Синьцзян).

После многочисленных остановок в Пенджабе караван Муркрофта прибыл в Лех, важный караванный центр на пути вдоль Инда между Тибетом на востоке, Кашмиром на западе, а также Индией и Китаем. Муркрофт и его спутники были первыми англичанами, которых увидели тибетцы.

В Лехе каравану пришлось остановиться, так как на дальнейший путь следовало получить разрешение у китайцев. Учитывая неторопливость и подозрительность китайцев, на получение разрешения могли уйти долгие месяцы. Смотря на унылые каменные горы вокруг поселения, Муркрофт коротал время, лакомясь кашей из ячменной цампы, сдобренной маслом яка, и жирным соленым чаем-часуймой.

Следующим пунктом маршрута Муркрофта был китайский Яркенд, тот самый Яркенд, к которому так настойчиво, но, увы, безрезультатно стремился Петр I, пытаясь овладеть его золотыми приисками. И вот теперь Яркенд снова появился на карте Большой Игры. Но добраться до Яркенда из Леха было не менее сложно, чем сто лет ранее подполковнику Ивану Бухгольцу из Тобольска… Яркенд находился в трех сотнях милях к северу от Леха за почти непроходимыми перевалами. Кроме этого, местные купеческие кланы, издревле обладавшие монополией на караванную торговлю между Лехом и Яркендом, не горели желанием впускать в свою вотчину англичан.

Не видя иного выхода, Уильям отправился к главам купеческого сообщества.

– Я уполномочен назначить вас представителями Британской Ост-Индской компании со всеми вытекающими отсюда правами: беспошлинной торговлей с Индией, защитой английской армией и другими преференциями! – заявил он.

До сих пор неизвестно, имел ли Муркрофт на то полномочия или откровенно блефовал. Впрочем, тибетских купцов его предложение не заинтересовало.

Как стало известно позднее, китайцы предупредили купцов остерегаться вероломных англичан, так как только стоит им получить разрешение на проход через перевалы, они немедленно приведут с собой солдат. В данном случае не согласиться с китайцами сложно.

Пока Муркрофт ждал в Лехе решения своей судьбы, он, к своему ужасу, узнал, что в здешних краях у него есть русский соперник – некто Мехти Рафаилов. Вскоре Муркрофт твердо знал, что Рафаилов уполномочен распространить влияние России до границ с Британской Индией, а по пути производить политическую и географическую разведку территорий… Особенно потряс англичанина тот факт, что караван Рафаилова по казахским степям сопровождали вооруженные казаки.

– Вот и доказательство начала вооруженной экспансии в сторону Индии! – потирал он руки. – Это не какие-то несчастные солдатские собачки!

В письмах в Калькутту Муркрофт писал, что вслед за торговыми русскими караванами уже идут страшные казаки! А купец Рафаилов – это хитрый разведчик, исследующий маршрут и готовящий почву для будущей военной экспансии.

От вернувшихся с севера через перевалы людей Муркрофт теперь требовал всю информацию о передвижении опасного конкурента.

– В Кашгаре русский купец тайно обещал местным вождям поддержку своего царя, если те попытаются сбросить маньчжурское иго, – докладывал ему очередной агент.

– А что же вожди? – напрягся Муркрофт.

– Они ответили, что направят в Петербург законного претендента на кашгарский трон, чтобы тот вернулся во главе обученной русскими армии и вернул все земли, принадлежавшие его предшественникам!

– Я не могу понять, почему местные вожди и население так радуются при известии о благорасположении к ним русского царя и совершенно равнодушны к щедротам Ост-Индской компании? – сетовал Муркрофт.

Именно так случайно состоялся самый первый контакт двух разведчиков стран – соперниц по Большой Игре в Центральной Азии.

Напомним, что к началу XIX века Англия владела фактически всей Индией, за исключением ее севера, где в княжествах Пенджаб и Синд жили воинственные сикхи, и Кашмира, номинально входившего тогда в состав Афганистана. В 1799 году махараджей Пенджаба стал талантливый и энергичный правитель Ранджит Сингх, прозванный подданными «Львом Пенджаба». Понимая, что рано или поздно ему предстоит столкнуться с англичанами, Ранджит Сингх реорганизовал на европейский манер свою армию и деятельно занимался объединением пенджабских земель. Известный российский ученый и дипломат Е.П. Ковалевский так характеризовал его: «Ранджит Сингх – одно из тех немногих лиц в Азии, на котором отрадно отдохнуть душой, как взором на роскошном оазисе посреди дикой пустыни». К 1811 году Ранджит Сингх завершил объединение Пенджаба, создав сильное централизованное государство с достаточно боеспособной 60-тысячной армией. Именно с Ранджитом Сингхом российское правительство и решило установить полезный и взаимовыгодный торговый контакт.

Лучшим исходным пунктом для торговых караванов, следовавших в Восточный Туркестан и далее в Северную Индию, являлся Семипалатинск – крепость и город, лежащий на Иртышской (Сибирской) пограничной линии, основанный в 1718 году полковником Иваном Бухгольцем. Оттуда караваны отправлялись в ближайшие города западно-китайского Синьцзяна. Экспедиции же в Северную Индию были опасны не только в силу географических условий. Банды грабителей и провокации англичан были обычным явлением. Поэтому, несмотря на заманчивость большой прибыли, семипалатинские купцы решались на такие мероприятия не часто – раз в несколько лет. В свою очередь, иностранные купцы завозили в Семипалатинск кашемировые шали – товар, бывший тогда в большой моде, изящный, а для торговцев очень прибыльный. Если стоимость пухового тибетского платка составляла до тысячи целковых за штуку, то шалями торговали по 15 тысяч рублей!

Одним из самых удачливых торговцев кашемировыми шалями был Мехти Рафаилов, приказчик крупного сибирского купца Семена Мадатова. В 1807 году он вместе с купцами Артемовым и Шарголовым совершил весьма удачную поездку в Кашмир и доставил большую партию сверхдефицитного товара в Петербург. Уже через несколько дней после появления Рафаилова в Петербурге им заинтересовались в Министерстве иностранных дел.

Что нам известно о Рафаилове? Сам он сообщал о себе в одном из документов, что приехал в Россию в 1802 году. Сведений о Рафаилове, относящихся до его появления в России, практически нет. В архивных делах упоминается, что он – «кабульский житель» или «кабульский еврей». По английским данным, Рафаилов являлся выходцем из Персии, его мать была рабыней, а отец – купцом. Родители рано умерли, и мальчика воспитали друзья отца. Он был слугой, разносчиком, приказчиком, затем сам начал торговать и уже как купец попал в Россию, где крестился. При этом у Рафаилова были все данные, необходимые настоящему разведчику. Он был умен и хитер, хорошо образован, разбирался в большой политике и географии, знал многие восточные языки, в том числе турецкий, татарский, персидский, кашмирский и пенджабский. Надо ли говорить, что Рафиалов стал настоящей находкой для нашего Министерства иностранных дел!

Вскоре Рафаилова и его товарищей принял сам министр иностранных дел Николай Румянцев и предложил снова отправиться с товарами в Западный Китай и Северную Индию. Но теперь, помимо торговых дел, купцам было велено заняться и разведывательными делами. 21 февраля 1808 года Румянцев подписал указ о свободном пропуске Рафаилова, Артемова и Шаргалова в Индию и обратно. Кроме этого, новое предприятие было профинансировано государством. Уже в августе 1808 года купцы выехали из Семипалатинска с новыми товарами.

За три года они побывали в Кульдже, Аксу, Кашгаре, Яркенде и Кашмире и возвратились в Семипалатинск в марте 1811 года. По этому поводу командующий войсками Сибирской линии барон Григорий Глазенап отправил канцлеру графу Николаю Румянцеву отчет, составленный со слов Мехти Рафаиловым: «…Еврей Махти Рафулла препровожден с караваном нашим до китайского города Кулжи, отколе пустился по границе китайской к достижению Кашмира. Махти Рафулла исполнил свое предприятие, был в Кашмире довольное время, испытав ход тамошней торговли, и ноне возвратился в пределы наши к Семипалатинской крепости. Я, осведомясь о сем, вытребовал его ко мне в Омск, дабы получить от него сведения о тех отдаленных китайских городах и владениях, в коих он успел быть во время своего путешествия, с тем намерением, чтобы с точностию воспользоваться такими известиями на распространение в Сибирском крае торговли послужащее… Еврей сколько был в силах удовлетворил требованное от него, и с его показаний составлена записка, кою я за долг вменил себе представить к усмотрению Вашего сиятельства. Рассмотрел я также товары, приобретенные им в Кашмире. Они состоят из одних шалей тамошней выработки, но превосходного достоинства, все эти вещи повез он с собою, таможнею запечатанные в тюки, до Санкт-Петербурга, ноне по приказанию моему должен явиться Вашему сиятельству…»

От себя Глазенап отметил, что «Мехти Рафаилов, сколько был в силах, удовлетворил требованное от него». Записка, составленная со слов Рафаилова, была весьма обстоятельной, содержала подробное описание его путешествий, разведывательных, географических и этнографические данных. Фактически до Рафаилова столь развернутого описания Кашмира и прилегавших к нему областей в России еще никто не делал.

26 ноября 1811 года император Александр пожаловал «кабульскому жителю Мехти Рафаилову» золотую медаль с надписью: «За полезное» для ношения на шее на красной ленте. В марте 1812 года Рафаилов подал министру иностранных дел Румянцеву свой «Проект на открытие путей, ведущих из России в Индию». Документ был большой по объему и насыщен важной информацией. Для себя Рафаилов просил классный чин, имея который ему было бы гораздо легче решать все торговые вопросы в России.

Но получить чин Рафаилов не успел. В сентябре 1813 года он был послан с караваном товаров на 160 тысяч рублей в города Северного Китая. Губернатор Глазенап сообщал в Петербург, что поручил Рафаилову доставить письмо к «тибетскому владетелю, приглашая того вступить с нами в торговые сношения. Самому ж Рафаилову поручил… делать путевые замечания свои насчет удобности таковых сношений и прочем». Кроме Рафаилова, в Кашмир отправились: грузинский дворянин Семен Мадатов, еврей Мехтира Фулло и тифлисские жители Захар Шаргилов и Егор Артемов, а также учитель омского военного сиротского отделения Дешев, хорошо знающий инженерное дело. Так как Дешев не знал местных языков, он должен был изображать немого, а переводчиком при нем должен был состоять урядник сибирского казачьего войска Белевцов, бывший уже несколько раз на границе Китая. По приказу губернатора Глазенапа оба отрастили себе длинные бороды. Фактически это была настоящая разведывательная экспедиция, имевшая стратегические задачи.

Караван Мехти Рафаилова выступил из Семипалатинска под прикрытием отряда из сотни казаков. Миновав Семиреченский край, озеро Иссык-Куль, караван достиг Турфана. Затем Рафаилов отправился в Аксу. Там он продал часть товаров, получив взамен ямбовое серебро (ямба имела форму «подковы с круглой китайской печатью»), после чего выехал в Кашгар, где также вел торговлю, но менее удачно, так как менял свой товар не на серебро, а на местные товары, которые намеревался впоследствии продать на Нижегородской ярмарке. В Кашгаре Рафаилов оставался на протяжении 13 месяцев. За это время к нему прибыл с новыми товарами из Семипалатинска приказчик. Затем Рафаилов направился в Яркенд, а оттуда в Тибет. Там он встретился с раджой Агбар-Махмудом и передал ему письмо генерал-губернатора Западной Сибири. Агбар-Махмуд принял Рафаилова со всей возможной любезностью, разрешив беспошлинно торговать и обещая впредь покровительство русской торговле. Из Тибета Рафаилов намеревался направиться к главной цели своего путешествия – в Кашмир, чтобы там купить шали, но по случаю купил их в Тибете. Поэтому от поездки в Кашмир Рафаилов отказался. Перед возвращением в Россию Агбар-Махмуд дал российским купцам аудиенцию и вручил ответное письмо генералу Глазенапу, написав в нем о своем большом желании вступить в торговые сношения с Россией, а также о намерении отправить туда своего посланника. Из Тибета Рафаилов уехал в Кульджу и через восемь месяцев возвратился в Семипалатинск.

Вся поездка продолжалась более двух лет. Результатом ее стало фактическое установление дипломатических отношений России и Тибета, а также новый отчет Рафаилова. Из отчета Рафаилова: «В бытность мою в вышепомянутых городах, по короткому знакомству моему с индейскими, ауганскими, кашемирскими и персицкими знатными купцами узнал, что они охотно желают завести на границах российских и внутри оных постоянной торг и учредить купеческие конторы, даже на таких условиях, какие предложит российское правительство… Не смею умолчать, чтобы не доложить… что владетель индейской провинции и города Лагора Ранджицын Бадша (Ранджит Сингх. – В.Ш.) ищет покровительства, но не знает, где его найти». В последней фразе Рафаилов говорит о противостоянии властителя Пенджаба с Британской Ост-Индской компанией и поиске союзников в борьбе против нее.

Наградой Рафаилову стал чин надворного советника, что соответствовало 7 классу в табели о рангах, приравнивалось к армейскому чину подполковника, т. е. давало право на личное дворянство. Таким образом, заслуги Рафаилова были оценены весьма высоко.

А сам Рафаилов уже готовился к новой поездке. На этот раз задание у него было куда более сложное – пробраться гораздо дальше к югу – в независимое государство сикхов Пенджаб. Там ему следовало попытаться установить дружеские контакты с правителем Ранджитом Сингхом. Ему Рафаилов должен был доставить письмо нового министра иностранных дел Карла Нессельроде. Аналогичное письмо было написано и независимому властителю одной из частей Тибета радже Акибету. Письма содержали предложения о взаимовыгодной торговле, а также об установке прямых и постоянных государственных контактов, а также приглашали властителей посетить Петербург. В качестве подарка для Ранджита Сингха Рафаилову были выданы несколько крупных и дорогих рубинов и изумрудов. Фактически Россия руками Рафаилова начала свою первую геополитическую интригу в Центральной Азии.

Написанные по-персидски письма были уложены в мешочки из красной узорчатой парчи и вручены Рафаилову. Кроме этого, ему было поручено купить шесть лучших туркменских жеребцов для государственных конных заводов, а также несколько кашмирских коз для разведения этой породы.

На встрече с министром финансов Гурьевым, известным гастрономом и любителем путешествий, Рафаилов поделился своими планами:

– Я хочу ежегодно закупать в Тибете козий пух и устроить в Петербурге казенную фабрику для выделки собственных кашмирских шалей. На первый случай я найду в Тибете и в попутных городах надежных торговых агентов. В самом же Тибете думаю закупить не менее 50 пудов пуха и убедить кашмирского владетеля отменить запрет на вывоз пуха и шерсти из Тибета в Россию.

– Насколько я знаю, тамошние владетели очень ревностно охраняют свою монополию? – засомневался Гурьев, разглядывая в лорнет своего собеседника.

– Это так, но у меня есть надежные люди – прежде всего, визирь кашмирского правителя, который обещал содействие. Кроме этого, я хочу привезти с собой в Петербург несколько тибетских мастеров по выделке и ткани, и шерсти, закупив необходимые станки, а также самому ознакомиться с техникой ткачества шалей. Если все пойдет как надо, то в обозримом будущем предполагаю устроить фабрику, на которой, кроме кашмирских шалей, могли бы производиться изделия из козьего пуха.

– Мне определенно нравится ваш план! – потер холеные руки Гурьев. – Если все получится, то это обещает России неисчислимые выгоды! Что же до злобы со стороны англичан, когда они прознают, что мы опередили их в Кашмире и Тибете, то тут пусть расхлебывает мой коллега граф Нессельроде! От себя обещаю вам за каждый пуд привезенного пуха по сотне голландских червонцев, а за каждого нанятого ткача по тысяче!

После этого Рафаилов, вместе со своими помощниками Зариповым и Муса-ханом выехал из Петербурга в Семипалатинск.

30 апреля 1820 года Рафаилов выехал из Семипалатинска с новым караваном. Его вел опытный караван-баши ташкентец Мулла-Мансур Мамасеитов, а до ближайшего пограничного поста Бадельдован караван сопровождал отряд из сотни казаков под командой хорунжего Мокина. На пути караван подвергся нападению кочевников-киргизов, но конвойные казаки сумели разогнать нападавших. Затем караван благополучно прибыл в город Турфан, что в Восточном Туркестане, а оттуда через Аксу в Яркенд. Там Рафаилов в течение двух месяцев успешно торговал, после чего с оставшимся товаром двинулся на Лех. Первые недели путешествие протекало нормально, но на подъезде к Леху Рафаилов неожиданно заболел. Неизвестная болезнь длилась всего три дня, и от «опухоли всего тела» он умер.

О причине смерти Рафаилова на высоких перевалах Каракорума, поднимавших путников порой почти на шесть километров над уровнем моря, остается только догадываться. Возможно, просто не выдержало сердце, возможно, это была т. н. «горная болезнь». Однако, возможно, что разведчик умер и не своей смертью… Известно только то, что Рафаилова похоронили прямо у дороги.

После смерти Рафаилова караван возглавил его помощник Мухамед Зугур Зарипов, который распродал оставшиеся товары и вернулся в Семипалатинск. Узнав о смерти Рафаилова, генерал-губернатор Западной Сибири Капцевич немедленно известил об этом министра иностранных дел Нессельроде. Тот был искренне опечален, сказав:

– Найти достойную замену умершему просто невозможно. Теперь о Тибете и Кашмире на какое-то время придется просто забыть!

Известно, что российское правительство взяло на себя заботу о малолетнем сыне Рафаилова. Что касается секретных писем, бывших у разведчика, то они… пропали. Спустя некоторое время одно письмо к Ранджиту Сингху неожиданно оказалось в руках… у Муркрофта. По признанию самого Муркрофта, он давно знал о разведывательной деятельности Рафаилова, собирал о нем информацию, следил за передвижением и в нужный момент выкрал (или перекупил) крайне важное для англичан письмо. Поэтому подозрение, что смерть Рафаилова не была случайной и естественной, а российский разведчик был отравлен агентами Муркрофта, имеет веские основания.

Сам Муркрофт обвинения в свой адрес возмущенно отрицал.

– Да, я знал о вредной деятельности русского шпиона, но убивать его не собирался, – говорил он с деланной печалью. – Наоборот, я намеревался встретиться с Рафаиловым и кое-что узнать у него лично и поэтому очень расстроился, узнав о его внезапной смерти.

Среди своих Уильям Муркрофт был, впрочем, куда более откровенен:

– Мы можем только радоваться неожиданной кончине русского шпиона, так как проживи он еще несколько лет, мог бы реализовать такие сценарии, от которых содрогнулись бы многие кабинеты Европы и в первую очередь английский!

– Как хорошо, что Господь на стороне англичан! – поддакнул ему один из соратников.

– Как хорошо, что Господь на стороне предусмотрительных! – загадочно улыбнулся в ответ Муркрофт…

И сегодня в искренность официальных заверений чиновника Ост-Индской компании о печали по поводу смерти Рафаилова верится слабо. Тем более что для Муркрофта со смертью Рафаилова все сложилось на редкость удачно. Во-первых, найти достойную замену умершему в Петербурге так и не смогли, а, во-вторых, теперь в руках англичанина был реальный документ о политическом интересе русских к Тибету и Кашмиру, т. е. о том, чего больше всего боялись в Калькутте и Лондоне. Впрочем, официально Петербург и Лондон относительно письма российского министра к Ранджиту Сингху промолчали. Таковы были негласные правила набиравшей все большие обороты Большой Игры.

Сегодня имя Мехти Рафаилова – одного из пионеров Большой Игры – практически забыто. Кому какое дело до судьбы некого купца из кабульских евреев! А ведь именно Рафаилов был нашим первым разведчиком на Тибете и в Кашмире, став и одной из первых жертв в начинавшейся битве.

Впрочем, смерть Рафаилова не избавила Муркрофта от жуткого страха перед коварными русскими. Не имея никаких полномочий, он поспешил от имени неких «английских купцов» начать переговоры о заключении торгового договора с правителем Ладакха Цэпал Намгьялой. На вопросы членов миссии, не слишком ли он рискует, Муркрофт отвечал:

– Неужели вы не понимаете, что я одним мастерским ударом открываю для Англии все рынки Центральной Азии!

Однако в Калькутте его энтузиазма не одобрили.

– Я не верю бредням Муркрофта, которому всюду мерещатся заговоры русских. На сегодняшний день русские еще слишком далеко от Центральной Азии, не говоря уж об Индии! Поэтому следует приструнить зарвавшегося коневода, чтобы он не вспугнул Ранджита Сингха, который пока для нас слишком ценен, – заявил генерал-губернатор Уильям Амхерст.

– После захвата Кашмира Ранджит Сингх ревниво считает Ладакх своей территорией, и самодеятельные переговоры Муркрофта с властителем Ладакха для нас чреваты проблемами, а может, и войной! – продолжили мысль генерал-губернатора члены совета компании.

– Боже! – схватился за голову Амхерст. – Как трудно иметь дело с инициативными идиотами, особенно если эти идиоты конюхи! Отзовите Муркрофта в Калькутту немедленно!

Но от Калькутты до Ладакха более тысячи миль. Пока послание от генерал-губернатора о запрещении каких бы то ни было сношений с правителем Ладакха достигло цели, деятельный Муркрофт уже объявил Цэпалу Намгьялу, что Англия подтверждает его независимость, и обещал… британское покровительство.

Спасая ситуацию, генерал-губернатор был вынужден срочно выслать своего представителя в Лахор, чтобы принести уничижительные извинения Ранджиту Сингху за глупый проступок Муркрофта и отозвать подписанный им договор из Ладакха.

Но было уже поздно. Узнав о происках англичан в Ладакхе, Ранджит Сингх пришел в неописуемую ярость.

А вскоре началась череда таинственных покушений на жизнь Муркрофта и двух его спутников. Вначале неизвестный стрелял вечером через окно в работавшего за столом его спутника Джорджа Требека, но немного промахнулся. Видимо, убийца по ошибке принял его за Муркрофта. Потом последовали еще два покушения на Муркрофта, причем одного из убийц он застрелил. Тогда вместо пуль в дело пошел яд. Вскоре Муркрофт и его спутники почувствовали странные боли, которые приписали лихорадке, и им стало совсем плохо. Впрочем, у Муркрофта нашлись друзья, которые принесли ему противоядие, и смерть отступила. Но от гнева начальства спасти Муркрофта уже не мог никто.

До поры до времени руководство компании терпимо относилось к затеянным коневодом бесконечным поискам новых лошадей. Однако после трех безрезультатных дорогостоящих экспедиций, а также развивающейся у Муркрофта мании русофобии, его вмешательства в отношения Ост-Индской компании с могущественным суверенным правителем терпеть выходки авантюриста уже никто не желал. В Ладакх было послано два письма. Первое с уведомлением об увольнении Муркрофта со службы компании и второе с приказом немедленно вернуться в Калькутту. Получив письма, Муркрофт оскорбился.

– Я, как никто другой, пекусь о безопасности моей страны! – кричал он в истерике. – Я пекусь о расширении нашей торговли на Туркестан и Китай, а вместо благодарности получаю черную метку! Но я не отступлю от своих планов!

Упрямый Муркрофт и не подумал возвращаться в Калькутту, где его не ждало ничего, кроме позора. И он решил действовать на свой страх и риск!

Весной 1824 года Муркрофт и его спутники, пройдя через Кашмир и Пенджаб (постаравшись обойти как можно дальше к северу столицу Ранджита Сингха Лахор), переправились через Инд и добрались до Хайберского перевала. За перевалом лежал Афганистан, а дальше пустыни и таинственная Бухара…

Если бы можно было окинуть взглядом в начале XIX века с высоты всю огромную Азию, то взору предстали бы тысячи и тысячи караванных троп. Словно огромная кровеносная система, пронизывали они огромные просторы, питая их жизнью. Караванные пути являлись основой жизни Центральной Азии. Им было подвластно все: ханства и царства, народы и цивилизации. Порой кажется, что им было подвластно само время.

В начале XIX века главным объектом внимания участников Большой Игры стала Бухара. Эмират привлекал к себе внимание России и Англии, прежде всего, из-за удачного геостратегического расположения. Именно Бухара была главным посредником между Индией, Афганистаном и Китаем, и Российской империей. Владеющий Бухарой автоматически становился хозяином всей Центральной Азии.

В то время Бухарский эмират был самым большим и могущественным ханством в Средней Азии. В его состав, кроме долины Зеравшана, Кашка-Дарьи, входил и Мервский оазис. Также Бухаре же принадлежала значительная часть современного Афганского Туркестана, а также ряд районов нынешнего Таджикистана, а также города Ходжент, Ура-Тюбе и некоторые мелкие горные владения в верховьях Зеравшанa.

Помимо этого, Бухара являлась признанным центром всей азиатской торговли, ибо караванные пути пролегали от нее на юг и север, на запад и восток. Хива и Коканд, Самарканд и Карши, Шахрисабз, Термез и Хорезм начисто проигрывали торговую конкуренцию Бухаре.

Надо сказать, что правители Бухары традиционно вели очень разумную торговую политику. Например, это касалось торговых пошлин, которые собирали все и везде. Поэтому купцы и странствующие торговцы, приезжая в любой среднеазиатский город, вынуждены были задирать цены на свои товары, и это никого не удивляло. А в Бухаре, в отличие от всех других ханств и княжеств, пошлина традиционно была самая маленькая. Мудрые бухарские эмиры давно смекнули, что, уменьшая пошлину и увеличивая число торговцев, они всегда останутся с барышом. Потому и купцов в Бухаре всегда было тьма-тьмущая.

Самая оживленная торговля в Бухаре начиналась в январе и продолжалась до начала мая. В это время в городе работало до десятка больших караван-сараев и столько же базаров. Помимо этого, в разгар торгового сезона открывалась и большая ярмарка, на которую съезжаются купцы со всего эмирата, а также из Персии и Афганистана, из Индии и Бадахшана, из России и Тибета и даже из далекой Аравии. В это время казалось, что в Бухаре торгуется, продает и покупает весь мир! По этой причине именно бухарские купцы всегда лучше всех были осведомлены в торговой конъюнктуре, чем с успехом и пользовались. Часть индийских товаров предприимчивые бухарцы сразу же везли в Кашгар, где меняли на слитки серебра, которое, в свою очередь, тоже продавали. У прикаспийских туркмен бухарцы покупали войлоки, ковры и паласы, торгуя взамен тканями. Степные казахи продавали бухарцам овечью и верблюжью шерсть, войлок, кожи и арканы. Кроме этого, казахи покупали в Бухаре местные товары для последующей их перепродажи в Оренбурге. В торговле с казахами посредническую роль играли каракалпаки, поставлявшие в Бухару скот и пушнину. Эта торговля приносила хорошую прибыль и первым, и вторым, и третьим.

Среди прочих товаров в начале XIX века взлетел в цене хлопок, который шел не только на текстиль, но и на изготовление пороха, а значит, был товаром военным и стратегически важным! Главным рынком хлопка в Азии также была Бухара.

Через Герат в Персию бухарцы вывозили овечью шерсть, сухофрукты, кошениль (для получения кармина) и другие местные товары, взамен которых приобретали кожи и мешхедский опиум. Из Кабула везли самый лучший – серый, с синеватым отливом, каракуль. Из Индии – кашмирские ткани, пряности, индиго, сахарный песок, лекарственные зелья и самоцветы и конечно же английские товары. Кроме этого, эмират имел большое количество природных ресурсов, в частности золота, бирюзы, ляпис-лазури, а по ряду источников и других драгоценных камней. Из Бухары в Россию традиционно везли, прежде всего, шелковую и полушелковую алачу, плетеную саранжу, крашеную и белую бязь. Обратно – меха, красители и воск, ну и конечно же русское сукно.

Английская экспансия в Индии серьезно ударила по Бухаре, как и по другим торговым азиатским центрам. Если раньше индийские товары в Европу шли только через Бухару, то теперь англичане доставляли их в Европу морем. Что касается самих английских товаров, то они также вносили диссонанс в давно сложившуюся систему торговли.

В бухарских караван-сараях и на базарах по этой причине кипели нешуточные страсти. Индийские купцы предлагали, помимо всего прочего, английское сукно. Товар был действительно хорош, но и цена соответствующая. Поэтому, чтобы убрать конкурента, торговавшие нашим сукном оренбургские и астраханские купцы немедленно снижали цену. И пусть наше сукно было несколько хуже качеством, чем английское, но теперь покупатели предпочитали именно его. В далекой Калькутте только щелкали зубами от злости. Но сбивать цену на свое сукно не могли, так как тогда его продажа просто не покрывала затраты на производство и доставку. Убытки же были столь ощутимы, что чиновники Британской Ост-Индской компании готовы были двинуть в Бухару вместе с купцами свои колониальные полки.

Что касается торговли Бухары с Россией, то она всегда была нелегка и опасна из-за постоянных степных междоусобиц, во время каждой из которых враждующие стороны с особым удовольствием грабили попавшихся под руку купцов как бухарских, так и русских.

Вторая половина 30-х годов XIX века характеризовалась всплеском активности в Средней Азии как со стороны России, так и Англии. При этом обе стороны подозревали конкурента в тайных операциях и, в свою очередь, организовывали свои собственные.

Надо сказать, что каждая из сторон к этому времени выработала в тактике Большой Игры собственный почерк. Так, российская сторона неизменно легендировала свои экспедиции как научно-географические, что избавляло Петербург от упреков Европы в экспансии. К тому же географические исследования не слишком различались тогда со сбором военно-политической разведывательной информации.

Россия с самого начала подошла к освоению закаспийских степей со всей серьезностью и государственным размахом. Все организуемые экспедиции в виде посольств и поездки отдельных разведчиков, как правило, тщательно готовились. В этом деле не было места самодеятельности.

Англичане всем этим не заморачивались. Своих агентов они просто отправляли на свободную охоту, переодевая то купцами, то дервишами. Ну, а там уже как кому повезет. При этом в случае неудачи Лондон и Калькутта зачастую от своих агентов просто отрекались.

Любопытно, что в российской военной и дипломатической переписке английских агентов именовали английскими путешественниками. Рисковали английские разведчики отчаянно и гибли неоднократно. Если же «путешественники» добивались успеха, то следом за ним уже шли караваны с английскими товарами, а за караванами – полки Ост-Индской компании.

Сравнивая два подхода к тактике Большой Игры, следует признать, что Петербург действовал в этом плане гораздо основательнее, чем Лондон, хотя и более затратно. При этом наши разведчики обычно находились под надежной охраной казаков и солдат, а если появлялись в одиночку в столицах ханств, то всегда в ранге официальных послов или переговорщиков, что обеспечивало им определенную неприкосновенность.

К 30-м годам XIX века главным источником сведений о Бухаре оставались все же полуграмотные купцы или их приказчики, а также столь же малообразованные странники, поэтому не случайно в их рассказах экономика, политическая и культурная жизнь восточных стран представлялись порой в самом фантастическом свете. В 1816 году в Петербурге вышла первая карта «земель киргиз-кайсаков, каракалпаков, трухменцов и бухарцев» с градусной сеткой, то есть с привязками географических объектов к координатам. На карте были показаны горы и реки. Данные для нее собирались по крохам торговцами, купцами и дипломатическими миссиями. Все это было, насколько возможно, проанализировано и нанесено на бумагу. Разумеется, карта была весьма неточной. Однако начало картографии Средней Азии было положено, и в этом мы обошли наших соперников по Большой Игре.

Поэтому в 1820 году одновременно с отрядом Рафаилова была организована куда более серьезная разведывательная экспедиция, причем именно туда, куда так пытался попасть английский разведчик Муркрофт, – в Бухару.

Летом 1820 года в Оренбурге царило большое оживление, несвойственное этому заштатному городу. Полным ходом шла подготовка первого официального российского посольства в Бухару.

Как мы уже говорили, на тот момент Бухарский эмират являлся самым могущественным из среднеазиатских ханств, и установление с ним дипломатических контактов было важной задачей на пути продвижения России на юго-восток. Помимо этого, посольство являлось ответом императора Александра I на неоднократные обращения бухарского хана с пожеланием установить дружественные отношения между государствами.

Возглавить дипломатическую миссию поручили 38-летнему чиновнику внешнеполитического ведомства, действительному статскому советнику Александру Негри. Статский советник (из константинопольских греков) был на хорошем счету, знал турецкий и персидский языки, считался знатоком Востока.

В качестве основной задачи Негри поручалось заверить хана Бухары Хайдара в «непременном желании» России «не только утвердить, но и распространить торговые связи» с его ханством, изыскав для этого все возможные средства.

Статс-секретарь министерства Карл Нессельроде, близоруко щуря глаза, инструктировал главу миссии:

– Ваша главная задача не только утвердить, но и распространить торговые связи между Россией и Бухарией. Для этого решите вопрос о тарифах, по которым взимаются пошлины на бухарские товары, и попытайтесь изыскать меры к доставлению прямой пользы российскому купечеству. Одновременно изучите состояние тамошней промышленности и торговли и пути улучшения нашей торговли. Не скрою, что задача не только сложная, но и опасная. В случае вашего успеха я гарантирую вам прекрасную карьеру, хотя знаю, что любой карьере вы предпочитаете изучение древностей.

– Приложу все усилия! – скромно ответствовал Негри.

Еще одной немаловажной задачей миссии Негри являлось освобождение многочисленных русских пленников, обращенных в рабство как в самой Бухаре, так и в союзной им Хиве.

Секретарем миссии был назначен коллежский асессор Павел Яковлев, уже известный к тому времени литератор и приятель Пушкина.

Состав дипломатической миссии и общее руководство Петербург оставил за собой. Организация же была поручена оренбургскому генерал-губернатору Петру Эссену.

Прибыв в Оренбург, Негри первым делом явился к губернатору. Генерал от инфантерии Эссен был человеком деятельным и толковым. Опытный военачальник, прошедший все Наполеоновские войны, он три года назад был направлен на дальнюю границу империи с заданием ее укрепления и подготовки продвижения в южные степи. Никаких недомолвок между Негри и Эссеном не возникло.

– Можете, Александр Федорович, рассчитывать на меня полностью! – сразу же заявил генерал. – Я приму все средства к обеспечению прохода вашей миссии через казахские степи.

Вскоре Негри уже имел двух толковых толмачей-переводчиков. Одновременно закупались лошади и верблюды для перевозки вещей. Помимо этого, Эссен позаботился и о казачьем конвое при двух пушках.

– У меня к вам, Александр Федорович, есть и личная просьба – договориться с бухарцами по обеспечению безопасности наших караванов в степи, уж больно много хивинских шаек там нынче рыщет. Хивинский хан побаивается Бухару как по могуществу, так и по делам веры. Может, что и получится, – попросил Негри на следующей встрече губернатор.

– Всенепременно обращу на это внимание эмира! – заверил генерала посол.

Немаловажной была и разведывательная задача миссии, поэтому в ее состав были включены инженерные капитаны Генс и Рене, поручики Тимофеев и Вольховский, во главе с офицером Генерального штаба Мейендорфом.

Весьма удачным выбором являлся и штабс-капитан барон Егор Мейендорф по кличке «Рыжий» из остзейских немцев. Выпускник знаменитого училища колонновожатых, он прошел всю кампанию 1812 года и Заграничный поход, проявив себя талантливым картографом, получив несколько орденов и шпагу «За храбрость». Как свидетельствует его формулярный список, «Рыжий» знал русский, немецкий и французский языки, а также «часть математических наук». Интересно отметить, что в 1818 году он получил бриллиантовый перстень «за сочинение плана города Павловска». Два года назад любознательный барон поступил в Геттингенский университет и вот теперь был неожиданно отозван в экспедицию.

Большой удачей стало назначение в миссию капитана-инженера Генса (из эстляндских немцев). Генс был блестяще образован, имея за спиной Дерптский университет и Петербургский военный инженерный корпус. Карьеру начал инженером в Оренбурге, быстро обратив на себя внимание губернского начальства. При этом во время миссии, помимо инженерной деятельности, Генс проявил большую склонность к разведывательной деятельности.

Перед отъездом Мейендорфу было вручено «Наставление… касательно обозрения Киргизской степи во время следования… с посольством в Бухару». Помимо всего прочего, ему предлагалось исследовать пути от Троицка до ханства, течения рек, изучить возможность заселения обширных просторов к югу от Оренбурга. Кроме этого, Мейендорф должен был «назначить места, удобные для крепостей вдоль по дорогам от крепостей Орской и Троицкой… до реки Сырдарьи, на коей равномерно назначить место, удобное для крепости». Необходимость получения этой информации обосновывалась важностью обезопасить караванные пути в Бухарию и Хиву. Капитану Генштаба Генсу надлежало также провести астрономическое определение долгот и широт, составлять маршруты путей, на основании чего подготовить «Общую генеральную карту», а также вести журнал «путеследования в Бухару и обратно».

Забегая вперед, скажем, что впоследствии Генс станет выдающимся организатором российской разведки в Центральной Азии и очень серьезной фигурой в Большой Игре.

Что касается Вольховского, то в истории он остался только благодаря тому, что являлся однокашником Пушкина по Царскосельскому лицею. Это о нем писал поэт:

Офицеры должны были производить картографическую съемку местности и составить детальное описание пути через степи в Бухару. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, все они числились гражданскими чиновниками. Мейендорф, например, должен был вести подробный журнал событий, производить астрономические наблюдения, а также составить общую генеральную карту казахских степей и Бухарии.

В качестве натуралиста-минералога, который должен был составить научный обзор степных областей, в состав миссии был принят Христиан Пандер, впоследствии известный академик и палеонтолог.

Вторым натуралистом, включенным в миссию, был Эдуард Эверсманн, являвшийся одновременно доктором философии и доктором медицины. Эверсманн был выпускником Дерптского университета, талантливым врачом, пытливым ботаником и зоологом. В экспедиции он значился… купцом. В помощь последнему был назначен оренбургский гарнизонный лекарь Пономарев. Как оказалось, в дальнейшем Эверсманн проявил явную склонность к разведывательной деятельности.

Посольским священником с причетом и походной церковью был определен священник Уфимского кафедрального собора отец Петр (Ильин), а с ним пономарь.

В целом, как мы видим, подготовка к экспедиции была весьма серьезной, состав был просто блестящим. Поэтому в Петербурге от нее ожидали и соответствующих результатов.

10 октября 1820 года миссия двинулась в путь. Караван из 358 верблюдов и 400 лошадей сопровождался военным отрядом, который состоял из сотни казаков, роты солдат и всадников-башкир под командой капитана Циолковского.

Путь путешественников пролегал от Оренбурга до реки Эмбы. Затем на юго-восток к Урачаю – поселению на северном берегу Аральского моря, затем до Ялтар-Куля, стоящего у Сырдарьи, и от реки уже строго на юг, через Казулкумы до Бухары.

В дороге охотились за сайгаками, вкусное мясо которых было кстати.

Достигнув становища казахского султана Арунгазы, Негри представился ему по всей форме, чем доставил предводителю кочевников огромное удовольствие. В ответ Арунгазы сопроводил миссию до Сырдарьи, засвидетельствовав этим свою приверженность к России.

За горой Бассагой местность стала более безводной. Степной ковыль, который прежде встречался в изобилии, сразу исчез. Теперь повсюду была растрескавшаяся от летней жары голая глинистая почва, лишь кое-где покрытая корявым саксаулом. Не обошлось без падежа лошадей.

Встречные бухарские купцы, узнав, куда едут русские путешественники, только качали головами:

– Может статься, что никто из вас, христиан, не вернется домой. Если даже хивинский хан разрешит вам пройти, то уж наш эмир не совершит ошибки, дозволив отправиться обратно. Эмир не хочет, чтобы христиане знакомились с нашей страной!

В один из дней участники посольства увидели десятки валявшихся в песке трупов, над которыми кружили стервятники. То были следы уничтоженного кочевниками очередного каравана…

В четырех днях пути до Бухары посольство встретил предусмотрительно посланный эмиром отряд, доставивший свежие фрукты, хлеб и корм для их лошадей. При этом возглавлял встречавших сам кушбеги (первый министр) Хаким-бек с почетным эскортом из нескольких сотен бухарских всадников. Проявление такого внимания обнадеживало.

Дорогой до Бухары кушбеги неожиданно начал клянчить:

– Если бы вы подарили эмиру две наши пушки, он был бы очень доволен.

Удивленный Негри почесал затылок:

– Будь моя воля, я подарил бы эмиру тысячу пушек, но пушки являются собственностью моего царя, и я не имею права их отдавать.

– Ай! Ай! Ай! – закивал кушбеги чалмой из белого кашемира и тут же принялся выклянчивать для эмира рессорную коляску главы миссии.

На это у Негри козырей не осталось, и он обещал подумать. Когда кушбеги отъехал, посол в сердцах сказал Мейендорфу:

– Кажется, они готовы обобрать нас до нитки. И это при том, что у нас несколько верблюдов, нагруженных подарками для бухарского двора.

Верблюды были гружены мехами и фарфором, хрусталем и ружьями. Помимо этого, Негри вез и огромные напольные бронзовые часы с красивым боем, украшенные золотым павлином.

18 декабря отряд достиг Бухары. К удивлению участников миссии, Бухару окружала не безжизненная пустыня, а аллеи деревьев и многочисленные сады. Так как вначале посольство разместили вне города, доктор Эверсманн предпринял крайне рискованную попытку проникнуть в Бухару, чтобы, смешавшись с местными, выведать все новости. Переодевшись купцом, Эверсманн отправился на свой страх и риск в Бухару…

Через два дня состоялся торжественный въезд посланника в столицу ханства.

Из воспоминаний Мейендорфа: «Наши солдаты маршировали в величайшем порядке и были в полной форме. Звуки барабана вызывали возгласы удивления жителей. Таким образом, мы продвигались вперед среди шума и выражений общего веселья, возбужденного нашим прибытием».

Сама Бухара поразила прибывших: купола мечетей и минареты, дворцы и пруды, бесконечные махали с плоскими кровлями глинобитных домов, мраморные бани и шумные пестрые базары. По улицам шныряли грязные дервиши в плащах, с посохами и сосудами из тыкв, куда собирали подаяние. Всюду соседствовали великолепие и нищета, богатство и грязь…

Из воспоминаний Мейендорфа: «Мы испытывали тягостное чувство, заметив среди азиатского населения русских солдат, доведенных до печального состояния рабов. Большей частью это были 60-летние немощные старики; при виде своих соотечественников они не могли удержать слез и, невнятно бормоча несколько слов на родном языке, пытались броситься к нам. Чрезмерная радость оттого, что они снова увидели наших солдат, вызвала у них большое волнение. Эти трогательные душераздирающие сцены не поддаются описанию».

Местные жители сбегались посмотреть русское посольство. Столько русских они еще никогда не видели. Это вызывало не только интерес, но и страх.

Эмир Бухары Хайдар являлся четвертым правителем узбекской династии Мангытов. По матери он считал себя чингизидом, а по отцу – потомком Мухаммеда. Будучи наследником, Хайдар правил в Каршах, а после смерти отца, прискакав в Бухару, был поднят на белой кошме, концы которой держали вельможи, – таков был обряд вступления в ханство у чингизидов. Затем Хайдар короновался в Самарканде, взойдя на тронный камень Кукташ как потомок Мухаммеда.

Правителем Хайдар оказался разумным и жестоким. Взойдя на престол, он перво-наперво прекратил раздоры и племенные междоусобицы, усмирил старшин племен. Головы летели с плеч одна за другой… После чего стал править уже размеренно и спокойно.

Полководцем Хайдар не был. Зная это, лично воевать не любил, посылая в походы своих военачальников. Сам же увлекался богословием и слыл большим ученым в этой области. При дворцовой мечети Хайдар открыл медресе, где сам и преподавал. Главной страстью эмира было возведение мечетей и открытие медресе. И тех и других он построил и открыл десятки. У хана имелся личный астролог, который получил образование в Исфагане (что считалось очень престижным). Если в молодости эмир был охоч до своего гарема, то позднее поменял его на вино. Так как правоверным пить было нельзя, эмир напивался втихую. Водку гнал для него живший при дворце армянин.

Следует сказать, что инициатором установления отношений с Россией явился именно Хайдар. В 1815 году он прислал в Петербург своего вельможу Мухаммада Юсуфа, чтобы поздравить российского императора с победой над Наполеоном.

Эмир Бухары принял Негри и сотрудников миссии на следующий день после приезда. Члены миссии въехали в ворота дворца эмира между двумя башнями. На вершинах сторожевых башен вместо стражи в гнездах сидели аисты…

Сам эмир Хайдар встретил миссию в приемном зале, сидя на расшитых золотом красных подушках.

Приблизившись к эмиру на десять шагов и произнеся речь на персидском, Негри вручил кушбеги верительную грамоту (также написанную на персидском) и сел на отведенное ему место. Кушбеги немедленно представил письмо императора хану, и тот прочитал его вслух.

Пока эмир читал, члены миссии разглядывали Хайдара. На вид ему было около пятидесяти, лицо венчала красивая борода, но красный нос и обвислые щеки выдавали любителя выпить. На эмире был черный бархатный халат, украшенный драгоценными камнями, и муслиновая чалма, увенчанная султаном из перьев цапли.

Закончив читать, Хайдар вопросительно посмотрел на Негри, мол, а что дальше? Поняв намек, Негри встал и громко хлопнул в ладоши.

После этого казаки внесли в приемную подарки российского императора. Оглядывая их, эмир от удовольствия цокал языком. Особенно понравились ему часы с павлином. После обмена дежурными любезностями Хайдар заявил:

– Непременно нужно, чтобы с той и другой стороны торговцы и караваны часто приезжали! Я готов, чтобы мои войска охраняли идущие на север караваны до Сырдарьи, а оттуда до Оренбурга их должен оберегать уже русский конвой.

– Очень любезно с вашей стороны! – склонил голову Негри.

Однако, когда Негри завел речь о необходимости обменяться постоянными консулами (бухарским в Оренбурге и русским в Бухаре), эмир заупрямился. Иметь официального русского шпиона в столице ему явно не хотелось. Поняв, что пока этот вопрос не решаем, Негри более не настаивал.

Большое впечатление из подарков на эмира произвели две подаренные пушки. Когда, демонстрируя их возможности, наши артиллеристы произвели выстрел в глинобитную стену и та разлетелась в куски, Хайдар вначале пришел в восторг, а затем в ужас. После этого с Негри он стал еще вежливее…

В целом переговоры шли без затруднений, посланнику и членам миссии оказывалось должное уважение и внимание.

После ряда переговоров Негри удалось выкупить из плена семь русских невольников (еще восемь человек тайно пришли к нам сами) и добиться обещания эмира запретить впредь покупку похищенных российских подданных.

В Оренбург Негри доносил: «До сих пор не имею еще верного известия о числе всех русских, находяшихся здесь в неволе. Иные говорят, что мужчин не более шестисот; другие сказывали, что обоего пола с детьми несравненно более. Участь их ужасна и достойна всякого сожаления. Исключая небольшое число, они ведут мучительную жизнь, страдая от жестоких владельцев своих, которые часто или убивают их палочными ударами, или просто режут горло. Небольшое число откупилось, но им не позволяют возвратиться в Россию. Другие же, несмотря на то, что прослужили уже своим мучителям более двадцати лет, до сих пор в неволе. Их содержат более по деревням, особенно со времени нашего приезда сюда».

Тем временем Мейендорф делал заметки по административному устройству Бухарского ханства, нравам и обычаям бухарцев, природно-географическому устройству, изучал торговые отношения Бухарии с другими странами, вычислял количество отправляемых грузов в пудах, каких, куда, сколько и по какой цене. Не сидели без дела и все остальные участники миссии.

Результатом посольства явилась устная договоренность о том, что бухарцы будут охранять до Сырдарьи выходящие из ханства торговые караваны, а оттуда до Сибирской линии их должны сопровождать уже русские конвои. Кроме этого, бухарский хан обещал запретить покупку похищяемых в России людей. Однако никаких официальных документов подписано не было.

На прощание визирь эмира подсластил пилюлю:

– Когда к вам поедет наш посол, то у него будет письменное подтверждение ваших договоренности с Хайдар-ханом!

На это Негри, как опытный дипломат, отреагировал в соответствии с местными традициями:

– Мой государь будет счастлив лицезреть бумагу, подписанную его величеством!

Что касается храброго Эверсманна, то его рискованная импровизация оказалась не лишней, так как членов миссии весьма ограничивали в их передвижениях по городу и всюду сопровождали соглядатаи кушбеги.

Нелегально проникнув в Бухару, доктор целые дни проводил на базарах, в чайханах и на улицах, собирая полезную информацию, а вечерами, запершись в каморке караван-сарая, писал в дневнике об увиденном.

Эверсманн выяснял, что знают купцы о торговых путях, в особенности через афганские перевалы, информацию об истоках и устьях рек, рудников и шахт, добывающих полезные ископаемые. Ненавязчиво расспрашивал о соседних государствах – какое вооружение у тамошних воинов, где стоят крепости, насколько умны их властители, каковы системы управления, безопасности и т. д. Кроме этого, Эверсманн собирал сведения и по местному фольклору и легендам, что тоже для разведки было не лишним. Собираемая информация была весьма ценная, но и опасная. За такую любознательность могли и на кол посадить.

Маскировка Эверсманна оказалась такой убедительной, что даже тайная полиция эмира, повсюду имевшая своих информаторов, за его трехмесячное пребывание в городе ничего не заподозрила.

Правда, в один из вечеров к Эверсманну в караван-сарай внезапно нагрянули двое нищих дервишей, которые с порога возопили, требуя денег:

– Разве у тебя нет Бога?

Дело в том, что для любого мусульманина такой вопрос был самым главным в жизни, и, задавая его, дервиши твердо знали, что посетитель караван-сарая обязательно ответит, что он истово верит в Аллаха, после чего кинет несколько монет. Но с Эверсманном этот трюк не прошел. На вопрос дервишей он коротко ответил:

– Бога у меня нет!

Услышав это, нищие впали в ступор. Чтобы человек вслух отказался от Бога – такого в их жизни еще не было! Пятясь, они молча покинули жилище, тихо затворив за собой дверь…

Увидев на следующий день Эверсманна на улице, они поспешили перейти на другую сторону, чтобы не встречаться с человеком, у которого нет Бога.

Однако успешная разведывательная деятельность Эверсманна внезапно оборвалась. В один из дней доктора случайно опознал купец, лечившийся у него в Оренбурге. Полиция хотела было схватить шпиона, но Хайдар этого сделать не разрешил. А вскоре друзья предупредили Эверсманна, что полиция хочет его убить, едва тот покинет пределы города. После этого доктор предпочел вернуться на территорию посольства и сменить халат купца на сюртук врача.

23 марта 1821 года русская миссия покинула Бухару. Из записок барона Мейендорфа: «…Чтобы преодолеть за два месяца пустыню, требовалось по 150 фунтов сухарей на каждого солдата и по 4 центнера овса на каждую лошадь, кроме того, крупы для отряда, двойного запаса снарядов для наших двух пушек, 15 кибиток, или войлочных палаток, 200 бочек для воды, наконец, немалое количество бочек водки. 320 верблюдов были нагружены провиантом для конвоя и 38 – багажом членов посольства и продовольствием для них… Миссия прошла 1590 верст в 72 дни, прибыла в Бухару 20 декабря, и, оставшись в сем городе до 22 марта, предприняла в Оренбург обратный путь, который и совершила в 55 дней. Военные люди будут уметь ценить скорость сего похода; они с удивлением услышат, что ни одна верховая лошадь не погибла в пути, и что из 470 человек, составлявших конвой, померло только восьмеро, несмотря на чрезвычайные тягости, претерпенные войском, а особливо пехотой».

Вначале предполагалось, что вместе с Негри и его спутниками в Россию направится ответная миссия Хайдара, но она отправилась в путь только спустя четыре года.

16 мая миссию Негри торжественно встречали в Оренбурге.

Генерал-губернатор Оренбурга Эссен еще до возвращения Негри сообщил Александру I и министру иностранных дел, что переговоры в Бухаре принесли хорошие результаты. На самом деле восторженный тон Эссена был не совсем обоснованным. Хотя эмир Бухары принял все сделанные им предложения, эти договоренности, как мы говорили, не были оформлены и закреплены документально.

Понятно, что осуществить в ограниченный срок очень серьезные переговоры с реальным результатом, а также одновременно сбор разведданных по самым разнообразным вопросам было не под силу даже опытному Александру Негри. Впрочем, никто его ни в чем и не обвинял. Миссия сама по себе уже была серьезным успехом. К тому же эмир обещал прислать в ответ и свою миссию, так что налаживание дипломатических отношений хоть и очень медленно (а кто в Азии торопится?) все же началось.

Результаты миссии Негри имели и реальные результаты. Впервые русские профессиональные разведчики проникли столь далеко в степи и пустыни Средней Азии, обследовали огромную местность и караванные маршруты. За время поездки офицеры составили подробные карты, где отображались все пути, колодцы, места стоянки разбойников, пункты таможенников, крепости и оазисы, рудники и реки, сады и сельские поля. Составленные карты пути в Бухару имели стратегическое значение, так как на многие десятилетия станут главным ориентиром для наших войск и разведчиков в Средней Азии.

Богатейшие ботанические и зоологические коллекции, собранные Пандером и Эверсманном, содержали немало ранее неизвестных видов растений и животных. Сам Негри о результате поездки говорил так:

– Если целью миссии было узнать Бухару и изъяснить бухарцам благодетельные виды российского императора, то эта цель достигнута. Что касается остального. Эмир весьма легко принимал почти все мои предложения, но я уверен, что он отнюдь не склонен проводить их в жизнь, по крайней мере, сейчас.

Надо сказать, что миссия Негри вызвала огромный интерес российской общественности и уже в 1821 году несколько периодических изданий – «Сибирский вестник», «Отечественные записки», «Исторический, статистический и географический журнал», «Вестник Европы» предоставили свои страницы для публикации сведений о посещении Бухарского ханства русскими дипломатами.

В награду за труды Александру Негри был пожалован орден Анны 1-й степени – награда, даваемая обычно только генералам.

Помимо секретных карт, участникам экспедиции было разрешено составить собственные описания путешествия в Хиву и издать их в виде книг. Уже в 1823 году в Берлине на немецком языке вышла и книга Эдуарда Эверсманна «Путешествие из Оренбурга в Бухару», дававшая представление о географии, геологии, климате, флоре и фауне зауральских степей. Три года спустя, в 1826 году в Париже вышла и книга Егора Мейендорфа, которая впервые познакомила европейцев с Бухарским ханством. В качестве приложения в нее включена «Натуральная история Бухары», основанная на материалах Пандера и Эверсманна, и карта Бухары, составленная Мейендорфом, Вольховским и Тимофеевым.

Впрочем, этим все результаты русской миссии и ограничились на два последующих десятилетия. Несмотря на то что в последующие двадцать лет бухарские посольства еще пять раз приезжали в Россию, никаких конкретных договоренностей так и не было достигнуто. На все просьбы бухарцев обеспечить «режим наибольшего благоприятствования» для бухарской торговли и обуздать разбойников-хивинцев Петербург отвечал лишь общими декларациями. Отвечали так вовсе не потому, что не хотели дружить с Бухарой (наоборот, очень даже хотели!). Увы, чтобы исполнить просьбы эмира, пока у Петербурга не было ни сил, ни средств. Время серьезного освоения Средней Азии еще не пришло.

Надо ли говорить, что этой паузой незамедлительно воспользовалась Британская Ост-Индская компания.

В 1837 году в Петербург стала поступать информация, что что англичане, «старающиеся с некоторого времени войти в ближайшие торговые связи с бухарцами, недавно опять присылали к ним своих агентов, убеждая заключить условия, по которым англичане стали бы доставлять им все нужные товары самым выгодным для бухарцев образом».

Это был очень тревожный звонок! На него надо было реагировать и чем быстрее, тем лучше. В противном случае, можно было остаться, что называется, у разбитого корыта. Что-что, а прибирать к рукам азиатских властителей англичане умели.

В 1825 году генерал-губернатор Оренбурга князь Григорий Волконский (отец декабриста Сергея Волконского) добился учреждения Оренбургской пограничной комиссии. И пусть читателя не вводит в заблуждение ее название. Комиссия вовсе не занималась мелкими приграничными конфликтами и ловлей казахов-контрабандистов. С этим успешно справлялись местные казаки. Задачи перед новым учреждением стояли куда более серьезные. Комиссия, которая являлась штатным подразделением Министерства иностранных дел, должна была заниматься как дипломатической, так и разведывательной деятельностью в огромном регионе Среднего Востока и Центральной Азии.

На должность начальника экспедиции был назначен участник миссии Негри 38-летний Григорий Генс, получивший к тому времени полковничьи эполеты. Выбор Волконского был на редкость удачным, так как Генс был человеком во всех отношениях незаурядным. Имея опыт участия в миссии Негри, он знал, как следует поставить дело. Генс был выдающимся дипломатом и не менее выдающимся разведчиком. А в свободное время занимался архитектурой, оставив о себе добрую память в Оренбурге и в этом качестве.

Полковник (а затем и генерал-майор) Генс руководил пограничной миссией более двадцати лет, раскинув огромную разведывательную сеть в казахских степях и среднеазиатских ханствах. Все это время Генс вел дневниковые записи, занося на страницы огромных рукописных книг рассказы караван-башей из Бухары и Коканда, купцов, пришедших из Индии и Тибета, выкупленных в Хиве русских пленных, путешественников и дипломатов, вернувшихся из глубин Азии. Все эти сведения он суммировал и анализировал. К моменту смерти Генса в 1846 году его архив составил многие сотни рукописей, папок и портфелей.

Под стать начальнику комиссии были и ее сотрудники первого набора, подобранные уже лично Генсом. Так, заместителем председателя комиссии – начальником первого «стола» исполнительного отделения стал подполковник Андрей Селянский – ученый-востоковед и талантливый разведчик, слывший даже среди персов знатоком персидской поэзии и имевший определенный огромный авторитет не только среди среднеазиатских купцов, но и элиты Бухары и Коканда.

Заместителем начальника «первого стола» стал выпускник Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса поручик Салахеддин Батыршин – способный офицер, знавший, помимо родного башкирского, еще четыре восточных языка. Офицером по особым поручениям был назначен поручик Фарид Субханкулов, имевший большие личные связи не только среди киргиз-кайсаков, но и среди хивинцев, что было особо ценно. А должность старшего переводчика с арабского и фарси занял выпускник Московского Лазаревского института коллежский асессор Сергей Янин. Именно эта команда разведчиков и контрразведчиков и дала первый бой англичанам в Средней Азии.

Тем временем упрямый Муркрофт все не терял надежды добраться до таинственной Бухары. Для этого ему надо было преодолеть Афганистан. Провести неохраняемый и груженный ценными товарами караван через погрязшие в междоусобицах афганские княжества было весьма рискованно. Но иного пути просто не существовало.

Как бы то ни было, но Муркрофт со своими верными товарищами с невероятным трудом преодолели Хайберский перевал и добрались до берегов легендарной реки Оксус (Амударьи). Муркрофт остался самим собой. Встав на берегу реки, он заявил соратникам:

– Я уже вижу, как через Оксус переходят орды бородатых казаков, чтобы скакать в нашу Индию!

Переправившись через Оксус, экспедиция через пять дней достигла города Карши, второго по величине в Бухарском ханстве. Губернатором Карши был второй сын эмира Тора Бахадар, почти ребенок с садистскими наклонностями. Впрочем, принял Бахадар Муркрофта вежливо и даже выделил охрану до Бухары.

25 февраля 1825 года Муркрофт со спутниками увидели вдалеке Бухару – частокол минаретов и куполов. Но радость англичан была недолгой. Едва они въехали в город, как их окружили толпы босоногих мальчишек, бежавших рядом и кричавших:

– Урус! Урус! Урус!

Прибывших англичан бухарцы приняли за… русских!

Известие, что за четыре года до англичан в Бухаре побывала большая русская экспедиция, доставившая эмиру письмо от российского императора и щедрые подарки, а также договорившаяся с ним о сотрудничестве, повергло англичан в уныние. Но и это не все! К ужасу Муркрофта, базары Бухары оказались буквально забиты русскими товарами!

Опасность возвращения русских с армией представлялась Муркрофту достаточно реальной, и описанию русского коварства он посвящал многие страницы своего дневника.

Эмир Хайдар, впрочем, Муркрофта принял весьма радушно, но на этом все и закончилось. Никакого продолжения от эмира не последовало, так как англичанина посчитали частным путешественником.

А вскоре Муркрофт сделал еще одно неприятное открытие – быстроногих и выносливых скакунов, о которых он столько мечтал, в Бухаре не оказалось.

Удрученный неудачами, Муркрофт решил вернуться домой до того, как перевалы в Северную Индию занесет снегом. Однако, уже переправившись через Оксус, Муркрофт решил предпринять еще одну, последнюю попытку купить вожделенных лошадей в отдаленном кишлаке, расположенном где-то в Каракумской пустыне. Кто-то ему сказал, что там разводят прекрасных скакунов. Оставив Требека и Гутри в Балхе, Муркрофт с горсткой людей отправился в путь. Больше его никто живым никогда не видел. Спустя некоторое время тело Муркрофта привезли в Балх, где и погребли как христианина за городской стеной. Более того, вскоре один за другим умерли его спутники Гутри и Требек, а вслед за ними и переводчик экспедиции. Впоследствии это стало основанием для версии, что Муркрофта и его товарищей устранили… русские агенты. На самом деле такое развитие событий сегодня представляется весьма маловероятным, так как борьба между противниками по Большой Игре к тому времени еще не достигла ожесточения, тем более в столь отдаленном районе. Да и не в русской традиции было травить конкурентов!

По наиболее правдоподобной версии, Муркрофт и его товарищи умерли от какой-то эпидемии. К тому же Муркрофт был весьма немолод по тем временам (ему было под 60) и давно жаловался на боли в сердце.

Позднее появилась легенда, что Муркрофт вообще не умер, а сфальсифицировал свою смерть. Сам же якобы отправился в далекую Лхасу, где выдавал себя за кашмирца. Там он впоследствии и умер, а после его смерти некие миссионеры нашли у покойного многочисленные карты и планы запретного города.

Сегодня Муркрофт в большом почете у англичан. В Лондоне считают его отцом исследований Гималаев. При этом английские историки не придают значения неудачам Муркрофта в поиске скакунов и провале его попытки наладить торговлю с Бухарой. Для них его заслуги состоят исключительно в сфере геополитики, прежде всего в том, что именно Муркрофт первым из английских разведчиков в Средней Азии поднял тревогу из-за приближения русских к Индии.

Как известно, итогом последней русско-персидской войны 1826–1828 годов стал Туркманчайский мирный договор, согласно которому Персия отказывалась от своих претензий на Грузию и азербайджанские ханства. А после последовавшей затем русско-турецкой войны от претензий на Грузию и свои бывшие владения на Южном Кавказе отказалась и Турция.

Это вызвало озабоченность правительства Англии, возглавляемого герцогом Веллингтоном. Ведь русские не только поочередно стремительно разгромили две главные азиатские державы, значительно усилив свое присутствие на Кавказе, но и близко подошли к тому, чтобы захватить Константинополь, ключ к господству на Ближнем Востоке и кратчайшим путям в Индию. В результате русские генералы искренне поверили в предстоящую войну с Англией, а фельдмаршал Паскевич говорил открыто:

– Начав войну с англичанами, нам вовсе не будет нужды нападать на их остров. С нас хватит и захвата Индии. После этого британский лев сам приползет на задних лапах!

Отражая опасения британского истеблишмента относительно коварных русских, полковник и памфлетист Джордж де Ласи Эванс опубликовал достаточно противоречивую книгу, озаглавленную «Замыслы России», в которой утверждал, что Петербург давно планирует напасть на Индию и прочие британские владения. Книга появилась в 1828 году и сразу стала весьма популярной. Когда же Россия разгромила Турцию, осенью 1829 года засвидетельствовать почтение императору Николаю в Петербург прибыли афганский владыка и посол Ранджита Сингха, которого англичане считали своим другом, Эванс выбросил на рынок второе свое сочинение «Осуществимость вторжения в Британскую Индию», восторженно встреченную в высших правящих кругах Англии.

Эванс старался доказать реальность русского удара по Индии.

– Я уверен, что главной целью Петербурга является не завоевание и оккупация Индии, а попытка дестабилизировать там британское правление! – говорил он своим почитателям о главной идее книги.

– Каким же образом они могут проникнуть в Индию, когда на пути неприступные горы! – задавали почитатели глупые вопросы.

– Джентльмены, вы слишком наивны! – снисходительно ухмылялся полковник. – Вы знаете, что сейчас Персия теперь в кармане у русского царя!

– Значит, русские пойдут в Индию через Персию? – оживились почитатели.

– Как бы не так! – деланно вздыхал Эверт с видом главного эксперта по русским делам. – Русские выберут другой маршрут. Ведь пойди они через Персию, фланги и коммуникации окажутся уязвимы для атаки британских войск, которые могут высадиться в Персидском заливе. Куда более вероятно, что русские двинутся с восточного побережья Каспийского моря на Хиву. Оттуда они поднимутся по Амударье до Балха, а далее через Кабул к Хайберскому перевалу, ну и затем уже в Индию!

– Какой ужас! – пугались почитатели. – Не дай бог дожить до этих страшных времен!

И Эверт, и его многочисленные единомышленники совершенно не представляли себе всех трудностей походов по Средней Азии, необозримости безводных Каракумов, заснеженных перевалов Гиндукуша, враждебности местных племен и многих других отрицательных факторов, до которых дилетантам нет никакого дела.

Особенно сильное впечатление произвели книги Эванса на лорда – хранителя малой печати Эдварда Лоу (первого барона Элленборо), совсем недавно возглавлявшего контрольный совет по Индии. Ныне Лоу являлся ближайшим помощником герцога Веллингтона и рассчитывал в ближайшее время занять пост министра иностранных дел.

Встревоженный намерениями русских на Ближнем Востоке, Лоу нашел книгу Эванса пугающей, но убедительной и немедленно разослал ее экземпляры представителю Британской Ост-Индской компании в Тегеране Джону Киннейру и недавно ставшему губернатором Бомбея Джону Малкольму.

Выступая в парламенте, Лоу нагонял страх как на тори, так и на вигов.

– Я убежден, что нам вскоре придется сражаться с русскими на берегах Инда! – кричал он театрально с трибуны, вскидывая руки.

Парламентариев от таких слов бросало в ужас. А Лоу, набрав в легкие побольше воздуха, продолжал:

– Но я боюсь не этого! Я боюсь захвата русскими Хивы, который может остаться нам неизвестным, а ведь всего через три-четыре месяца после выхода из Хивы враг может оказаться уже в Кабуле.

По залу заседаний пронесся стон ужаса, а лорд продолжал дожимать ситуацию:

– Не пугайтесь! Я убежден, что в этой кампании мы можем победить. Но нужно одержать победу до того, как враг достигнет Инда. Если 20 тысяч русских подойдут к Инду, схватка будет тяжелая. Поэтому мы должны предъявить Петербургу ультиматум, предупреждающий, что любое новое вторжение в Персию и в закаспийские ханства будет рассматриваться как враждебный акт!

Однако все воинственные предложения Эдварда Лоу были отвергнуты его коллегами по кабинету. Министры убеждали активного лорда:

– Не имея возможности начать войну, мы не видим способа подкрепить подобный ультиматум силой.

В ответ Лоу обвинил коллег чуть ли не в измене. Началась большая склока.

Пришлось встрять даже премьер-министру Веллингтону, давнему специалисту по Индии.

Я убежден, что русскую армию, наступающую к Индии через Афганистан или через Персию, легко можно разбить задолго до того, как она достигнет Инда, – несколько остудил премьер пыл своего министра-русофоба. – Если что-то меня беспокоит со стороны русских, то это возбуждающее воздействие на местное население, которое может оказать сама весть о приближении русской «освободительной» армии. По этой причине жизненно важным является уничтожение русских как можно дальше от индийских границ.

Как бы то ни было, но Веллингтон запросил карты путей, ведущих через Афганистан в Индию. К его удивлению, существующие карты оказались весьма примитивны и неточны, да и чертились они, основываясь большей частью на слухах.

Пригласив к себе Лоу, он поручил ему заняться данной проблемой.

– Вы инициировали данный вопрос, поэтому вам и карты в руки, причем как в переносном, так и в прямом смысле! – напутствовал премьер-министр лорда.

Надо отдать должное Эдварду Лоу, к поручению Веллингтона он отнесся со всей серьезностью. Вначале из всех возможных источников он кропотливо собирал военную, политическую, топографическую и коммерческую разведывательную информацию относительно окружающих Индию стран. Лорда интересовало все – от количества судов русской Каспийской флотилии до объема русско-бухарской торговли.

Он по крупицам собирал информацию о маршрутах русских караванов, их количестве и частоте отправления. Особо интересовал Лоу боевой потенциал Хивы и Бухары, Коканда и Кашгара, в силах ли будут они противостоять нападению русских.

При этом единственным источником реальной разведывательной информации являлся английский посол в Петербурге лорд Хейтсбери. Как оказалось, Хейтсбери перекупил одного из чиновников восточного отдела русского Министерства иностранных дел, который делал ему копии сверхсекретных документов. Эти копии диппочтой переправлялись в Лондон и попадали в руки Эдварда Лоу.

В конце концов, антирусская истерия замучила и Хейтсбери. В очередном письме своему адресату посол прямо написал, что Россия с военной и экономической точки зрения ближайшие десятилетия не в состоянии предпринять поход на Индию. В ответ оскорбленный Лоу публично обозвал посла законченным русофилом.

Явившись к Веллингтону, он заявил, что больше не доверяет документам Хейтсбери.

– Кому же тогда можно доверять? – удивился премьер-министр.

– Я должен получать информацию из первых рук, через своих собственных людей в Хиве и Бухаре! Действия одиночек ушли в прошлое со смертью Муркрофта. Теперь все должно измениться.

– Где же мы найдем вам столько квалифицированных агентов? – еще больше удивился Веллингтон.

– Множество амбициозных молодых офицеров индийской армии, разбирающихся в топографии, должны отправиться в нужные нам регионы Центральной Азии. Они будут наносить на карты перевалы и пустыни, прослеживать реки вплоть до их истоков, отмечать стратегически важные участки, выяснять, какие дороги пригодны для передвижения артиллерии, изучать языки и обычаи племен, а также стараться завоевать доверие и дружбу их правителей.

Глядя на вошедшего в раж Лоу, Веллингтон мысленно прикидывал, во что обойдется масштаб будущей разведывательной работы. Большая Игра разворачивалась всерьез.

Именно в то время, когда Эдвард Лоу взвалил на свои плечи тяжкую борьбу против российских козней, его личная жизнь превратилась в ад, где перепуталось все: измены, скандалы и разведка… Дело в том, что Лоу угораздило жениться на дочери английского адмирала Генри Дигби. Джейн Дигби была одной из самых неординарных женщин тогдашней Британии. Избалованная и взбалмошная красотка из невероятно богатой семьи (адмирал разбогател на призовых деньгах от захвата французских и испанских торговых судов) была весьма умна, прекрасно образованна, невероятно любвеобильна и склонна к авантюрам. Именно Джейн Дигби англичане считают родоначальницей современного гламура, немыслимого без сексуальных скандалов, оглушительных разводов и, конечно, без больших денег. Джейн было всего шестнадцать, когда ее в 1824 году выдали за перспективного молодого политика Лоу, считавшегося в свои 34 года восходящей звездой парламента.

Будучи влиятельным политиком, Эдвард имел обширные связи в дипломатических кругах. Поэтому в его доме часто бывали зарубежные дипломаты с женами. Особенно часто – австрийский посол граф Эстергази и русский посол граф Ливен. Супруги этих дипломатов и стали ближайшими подругами юной Джейн. Причем обе были значительно старше ее и не отличались добродетельным поведением. Про графиню Эстергази в Лондоне говорили, что она меняет любовников каждую неделю. А баронесса Доротея Ливен и вовсе являлась… резидентом русской разведки в Лондоне. Будучи родной сестрой шефа российской жандармерии Бенкендорфа, баронесса регулярно поставляла в Петербург сведения государственной важности. Разумеется, мадам Ливен весьма интересовала и разведывательная деятельность мужа ее молодой подруги.

Как и всякий разведчик, баронесса должна была постоянно налаживать новые контакты, что и делала без оглядки на общественную мораль. В Лондоне в те времена ходила шутка: «В мире нет ничего такого, о чем нельзя было бы договориться, включая ночь с мадам Ливен».

Надо ли говорить, что юная Джейн быстро переняла стиль поведения старших подруг, включая отношение к супружеской верности и склонность к эпатажу. Уже через два года после свадьбы она завела любовника… собственного кузена, а вскоре родила от любовника сына. Но это было только начало. В 1828 году на балу в российском посольстве баронесса Ливен целенаправленно познакомила молодую подругу с 27-летним австрийским атташе князем Шварценбергом – аристократом, талантливым разведчиком, который, ко всему прочему, умел «лечить молодых женщин наложением рук». С австрийцем Джейн изменяла мужу уже открыто. Любовники совершенно не заботились о конспирации, и вскоре о любовных похождениях леди Элленборо говорил весь высший свет. Появился даже термин – «элленбориана» как высший уровень сексуальной распущенности. От Шварценберга Джейн родила еще двух детей. В довершение всего Джейн угораздило назначить свидание в доме, хозяйка которого являлась любовницей ее мужа. Что касается Эдварда Лоу, то он, сколько мог, закрывал глаза на похождения своей жены. Но когда все стало слишком скандально, пришлось разводиться.

Развод члена палаты лордов был далеко не ординарным мероприятием, по закону дело должно было слушаться… обеими палатами парламента. Слушания были открытыми, и скандал принял общенациональный масштаб. В 1829 году вся пресса страны писала о разводе четы Элленборо, причем смачной фактуры было более чем достаточно. На страницы попадали откровения свидетелей. Слуга из гостиницы, где происходили измены, сообщал судье: «Я услышал, как они целуются, а затем услышал шум, который убедил меня, что за дверью имеет место акт сожительства». Не менее интересными были показания соседа князя с Харлей-стрит, который видел, как в окне напротив Феликс Шварценберг зашнуровывал корсет Джейн. В газетах немедленно появилась карикатура, изображающая эту сцену, с подписью: «Невинное занятие заграничных князей – шнуровка корсетов». Впрочем, сами виновники скандала в это время были уже в Париже.

Скандальный развод пришелся как раз на то время, когда Эдвард Лоу развернул свою деятельность по противодействию России в ее потенциальном продвижении к Индии. Разумеется, некоторое время Лоу было уже не до козней против Петербурга. Надо было срочно погасить скандал, избавиться от беспутной жены, а также сохранить реноме, должность и влияние в парламенте и правительстве. И здесь сразу возникает вопрос, а не был ли весь скандал с разводом умело организован баронессой Ливен, которая лучше, чем кто-либо другой, знала о семейной жизни Лоу и вполне могла этим воспользоваться? Увы, разведка есть разведка (даже разведка первой половины XIX века!), и многие ее нюансы нам никогда не будут известны. Однако такой эффектный удар по инициатору антироссийской разведывательной деятельности со стороны баронессы вполне реален. Насколько серьезными были последствия бракоразводного процесса для Лоу, мы в точности не знаем. Формально он остался на плаву, но какие-то репутационные потери все же понес. Неизвестно нам и то, понял Лоу, кто именно нанес ему столь болезненный удар, или так и остался в счастливом неведении.

Что касается неукротимой Джейн Дигби (баронессы Элленборо), то она еще не раз потрясет Англию своими похождениями, чередуя мужей и любовников, среди которых будут короли, герцоги и албанские разбойники. Из-за нее будут сходить с ума, биться на дуэлях и стреляться. Любопытно, что в Греции Джейн примет… православие и останется верной этой вере до конца жизни.

После многих приключений светская львица окажется в Сирии, где выйдет замуж за шейха Меджуэля-аль-Мезраба – вождя бедуинского племени мезрабов, который был на двадцать лет младше ее. Влюбленный шейх разогнал свой гарем и оставался верен Джейн до самой ее смерти.

Но Джейн занималась не только сексуальными утехами. Известно, что через британского консула в Дамаске она наладила поставки мезрабам новейших английских ружей, что резко повысило военную мощь племени в конфликтах с соседями. Взамен англичане получили политическое влияние в данном регионе. По-видимому, уроки баронессы Ливен не прошли для Джейн напрасно… Есть версия, что именно благодаря Джейн Дигби европейцы получили «Камасутру». Джейн перевела на английский язык попавшее к ней в руки индийское пособие по интиму, после чего отправила в Лондон друзьям через британского консула. Джейн Дигби умерла в Дамаске в возрасте 74 лет, после чего шейх Меджуэль от горя едва не сошел с ума.

Но это лишь внешняя сторона жизни неукротимой Джейн. Учитывая ее близость с такими китами международной разведки, как собственный муж Эдвард Лоу, графиня Эстергази и баронесса Ливен, вполне разумно предположить, что любовный флер был лишь прикрытием реальных дел любящей приключения аристократки. Появление Джейн именно в Греции, а затем в Сирии, демонстративный переход в православие дает определенные основания предположить, что она являлась далеко не последним игроком Большой Игры. И как знать, может Эдвард Лоу вовсе не являлся униженным рогоносцем, как было представлено публике, а был циничным профессионалом, задействовавшим в своих разведывательных комбинациях собственную жену…

Прошло совсем немного времени после начала работы бюро Эдварда Лоу, и в Среднюю Азию был отправлен английский кадровый разведчик самой высокой квалификации – лейтенант Артур Конолли, официально числящийся в 6-м полку легкой бенгальской кавалерии. Именно Конолли стал первым сотрудником неофициального разведывательного бюро лорда Лоу. Именно ему и было доверено начать серьезную разведывательную работу в Средней Азии. В Большую Игру вступили английские профессионалы.

Что известно о первом профессиональном британском разведчике в Средней Азии? Родом Артур Конолли был из большой семьи чиновника средней руки и в 12 лет остался круглым сиротой. Окончив школу в Регби, он добрался до Индии, где в 16 лет поступил в кавалерийский полк корнетом. Высокий и крепкий, Конолли отличался хорошим здоровьем и завидной силой. Внешне современники описывали Конолли как застенчивого и чувствительного юношу. Однако вся его дальнейшая карьера офицера продемонстрировала присущие ему стойкость, решительность и храбрость, а также любовь к приключениям и опасностям.

Еще по пути в Индию Конолли познакомился и подружился с назначенным епископом Калькутты Реджинальдом Хебером и уверовал от него в цивилизующую миссию христианства и, прежде всего, англичан, которые просто обязаны нести спасение другим людям, оказавшимся не столь счастливыми, как они сами. Британское правление Конолли искренне считал высшим благом, дарованным варварским народам. Считая себя миссионером, Конолли скрупулезно изучал местные обычаи и языки.

Отслужив несколько лет в Индии и вернувшись в отпуск в Англию, Конолли попал в цепкие руки лорда Лоу. Быстро оценив большой потенциал молодого офицера, лорд Лоу начал готовить Конолли к будущей разведывательной миссии.

К лету 1829 года подготовка была окончена. Задача, которую Эдвард Лоу поставил перед двадцатидвухлетним лейтенантом, была запредельно сложной – добраться до Хивы и произвести разведку как самой Хивы, так и русских возможностей в достижении ее пределов.

Согласно официальной легенде, Конолли, страдая морской болезнью, возвращался из отпуска в Индию по суше через Россию. Прибыв на торговом судне в Петербург, Конолли затем отправился в Москву, откуда осенью 1829 года выехал на Кавказ. Англия и Россия официально все еще оставались союзниками, хотя отношения двух держав с каждым годом становились напряженнее.

При этом возникает вопрос, поверили ли в Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, возглавляемой родным братом баронессы Ливен генералом от кавалерии Бенкендорфом, в достаточно наивную легенду лейтенанта Конолли? Тем более что присмотр и слежка за прибывающими в Россию иностранцами (прежде всего, за кадровыми военными!) являлось одной из главных задач данной организации. К тому же было бы просто нелепо, если бы опытнейшая разведчица-сестра не известила своего брата о секретной миссии Конолли.

Поэтому можно с большой долей уверенности предположить, что за английским лейтенантом с первого его дня пребывания в России наблюдали и все передвижения отслеживали.

В Тифлисе английского лейтенанта тепло приняли русские офицеры, среди которых были, разумеется, и офицеры штаба кавказского наместника, уже извещенные о разведывательной миссии Конолли.

Будучи приглашенным в местное офицерское собрание и подвыпив, Конолли откровенничал:

– К сожалению, русские – это не англичане, и самый лощеный русский аристократ никогда не станет истинным джентльменом!

– Неужели у нас в России все так плохо? – придвинулся к нему майор Казумашвили, накрывший для дальнего гостя щедрый стол.

– Я признаю, что правление русских при условии, что вы останетесь в сегодняшних ваших границах, все же предпочтительнее правления мусульманских тиранов, – отвечал Конолли, макая горячий лаваш в сациви. – Ведь вы, по крайней мере, все же христиане.

– Обижаешь, генацвале! – нахмурил брови грузинский князь. – Ну а то, что среднеазиатские ханы держат у себя русских рабов? Как бы смотрел Лондон, если бы рабами были англичане?

– О, мы бы просто растерли их по пустыне! Поэтому я симпатизирую желанию Петербурга освободить своих подданных и людей других вероисповеданий от рабства.

После этих слов горячий князь, хотевший уже было вызвать англичанина на дуэль, несколько поостыл и налил еще по полному бараньему рогу вина.

Духанщик принес истекающий соком шашлык по-карски.

– Чтобы русские, грузины и англичане никогда ничего не замышляли друг против друга! – поднял свой рог Казумашвили.

– За честность и открытость! – не столь искренне поддержал его Конолли.

На следующий день Конолли покинул Тифлис, направившись в Астрабад. При этом гостеприимные русские офицеры обеспечили англичанину до персидской границы казачий конвой. С одной стороны, казаки как бы оберегали Конолли от местных абреков, с другой же – приглядывали, чтобы никуда не сбежал и лишнего не увидел. При этом, опережая Конолли, в Астрабад уже полетели соответствующие указания тамошнему резиденту русской разведки.

Проезжая по России, Конолли все же успел немного изучить русскую армию, оценить офицеров и солдат, вооружение, выучку и моральную стойкость. Общая его оценка была неутешительной – русские вполне реально могут дойти до Индии.

Особенно большое впечатление на Конолли произвело то, что русские солдаты малым числом громили огромные персидские армии, легко преодолевали Кавказские горы и в случае необходимости могли спать прямо в снегу. Как на кавалериста большое впечатление произвели и казаки, которых Конолли назвал лучшей конницей мира.

Простившись на границе с русским конвоем, Конолли направился в находящийся на южном берегу Каспийского моря Астрабад, где должен был встретиться с местным купцом Хашимом (английским резидентом). Хашим встретил соотечественника со всем персидским радушием.

Встал вопрос, под какой легендой ехать дальше в неблизкую Хиву? Вначале Конолли хотел прикинуться итальянским врачом, так как немного разбирался в медицине.

– Ну, а, если вашего умения не хватит, чтобы вылечить очередного страдальца? – задал вполне уместный вопрос Хашим.

– Скажу, что такова его судьба! – пренебрежительно пожал плечами Конолли.

– Ну а есть ли у вас лекарства или какие-то европейские медицинские инструменты, которые вы могли бы продемонстрировать сомневающимся? – не унимался английский резидент.

На это Конолли вновь пожал плечами:

– Разумеется, нет!

– Ко всему прочему, все же европейский врач посреди пустыни слишком заметная фигура. Лучше путешествовать под видом купца, причем не слишком богатого, чтобы не привлечь внимания грабителей.

На том и порешили.

Через пару дней Конолли приобрел вид заурядного персидского базарного торговца шелковыми тканями и платками. Наняв проводника, слуг и верблюдов, он отправился в Хиву.

Был ли купец Хашим связан только с английской или еще с русской разведкой, мы не знаем. Для купца такой вариант вполне был возможен, куда лучше получать деньги из двух рук, чем из одной!

Как бы то ни было, но судя по развитию дальнейших событий, российский резидент в Астрабаде был полностью информирован о делах Конолли и принял все соответствующие меры.

Английскому разведчику предстояло проделать на северо-восток по пустыне более пятисот миль. Согласно предварительной договоренности, по пути Конолли должен был встретиться с большим караваном, направляющимся в Хиву, и остаток пути продолжить в его составе.

Перед отъездом купец-резидент Хашим предупредил Конолли:

– На Востоке говорят: «Мне не нравятся те собаки, среди которых вы находитесь». Поэтому будьте предельно осторожны с попутчиками, которые легко продадут, перекупят и снова продадут любого, если будет выгода.

Но Конолли лишь отмахнулся.

Первые дни похода прошли без всяких происшествий. Верблюды привычно шагали вперед по зыбучим пескам Каракумов, а сам Конолли каждое утро проверял свои пистолеты. По рассказам опытных людей разбойники-туркмены обычно нападали на караванщиков именно по утрам, когда правоверные погонщики молились.

Но когда до встречи с основным караваном оставалось совсем немного, пришла беда. Однажды утром к каравану подскакали четверо всадников столь разбойничьего вида, что Конолли схватился за пистолеты. Не обращая внимания на англичанина, предводитель разбойников обратился к проводнику. Из их разговора Конолли понял, что прискакавших якобы прислали, чтобы защитить его от неких убийц. И хотя англичанин не поверил ни одному слову, пришлось сделать вид, что верит сказанному.

Через некоторое время проводник шепотом поведал Конолли, что «телохранители» присланы его убить, так как по пустыне пошел слух о неком русском агенте на службе персидского шаха, который разведывает туркменские земли. К тому же потенциальные убийцы думали, что у Конолли много золота.

Конолли так и подмывало крикнуть разбойникам, что он не русский, а англичанин, но, думается, для головорезов не было в том никакой разницы.

Как мог Конолли заверил головорезов, что никакого золота у него нет, и продолжал настаивать, что он купец из Индии, направляющийся в Хиву, чтобы продать свои товары. Тщательно обыскав его, разбойники ничего не обнаружили, кроме бронзовой астролябии (ее, впрочем, приняли за золотую).

Как оказалось, разбойники никак не могли решить, что им делать с «индийским купцом». Спор шел о том, убить ли Конолли, а потом ограбить или ограбить и продать в рабство.

К счастью для Конолли, известие, что он захвачен в плен, уже дошло до резидента Хашима, и тот отправил своих людей на его розыски.

В конце концов, лишившись большей части имущества и почти всех денег, Конолли удалось сбежать от разбойников и вернуться в Астрабад.

Хотя английскому разведчику так и не удалось попасть в Хиву, он смог собрать много ценной информации о Каракумах и Прикаспии. Ведь именно там, по рассуждениям лорда Лоу должен был проходить один из основных маршрутов, которым могли воспользоваться русские агрессоры! Заодно Конолли выяснил, что русские еще не овладели восточным побережьем Каспийского моря, а также еще не достигли Хивы.

Оправившись от перенесенных испытаний, Конолли отправился в Мешхед, расположенный в трехстах милях к востоку у границ Персии с Афганистаном. Оттуда он надеялся проникнуть в Афганистан и достичь стратегически важного Герата, который со времен нелегального визита Кристи двадцать лет назад еще не видел ни один британец. Герат был важен, прежде всего, потому, что Лоу рассматривал его как идеальный отправной пункт русской армии вторжения.

В сентябре 1830 года Конолли добрался до Герата. Там правил весьма свирепый Камран-шах, и англичанину следовало быть осторожным.

Разведчик провел в городе три недели, на этот раз выдавая себя за врача-хакима, тайно изучая и записывая все, что имело хоть какое-то значение. Особенно интересовали Конолли городские укрепления, а также возможности обеспечения армии продуктами из местной обширной долины. При этом Конолли проявил себя прекрасным конспиратором и не вызвал никаких подозрений у местных стражей порядка.

Затем англичанин решил посетить находящийся в трехстах милях от Герата Кандагар, преодолев кишащую разбойничьими шайками страну. Путешественника пугали, что афганские разбойники не только грабят, но и отрезают своим жертвам уши, что считалось на Востоке позором.

– Давно хотел исправить свою лопоухость! – иронично отреагировал на эти страшилки Конолли и смело отправился в путь.

В пути разведчик Конолли присоединился к группе мусульманских паломников, превратившись из хакима в паломника. Расчет оказался правильным, так как к паломникам местные разбойники относились снисходительно.

Несмотря на несколько опасных ситуаций в пути, Кандагара Конолли достиг благополучно. В Кандагаре англичанин серьезно заболел. Однако его вылечил один из паломников.

Однако где-то Конолли все же допустил ошибку, и по Кандагару пошел слух, что он – английский шпион, служащий главному врагу Кандагара – Камран-шаху. Слух был смертельно опасный. Пришлось тайно убегать из города. Пристроившись на этот раз к торговцам лошадьми, Конолли добрался до Кветты – крупнейшего города провинции Белуджистан, расположенного у подножия большого Боланского перевала. Кветта славилась прекрасными розами и огромными фруктовыми садами.

Но в данном случае Конолли интересовали не розы, а Боланский перевал – южный двойник перевала Хайберского, который, как и первый, мог стать удобным маршрутом для русского вторжения в Индию. Преодолев перевал, простиравшийся на 60 миль, Конолли достиг Инда. Теперь он был уже совсем рядом с территорией, подконтрольной Британской Ост-Индской компании.

14 января 1831 года Конолли вышел из пустыни к деревушке Тиббе, стоявшей на северо-западной границе между Британской Индией и Синдом – группой северных самостоятельных княжеств. Увидев патрульных сипаев индийской армии, лейтенант прослезился…

Пограничный британский офицер долго не мог взять в толк, почему заросший бородой оборванец заговорил с ним на правильном английском.

– Откуда ты знаешь английский? – спросил офицер.

– Я лейтенант 6-го полка бенгальской кавалерии Артур Конолли! – представился оборванец офицеру.

– Вы бежали из плена? – спросил тот первое, что пришло на ум.

– Наоборот, – усмехнулся оборванец. – Я еще никогда не был так свободен в своих замыслах и делах, как там за горами!

Невероятное по сложности путешествие протяженностью более четырех тысяч миль было завершено. И пусть Конолли так и не достиг Хивы, все остальные пункты своего задания он выполнил на самом высоком уровне.

Лорд Эдвард Лоу мог быть доволен своим воспитанником, нашедшим ответы на многие мучавшие его вопросы.

Надо признать, что Конолли оказался не только прирожденным разведчиком, но и прекрасным аналитиком. Помимо официального отчета лорду Лоу, он подготовил весьма любопытную книгу о своих приключениях и злоключениях в Центральной Азии, озаглавленную «Путешествие в Северную Индию сухопутным путем из Британии через Россию, Персию и Афганистан», которая была опубликована три года спустя, в 1834 году. В обширном приложении Конолли детально исследовал возможности, открывающиеся перед русскими, в случае их вторжения в Индию. Надо ли говорить, что вскоре эту книгу уже читали офицеры Генерального штаба российской армии. Кстати, книга оказалась весьма полезной не только для англичан, но и для нас.

В книге Конолли утверждал, что имеются только два пути, по которым русская армия может добраться до Индии: первый – предусматривал захват Хивы, с дальнейшим движением на Балх, затем преодоление Гиндукуша, как это проделал в свое время Александр Македонский, и занятие Кабула. Оттуда гипотетическая русская армия должна была двигаться через Джелалабад на Хайберский перевал, перейдя который взять Пешавар, после чего форсировать Инд возле Аттока. По мнению Конолли, первоначальный захват Хивы русским будет легче предпринять не с восточного побережья Каспийского моря, а с севера (со стороны Оренбурга). Хотя северный маршрут длиннее, зато большая его часть проходит по степи, которая намного лучше обеспечена водой, чем пустыня Каракумы. Помимо этого, степные кочевники будут легче подчинены, чем дикие туркмены. Кроме этого, дойдя до северного побережья Аральского моря, русские могут переправиться через него на плавсредствах непосредственно к устью реки Амударьи и затем двигаться по ней до самой Хивы. В целом захват Хивы и последующее движение в Индию представлялось Конолли весьма продолжительным и дорогостоящим мероприятием, которое должно было состоять из нескольких последовательных кампаний, на проведение которых понадобилось бы не менее трех лет.

Другим возможным маршрутом на Индию для русских мог стать Герат с последующим использованием его как плацдарма для накопления войск. Из Герата русские войска могли двигаться через Кандагар и Кветту к Боланскому перевалу. До самого Герата русские вполне могли добраться по суше через почти уже покоренную ими Персию или через Каспийское море с занятием Астрабада. Как только Герат оказался бы в руках русских или был бы захвачен союзной им Персией, армия императора Николая могла стоять там долгие годы в ожидании удобного момента для решающего удара. При этом уже одно присутствие русских несомненно возбудило бы к мятежам народы Индии. Двойного же удара (с севера от русских и с тыла от мятежников) Британская Ост-Индская компания уже бы не выдержала…

Но и это еще не все! Конолли утверждал, что если русские будут решительны, то смогут атаковать Индию сразу с двух направлений!

Казалось бы, Англия беззащитна от вторжения русских орд, но Конолли выяснил, что не все обстоит столь однозначно. Какой бы путь ни избрали русские, в обоих случаях у них будет одно главное препятствие – Афганистан – огромная природная крепость на границе азиатского и индийского миров.

В своей книге Конолли писал: «Афганцы мало что выиграли бы, если бы русские вошли в их страну, зато им было много чего опасаться… Если афганцы, как нация, решат сопротивляться захватчикам, трудности похода легко смогут стать непреодолимыми».

В этом английский лейтенант был, безусловно, прав. Но он сказал не всю правду об Афганистане, так как афганцы были противниками ЛЮБОГО вторжения в свою страну. Об этом важном моменте Конолли в своей книге промолчал. Если по причине непонимания ситуации – это простительно. Но если из-за псевдоанглийского патриотизма, тогда Конолли просто преступник. Почему? Об этом мы узнаем немного позднее…

Одним из аргументов разведчика был тот факт, что афганцы традиционно ненавидят персов, от которых, по его мнению, будут зависеть русские. Но ведь с самими русскими афганцы еще никогда не сталкивались. С чего же им их ненавидеть заранее?

В данном случае, по мнению Конолли, у русских был только один выход – действовать старым испытанным английским методом – подкупать и ссорить между собой местную элиту, натравливая одну группировку на другую. Такая политика обещала бы успех и поддержку части афганцев. Кроме этого, русские могли пообещать нищим афганцам несметные богатства Индии и привлечь их к себе в качестве вспомогательных войск.

Отсюда Конолли делал два чрезвычайно важных политических вывода. Во-первых, Афганистан в интересах англичан должен быть единым и иметь в Кабуле единого правителя. Во-вторых, этот правитель должен быть лояльным Англии и недоверчивым ко всем остальным. В качестве лучшего кандидата на такого правителя Конолли видел Камран-шаха Дуррани. «Понадобились бы чрезвычайно большие посулы, чтобы соблазнить правителя отказаться от надежного и выгодного союза с нами и вовлечь его в предприятие, которое, будучи в лучшем случае сомнительным, привело бы к его краху в случае неудачи», – писал об афганском шахе Конолли.

Конечно, русские, по мнению разведчика, попытались бы подкупить Камран-шаха, но для этого следовало лишь поднять ставки, а если бы Камран-шах заупрямился, то организовать государственный переворот. В данном случае, делая ставку на одного Камран-шаха, Конолли выдавал желаемое за действительное. Камран-шах действительно был жестоким и авторитарным правителем, но дела его обстояли не лучшим образом. Некогда могущественная империя Дуррани уже давно трещала по швам.

После смерти деда нынешнего правителя Тимур-шаха в 1793 году Афганистан распался на множество частей. После десятилетия всеобщей резни трон занял сын Тимура Махмуд-шах и его фактический соправитель, весьма влиятельный визир Фатех-хан Баракзай. В 1818 году Фатех-хан завоевал для Махмуда Герат, но попал к нему в немилость, после чего Махмуд-шах и его сын Камран зарезали Фатех-хана. Убийство влиятельного визиря спровоцировало новый виток гражданской войны, и падение империи Дуррани ускорилось. После кровопролитного конфликта Махмуд-шах был лишен всех своих владений, кроме Герата. Остальные его земли были разделены между братьями Фатех-хана. После смерти Махмуд-шах Дуррани в 1829 году его гератский трон унаследовал Камран-шах. Поэтому Афганистан был уже фактически разделен на отдельные государства. В этих условиях русским не составляло труда опереться на братьев Фатех-хана и с их помощью решить вопрос с проходом через горные перевалы.

Уже знакомый нам генерал Николай Муравьев (совершивший в 1819 году разведывательную поездку в Хиву) остался очень доволен сочинением своего английского коллеги.

– Теперь мы можем вторгаться в Индию, руководствуясь этими английскими рекомендациями! Лучшего подарка для желающих захватить британские владения невозможно и придумать! Браво, лейтенант Конолли! Ты заслужил от России если не орден, то стакан водки уж точно! – провозгласил Муравьев, прочитав книгу.

Что касается лорда Лоу и его единомышленников в Калькутте, то за год отсутствия Конолли они продолжали нагнетать истерию вокруг русской опасности Индии.

За время путешествия Конолли кабинет Веллингтона ушел в отставку, и новое правительство заняло более спокойную позицию по отношению к русскому вопросу в Азии. Зато ушедшие в оппозицию «ястребы» Веллингтона во главе с Лоу продолжали истерить относительно русской опасности для Индии.

– Я каждый день вижу один и тот же сон! – выступая, говорил лорд Лоу. – Что Турция и Персия разгромлены русскими и стали протекторатами Петербурга! Возможно ли это? Конечно, возможно! И что же будет дальше? – вопрошал слушателей Лоу. И сам же сразу отвечал на свой вопрос: – А следующей будет Индия!

– Но ведь Россия так далеко от Индии!

– Увы, Россия гораздо ближе к Индии, чем Британия, и с каждым годом она все больше и больше сокращает эту дистанцию, выводя свою армию для последнего решающего броска через Гиндукуш! Пока вперед идут купцы, но за ними, помяните мое слово, придут русские солдаты.

Впрочем, Лоу верил, что превосходство английских товаров должно остановить продвижение русских купцов.

Фактически Лоу требовал того же, за что в свое время напрасно агитировал своих начальников покойный Муркрофт. Теперь же, всего пять лет спустя, мечты бедняги Муркрофта стали официальной английской политикой.

Муркрофт мечтал увидеть, как по Инду будут доставлять британские товары к границам Центральной Азии, а там, уже караванами через горы и пустыни, можно было перебросить английскую продукцию на базары древнего Шелкового пути. Однако к страстным доводам тогда не прислушались. Однако известно, что если идея уже витает в воздухе, то ее рано или поздно, но кто-то обязательно озвучит. Так произошло и в этом случае.

На этот раз к планам покойного Муркрофта, помимо оппозиционера Лоу, обратился и новый генерал-губернатор Индии лорд Элленборо. Надо ли говорить, что теперь руководство Ост-Индской компании восприняло его идею с восторгом.

– Какой стратегический ум! – восхищались одни.

– Какой масштаб мысли! – поддакивали другие.

О Муркрофте и его записках никто даже не вспомнил.

Идея Элленборо была действительно хороша. Смущало только то, что отсутствовали надежные сведения о судоходности верховьев Инда. Поэтому логичным было вначале обследовать реку, чтобы убедиться в ее судоходности. Делать это было непросто, ведь Инд протекал по обширным территориям, не контролируемым компанией, особенно в Синде на юге и в Пенджабе на севере. Поэтому Элленборо нашел блестящее, хотя и несколько окольное решение.

Правитель Пенджаба Ранджит Сингх совсем недавно прислал английскому королю несколько великолепных кашмирских шалей. И возник вопрос, что Вильям IV мог бы послать ему в ответ? Совершенно ясно, что служившие любимой забавой стареющего магараджи женщины исключались. Следующим в списке его увлечений были лошади, и у Элленборо родилась идея – подарить Ранджиту Сингху пять лошадей. Но это должны были быть не обыкновенные лошади. Подарить следовало самых крупных лошадей, когда-либо виденных в Азии, – мощных английских тяжеловозов, дюжину кобыл и несколько жеребцов. Было решено, что они послужат эффектным и впечатляющим подарком для азиатского владыки, только недавно отправившего своего представителя в Петербург. Одновременно губернатор Бомбея Джон Малкольм приказал соорудить роскошную парадную карету, чтобы Ранджит Сингх мог запрягать в нее своих огромных лошадей и с комфортом объезжать владения во всем царственном великолепии.

Однако дело было не только в подарке. Было сочтено, что из-за размеров, непривычного климата и местности лошади да и парадная карета вряд ли смогут своим ходом одолеть 700 миль до столицы Ранджита Лахора. Кони могут просто не выжить. Поэтому их предложили доставить… по Инду на борту судна. Это давало возможность скрытно провести обследование реки и убедиться, судоходна ли она, по крайней мере, до Лахора. Для выполнения этой любопытной шпионской миссии был избран молодой толковый офицер Александр Бёрнс.

План Элленборо тайно обследовать Инд поначалу не встретил в Индии поддержки. Одним из самых строгих его критиков оказался Чарльз Меткалф, член всесильного Высшего совета и бывший секретарь секретного и политического департамента.

– План обследования Инда под видом доставки даров Ранджиту Сингху является трюком… недостойным нашего правительства, – недовольно брюзжал он. – Англичан и так зачастую несправедливо обвиняют в двуличии, а если затею разоблачат, что весьма вероятно, это только укрепит подозрения местных правителей.

Меткалф, которому суждено было стать генерал-губернатором Канады, стремился к консолидации земель компании и укреплению их границ.

А вскоре генерал-губернатор Индии Элленборо был отправлен в отставку и Индию возглавил лорд Вильям Бентинк.

Опасаясь, как потом выяснилось, напрасно, что проект обследования Инда могут отменить, губернатор Бомбея Малкольм настаивал, чтобы капитан Бёрнс отправился как можно скорее. Тот же, будучи сам большим любителем приключений, не нуждался в напоминаниях. Не теряя времени, 21 января 1831 года он в сопровождении топографа и небольшого эскорта отплыл из Кутча с каретой и пятью лошадьми для Ранджита Сингха.

Итак, на горизонте Большой Игры появилась новая фигура – капитан британской армии Александр Бёрнс – кузен всемирно известного шотландского поэта Роберта Бёрнса.

Провожая кузена в Индию, Роберт Бёрнс написал ему:

Не имея влиятельных родственников и друзей, он мог рассчитывать исключительно на себя. Поэтому Бёрнс стремился быть лучшим из лучших. Толкового офицера заметили и перевели из 1-го Бомбейского полка легкой кавалерии в элитную индийскую политическую службу. Молодой шотландец отличался быстрым умом, склонностью к языкам и здоровым авантюризмом. Уже через несколько лет службы он выучил хинди и фарси, получив затем должность переводчика на запад Индии в Сурат. Помимо этого, Бёрнс был наделен удивительным обаянием, которое также с успехом использовал в своей работе. Отлично зарекомендовав себя в Калькутте, Бёрнс был переведен еще дальше на северо-запад в Кач, где стал помощником британского политического агента. С этого времени он вплотную занялся вопросами разведки, изучая историю и географию Северо-Западной Индии и сопредельных стран.

Бёрнсу повезло, и он попал в подчинение губернатору Бомбея генерал-майору Малкольму, уже знакомому нам как посол в Персии в 1800 году. Как и Бёрнс, Малкольм был шотландцем, и два земляка быстро нашли общий язык. Именно Малкольм и рекомендовал генерал-губернатору Бёрнса как толкового разведчика, которому можно поручить самые опасные и ответственные дела. Бёрнс не подвел куратора и в 1829 года сам предложил организовать разведывательное путешествие вверх по Инду. До этого англичане в верховьях священной реки еще никогда не были.

Новый генерал-губернатор Бентинк вскоре снова вспомнил о Бёрнсе. 30-летнего лейтенанта немедленно вызвали в Калькутту, и все завертелось. Плывя вверх по Инду и исследуя его на предмет проходимости, Бёрнс должен был достигнуть государства сикхов и установить отношения с правителем Ранджитом Сингхом.

Махараджа Ранджит являлся основателем Сикхской империи на северо-востоке Индии в Пенджабе. В младенчестве он пережил оспу и потерял левый глаз. Впрочем, ему хватало и одного! Свою первую битву Ранджит провел бок о бок с отцом в возрасте десяти лет. После смерти отца участвовал в нескольких войнах, изгнал афганцев и в возрасте двадцати лет был провозглашен махараджей Пенджаба. Империя Сингха росла и крепла с каждым годом, а ее правитель по праву заслужил прозвище «Лев Пенджаба». По этой причине Ранджита Сингха англичане откровенно побаивались и заискивали перед ним. Причины были вескими. Во-первых, Сингх жестко и твердо правил весьма обширным и богатым государством. Во-вторых, у него была большая и весьма неплохо обученная на европейский манер армия. Офицеры компании считали ее равной по силе всем военным британским силам в Индии. Поэтому считалось, что с Сингхом лучше дружить и торговать, чем конфликтовать.

Единственной причиной беспокойства в Лондоне и Калькутте относительно Ранджита был его возраст. Правитель сикхов был уже немолод, а его смерть грозила неизбежной борьбой за власть и междоусобицей. Поэтому одной из задач Бёрнса было выяснение здоровья правителя и изучение возможных преемников.

Вскоре в Карачи построили грузовую барку с плоским дном, чтобы подняться как можно выше по реке.

Курировавший будущую экспедицию резидент компании в Дели Чарльз Меткалф (будущий генерал-губернатор Индии), человек умный и дальновидный, был с Бёрнсом предельно откровенен:

– Не скрою, реальная цель вашей экспедиции не будет ни для кого секретом и подозрительные эмиры сразу же начнут препятствовать проходу по их водам.

– Но ведь я везу лошадей для Сингха? – выразил сомнение Бёрнс. – Неужели это не доказательство наших добрых намерений!

– Тем более! – вздохнул Меткалф. – Такой груз выглядит очень странным, ибо никто до нас лошадей по речкам в Индии не возил.

Так все и вышло, весь путь по реке Бёрнс пребывал в напряжении, постоянно ожидая или открытого нападения, или провокации. Насколько раз из прибрежных кустов по судну палили из ружей. В один из дней местный правитель, прибыв на берег и встретившись с Бёрнсом, сказал ему с угрозой:

– Зло свершилось, вы увидели мою страну!

– Я везу подарки Ранджиту Сингху! – ответил Бёрнс. – И если вы нас не пропустите, он будет недоволен!

Связываться с могущественным Сингхом князек не решался, и барку пропустили дальше.

Чтобы меньше привлекать к себе внимания, Бёрнс плыл теперь только по ночам. Днем же предпочитал останавливаться в укромных местах. Увы, не выдержав испытаний, несколько лошадей издохли, и теперь оставшихся берегли как зеницу ока. Не приедешь же к махарадже Ранджиту с одними уздечками!

Спустя пять месяцев после отплытия из Карачи Бёрнс наконец-то добрался до столицы Сингха – Лахора. К этому времени в живых осталось всего пять лошадей.

Помимо составления карты реки, на всем протяжении пути Бёрнс скрытно промерял глубины, убедившись, что Инд судоходен, по крайней мере, до Лахора.

Теперь, в случае согласия Сингха британские товары можно было без проблем доставлять за семьсот миль вверх по реке, а затем уже по суше везти в Афганистан, а дальше через Амударью на рынки Средней Азии.

В Лахоре Бёрнса ждал радушный прием. Дело в том, что отделенный от Британской Индии несколькими княжествами Лахор чувствовал себя в безопасности от английской экспансии. Вид огромных грузовых лошадей вызвал в нем настоящую сенсацию.

Огромные размеры, толстые ноги и подковы, весившие в четыре раза больше обычных, вызвали неподдельное восхищение местных обывателей. Тяжеловозов лахорцы немедленно окрестили «маленькими слонами».

Не меньшее восхищение придворных вызвала и обитая синим бархатом карета, запряженная этими «маленькими слонами».

Англичане въехали в Лахор через дворцовые ворота. Вдоль улиц были выстроены кавалерия, артиллерия и пехота. Народ заполнял балконы домов. При этом все молчали… Бёрнса и его спутников провели через дворцовый двор к входу в тронный зал. Впоследствии Бёрнс вспоминал: «Когда я нагнулся, чтобы снять башмаки, я неожиданно почувствовал, что меня обнимают чьи-то руки, и оказался в объятиях маленького пожилого человека». Этим старичком оказался не кто иной, как могущественный магараджа Ранджит Сингх, который сам вышел навстречу, чтобы приветствовать гостей. По восточным меркам (да и не только восточным) это было выражение высочайшего почтения.

Затем Ранджит взял Бёрнса за руку, ввел в тронный зал и усадил в особое серебряное кресло, стоявшее перед троном.

Внешне Ранджит Сингх не производил никакого впечатления. Маленького роста, болезненно худой, с согнутой спиной и иссохшими ногами, с лицом, обезображенным оспой, и одноглазый, он производил впечатление этакого «дедушки-одуванчика». Но первое впечатление было ошибочным. Несмотря на малый рост и отталкивающую внешность, Ранджит Сингх пользовался непререкаемым авторитетом среди подданных. От одного его взгляда дрожали самые смелые военачальники.

Почему Ранджит Сингх столь добросердечно (если даже не сказать подобострастно!) встретил английскую делегацию? Причины, разумеется, не в его личной любви к англичанам. Будучи опытным и умным политиком, Ранджит помнил, как произошло уничтожение многих некогда могущественных индийских княжеств. До поры до времени от англичан его отделяли большие расстояния и другие государства. Но настал момент, когда между его империей и Британской Индией остались лишь слабые княжества Синда. И теперь предстояло выбирать, что лучше – готовиться к войне с алчными иноземцами или попытаться решить дело миром. Ранджит Сингх хотел второго, надеясь, что ему удастся обмануть англичан и сохранить империю. Забегая вперед, скажем, что мудрый Ранджит оказался все же наивен по сравнению с руководством британской компании. Придет время, и империя сикхов постигнет та же печальная участь, что и все остальные индийские независимые княжества и царства. Пока же англичане только начинали присматриваться к новым землям. Время уничтожения сикхов просто еще не пришло…

…После обмена заверениями в любви и дружбе Бёрнс передал Ранджиту запечатанное в конверт из золотой ткани письмо от английского короля Вильяма IV. Ранджит выразил желание, чтобы ему прочли письмо вслух. В письме король не поскупился на комплименты и заверения в личной дружбе. Махараджа остался доволен и приказал в честь такого хорошего приветствия дать двадцать один залп из шестидесяти пушек.

– Пусть о моем удовольствии узнают все! – заявил он.

Когда канонада отгремела, Ранджит в сопровождении Бёрнса отправился осматривать парадную карету и запряженных в нее тяжеловозов. И карета, и тяжеловозы произвели на махараджу должное впечатление.

На следующий день для Бёрнса и его спутников был устроен военный парад. Мимо англичан промаршировали пять пехотных полков. Солдаты махараджи были одеты в белую форму, перекрещенную черными ремнями. На плече он несли старые фитильные ружья местной выделки. Бёрнс, разумеется, похвалил выправку нестройно протопавших мимо солдат. Затем Ранджит начал долгие расспросы Бёрнса об устройстве английской армии, ее особенностях. Особенно его почему-то интересовал вопрос отражения артиллерией пехотных и кавалерийских атак.

В Лахоре Бёрнс провел почти два месяца. Все это время он провел в созерцании военных парадов и танцовщиц. Весь «танцевальный ансамбль» Ранджита был почему-то одет мальчиками. Из этого Бёрнс сделал вывод, что старый махараджа неравнодушен как к тем, так и к другим. Бёрнс тоже любил танцовщиц. Но в данном случае Ранджит оказался не столь любезен. Каждый раз после танца красавиц сразу куда-то увозили на слонах, и Бёрнсу приходилось только вздыхать об упущенных возможностях…

Конечно, нашлось время и для обсуждения политических и торговых вопросов.

Как оказалось, Ранджит, помимо девушек и мальчиков, любил виноградную водку, которую пил по ночам в неимоверных количествах. В Бёрнсе он заполучил достойного собутыльника. При этом, по воспоминаниям англичанина, легко его перепивал.

Это вызывало озабоченность Бёрнса. Еще бы, найти столь могущественного союзника и видеть, как тот уничтожает остатки своего старческого здоровья алкоголем. Но Бёрнс ошибался! Ранджит Сингх оказался настолько крепким стариканом, что в режиме еженощных попоек протянет еще долгих восемь лет.

В августе 1831 года, получив все заверения в союзнической верности и торговых преференциях, Бёрнс и его спутники направились обратно в Индию.

В приграничном селении Ладхиана Бёрнс случайно встретился с человеком, который впоследствии окажет большое влияние на его судьбу. Это был афганский правитель в изгнании Шуджи-шах, не потерявший надежды на возвращение утраченного трона и свержение узурпатора Дост Мохаммада. Именно поэтому Шуджи-шах и проживал в британском приграничье, выжидая подходящего момента для предъявления своих прав.

Надо сказать, что потенциальный властитель Афганистана на Бёрнса никакого впечатления не произвел. В своих записках англичанин описывает Шуджи-шаха как человека меланхолического вида, склонного к полноте, достаточно ленивого и не очень умного, чтобы объединить непокорные афганские племена.

Неделю спустя Бёрнс прибыл в Шимлу, город в Северной Индии, имевший особое значение для англичан. Вначале привлеченные привычным европейцам климатом, горным воздухом и лесами в Шимлу начали приезжать в отпуска английские офицеры. Затем город как курорт привлек и руководство компании. А через несколько лет в Шимлу на жаркое летнее время уже официально перебиралась администрация Ост-Индской компании во главе с генерал-губернатором.

Там Бёрнс и доложил результаты своей миссии генерал-губернатору лорду Вильяму Бентинку.

– …Таким образом, я доказал, что Инд судоходен для плоскодонных судов, как торговых, так и военных, на север вплоть до Лахора! – закончил он свой доклад о первой части поездки.

Бентинк результатом поездки Бёрнса остался доволен и тут же вызвал полковника Генри Поттинджера (героя разведывательной экспедиции 1809 года из Белуджистана в персидский Исфахан), приказав:

– Разработать план организации судоходства по Инду, чтобы английские товары могли реально конкурировать с русскими в Туркестане и по всей Центральной Азии, а также начать переговоры с эмирами Синда относительно провоза товаров по их территории.

– Ну, а что с Ранджитом? – перешел ко второй части задания Бентинк.

– С Ранджитом Сингхом никаких проблем не будет, – четко доложил Бёрнс. – Помимо того что он дружественно настроен по отношению к нам, махараджа хочет извлекать выгоду из нашей транзитной торговли.

Результатами поездки Бёрнса генерал-губернатор остался очень доволен.

– Я восхищен вашим усердием, старанием и сообразительностью, с которыми вы выполнили свою деликатную задачу! – заявил он разведчику в конце аудиенции. – Надеюсь, что теперь вы находитесь на пути к вершине вашей карьеры, которая, по моему мнению, будет самой блестящей.

Казалось бы, после своего успеха Бёрнс мог рассчитывать на достойное место в колониальной администрации, но мечты и планы у него были совсем иные. Бёрнс был уже навсегда отравлен Большой Игрой и другой жизни себе не представлял.

А поэтому никого не удивило, когда буквально спустя несколько месяцев Бёрнс выдвинул идею еще одной экспедиции. На этот раз Бёрнс предполагал разведать еще не нанесенные на карту пути в Индию к северу от тех, что годом ранее изучал Артур Конолли. При этом Бёрнс хотел по пути завернуть в Кабул, чтобы лично познакомиться с Дост Мохаммадом – главным врагом Ранджита Сингха, а заодно одновременно оценить его армию и укрепления столицы. Из Кабула Бёрнс планировал пройти через перевалы Гиндукуша, а потом, форсировав Амударью, добраться до Бухары. Изучив ситуацию в Бухаре, разведчик надеялся вернуться в Индию через Каспийское море и Персию.

– Если мне удастся хотя бы половина из намеченного, я добуду столько военной и политической информации, что она будет гарантировать нам безопасность от русских! – агитировал он за свою идею влиятельных чиновников компании.

Те кивали, но чесали затылки:

– Уж очень все грандиозно. Может, лучше спуститься с небес на землю и наметить себе более реальные задачи?

– Меньшее мне уже неинтересно! – парировал упрямый Бёрнс.

Недоброжелатели шептались и даже заключали пари:

– Этот шотландский выскочка запредельно честолюбив! Никому еще не удавалось посетить Кабул и Бухару за одну поездку. Ставим один против десяти, что этого не сможет и Бёрнс!

Некоторое время затея не находила понимания. В какой-то момент Бёрнс даже сник, думая, что ничего у него не выйдет. Но в декабре 1831 года генерал-губернатор лорд Бентинк вызвал его к себе:

– Дорогой Александр, твоя идея одобрена, деньги выделены, и ты можешь снова отправляться в путь.

– Насколько я могу быть самостоятелен в принятии решений? – на всякий случай осведомился Бёрнс.

– Насколько пожелаешь. Мы в тебя верим! – было ему ответом. – Готовь подробный план операции и денежную смету.

Как оказалось, положительное решение об экспедиции имело под собой серьезную политическую подоплеку.

Сменившее консервативный кабинет Веллингтона правительство либералов Чарльза Грея начало, как и их предшественники, испытывать проблемы с ростом влияния России. Император Николай I вел себя как глава великой державы, и это очень не нравилось в Лондоне. Поэтому с трибун в очередной раз заговорили о русской опасности, о том, что необходимо как можно быстрее договариваться с азиатскими властителями и остановить русских на пороге пустыни. Проект Бёрнса пришелся как раз кстати. Зачем выдумывать что-то новое, когда все уже придумано! Да и сам Бёрнс вполне профессиональный, толковый и, главное, удачливый разведчик. Ему и карты в руки!

В те дни Бёрнс писал в шотландский городок Монтроз сестре: «Правительство Англии напугано намерениями России и хотело бы отправить какого-нибудь умного офицера для сбора информации в странах, граничащих с Оксусом и Каспийским морем… и я, ничего об этом не зная, выступил и добровольно предложил именно то, чего они хотели».

Надо ли говорить, что Бёрнс с энтузиазмом принялся за разработку плана экспедиции. Одновременно подыскал себе и спутников врача бенгальской армии Джеймса Джерарда, любившего приключения и уже бывавшего в Гималаях. Вторым был индус-кашмирец Мохан Лал, говоривший на нескольких восточных языках. Еще один индус, Мохаммед Али, был опытным топографом компании и уже прежде сопровождал Бёрнса в поездке по Инду. Кроме них, Бёрнс взял личного слугу. Джентльмен всегда остается джентльменом, и поэтому кто-то должен его обслуживать…

17 марта 1832 года Бёрнс с товарищами достиг пенджабского города Аттока, где переправился через Инд. Атток принадлежал Ранджиту Сингху, поэтому местные власти приняли англичан весьма радушно. Но далее границы империи сикхов кончались, и впереди был таивший опасности Афганистан.

Бёрнс как опытный азиатский путешественник приказал всем избавиться от лишних вещей, обрить головы, водрузить на них тюрбаны и переодеться в афганские халаты. На пояса все повесили кривые сабли.

– Мы не будем выдавать себя за местных жителей, так как, несмотря на наши одежды, нам никто не поверит! – объявил Бёрнс своим спутникам. – Легенда такая – мы англичане, которые возвращаются в Европу сухопутным путем. Это хуже, чем если бы мы были азиатами, но лучше, если бы нас потом раскрыли как шпионов.

Забегая вперед, отметим, что расчет Бёрнса оказался верным.

Небольшой запас золотых монет путешественники спрятали в одеждах, а паспорта и рекомендательные письма в амулеты. Идти Хайберским перевалом такой маленькой группе было равносильно самоубийству. Поэтому избрали путь по горным тропам. Это было намного труднее и дольше, но зато несколько безопаснее. Миновав Джелалабад, Бёрнс направился караванным путем на запад к Кабулу. Горную дорогу окружали покрытые снегом вершины Гиндукуша. Ночевали где придется, один раз даже в деревенской мечети. Перед Кабулом путешественников обыскала стража, но ничего не нашла. А повертев в руках секстан, их вообще приняли за… волшебников.

Весенний Кабул всегда был красив. Аскетичность глинобитных домов компенсировалась многочисленными садами с фруктовыми деревьями. Чего там только не было: персики и сливы, абрикосы и груши, яблоки и айва, вишни и грецкие орехи, тутовые ягоды, гранаты и виноград… В садах неумолчно пели соловьи…

Уже на следующий день Бёрнс попросил передать Дост Мохаммаду о своем прибытии и письма для него. Через несколько дней Бёрнс был приглашен в крепость Бала-Хиссар, внутри которой располагался дворец властителя.

К удивлению Бёрнса, Дост Мохаммад оказался внешне весьма простым человеком. Англичанина он принял, сидя на ковре в келье аскета, лишенной даже намеков на мебель. Но это впечатление было обманчиво. Дост Мохаммад был признанным мастером интриг, предательств и тайных убийств. Именно эти качества позволили ему уничтожить своих братьев-конкурентов, а затем изгнать из Кабула бывшего шаха Шуджи-шаха (того самого, которого Бёрнс встретил во время прошлой своей поездки в приграничном Ладхиане).

Не зная грамоты, Дост Мохаммад тем не менее властно и твердо держал в руках подвластные земли. Впрочем, эмир контролировал далеко не весь Афганистан, а только его центральную и восточную части. В западной части страны властвовал Камран-шах, на которого, как мы помним, сделал ставку лейтенант Конолли, считавший жизненно важным удержать принадлежащий Камран-шаху Герат от захвата персами.

Выслушав приветствие Бёрнса, Дост Мохаммад пригласил его сесть напротив себя.

– Я никогда не был знаком с англичанами, но слышал, что другие хорошо отзывались о вашей нации! Поэтому расскажите мне о своей стране.

Последующие пару часов Бёрнс отвечал на вопросы афганского правителя, которого интересовало все – от состояния армии до системы налогообложения. Нехорошо прошелся Дост Мохаммад и в адрес своего соседа и конкурента Ранджита Сингха:

– Если захотите свергнуть этого негодяя с трона, моя армия всегда придет вам на помощь!

Ситуация была щекотливой, и Бёрнс ушел от прямых ответов.

Обольщаться союзническим порывом афганского властителя было опасно, так как всего семьдесят пять лет назад афганцы мечом и огнем прошли половину Индии, разграбив все, что только было можно. Вообще же Англии был нужен мощный антирусский щит из дружественных правителей Афганистана и империи сикхов, который бы надежно прикрыл подступы к Индии.

– Мы глубоко ценим ваше отношение к нам. Но пока мое правительство заключило с Ранджитом долгосрочный договор, и мы не можем позволить себе плохих отношений со столь могущественным соседом.

Ответ Бёрнса Дост Мохаммаду явно не понравился.

– Неужели вы предпочтете союз с мерзавцем Ранджитом союзу со мной?

Пришлось выкручиваться.

– Что касается меня, – заявил Бёрнс, – то я считаю, что Англия должна поддержать именно вас, так как вы единственный человек, способный объединить ваш воинственный народ.

После этого разговор снова вернулся в мирное русло.

Решив интересующие его вопросы в Кабуле, Бёрнс со своими попутчиками двинулся на север в сторону перевалов Гиндукуша, за которыми лежал путь на Бухару.

Как только Бёрнс покинул владения Дост Мохаммада, начался самый опасный участок его путешествия до Балха. Но Бёрнсу и его спутникам опять повезло, и никаких разбойников по пути они не встретили. В окрестностях Балха Бёрнс не без труда нашел могилы Муркрофта и его сотоварищей, отдав им последний поклон.

Затем англичане благополучно добрались до Амударьи. Там в течение нескольких дней Бёрнс занимался обследованием реки. Ему было важно узнать, смогут ли русские использовать Амударью как транспортную систему от Аральского моря до Балха. Выводы были неутешительными – смогут!

После этого последовал тяжелый десятидневный переход через пустыню до Бухары. Чтобы снизить риски нападения, англичане присоединились к большому и хорошо вооруженному каравану. На подъезде к Бухаре Бёрнс послал вперед своего спутника индуса с письмом к кушбеги (первому министру), в котором просил дать ему возможность увидеть «неземные красоты священного города». При этом в письме Бёрнс даже переборщил с эпитетами в адрес кушбеги, именуя его то «башней ислама», то «драгоценным камнем веры». Но это сработало, и индус вскоре вернулся, доложив, что кушбеги приглашает Бёрнса посетить легендарную Бухару.

– Подумать только, что еще шесть месяцев назад мы были в Дели, а теперь уже въезжаем в загадочную Бухару! – сказал Бёрнсу врач Джеймс Джерард, когда они проехали городские ворота.

Не успели англичане расположиться в караван-сарае, как Бёрнсу передали, что его ждет кушбеги. Соблюдая заведенные в Бухаре правила (не мусульманам категорически запрещалось ездить верхом!), он отправился во дворец пешком в азиатском платье. Кушбеги Султан-ходжа – тщедушный старичок с маленькими глазками и длинной седой бородой сразу же начал расспрашивать Бёрнса о том, что привело его в Бухару, офицер ли он. На все вопросы Бёрнс отвечал по возможности честно. Особенно интересовали кушбеги религиозные взгляды англичанина.

– Веришь ли ты в единого Бога? – первым делом спросил любознательный старикашка.

– Да! – коротко ответил Бёрнс.

– Поклоняешься ли идолам?

– Нет!

– Ешь ли свинину?

Вопрос был опасный, с подвохом.

– Некоторые у нас ее едят, – признал Бёрнс, – но только бедняки!

– Обнажи свою грудь?

Бёрнс обнажил. Не увидев на груди креста, кушбеги заулыбался:

– Вы – люди Библии. Вы лучше русских, которые всегда носят свои кресты! – закивал головой Султан-ходжа.

После визита к кушбеги Бёрнс зашел на рабовладельческий рынок. В своих записках он признался, что испытал там тягостные чувства.

В одну из ночей английский разведчик встретился и с одним из русских рабов. Бёрнс его накормил и как мог подбодрил. Более было уже не в его силах. Что касается русского, то он, как вспоминал позднее Бёрнс, поразил его своей любовью к Родине и преданностью христианской вере.

– При одной мысли о России у меня щемит сердце, – сказал ему русский раб, уходя. – Только бы в последний раз ее увидеть, можно и спокойно помереть!

Несмотря на то что кушбеги весьма радушно общался с Бёрнсом, к эмиру он его так и не допустил, сколько тот ни упрашивал. После месячного пребывания в Бухаре Бёрнс начал готовиться к поездке в Хиву, чтобы уже оттуда добраться до Персии. Но кушбеги отговорил его от этого рискованного мероприятия:

– Живя в священной Бухаре, ты мог убедиться в культуре и доброте нашего эмира и его подданных. В Хиве же живут сущие звери, которые режут людей, как баранов! Хочешь расстаться с жизнью – поезжай туда!

Прикинув, что к чему, Бёрнс решил не испытывать судьбу и отказаться от посещения столь опасного разбойничьего гнезда, а отправиться в Персию через Мерв и Астрабад.

Перед отъездом ушлый англичанин сумел получить от кушбеги фирман с личной печатью эмира, гарантировавший неприкосновенность.

На прощание Султан-ходжа попросил:

– Когда приедешь в свою страну, то молись за меня, так как я человек уже старый. И еще! Если ты, англичанин, когда-нибудь еще раз вернешься в Бухару, привези мне пару английских очков, так как последнее время я стал слаб глазами!

Бёрнс конечно же обещал.

Проделав путь до Персии, в январе 1833 года Бёрнс и его спутники вернулись из Персидского залива морем в Бомбей. К сожалению, верный спутник Бёрнса доктор Джерард к этому времени был уже неизлечимо болен…

Встретивший Бёрнса в Калькутте генерал-губернатор показался разведчику встревоженным. Ознакомившись с отчетом, лорд Бентинк отложил бумаги в сторону:

– А теперь о главном. Пока ты прохлаждался в горах и пустынях, у нас задули серьезные политические ветры, – сказал он. – Поэтому, милый Александр, немедленно отправляйся в Англию. Кабинет министров и сам король желают лично выслушать от тебя о положении дел в Центральной Азии и, самое главное, о реальности русской угрозы для Индии. В Бомбее тебя уже ждет почтовый пакетбот!

От Бомбея до Лондона путь не близкий, но деятельный Бёрнс не терял времени и за время плавания написал трехтомное сочинение о своем путешествии!

Оказанный Бёрнсу в Лондоне прием был совершенно немыслим для молодого лейтенанта. К шквалу обрушившейся на него славы юный офицер оказался просто не готов. От всего происходящего у него просто шла кругом голова… Бёрнс выступал в парламенте и в правительстве, его заслушивали в бесконечных комитетах, а журналисты наперебой заманивали в свои редакции на интервью. Но кульминацией стала частная аудиенция у короля. Вильгельм, как и все другие, хотел лично услышать рассказ путешественника. Услышанным король остался доволен и в конце встречи объявил Бёрнса капитаном.

За несколько дней Александр Бёрнс неожиданно стал национальным героем. А круговорот вокруг него все не прекращался. Через день Королевское географическое общество единодушно проголосовало за вручение ему своей золотой медали. Затем Бёрнса пригласили войти в редколлегию «Атенеума» – сверхэлитного журнала, объединявшего сливки бизнеса, науки и литературы, причем без обязательной в таких случаях процедуры выборов. Бёрнса буквально рвали на куски хозяйки светских салонов и потенциальные тещи, объединившись в погоне за знаменитым и перспективным женихом. Отныне в высшем свете Бёрнса именовали не иначе, как «Бёрнс Бухарский», что считалось весьма почетным и звучало почти как титул…

Ведущий издатель Англии Джон Мюррей, подсуетившись, получил эксклюзивное право на издание трехтомных записок его путешествий. Книга Бёрнса «Путешествие в Бухару» вышла в столь короткие сроки, что опередила на несколько месяцев намного раньше сданную в редакцию книгу Артура Конолли и посмертную книгу Муркрофта, опубликованную вообще семь лет спустя.

Можно утверждать, что именно трехтомник Бёрнса познакомил английскую общественность с загадочными и сказочными ханствами Центральной Азии. Уже в первый день была распродана почти тысяча экземпляров. Для того времени факт просто невероятный!

Для выступления перед правительством Бёрнс подготовил секретный доклад. В нем Бёрнс утверждал, что переход Кабула в руки русских столь же опасен, как и захват ими Герата. Говорил, что русские могут попасть в Кабул из Балха всего за месяц, что перевалы Гиндукуша не представят серьезных трудностей для русской армии, что разрозненные племена афганцев не смогут противостоять русской мощи и отстоять Кабул. Вывод Бёрнса был категоричен и страшен – если русские захватят Кабул, у них уже не будет серьезных преград для вторжения в Индию…

Премьер-министр Чарльз Грей из вигов был известен любовными похождениями, заботой о неграх и собаках, а также пристрастием к чаю с бергамотом, который впоследствии даже назвали в его честь. В политике Грей был более сдержан, чем его предшественник Веллингтон, но и его русская угроза волновала. Выслушав доклад Бёрнса, премьер-министр поинтересовался:

– Но смогут ли русские захватить Балх?

– Что касается захвата Балха, то он расположен в полусотне милях южнее Амударьи, на берегу ее притока реки Балх. Для русских Балх легко достижим. Они могут перевезти туда свои войска по рекам на баржах, буксируемых лошадьми. К сожалению, и Амударья, и Балх судоходны.

– Но ведь русским до Амударьи надо будет еще пройти каспийские степи и пустыни, а также свободолюбивых ханов, смогут ли они это сделать? – задал вопрос граф Рипон, министр войн и колонии, а по совместительству лорд секретной печати.

– Я уверен, что русские начнут свой поход из Оренбурга, а не с восточного побережья Каспийского моря, поэтому у них не будет нужды захватывать Хиву. Бухару они тоже могут оставить в стороне, если удастся склонить к союзу их правителей. При этом оба оазиса могут стать ценными источниками продовольствия и прекрасными тыловыми базами.

– Что мы можем реально предпринять, чтобы этого не случилось? – был логичный вопрос откровенного русофоба, министра иностранных дел Пальмерстона.

– Для этого в притязаниях на трон объединенного Афганистана мы должны поддержать Дост Мохаммада, а не Камран-шаха, как советует вам лейтенант Конолли. Именно Дост Мохаммад не пустит русских в Балх!

– Но бывший посол в Персии Джон Киннейр, генерал Джордж де Ласи Эванс говорят, что русские никогда не одолеют непроходимые пустыни! – скептически поджал губы Пальмерстон.

– В отличие от Киннейра и Ласи Эванса, я знаю, о чем говорю, так как прошел от Кабула до Балха, а затем до Бухары своими ногами!

Вздохнув, Пальмерстон больше вопросов не задавал. Зато снова оживился премьер-министр:

– Как же нам добиться верности от Дост Мохаммада?

На это Бёрнс вытащил из папки несколько листов исписанной бумаги, протянул их лорду Грею:

– Очень просто. Для начала надо учредить в Кабуле постоянную миссию, а меня назначить ее руководителем.

– Что вы конкретно планируете там предпринять? – подал слово и генеральный казначей лорд Рассел.

– Помимо поддержания дружеских связей с Дост Мохаммадом и наблюдения за передвижениями русских к югу от Амударьи, я постараюсь обеспечить господство наших товаров на рынках Афганистана и Туркестана. Если Ост-Индская компания сможет использовать преимущества маршрута по Инду, судоходность которого я уже доказал, то английские товары, будучи дешевле и лучше русских, вытеснят последние.

В целом члены правительства остались довольны докладом Бёрнса, но его предложение о создании торговой миссии в Кабуле было отвергнуто. Министры опасались, что она, может быстро превратиться в политическое агентство, что вызовет ответную реакцию русских.

Однако вновь назначенный вместо Бентинка генерал-губернатор Индии лорд Окленд (Джордж Иден) полагал иначе и добился от вновь вернувшегося в кресло премьер-министра после определенной политической чехарды лорда Веллингтона разрешение на учреждение кабульской миссии.

Что касается спутника Бёрнса доктора Джерарда, то он не смог насладиться столь шумным успехом. Его здоровье было подорвано болезнью, которая обрушилась на него и спутников во время последнего перехода до Бухары, и через два года он скончался.

26 ноября 1836 года Бёрнс снова отправился из Калькутты в Кабул.

Разумеется, что посещение Бёрнсом Бухары и весь последующий ажиотаж вокруг него в Лондоне не остался без внимания российской разведки. Петербург был раздражен активностью английских разведчиков в Центральной Азии. С каждым годом их появлялось там все больше и больше, и действовали они все наглее и наглее. Не могло Петербург не волновать и намерение конкурентов наводнить среднеазиатские ханства своими товарами. Были злы и наши купцы. Самые молодые хотели все решать сами:

– Коли свои бумазеи купцы англицкие привезут, надо сразу в морду кулаком, чтобы неповадно на наш рынок лезть было!

Более старые и опытные просили защиты у правительства.

Между тем английские эмиссары неожиданно объявились на Северном Кавказе, который, казалось бы, давно находился не только в зоне российских интересов, но и в составе самой империи.

Из районов на северо-восточном берегу Черного моря в Петербург стали приходить тревожные сведения, что с местными горскими племенами уже вовсю работают британские агенты, снабжают их оружием, побуждая сопротивляться русским, которые идут.

Надо ли говорить, что Николай возмутился:

– Одно дело, когда мы соперничаем в чужих землях, и совсем другое, когда англичане лезут к нам за пазуху! Посмотрел бы я на истерику Лондона, если бы мы начали возить оружие ирландцам!

В Тифлис кавказскому наместнику и в Николаев главному командиру Черноморского флота полетели указания – пресечь военную контрабанду. Вскоре у кавказского побережья Черного моря начали крейсировать сторожевые эскадры, вылавливая английских контрабандистов. В воздухе запахло грозой…

За более чем годовое отсутствие Бёрнса в Индии в большой политике многое произошло, и из-за этого «многого» российско-английские отношения еще больше ухудшились.

В те дни, когда Бёрнс приехал в Калькутту, Черноморский флот встал на якорь в Босфоре, чтобы поддержать турецкого султана в его противостоянии с мятежным египетским шейхом Мохаммедом Али. Это стало огромной политической победой России на данном этапе Большой Игры и одновременно сокрушительным политическим поражением Англии.

Вернувшегося Бёрнса ждала неприятная новость. Пославший его в Афганистан генерал-губернатор Бентинк уже убыл в Англию, а его должность занял Джордж Иден, он же лорд Окленд. В отличие от своего весьма деятельного предшественника, лорд Окленд был человеком нерешительным, всегда сомневающимся в правильности собственного мнения и склонным доверять мнению своих амбициозных помощников.

После возвращения в Индию Александр Бёрнс был назначен в суд Синда, где занимался контролем торговых соглашений с княжествами о судоходстве по Инду. В 1836 году он нанес очередной визит в Кабул к Дост Мохаммаду и снова был встречен со всем почтением.

Когда известие о русском десанте на Босфоре достигло Калькутты, лорд Окленд схватился за голову:

– Русские начали играть по-крупному! Первым их ходом стал Константинополь, вторым станет Индия!

– Вы понимаете, что мы должны что-то срочно предпринять! – буквально набросился он на прибывшего из Кабула с отчетом Бёрнса.

– Понимаю! – хладнокровно ответил тот.

– Что именно?

– Прибрать к рукам Афганистан и навсегда оставить русских жариться в азиатских пустынях! – безапелляционно заявил Бёрнс.

– Но это же полноценная война! – замахал было руками Окленд.

– По-моему, лучше воевать с дикарями в Афганистане, чем с русской армией в Индии! – осадил его Бёрнс. – Выбор за вами!

Во время визита к генерал-губернатору Бёрнс пытался убедить его поддержать на афганском троне Дост Мохаммада.

– Только правитель Кабула и наш друг Мохаммад сможет удержать афганцев в кулаке и обезопасить Индию от русского вторжения! – убеждал генерал-губернатора Бёрнс.

Лорд Окленд только вздыхал. К этому времени свой выбор он уже сделал, прислушавшись к своему помощнику – главному секретарю компании Уильяму Макнахтену.

Главный секретарь советовал восстановить на кабульском престоле вовсе не Дост Мохаммада, а его конкурента Шуджи-шаха и уже вовсю подкупал в его пользу афганских вождей. Об этом генерал-губернатор и известил Бёрнса.

– Но ведь ваш Шуджи слаб и не сможет объединить Афганистан! – в отчаянии бросил Бёрнс.

– Во-первых, не «ваш», а наш», а, во-вторых, если вы не готовы к данной миссии, я найду замену. Вы же возвращайтесь на Инд считать мешки с товарами!

– Интересы Англии для меня превыше всего! – вскинул голову Бёрнс.

– И компании! – дополнил его недовольный генерал-губернатор.

– И компании! – упавшим голосом повторил обиженный Бёрнс. – Клянусь, я сделаю все, что в моих силах для возведения во власть Шуджи-шаха.

Забегая немного вперед, скажем, что решение лорда Окленда будет иметь самые трагические последствия для Британской Индии…

Думается, что лорд Окленд и его секретарь не испытывали к Бёрнсу большого доверия, но лучшего агента у них не было. Поэтому именно Бёрнс снова был отправлен в Афганистан для возведения на трон человека, которого открыто презирал. Другой его задачей было любой ценой не допустить в Кабул русских. Из этой поездки Бёрнс уже не вернется…

Большая Игра становилась все жестче…

После разгрома Турции в 1829 году и подписании Адрианопольского мирного договора Россия приобрела Черноморское побережье. Однако контроль над берегом и ближайшими к нему горами был неполным. Горцы, противостоявшие русским властям, немедленно получили поддержку Британии, Франции и даже польской эмиграции. Первую скрипку, разумеется, как всегда, играла Англия. Большая Игра набирала все большие обороты, и свободолюбивые горцы Кавказа появились как нельзя кстати. Разумеется, в Лондоне понимали, что рано или поздно, но Россия наведет в Кавказских горах порядок. Но чем больше и дольше она будет отвлекать свои силы на решение кавказских дел, тем больше и дольше ослабит давление России на Востоке. В этом и был главный смысл данного акта Большой Игры. Поэтому через Босфор к кавказским берегам потянулась вереница шхун и фелюк с оружием и порохом.

Когда российский посол в Лондоне Поццо ди Борго выразил на сей счет протест министру иностранных дел Пальмерстону, тот ответил с английским цинизмом:

– Англия должна исполнить свою роль покровительницы независимости народов, и если овцы молчат, то пастух должен говорить!

– Пусть пастух говорит, но зачем возить ружья и порох? – возразил Боццо ди Борго.

На это Пальмерстон ответил с еще большим откровением:

– Я ношу под сердцем план крестового похода против России, так как ваш император угрожает Вселенной. Именно поэтому моя задача сделать так, чтобы Вселенная ополчилась на Россию!

– Владения английского короля простираются от Вест до Ост-Индии, и наш император, насколько я знаю, этой вашей Вселенной не угрожает! – парировал российский посол.

– Возможно, сегодня все обстоит именно так, но я должен думать о дне завтрашнем!

На этом протокол приема был исчерпан.

А поток контрабандного оружия на Кавказ все увеличивался… Бесконечно это продолжаться не могло, и ответные меры были приняты.

Между тем политическая ситуация на юге России стремительно ухудшалась. В мае 1832 года египетский паша Мухаммед Али поднял мятеж против турецкого султана и захватил Сирию. А так как султан Махмуд II отказался подтвердить притязания паши на Египет, тот продолжил захват турецких провинций. Опасаясь раздела Османской империи и усиления влияния Франции и Англии в регионе, российский император Николай I предложил турецкому султану военную помощь для борьбы с Египтом.

В ноябре 1832 года в Стамбул был направлен личный представитель императора генерал-лейтенант Николай Муравьев, пообещавший султану военную помощь Черноморского флота. Послы Англии и Франции встретили приезд Муравьева с недовольством, так как сами опасались русского усиления на Ближнем Востоке. Пытаясь убедить султана Махмуда во враждебности России, они одновременно провоцировали мятежного египетского пашу на продолжение войны с сюзереном. И вскоре после поражения в декабре 1832 года турецкой армии в битве при Конье возникла непосредственная угроза захвата египтянами Стамбула. Либеральный кабинет Пальмерстона заколебался, рассчитывая, что Россия не решится действовать односторонне, без поддержки союзника.

Не видя другого выхода, султан Махмуд обратился к императору Николаю с просьбой прислать Черноморскую эскадру и войска для защиты своей столицы. Счет времени шел буквально на часы.

– Я всегда остаюсь врагом мятежа и верным другом султана! – заявил Николай I и отдал приказ на отправление в Босфор Черноморского флота с десантом.

Когда английский посол Джон Понсонби пытался образумить султана от столь рискованного шага, как дружба с Россией, тот только вздохнул:

– Когда человек тонет и видит перед собой змею, то он даже за нее ухватится, лишь бы не утонуть!

20 февраля 1833 года русская эскадра в составе 4 линейных кораблей и 5 фрегатов с 30-тысячным десантным корпусом на борту под командованием контр-адмирала Михаила Лазарева вошла в Босфор. Через месяц подошла и вторая эскадра, а затем и третья. Русский десантный корпус, насчитывавший к этому времени 40 тысяч человек, расположился лагерем на азиатском берегу Босфора.

Прибытие Черноморского флота на Босфор вызвало протесты со стороны Франции, требовавшей от султана удаления русских кораблей. Но Махмуд, наоборот, просил о прибытии все новых и новых русских войск…

Тогда французский адмирал Руссен в противовес России предложил свое посредничество между султаном и мятежным пашой Мухаммедом, но и это ни к чему не привело. Наоборот, для демонстрации силы и дружбы с Турцией был произведен торжественный смотр десантных войск в присутствии султана, а затем и смотр султаном кораблей Черноморского флота. Одновременно генерал-лейтенант Николай Муравьев прибыл в Александрию, где заставил Мухаммеда Али остановить свои войска, двигавшиеся к Стамбулу.

В мае 1833 года для руководства десантным корпусом и переговоров с султаном и египетским пашой в Стамбул прибыл чрезвычайный посланник Николая I генерал-адъютант Алексей Орлов. Его нажим, присутствие многотысячного русского десанта на Босфоре и нежелание войны с Россией вынудили мятежников отвести свои войска за горы Тавра. Мухаммед Али согласился ограничиться Сирией и отказался от планов захвата Стамбула. После эвакуации египетских войск начался вывод и русского десантного корпуса. Покинул Босфор и Черноморский флот.

Наградой России за помощь султану Махмуду стал Ункяр-Искелесийский договор. Отныне Турция закрывала Черноморские проливы для любых стран, кроме России. Что и говорить, Петербург достиг всех своих целей в Турции.

Английские политики усмотрели в Ункяр-Искелесийском договоре превращение Турции в протекторат русского царя. Британский министр иностранных дел Пальмерстон был взбешен запретом на появление в Черном море английского флота и направил в Петербург энергичный протест. В ответ наши с нескрываемой издевкой ответили, что просто сделали то, что Британия давно сама хотела сделать, но, увы, не смогла…

Пальмерстон отверг ответ как «легкомысленный и оскорбительный», хотя знал, что он был близок к правде. Триумфальные победы русских над турками и персами в 1828 и 1829 годах делали ситуацию вообще угрожающей. Отношения между двумя державами стремительно ухудшались.

Еще ранее, согласно Адрианопольскому миру, подписанному между Петербургом и Стамбулом в сентябре 1829 года, к России перешла большая часть восточного побережья Черного моря, включая Анапу, Суджук-Кале, Сухум и Поти. Кроме этого, Османская империя отказалась от любых притязаний на т. н. Черкесию, территорию исторического проживания черкесов (адыгов). Ну а так как те еще бунтовали, под предлогом изоляции региона от чумы на Черном море была введена блокада Кавказской береговой линии. В марте 1832 года в Петербурге было принято решение: «Для сохранения Российских владений от внесения заразы и воспрепятствования подвоза военных припасов горским народам, военные крейсеры будут допускать по черноморскому восточному берегу иностранные коммерческие суда только к двум пунктам – Анапа и Редут-Кале, в коих есть карантин и таможни…»

За несколько лет Черноморский флот России надежно блокировал побережье Кавказа. Теперь с контрабандой для воинствующих черкесов стало совсем туго. Ежегодно корветы и бриги под Андреевским флагом перехватывали до полусотни шаланд с оружием, порохом и другими военными припасами. В ящиках наши офицеры находили старые английские ружья «Brown Bess», прозванные британцами «тетушка Бесс». Ружья были старые, но для горцев подходили, как никакие другие, из-за простоты и надежности. Самое главное, их были тысячи. Попадались и французские «шарлевилли», но далеко не в таком количестве.

– Кажется, в Лондоне решили нас перевооружить! – хмыкали наши офицеры, осматривая очередную «тетушку», на цевье которой красовалась обязательная британская корона.

Оружие всегда стоит больших денег. Столько золота у нищих горцев, разумеется, не было. Поэтому всю контрабанду щедро оплачивали англичане.

Ну, а где крутятся большие деньги, там всегда есть желающие положить их в свой карман. По этой причине, несмотря на частые задержания, контрабандисты у кавказских берегов не переводились. По большей части наши крейсера захватывали небольшие шаланды да фелюки, но случались и большие уловы.

Так, в мае 1836 года бриг «Кастор» перехватил у абхазского берега английскую шхуну «Лорд Чарльз Спенсер», под завязку набитую оружием. Груз отобрали, а шхуну отправили восвояси. Лондон выразил протест. Наши лишь пожали плечами. Обеспокоенный начальник Главного Морского штаба князь Меншиков запрашивал командующего Черноморским флотом, не видит ли тот предпосылок к обострению с Англией. На это адмирал Лазарев отвечал: «У нас все мирно, и готовимся не на войну, а к смотру». Но к осени внешнеполитическая обстановка изменилась.

В Англии действия Черноморского флота у кавказских берегов были расценены как нарушение принципа свободы торговли. Российская агентура доносила, что Форин-офис, что-то затевает.

Вскоре выяснилось, что появление «Чарльза Спенсера» у абхазских берегов не было случайностью. Провокацию лично организовал первый секретарь британского посольства в Стамбуле Дэвид Уркварт с одобрения посла Джона Понсонби. Если в начале карьеры Уркварт слыл записным эллинофилом, то затем быстро перекрасился в еще более ярого туркофила и, соответственно, в русофоба. В 1833 году Уркварт возглавил английское торговое в представительство в Турции, которое, разумеется, занималось больше политикой, чем своими прямыми делами. Тогда, будучи очень близок к советнику султана Махмуда II Решид-паше, Уркварт пытался спровоцировать Англию на вторжение в Египет для оказания помощи туркам. Но в планы Лондона это тогда не входило, и инициативному дипломату дали по рукам.

После этого Уркварт не унялся. Заниматься бумажными секретарскими делами ему было скучно, и он мечтал стать активным участником Большой Игры. Чтобы обратить на себя внимание, Уркварт издал весьма скандальную книгу «Англия, Франция, Россия и Турция», в которой обвинил Петербург в коварных планах по захвату Стамбула и аннексии Персии. Более того, для России, по мнению Уркварта, эти захваты должны были стать лишь прелюдией к завоеванию Индии.

Он писал: «Вся Оттоманская империя немедленно перейдет от нас к ней (к России. – В.Ш.), к тому времени она (Турция. – В.Ш.) станет нашим явным врагом. Вооруженные силы, оружие, границы, крепости, сокровища и флот Турции, сейчас призванные действовать против России, станут действовать против нас – вымуштрованные, объединенные и направляемые ею. Поглотив Турцию, Россия затем поработит Персию. Персы, народ многочисленный, терпеливый и воинственный, будут Россией обучены и направлены без каких-либо проблем и больших затрат».

Уркварт нимало не сомневался, против кого они будут направлены. Склонных к грабежам персов не придется долго уговаривать, если пообещать им в качестве трофеев баснословные сокровища Индии.

«Россия, – писал он в заключение, – выбирает свой момент… она не может просчитаться и упустить такой момент, как этот. На этом сосредоточены весь ее ум, энергия и ресурсы. Она начнет свое наступление только тогда, когда будет полностью уверена в успехе».

При этом у Уркварта был свой собственный рецепт обуздания русской экспансии – мятежная Черкесия.

Предупреждение Уркварта пришлось на тот момент, когда складывалось впечатление, что Россия снова пришла в движение. Дополнительно к увеличению своих флотов русские значительно усилили и свое присутствие на Кавказе – плацдарме, с которого почти наверняка можно было начать любое дальнейшее продвижение в Турцию или Персию. Теперь, когда русофобия достигла небывало высокого уровня, Уркварт не испытывал недостатка в слушателях.

Несколько раз англичанин с контрабандистами даже посетил прибрежные черкесские селения. Вернувшись, Уркварт заявил, что черкесы напоминают ему его родных шотландцев, мол, такие же доверчивые и бестолковые, а потому нуждаются в его руководстве. После этого он начал строчить прокламации. Если почитать прокламации Уркварта народам «свободной Черкесии», то создается впечатление, что написано все было не в первой половине XIX века. А в первой половине XXI! Идентично все – и слова, призывы, рассуждения и выводы!

Из воззвания Дэвида Уркварта: «Сопротивляясь России, кавказские народы оказывают бесценную услугу Англии и Европе. Если русская армия захватит Кавказ, уже никто и ничто не сможет остановить ее победную поступь дальше на юг, восток или запад и помешать царю стать полновластным хозяином в Азии и Европе. Черкесы являются стражами Азии… Вы единственные из народов мира, кто узрел истинное лицо России. Потому-то вы одни и противитесь ее власти. Но вы должны увидеть и истинное лицо Европы. Ваша безопасность в борьбе с Россией была гарантирована знанием ее слабостей, ваша защита от Европы будет заключаться в знании ее вероломства».

Честно говоря, сложно сказать, на кого были рассчитаны прокламации Уркварта. Возможно, их читали в Форин-офис, но вряд ли в горных аулах…

Разумеется, что секретарь посольства – это не та фигура, которая что-то решает самостоятельно, но деятельный дипломат, имеющий поддержку в высоких кабинетах, может сделать многое. Первыми помощниками в деле провокаций на Кавказе у Уркварта стали беглые поляки во главе с Адамом Чарторыйским. То, что позволял себе Уркварт, выходило далеко за рамки обычной дипломатии. В 1834 году он в очередной раз вместе с контрабандистами высадился на кавказском берегу у шапсугов и издал там прокламацию, призывающую все горские народы объединиться в священной войне против России.

– Не покупайте русские товары! – вещал Уркварт, собрав старейшин. – Я лично пришлю вам все, что только просите!

Шапсуги, кивая папахами Дауд-бею (как они именовали Дэвида Уркварта), даже газават обещали, но отказываться от русских товаров не торопились.

После перехвата «Спенсера» Уркварт задумал еще более масштабную провокацию. На этот раз для нее зафрахтовали океанскую шхуну «Виксен».

– В случае удачи нашего плавания мы получим доказательство того, что русские de facto не владеют берегами Кавказа, а в случае неудачи – возможность спровоцировать конфликт между нашими странами. При этом Петербургу, несомненно, придется оправдываться!

Лорд Понсонби, слушая своего эксцентричного секретаря, покачивал лысеющей головой:

– Идея неплоха, но я все же запрошу разрешение у Лондона.

Вскоре разрешение пришло. Владельца шхуны Джона Белла инструктировал лично Уркварт.

– Вам надлежит следовать прямиком к Суджук-Кале! – очертил он холеным пальцем будущий маршрут шхуна по карте.

– Но ведь там стоит русская брандвахта и нас гарантированно поймают! – подскочил опытный Белл. – Не лучше ли найти какой-то дикий берег?

– Ни в коем случае! – рассмеялся Уркварт. – В том-то и дело, что тебя должны поймать! Поэтому не русские должны искать тебя, а та должен сам найти их.

– А что дальше? – нервно спросил шкипер, понимая, что невольно становится пешкой в какой-то серьезной игре.

– А дальше мы раздуем из твоего ареста вселенский скандал и объявим России войну!

– Неужели из-за моей скромной особы будут такие последствия? – ужаснулся рыжий шкипер.

– Когда-то из-за уха Дженкинса мы изгнали испанцев из Вест-Индии. Почему бы теперь из-за уха Белла не поставить на колени Россию! – расхохотался собственной шутке Уркварт. – Не робей, Джон! Все уже продумано и просчитано! Тебе надо лишь хорошо сыграть свою маленькую роль!

Пока Уркварт готовил операцию, посол лорд Понсонби убеждал султана Махмуда II, что тому будет оказана любая помощь, «если он будет действовать как султан, а не как вассал русского царя».

Махмуд некоторое время уходил от прямого ответа, понимая, что должен быть благодарен Николаю I, который несколько лет назад спас его от мятежного египетского паши Мухаммеда Али. Но Понсонби был настойчив и хитер. Вскоре он убрал с пути упиравшегося раис-эфенди, после чего сдался и сам Махмуд.

12 ноября 1836 года очередной отряд российских судов, обеспечивающих крейсерскую блокаду побережья Кавказа, заметил в море неизвестное двухмачтовое судно.

Командир отряда контр-адмирал Эсмонт вызвал к себе сигналом бриг «Аякс» и, когда тот щегольски «обрезал корму» флагмана, прокричал его командиру в жестяной рупор:

– Николаша, догони мерзавца и вытряси из него душу!

– Прикажите потопить! – перекрывая шум ветра, отозвались шканцы «Аякса».

– Топить не надо! – хмыкнул Эсмонт. – Хватай за ноздрю и тащи в Геленджик, а ежели заартачится, причеши картечью!

– Понял, Самуил Андреевич, отделаю в лучшем виде!

Круто кренясь на набегавшей волне, «Аякс» сделал лихой разворот и, наполнив паруса попутным зюйд-вестом, бросился в погоню за уже едва видимым на горизонте парусом.

Командир брига капитан-лейтенант Вульф был парнем отчаянным и азартным. А потому, поручая ему погоню за очередным контрабандистом, Эсмонт был уверен – этот не подведет.

Погоня получилась сложной, так как начался шторм. Но Вульф дело свое знал и на следующий день отыскал беглеца в бухте Суджук-Кале. Шхуна стояла на якоре, и от нее сновали к берегу шлюпки, на которых перевозился какой-то груз. На самом берегу была видна толпа горцев, принимавших груз. На все сигналы прекратить выгрузку и прибыть на борт «Аякса» с документами шкипер Белл ответил отказом.

– Зарядить холостым! – велел Вульф.

Только после выстрела трехфунтовой пушки с «Виксена» прокричали, что готовы двигаться за русским бригом. Вскоре оба судна вышли из бухты, а чтобы у англичан не возникло никаких неправильных мыслей, на борт шхуны была послана досмотровая партия. Когда шесть матросов во главе с мичманом Перелешиным поднялись на «Виксен», шкипер встретил их откровенным хамством.

– Вы находитесь на палубе британской шхуны, поэтому потрудитесь объяснить цель вашего прибытия!

– Цель нашего прибытия простая! – шмыгнул простуженным носом Павел Перелешин. – Проверка документов и досмотр груза на предмет военной контрабанды!

– Я заявляю свой протест!

– Протест принимается! – широко улыбнулся Перелешин. – А теперь давайте судовую роль и накладные бумаги…

Проверка показала, что трюмы шхуны были заполнены солью. Когда же наши матросы лопатами разгребли соль, то в ней нашли и орудийные стволы, бочки с порохом и английские ружья. Военная контрабанда была налицо!

В Геленджике шхуна была арестована. Началось расследование.

Часть оружия, к сожалению, со шхуны все же успели свезти. В пользу этого говорила пустая часть кормового трюма шхуны и изменение ее осадки, что указывало на недавнее пребывание значительного груза на борту судна. О наличии огромного объема военной контрабанды говорил и допрос команды и шкипера «Виксена», в показаниях которых было немало подозрительных противоречий. Кроме этого, Белл был пойман с поличным, когда занимался свозом на берег оружия.

В декабре 1836 года факт военной контрабанды подтвердила и английская пресса. Так как судно было захвачено стоящим на якоре во время разгрузки, то на основании положения 1832 года оно было объявлено русскими властями призом. Шкипер Белл был арестован при каюте.

После окончания расследования «Виксен» с русской командой под охраной «Аякса» был направлен в Севастополь, но из-за шторма судно вынуждено зашло в Феодосию. Прибыв туда, Белл нашел возможность передать письмо английскому консулу в Одессе Джону Эмсу. В письме он излагал свой протест против задержания и просьбу о покровительстве.

Уже через несколько дней французский консул в Одессе Ксавье Оммер де Гель так докладывал о случившемся в Париж: «Вот факт, а вот вызванные им предположения: некоторые лица даже из высших кругов общества предполагают, что захваченное у берегов Черкесии судно было умышленно туда направлено лордом Понсонби, а следовательно, и английским правительством, с целью решительно и остро поставить вопрос о блокаде и пересмотреть его. Верить этому дает повод выбранное англичанином место побережья для выгрузки своих товаров, потому что как раз между Суджук-Кале и Геленджиком находились военные суда, ускользнуть от которых не было никакой возможности». Французский дипломат не знал, что накануне газета «Монинг хроникэл» опубликовала следующее сообщение, полученное от собственного корреспондента из турецкой столицы: «Шхуна «Виксен»… отплыла из Константинополя с инструкцией прорвать… блокаду, установленную Россией у берегов Черкесии… Груз судна состоит, главным образом, из пороха – статьи, запрещенной русским тарифом, но именно поэтому и тем более (этот факт) высоко оценивается, с точки зрения решительного характера экспедиции, так как это дает возможность испытать законность (установленной) блокады… Прошло лишь два года с тех пор, как мистер Дэвид Уркварт, в то время еще пионер этого дела, стремившийся использовать все средства, которые бы могли способствовать его успеху, пренебрегая всеми трудностями и подвергая себя серьезному риску, проник внутрь интересующей его страны. С тех пор он убежден, что эффективное сопротивление России нужно оказывать именно здесь». Данная информация была отправлена журналистом этой газеты Джоном Лонгвортом, арестованным вместе с командой шхуны на «Виксене». Британский посол в России лорд Дархем (не втянутый в интригу Уркварта) поначалу был удовлетворен разъяснениями по делу «Виксена», однако российского министра Карла Нессельроде предупредил:

– Английский народ ничего не понимает в иностранных делах, но запредельно ревнив к чести своего флага. Поэтому достаточно одной метко кинутой спички, чтобы вызвать пожар!

Именно такую спичку и выбросил на страницы британских газет Уркварт:

– Я раздую инцидент с «Виксеном» до небывалых размеров, после чего кабинет министров будет просто обязан вступить в серьезный конфликт с Россией.

Европейское общество извещалось, что гордые кавказские горцы хотят создать некую демократическую Черкесию, а злобный русский царь строит им козни, для чего пригнал на Кавказ миллион своих солдат.

После этого занервничал уже смертельно страдающий от туберкулеза султан Махмуд II.

Чрезвычайный посланник в Турции Бутенев успокаивал турок: «Нелепость этих выдумок и затей – очевидна, и как только они будут обнаружены, их подвергнут осмеянию. Ни одно правительство, как бы оно ни было дурно расположено к России, не посмеет признаться в этом и покровительствовать подобным выходкам, понимая всю их бесплодность против могущественной России. Они, скорее всего, являются делом лиц, ослепленных беспокойными страстями и больше всего абсолютным незнанием действительного положения дел. Авторитет России не будет поколеблен, ей нечего бояться. Можно будет пожалеть только тех безумных спекулянтов, которые предпримут посылку оружия, военного снаряжения и других контрабандных товаров на берега Абхазии и Черкесии. Они потеряют свои капиталы, их суда будут конфискованы со всей строгостью законов о контрабанде и о нарушении санитарных установлений».

Нашего посла в Лондоне Карла Поццо ди Борго вызвали в министерство иностранных дел. Генри Пальмерстон заявил ему:

– Должен официально предупредить вашего царя, что, если «Виксен» будет конфискован вместе с грузом, Англия выступит с официальным протестом, который будет иметь серьезные последствия.

– Ваш протест встретит категорический отказ императора, который не отступит ни пред какими последствиями, вызванными случившимся актом правосудия! – ответил посол.

22 февраля 1837 года российским посольствам и миссиям в Европе было предписано иметь в виду, что Россия не допустит, чтобы ее территориальные права, основанные на трактатах, заключенных с Турцией, были обсуждаемы некой третьей державой, которая в них не участвовала. Под «третьей державой» недвусмысленно подразумевалась Англия.

Разъяснения были даны и британскому послу в Петербурге лорду Дархему, который заявил, что удовлетворен. Но не посол принимал решения.

Как и было обещано, злосчастный «Виксен» был конфискован и передан в состав Черноморского флота, став 10-пушечной шхуной «Суджук-Кале». Что касается шкипера Белла и его команды, то их отправили в Одессу, откуда они убыли в Англию с попутным судном.

Вслед за этим, как и рассчитывал Уркварт, последовало резкое ухудшение русско-британских отношений. Пальмерстон был по-прежнему непреклонен.

– Я категорически отказываюсь принять ваши объяснения, – заявил он при очередной встрече с графом Поццо ди Борго. – И вообще позиция Англии такова, что Россия не имеет никаких прав на Кавказ!

– Вы отказываете России в ее завоеваниях? – округлил брови посол.

– Я лишь констатирую сегодняшнюю позицию Англии! – ответил Пальмерстон.

– За сегодняшним днем придет следующий, и что будет тогда, знает лишь Господь!

У Пальмерстона слова с делами не расходились, и вскоре оппозиционные тори поставили в парламенте вопрос о международном статусе Черкесии, не признавая за Турцией права уступать территорию, никогда ей не принадлежавшую, России, а за Россией – право ею владеть.

Парламентарии требовали сохранить мир путем… угрозы войны, а также обеспечить свободу английской торговли в Черном море через присутствие там королевского военного флота.

Прочитав очередное донесение Поццо ди Борго, император Николай I сокрушенно покачал головой:

– Это война! Страшная война!

Вызванному в Министерство иностранных дел лорду Дерхэму граф Нессельроде объяснил:

– Наш император ни за что не изменит своего образа действий и будет защищать права России во что бы то ни стало.

В подтверждение этих слов вскоре последовал приказ Николая привести в состояние боевой готовности армию и флот, а Черноморскому флоту быть в готовности к перевозке 5-го пехотного корпуса на Босфор в течение 24 часов.

Между тем провокации у черноморских берегов продолжались. В апреле 1837 года бывший владелец «Виксена» Белл отправился из Константинополя в Трапезунд, где нанял турецкую фелюгу и купил серьезный груз пороха. Затевалась новая провокация. Впрочем, наша разведка в Турции на этот раз сработала, и вскоре начальник Главного Морского штаба князь Меншиков уже знал о новой английской затее.

В мае 1837 года Белл тайно высадился у абхазов, выгрузил порох и снова начал агитировать горцев на войну с русскими, обещая поставки свинца и пороха. А чтобы горцы осознали свою ответственность перед Лондоном, он подарил абхазам знамя якобы от… британского монарха.

Самое удивительное, что с контрабандой в Абхазию прибыл и некий авантюрист Лонгворт, который представился доверчивым абхазам личным посланником английского короля. В ответ за головы Лонгворта и Белла была объявлена премия в 10 тысяч рублей серебром, позднее ее объем серьезно вырос, но поймать английских агитаторов так и не удалось. Белл и Лонгворт продолжили свои вылазки к кавказским берегам, распространяя антирусские воззвания и слухи.

В мае 1837 года командующий войсками Кавказской линии генерал-лейтенант Вельяминов докладывал кавказскому наместнику фон Розену: «Прошлогодние английские агенты вручили собранию горцев бумагу от имени своего правительства, с которою советуют им явиться к начальствующему на Кавказе и объявить, что они совершенно смиряются; чтобы он с своей стороны прекратил военные действия, что Россия не имеет на них никакого права, как на народ, независимость коего всеми признана». В случае нашего отказа принять эти условия английские эмиссары предлагали черкесам отправить посольство в Стамбул, так как султан и египетский паша якобы уже подготовили флот из 300 кораблей с десантом и грузом всего необходимого для войны.

– Нам недвусмысленно угрожают применением силы, а потому надо готовиться к обороне кавказского побережья от англичан! – принял к сведению письмо барон Розен.

Зимой 1837 года казалось, что война между двумя великими державами вот-вот разразится. С декабря 1837 года под личным наблюдением Николая I военные инженеры приступили к модернизации укреплений Кронштадта – строились кирпичные и каменные форты и батареи, облицованные гранитом. На артиллерийских позициях устанавливалась мощная артиллерия. Хуже дело обстояли с Севастополем, где все укрепления были старыми, а новые равелины только достраивались.

Надо сказать, что в планах Лондона был предусмотрен даже поход английской армии в Персию! Для этого армия Ост-Индской компании была срочно доведена до 147 тысяч (из них европейской пехоты – 13 тысяч, туземной – 134).

Но война так и не состоялась. Причина отказа Англии от нее была банальна – Англия просто не нашла себе союзника для борьбы с Россией, Франция не хотела рисковать участием в войне за свободу плавания у берегов Черкесии в союзе с Англией, тем более что в это время усиливались ее собственные противоречия в Северной Африке с Турцией и Испанией. Еще менее желала войны Австрия. Даже турки, прикинув, что война в любом случае будет вестись на их территории, повернулись к Лондону спиной. Ну, а в одиночку воевать англичане не привыкли.

После этого наступила пауза. А затем в Лондоне сделали вид, что ничего собственно и не произошло. Дело «Виксена» было предано полному забвению. Фактически, несмотря на то что Англия попортила нам немало нервов, Петербург свою позицию отстоял и под угрозы Туманного Альбиона не прогнулся. Пошел на попятную и воинственный Пальмерстон, который, выступая, теперь невнятно говорил:

– Мы отрицаем принадлежность Черкесии России de facto, но не оспариваем власть Петербурга над Анапой, Поти и Суджук-Кале.

Вскоре Уркварт был отозван из Турции. Связи при дворе не помогли, а его главный заступник – король Вильям IV – вскоре умер.

Вернувшись в Англию, Дэвид Уркварт попытался было начать борьбу с Пальмерстоном, обвиняя главу Форин-офис, что тот был подкуплен русскими. Но Пальмерстон легко отбил эти наскоки, и Уркварт навсегда исчез из большой политики. Любопытно, что Карл Маркс в переписке со своим другом Энгельсом считал Уркварта «форменным маниаком» в его обвинениях Пальмерстону и поклонении туркам. Ненависть же Уркварта к России Маркс считал вполне обоснованной и справедливой…

Уркварт, главный русофоб того времени, многое сделал для того, чтобы восстановить британское общественное мнение против Петербурга и углубить пропасть между двумя державами. В самом деле, современные советские историки возлагают определенную вину за сегодняшние проблемы Кавказа на британское вмешательство в регионе и даже утверждают, что Шамиль был британским агентом. Разумеется, сопротивление, которое встретили там русские, удержало их от дальнейшей военной экспансии и несколько лет действовало как ограничитель их честолюбивых намерений в остальных частях Азии. Потому благодаря Уркварту и его последователям Кавказ стал частью поля битвы Большой Игры.

Оставшийся в Турции посол Понсонби притих и начал наконец-то заниматься только своими прямыми делами.

И все же действия англичан принесли нам немало вреда. После диверсий Белла шапсуги стали вести себя более дерзко и решительно. Поэтому император Николай велел адмиралу Лазареву усилить крейсерство у берегов Кавказа.

Для осуществления эффективной блокады побережья Кавказа следовало усилить Черноморский флот. 26 мая 1835 года император утвердил его новые штаты. Флот должен был иметь 69 судов: три 120-пушечных, двенадцать 84-пушечных линейных кораблей; четыре 60-пушечных, три 44-пушечных фрегата, пять корветов, десять бригов, шесть шхун, четыре тендера и два военных парохода. Реализация этой программы фактически воссоздавала мощный русский флот на Черном море, но требовала значительных капиталовложений. Стоимость трехдечного линкора равнялась 2,5 миллиона рублей, двухдечного – 1,9 миллиона, 60-пушечного фрегата – 1,4 миллиона. Одним из инициаторов этой программы являлся возглавивший Черноморский флот вице-адмирал Михаил Лазарев.

В январе 1836 года князь Меншиков (к этому времени уже морской министр) поставил перед Лазаревым вопрос о возможных действиях в случае появления английского флота в Черном море. Дело в том, что к середине 30-х годов XIX века английский Средиземноморской флот был усилен до полутора десятков вымпелов, включая шесть новейших линейных кораблей. В ответ Лазарев предложил разные варианты действий. В случае дружелюбного поведения Турции предполагался десант на Босфор, в противоположном варианте – действия по обстоятельствам, в зависимости от сил противника. В любом случае Лазарев считал необходимым усиление Черноморского флота и укрепление его главной военно-морской базы – Севастополя. В сентябре 1836 года Николай I выделил 6 миллионов рублей на усиление боевого состава Черноморского флота, строительство в Севастополе нового адмиралтейства и возведение дополнительных береговых укреплений. Одновременно началось планирование десантной операции на Босфор.

План Босфорской операции так и остался на бумаге, но наши крейсерские эскадры у берегов Кавказа были усилены до двух десятков вымпелов. Летом 1837 года эскадра Черноморского флота высадила десант в районе Адлера, где было основано новое укрепление. Таким образом, был взят под контроль последний участок побережья, удобный для стоянки кораблей.

Сражение за Кавказ Англия России проиграла вчистую. Впрочем, от реванша на Черном море Лондон не отказался. Пройдет не так уж много времени, и Форин-офис начнет готовить там новую войну. Это война войдет в английскую историю как Восточная, а в российскую – как Крымская…

Среди тех, кто разделял опасения Уркварта, но не одобрял его излишне прямолинейных методов, были британский посол в Константинополе лорд Понсонби и Джон Макнейл, назначенный посланником в Тегеран. Сам Макнейл давно работал в Персии, несколько лет прослужил в Тегеране под руководством опытного политика Джона Киннейра и воочию видел усиление там русского влияния. Помимо всего прочего, в Петербурге не без оснований подозревали, что он был замешан в смерти несчастного Грибоедова, когда русское посольство в Тегеране восемь лет назад было захвачено толпой фанатиков.

Дожидаясь своего назначения посланником в Тегеран, Макнейл написал и анонимно издал книгу «Прогресс и нынешнее положение России на Востоке», в которой подробно описал все территориальные притязания России со времен Петра I как в Европе, так и в Азии. Любопытно, что на протяжении книги англичанин ссылается на известную к тому времени фальшивку «Завещание Петра Великого». Разумеется, что дипломат такого ранга не мог не знать истинную цену «завещанию», но если для пользы дела нужен подлог, пусть будет подлог…

Далее Макнейл рассуждал следующим образом: «Если Турция покорится Петербургу, это будет представлять серьезную угрозу интересам Британии в Европе и на Средиземном море, тогда как оккупация Россией Персии может окончательно решить судьбу Индии».

Надо сказать, что Джон Макнейл постарался на славу. Книга содержала большую складную карту, показывавшую пугающее усиление русской экспансии за предыдущие полтора века. Кроме этого, к карте была приложена таблица, показывающая пугающий рост населения России в результате этих аннексий и других территориальных приобретений. По расчетам Макнейла с петровских времен население России увеличилось в четыре раза – с 15 миллионов до 58 миллионов человек. В то же самое время русские границы придвинулись на 500 миль к Стамбулу и на 1000 миль к Тегерану.

«Любая часть этих обширных приобретений, – писал Макнейл, – была получена вопреки мнению, желаниям и интересам Британии. Расчленение Швеции, раздел Польши, захват турецких провинций и тех земель, что были отделены от Персии, – все это наносило вред британским интересам». Именно последние два слова и определяли причину авторского гнева. «Русские, – добавлял Макнейл, – достигли всего хитростью, добиваясь своих целей посредством последовательных вторжений, ни одно из которых не казалось достаточно важным, чтобы из-за него разорвать дружеские отношения с великими державами Европы».

Прогноз Макнейла был, как и прогноз Уркварта в его книге «Британия и Россия», мрачен и пессимистичен, но с ним согласились многие тогдашние политики, не говоря уже о русофобах и журналистах. Читатели книги Макнейла были убеждены, что следующая экспансия России – это всего лишь вопрос времени, и только жребий решит, будет он направлен против Турции или Персии.

Премьер-министра Англии Пальмерстона книга привела в восторг, так как на тот момент она стала настоящим катехизисом Большой Игры. Ну а анонимность книги была условной. Так как весь британский истеблишмент прекрасно знал имя автора.

Прибыв на свой новый пост в Тегеране, Макнейл, к своему ужасу, обнаружил, что влияние России при дворе персидского шаха стало гораздо сильнее, чем перед его отъездом в Лондон. В лице посла графа Симонича Макнейл столкнулся с профессиональным и не слишком щепетильным противником. Впрочем, и Макнейл был далеко не новичком в политических интригах.

– Я настроен решительно сделать все, что в моих силах, чтобы расстроить персидскую игру царя Николая! – говорил он в минуты откровения.

Вскоре Макнейл уже слал в Лондон панические письма. В которых писал, что русские начали скрытно передвигать войска в сторону Герата и Кабула – двух главных ворот, ведущих к Британской Индии. Зачем и почему английский посол обманывал своих начальников и будоражил британский бомонд, совершенно непонятно. Ведь русские полки на тот момент находились в весьма далеком от Афганистана Оренбурге, и никто никуда оттуда идти пока не собирался… Возможно, бывший врач просто набивал себе цену, а возможно, сознательно провоцировал обострение между двумя державами. Как бы то ни было, но именно усилиями Уркварта и Макнейла Большая Игра была подведена к тому, чтобы вступить в новую более опасную фазу.

В начале XIX века север Средней Азии представлял собой огромный и еще весьма малоизученный мир. Между туркменской долиной Узбой, протянувшейся от Сарыкамышской котловины до Каспийского моря и Амударьи, с одной стороны, и границами с Афганистаном и Персией, с другой, простирались огромные земли, которые, по единодушному мнению русских путешественников, представляли собой «безотрадную пустыню». Обитали там племена кочевников, которые испокон веков занимались не столько разведением скота и сельским хозяйством, сколько работорговлей и грабежами. Похищали, как правило, персов, казахов, а потом попробовали переключиться и на русских колонистов – по мере приближения границ Российской империи к Каспию. Кочевые племена и банды буквально терроризировали российские окраины. Причем действовали они не сами по себе. За ними стояли Кокандское и Хивинское ханства, Бухарский эмират. Подстрекали к набегам, финансировали их, а потом скупали добычу. Большая часть казахов еще в XVIII веке приняли подданство России, но соседи не только их грабили, но и подбивали к бунтам и набегам. Кокандские ханы, кроме того, любой ценой (включая подкуп) стремились заполучить российских солдат, которых использовали для обучения собственного войска. Так продолжалось много лет, пока на границе не появились русские войска.

После этого в набеги кидались уже самые дерзкие и отвязные. Одним из таких разбойников был казахский султан Саржан Касымов, мечтавший ни много ни мало, а о возрождении Золотой Орды. Во главе, разумеется, со своей особой. По этой причине русских он ненавидел, и где мог, там пакостил. Ну, а так как одному против России ему было страшновато, Касымов заручился поддержкой кокандского хана.

Какое-то время Касымов ограничивался мелкими нападениями, но затем решил играть по-крупному.

И в мае 1834 года на север, чтобы помочь своему союзнику Касымову, двинулся уже ташкентский правитель Лашкар кушбеги с шеститысячным войском. Официально это выглядело как поддержка борьбы султана Касымова против русских порядков в степи. На самом деле цель была прозаической – захватить огромный кусок казахской территории, чтобы потом законно обирать казахские аулы. Приблизившись к нашим границам, Лашкар кушбеги возвел на казахской земле крепость Уллу-Тау.

Чтобы пресечь эту дерзость, тогдашний генерал-губернатор Западной Сибири Иван Вельяминов решил послать к Уллу-Тау отряд под командованием полковника Семена Броневского – роту пехоты, сборный казачий полк Сибирского войска, под командой есаула Ивана Карбышева и шесть пушек. При отряде были и казахи, выполнявшие служившие разведчиками и обозниками.

19 мая отряд Броневского вышел в степь. Как писал в своих воспоминаниях сам командир отряда: «Быстрый марш мой в глубь степи простирался от линии прямо на юг за 1000 верст, ибо я рассуждал, что чем далее встречу врагов, тем они менее сделают вреда нашим киргизцам (современным казахам. – В.Ш.), отхлынувшим при первом известии ближе к линии. Нападающим, вследствие такого соображения, досталось разорить только некоторые дальние волости, но разорять со всеми ужасами азиатского свирепства и так совершенно без причины – только чтобы грабить».

Вторую половину пути, на протяжении 500 верст, отряд не встретил ни одного аула. Степь словно вымерла. Дело в том, что казахи, опасаясь набега кокандцев, ушли к казачьим станицам. На подходе к горам Уллу-Тау Броневский послал в разведку казаков. Те пробрались к находившейся там кокандской крепости, осмотрели ее и вернулись.

– Так что крепость сложена из камня и дерна, имеет же пушки и гарнизон немалый! – браво доложился командовавший разведкой казак.

– Каково будет твое мнение на сей счет, Иван Семенович? – поинтересовался полковник Броневский у Карбышева.

– Думаю, Семен Богданович, что лучшее из всего, что можно придумать, – это атаковать! – ответил есаул.

Так и порешили.

Чтобы атаковать крепость неожиданно с рассветом, последние 25 верст казаки и пехота проделали в ночной тишине. Еще не выглянуло солнце, как казаки стремительно захватили пасшиеся недалеко от крепости кокандские табуны, не дав бежать ни одному табунщику. Когда кокандцы, проснувшись, протерли глаза, то обнаружили свою крепость уже окруженной русскими.

На всякий случай кокандцы решили попугать русских стрельбой из пушек и ружей – а вдруг русские испугаются и уйдут. Увы, кокандская хитрость не помогла.

Наблюдая, как зарываются в землю, не долетая, ядра, Броневский только хмыкал – чего зря добро переводят!

Чтобы не проливать зря кровь, полковник решил дать защитникам крепости одуматься и не стал сразу идти на штурм. Вместо этого послал к коменданту крепости парламентера. Вот как впоследствии описывал это сам Броневский: «Между тем, доставлен ко мне с бекета, пойманный казаками, возвращавшийся из аулов в крепость от своей невесты расфранченный и видный собою кокандец. Он казался довольно покоен, хотя был на веревке. Я шутками моими его более ободрил, предлагая ему ехать к своим в крепость и объявить коменданту, чтобы немедленно сдался, в противном случае будет худо. Кокандец с благодарностью на это согласился и поехал тотчас».

Увидев парламентера, кокандцы стрельбу прекратили.

Спустя некоторое время из укрепления вышла делегация, которая была принята Броневским в поставленной наскоро походной палатке. Делегаты заявили, что они с симпатией относятся к русским, но крепость они построили на казахской территории, которая издавна принадлежит Коканду, и уходить отсюда не намерены.

Когда Броневскому надоело слушать этот вздор, он, прервав очередного оратора, заявил:

– Если в течение двух часов не сдадитесь, то вам придется испытать силу русского оружия!

Понурые переговорщики удалились.

Когда срок ультиматума истек, а из крепости никакого ответа не поступило, Броневский приказал начать бомбардировку крепости из пушек.

На наш первый залп кокандцы ответили также огнем. Но когда внутри крепости разорвалось несколько начиненных порохом гранат, в крепости началась паника.

– Смотрите! Смотрите! – закричали вокруг солдаты. – Кажись, наша берет!

Броневский навел подзорную трубу туда, куда указывали солдаты, и увидел, как с крепостного флагштока медленно сползает вниз кроваво-красное кокандское знамя, а вместо него лихорадочно поднимают огромную белую простыню.

После этого отворились ворота крепости, и оттуда вышел комендант с ближайшим окружением, неся на атласной подушке ключ от крепости.

– Мы просим пощады! – разом прокричали вышедшие и также дружно рухнули на колени.

Взяв ключ, Броневский повертел его в руках. Ключ был железный и тяжелый.

Броневский искал среди вышедших старшин Лашкара кушбеги и Саржана Касымова, но их не было. Как сообщил комендант, они покинули крепость и поспешно ушли на юг, когда Броневский с казаками еще только начинали свой поход.

– Никаких неприятностей никто вам причинять не будет! – объявил полковник свою волю побежденным. – Пусть ваши воины выходят поодиночке из крепости и складывают оружие.

Все было беспрекословно исполнено. Спустя час перед полковником уже была груда сабель, копий и фитильных ружей, а поодаль теснилась испуганная толпа пленных.

После этого всем пленникам был роздан необходимый провиант, на всех дали и сотню лошадей, с тем чтобы гарнизон мог добраться до границ своего ханства. Но прежде чем отпустить пленников, Броневский заставил их срыть построенные укрепления.

Когда от крепости Уллу-Тау осталась лишь гора камней и земли, кокандцев отпустили. С отпущенными пленниками Броневский передал Лашкару кушбеги и Саржану Касымову письма, в которых предупредил, чтобы они впредь не пытались нападать на российских казахов, «в противном случае гнев Великого Монарха возтяготеет на них».

Подводя итог походу, Броневский написал: «Благоуспешным действием вся степь наша очищена от врагов и подданные волости остались неприкосновенны, получив на самом деле удостоверение, до какой степени наше Правительство, приняв их (казахов) однажды под свое покровительство, готово на их защиту».

Возвращаясь, Броневский отделился от отряда с адъютантами и шестью казаками и прямой дорогой двинулся в Кокчетавский окружной приказ, а оттуда в Петропавловскую крепость. Передвижение вдоль берега Ишима маленькой группы всадников не осталось без внимания кочевавшх вокруг казахов. Местный султан Габбай-Дулла-Вали-хан лично выехал навстречу, чтобы поблагодарить русских избавителей. Поставлена огромная юрта из белых войлоков, устланная коврами. Обменявшись подарками, отобедав и отдохнув, Броневский со спутниками продолжили путь домой с чувством исполненного долга. После этого в степи на некоторое время наступило затишье.

Но прошло время, испуг перед русскими притупился, и кокандцы вместе с казахскими разбойниками снова стали тревожить мирные кочевья.

Время в Азии течет так медленно, что кажется, будто оно совсем остановилось. Из века в век все остается неизменным: выжженные солнцем степи, безмолвные пустыни, да бредущие по ним караваны.

Медленно и мерно шагают верблюды, позванивают колокольчики на их шеях, покачиваются в такт ходьбе дремлющие погонщики. Так было тысячу лет назад. Так происходит и сейчас.

Вот движется по бескрайним просторам на север очередной караван. Не близок его путь. От Бухары до русского Оренбурга две с половиной тысячи верст, на что уйдет полгода. Еще столько же обратно. Сходил погонщик три десятка раз с караваном – вот и жизнь прошла.

Если бы можно было окинуть с высоты взглядом всю огромную Азию, то взору предстали бы тысячи и тысячи караванных троп. Словно огромная кровеносная система, пронизывают они огромные просторы, питая их жизнью. Караванные пути – основа основ Центральной Азии. Им подвластно все: ханства и царства, народы и цивилизации. Порой кажется, что им подвластно само время.

За край этой огромной караванной ойкумены зацепился город Оренбург – крайний российский форпост в Азии. Если Астрахань являлась южными воротами России в Азию, то Оренбург был воротами северными. Основанный в середине XVIII века Оренбург защищал российские границы от кочевников и был местом торговли. Именно сюда шли караваны из среднеазиатских ханств и Китая. Именно оттуда Россия распространяла свое влияние в казахские степи и далее.

Император Александр I учредил в Министерстве иностранных дел особый Азиатский департамент, «имеющий главным предметом своим дела азиатских народов, России подвластных, а равно и тех, с коими сие государство находится в торговых или других каких-либо сношениях…».

В ведении Азиатского департамента, кроме всего прочего, находились дела кочевых народов, обитающих в Кавказской, Астраханской и частью Саратовской губерниях, а также дела всех орд киргиз-кайсаков (нынешних казахов). При этом казахи, вступившие в российское подданство, состояли в ведомстве оренбургского военного губернатора, а частично – Оренбургской пограничной комиссии.

Пограничная комиссия являлась фактическим филиалом МИДа и ведала дипломатическими отношениями с казахскими и среднеазиатскими ханствами, следила за происходящими в них событиями, собирала и изучала материалы по истории и географии, экономике и этнографии этих стран. Вступление казахов в российское подданство требовало постоянного участия наших дипломатов. В отношении с ханствами Средней Азии Россия в первой половине XIX века исходила, прежде всего, из интересов развития торговли, обеспечения безопасности торговых караванов и возвращения российских пленников, находившихся там в рабстве.

Руководил пограничной комиссией дипломат и разведчик, один из выдающихся деятелей Большой Игры барон Григорий Федорович Генс. Выпускник Инженерного корпуса, он всю свою службу прослужил в оренбургских степях, проведя не один год в рискованных степных экспедициях и поездках, зарекомендовав себя превосходным переговорщиком и топографом, строителем укреплений и этнографом. Заслуги Генса не остались без внимания. За свою честную службу его регулярно повышали в чинах, а грудь начальника пограничной комиссии украшали ордена Святой Анны с алмазами и Георгий 4-й степени.

Какие задачи ставила перед собой Россия в Азии в первой половине XIX века? Прежде всего, Азия являлась огромным рынком для российских товаров, который следовало освоить раньше англичан. Для этого необходимо было подружиться со среднеазиатскими ханами, установив дипломатические отношения, и обезопасить караванные пути. Отдельной задачей являлось вызволение из тамошнего рабства русских людей.

К началу XIX века стало очевидно, что осуществлять проникновение в Среднюю Азию через Астрахань, Персию и восточное побережье Каспийского моря крайне затратно и неперспективно. Именно тогда Петербург и обратил свой взгляд на Оренбург – заштатный губернский городок на краю империи. За Оренбургом начинались бескрайние киргизские степи, за которыми среди песков располагались все еще недосягаемые Бухара и Хива. Именно этот город и стал на долгие годы стартовой позицией нашего проникновения в Азию в XIX века.

Что представлял собой Оренбург того времени? Основу города составляла крепость, построенная посреди степи, при слиянии рек Урал и Орь. Оренбург являлся, прежде всего, военным городом и местонахождением военного губернатора, который одновременно является и командиром отдельного Оренбургского корпуса. Здесь находился штаб корпуса и проживали наиболее высокие чины с многочисленными адъютантами.

Надо сказать, что при этом Оренбург был городом весьма небедным. Приграничная торговля приносила хороший барыш не только купцам, но и простым горожанам. По свидетельству современников, драгоценные металлы завозили в таких размерах, что наша сторона не успевала противопоставить этому потоку нужное количество ответных товаров. Только в одном каменном Гостином дворе губернского центра действовало более 300 лавок, а годовой таможенный сбор доходил до 85 тысяч тогдашних рублей. В центре Оренбурга находился и большой торговый двор с многочисленными лавками как для здешних купцов и лавочников, так и для купцов бухарских и хивинских, которые ежегодно приводили сюда большие караваны.

В отличие от Астрахани, которая возникла хаотично, Оренбург с самого начала строился планово и четко, по европейским лекалам. Фактически он был вторым городом после Петербурга, где при закладке была соблюдена правильность геометрических форм. Крепость и город строились одновременно. Оренбург начинался на набережной, а заканчивался у Самарских ворот. С главной улицей не стали мудрствовать, а назвали просто – Большая. В центре города, как и положено для столицы губернии, дом губернатора, главный собор, дворянское собрание, казармы и купеческие дома. За крепостным валом вне защищенной части Оренбурга раскинулся форштадт – Голубиная слободка, населенная казаками и калмыками, башкирами и киргизами, бухарцами и ссыльными, отставными солдатами, пришлым торговым людом, а также попавшими в плен в 1812 году французами, прижившимися на новом месте. Зимой Оренбург заносило снегами, а мороз бывал таков, что на лету замерзали птицы. Что касается снежных бурь, то злее их не было больше в России. Летом, наоборот, невыносимая жара, а по улицам носились смерчами тучи пыли.

Дома в Оренбурге по большей части деревянные и одноэтажные. Те, кто побогаче, выделялись большими дворами и многочисленными хозяйственными постройками. Самый солидный дом в городе – резиденция генерал-губернатора, из окон которого открывался красивый вид на южную степь. Многонациональный состав города обусловил присутствие православных, протестантской и католической церквей, а также нескольких мечетей. В полутора верстах к югу от города, на левом берегу Урала, находился большой меновой двор, внутри которого размещались сотни маленьких каменных лавок. В просторном дворе церковь, а также дома для таможенников и надзирателей. Поскольку здесь ежегодно меняли у киргизов тысячи овец, на меновом дворе сооружено из дерева несколько вместительных загонов. В западной части города, в степи, находились большой караван-сарай, госпиталь, а также большой тенистый сад, принадлежащий военному губернатору. К саду из города вела аллея, большинство деревьев которой, увы, засохли.

Улицы города, за исключением Большой, не вымощены, но так как почва состояла из твердого песка, в дождливую погоду грязи было мало. На улицах всегда полно экипажей и повозок, телег и арб, ржали лошади, истошно кричали ослы и верблюды.

По традиции при генерал-губернаторах проживала солидная свита гвардейских офицеров и чиновников – составлявших местное высшее общество. В разных местах города, но особенно вблизи от мечетей проживали татары. Практически все были торговцами, а некоторые ремесленниками. Образованные татары устраивались на службу в государственные учреждения в качестве переводчиков. Киргизы служили в Оренбурге в большом количестве как рассыльные и наемные рабочие. Для этого они получали от пограничной службы разрешительные справки, которые надо было ежегодно обновлять и платить за это один рубль. Проживающие в Оренбурге бухарцы в большинстве являлись торговыми служащими богатых бухарских домов, хозяева которых навсегда или на несколько лет осели в Оренбурге. Башкиры в значительном количестве зимой и осенью жили в Оренбурге, где они вместе с казаками обеспечивали патрули и другие службы. Размещались башкиры при этом в собственном стане, расположенном недалеко от города. По свидетельству современников, в Оренбурге проживали также немцы и поляки.

Бывший в те годы в Оренбурге граф фон Хельмерсен писал: «На каждом шагу самая пестрая смесь, поражающие взгляд контрасты в чертах лица, одежде, языке и обычаях. Рядом с бледными европейцами во фраках и круглых фетровых шляпах передвигаются загорелые киргизы и бухарцы, живописно одетые и со своеобразными манерами. Здесь – беседует группа элегантно одетых дам и господ на беглом русском и французском, там – раздается жесткое и грубое звучание киргизского языка. Со стороны церквей звучит пронизывающий звон колоколов, от минарета мечети – мусульманский призыв муллы. Русские переняли в своей одежде кое-что от киргизов и бухарцев, так, например, многие казаки и другие люди одеваются в грубые хлопчатобумажные халаты бухарцев и хивинцев и в широкие кожаные штаны киргизов. Зимой киргизские меховые шапки пользовались большим спросом у всех мужчин. Шубы из лошадиной шкуры волосяным покровом наружу, так называемые ергаки, являлись одеждой всех сословий без различия, а полные костюмы из таких же шкур по европейскому покрою представляли собой излюбленную охотничью одежду».

Оренбургский купец средней руки имел караван до полусотни верблюдов, более мелкие объединялись в артели. Хороший верблюд брал на спину тюк в 16 пудов. Поэтому средний караван вез до восьмисот пудов товара. Лучшими верблюдами в степи всегда считались верблюды Каршинской степи, что раскинулась у подножия Зеравшанского хребта. Каршинские верблюды были самые выносливые. Если обычный верблюд проходил в день не более двенадцати верст, то каршинец может одолеть более полутора десятков. И хотя на первый взгляд разница не слишком велика, за месяцы пути преимущество каршинских верблюдов весьма заметно. Заполучить несколько десятков каршинцев было мечтой любого караванщика, но по карману это было далеко не всем, т. к. каршинцы стоили гораздо дороже остальных среднеазиатских бактианов.

Путь любого каравана пролегал от одного караван-сарая до другого, как у торговых судов от порта до порта. Только в караван-сарае караванщики чувствовали себя в безопасности. Там можно было отдохнуть, узнать новости, развьючить и напоить верблюдов. Торговля товарами производится зачастую не на базарах, а прямо в караван-сараях. В больших караван-сараях выбор товаров был всегда настолько велик, что каждый мог найти себе желаемое по имеющимся средствам. Сабли и кольчуги, наконечники стрел из кости, стали и железа… Тут же древки для стрел из карагача, ясеня или бамбука, дамасские сабли, щиты, ювелирные изделия, алмазы и рубины, изумруды и гранаты, бирюза и оникс… Всегда большим спросом пользовались металлы – золотые и серебряные слитки, медные, свинцовые и стальные листы. Неизменно в большом выборе имелись бумага и дрова, войлок и строительный лес, зерно и фрукты, овощи и сладости и конечно же хлеб. Рядом с большими караван-сараями располагались небольшие базары, где торговали кормом для верблюдов и лошадей. Там же можно было нанять новых погонщиков, поменять деньги у местных менял.

Сосредоточение больших богатств в одном месте всегда привлекало лихих людей. Поэтому караван-сараи имели крепкие стены и вооруженную охрану, а порой даже медные пушки. Но нападали разбойники не часто. Дело в том, что каждый караван-сарай имел свою «крышу» со стороны местных властей, а порой и от самих разбойников. Поэтому грабить купцов предпочитали подальше от караван-сараев в местах безлюдных и диких. Да и нападали на караваны в основном отмороженные казахские и туркменские разбойники – басмачи и карокчи. Более серьезные люди предпочитали договариваться.

Что и говорить, Оренбург того времени был городом, совершенно непохожим на остальные губернские города России, а начинавшаяся прямо за его околицей Великая степь манила многих искателей приключений. Здесь на самом краю империи можно было легко сложить голову и столь же легко разбогатеть или сделать блестящую карьеру. Если в Америке того времени существовал живший по своим законам Дикий Запад, то у нас был свой, не менее дерзновенный Дикий Восток… Именно здесь на «Диком Востоке» России тогда жили и вершили историю самые отчаянные герои Большой Игры…

В 1833 году в Оренбург прибыл назначенный генерал-губернатором и командующим отдельным Оренбургским корпусом 39-летний генерал-майор Василий Алексеевич Перовский. Такого молодого губернатора Оренбург еще не видывал. Современники пишут, что Перовский был очень красив собой, рост имел выше среднего, «взгляд имел строгий и суровый», имел изящные великосветские манеры и обладал необыкновенною физической силой, так что свободно разгибал подковы. При этом новый губернатор был чрезвычайно обаятельным и приятным в общении человеком. Подражая императору Николаю, Перовский любил отобедать гречневой кашей в горшочке с солеными огурцами. То же блюдо всегда предлагал и гостям. Чиновники меж собой так и говорили:

– Кто у нас сегодня на соленые огурцы к губернатору!

В то же время Перовский был прекрасно образован, дружил с Жуковским, приятельствовал с Пушкиным, Карамзиным. Известно, что впоследствии Пушкин, во время проезда своего в Оренбург, остановился именно у Перовского. Ко всему прочему, Перовский являлся представителем высшей аристократии, т. к. являлся незаконным сыном графа Алексея Кирилловича Разумовского, племянника морганатического мужа императрицы Елизаветы Петровны. При этом Перовский имел в Петербурге множество врагов (главным образом из-за своей безукоризненной честности), которые ставили ему палки в колеса всякий раз, как только представлялся случай. Своих врагов Перовский не боялся и презирал, но от их интриг страдал и мучился.

До своего приезда в Оренбург генерал Перовский прошел хорошую боевую школу. В восемнадцать лет участвовал в Бородинском бою, где ему оторвало пулей палец на руке (поэтому он носил потом вместо пальца золотой наперсток), при выступлении французов из Москвы попал в плен. В феврале 1814 года ему удалось бежать и присоединиться к русской армии. После этого участвовал во многих боях. Вернувшись в Россию, был зачислен в Генеральный штаб, сопровождал великого князя Николая Павловича в его путешествии по России. В турецкую войну 1828 года отличился под Анапой, где был тяжело ранен.

Единственно, что омрачало начало нового правления в Оренбурге – небольшой чин Перовского. Дело в том, что начальником расположенной тогда в Оренбурге 26-й пехотной дивизии являлся генерал-лейтенант Жемчужников, а начальником бригады – генерал-майор Стерлих. Генералы были весьма заслуженными военачальниками, причем оба намного старше Перовского в чинах. Поэтому оба ждали, что Перовский как вновь приезжий первым нанесет им визит. Но Перовский этого не сделал. Тогда генерал Жемчужников написал военному министру, испрашивая указаний, как ему поступить в данном случае… В ответ за нарушение субординации ему предложили подать в отставку, что тот и сделал. Так же поступил и Стерлих.

А чтобы исключить впредь подобные недоразумения, вскоре из Петербурга Перовскому прислали указ с приложенными генерал-лейтенантскими эполетами.

Теперь Перовский мог править вверенным ему огромным краем, не оглядываясь ни на кого, и генерал-лейтенант засучил рукава…

Следует отметить, что, имея обширные полномочия и права командира отдельного корпуса, Перовский крайне неохотно предавал суду служащих, как военных, так и гражданских чиновников, и принципиально отказывался утверждать смертные приговоры.

Перво-наперво губернатор стал собирать вокруг себя людей толковых и надежных, невзирая на их чины. Так, чиновником для особых поручений Перовский взял врача Владимира Даля (будущего великого словесника). Бывший ссыльный поляк Томаш (Фома) Зан, сотрудники пограничной комиссии братья Николай и Яков Ханыковы были привлечены к изучению Оренбургского края и казахского приграничья. Фактически Перовский создал собственное разведывательное бюро. Впоследствии все трое, кто больше, кто меньше, стали участниками Большой Игры.

В канцелярии Перовского трудился в качестве переводчика IX класса от Азиатского департамента Министерства иностранных дел выпускник Царскосельского лицея Николай Ханыков. Пока он большую часть времени усиленно учил восточные языки и составлял служебные бумаги. Однако уже тогда сослуживцы его называли не иначе, как гениальным юношей. Пройдут годы, и Ханыков станет одним из самых блестящих игроков Большой Игры. В свое время мы о нем еще не раз будем говорить. Пока же просто запомним его имя.

А несколькими годами ранее в Большую Игру со стороны России вступил новый игрок – Ян Виткевич – российский офицер и востоковед. Родился Виткевич в 1808 году в мелкопоместной литовской семье. Учился в гимназии в Вильно. В 1823 году за участие в тайной польской организации «Черные братья» был приговорен к сдаче в солдаты «без выслуги лет», т. е. навечно. Тянуть солдатскую лямку молодого заговорщика отправили далеко на восток – в оренбургские степи, в 5-й линейный батальон Отдельного Оренбургского корпуса, размещенный в заштатной Орской крепости.

К удивлению начальства, солдат Виткевич оказался блестяще образован и эрудирован. Кроме всего прочего, он свободно владел немецким, английским, французским, польским и русским языками. За недолгое нахождение в крепости, общаясь с местными жителями и купцами, Виткевич освоил фарси, узбекский, киргизский и чагатайский. Разъезжая по делам службы, Виткевич подолгу задерживался в становищах и аулах, где изучал обычаи и нравы казахов, постигал законы ислама. Спустя пару лет он уже поражал собеседников, цитируя на память Коран целыми главами.

В 1829 году Виткевич познакомился с известным немецким ученым и путешественником Александром Гумбольдтом, который выпросил его у начальства в качестве переводчика на время путешествия по азиатской части России. При этом Виткевич, значительно превысив свои задачи, помимо работы переводчиком стал фактически правой рукой всемирно известного натуралиста во всех его изысканиях.

Помощью Виткевича Гумбольдт остался очень доволен, высоко оценив деловые качества и ум своего помощника. Ученый был настолько тронут печальной судьбой молодого человека, что по прибытии в Оренбург ходатайствовал о смягчении его участи перед военным губернатором. Не забыл Гумбольдт о своем переводчике и в Петербурге. В конце концов, по ходатайству академика опального инсургента в 1830 году произвели в унтер-офицеры.

При этом оренбургский генерал-губернатор граф Сухтелен просто закрыл глаза на постановление суда о сдаче в солдаты «без выслуги лет». Как говорится, суровость российских законов компенсируется их невыполнением, тем более на окраинах. Впрочем, понять начальство можно, где еще найти в диком степном краю столь толкового эрудита-полиглота!

Следует сказать, что Виткевичу определенно повезло на начальников. Председатель Оренбургской пограничной комиссии барон фон Генс, разглядев в скромном унтер-офицере несомненный талант разведчика, забрал Виткевича к себе.

В августе 1831 года Виткевич встречал в Оренбурге афганского принца Ша-заде и участвовал в переговорах о цели его прибытия в Россию и дальнейших планах. При этом Виткевич, как обычно, значительно превысил свои полномочия переводчика, выведав подробные сведения о самом принце, его родственных, деловых связях в Афганистане и Бухаре, о степени влияния принца на политику государства. Докладом инициативного подчиненного Генс был очень доволен. Участвуя в переговорах с афганцами, Виткевич вначале познакомился, а затем и подружился с дипломатическим чиновником делегации Гуссейном-Али. Впоследствии эта дружба сыграет в судьбе Виткевича решающую роль.

А затем были новые командировки в степь. Надо сказать, что унтер-офицер Виткевич в одну из поездок по степи на свой страх и риск своевольно побывал… в Бухаре. Сопровождаемый всего лишь двумя верными казахами, он верхом за семнадцать дней по глубокому снегу, через замерзшую Сырдарью совершил переход в Бухару. Большие темные глаза, черная борода, обстриженная макушка и смуглое лицо делали храброго поляка похожим на мусульманина. Ну, а соответствующая одежда, знание языка и обычаев явились залогом того, что в нем никто так и не опознал европейца. Результаты этой рискованной поездки были довольно скромными, так как Виткевич, чтобы не вызвать гнев начальства, вынужден был быстро вернуться. Но свои качества смелого и предприимчивого агента он тогда продемонстрировал.

К моменту очередного возвращения Виткевича в Оренбург там скончался от сердечного удара губернатор Сухтелен, узнавший накануне о любовных похождениях своей жены. Вместо него и был назначен генерал-майор Василий Перовский.

Новый генерал-губернатор, как мы уже говорили, был человеком деятельным, поэтому его помощники в Оренбурге не засиживались. Что касается Виткевича, он был направлен в глубь Киргиз-Кайсацкой (Казахской) степи для разбора взаимных претензий между кочевыми родами. Во время поездки портупей-прапорщик собрал полезные сведения о путях через степи, нравах местного населения. Пришлось участвовать Виткевичу и в приграничных стычках с разбойничьими шайками казахов.

Надо сказать, что Перовский занимался не столько обыденными делами губернатора, сколько вопросом усиления российского влияния в южных степях.

Так, он решил послать своего разведчика в Бухару, выяснить, что там происходит и не пробрались ли туда англичане. Посоветовавшись с Генсом, решили послать Виткевича. Так как он все еще числился ссыльным, Перовский запросил на это разрешение императора. Ответ Николая I был передан ему через военного министра графа Чернышева: «Его Величество хотя и изволил признать прежние поступки его (Виткевича. – В.Ш.), за которые он назначен на службу в Оренбургский Отдельный корпус, следствием его тогдашней молодости, но, находя неудобным вверять столь важное поручение подобному лицу, высочайше предоставляет Вам, милостивый государь, избрать для отправки в Бухарию другого опытнейшего и благонадежного чиновника». В дополнение военный министр мотивировал отказ тем, что у Виткевича, по данным военного министерства, нет даже офицерского чина. В результате в Бухару (под именем мирзы Джафара) был командирован преподаватель Оренбургского военного корпуса Петр Демезон. Перовский был крайне раздражен неудачей своего ходатайства – приходилось менять принятое решение, да еще и оправдываться перед начальством, а этого самолюбивый генерал-губернатор не выносил.

Как и предчувствовал Перовский, поездка Демезона была напрасной тратой времени и денег. Корпусной учитель ничего толком не выяснил и сам едва не лишился жизни, когда подвергся нападению разбойных казахов. Слушая сбивчивый доклад насмерть перепуганного Демезона, Перовский кусал губы. Ему нужен был профессионал!

Как бы то ни было, но решать вопрос с Бухарой было надо. Поэтому в мае 1832 года Перовский добился для Виткевича чина портупей-прапорщика. Это был еще не полноценный офицерский чин, но даже эти скромные погоны открывали для Виткевича совершенно новые возможности.

В один из дней генерал-губернатору Оренбурга сообщили, что местные поляки, огорченные «несчастным последствием польской революции», задумали мятеж. Они якобы планировали убийства губернатора и коменданта, захват Оренбурга и последующее распространение мятежа по всей Оренбургской губернии. Агент уверял, что в заговор вовлечены не только поляки, но и несколько десятков русских солдат и казахов. Руководителями заговорщиков были названы трое служителей Оренбургской пограничной комиссии, среди них и Виткевич. Получив известие о заговоре, Перовский приказал арестовать всех подозреваемых, создать следственную комиссию и произвести дознание. Аресты были произведены, но комиссия ничего толком выяснить так и не смогла. До сих пор историки спорят, а был ли заговор.

При этом против Виткевича никаких улик вообще не было. Свидетели говорили только, что он собирался бежать в Хиву. На очных ставках Виткевич с гневом отрицал преступный замысел.

– Говорили ли о побеге в Хиву? – спрашивали следователи.

– Разумеется, говорил! – утвердительно кивал Виткевич. – Но не о побеге, а о поездке! Кстати, кроме Хивы, я мечтаю посетить и Бухару, и Коканд!

Когда о результатах дознания доложили Перовскому, тот облегченно вздохнул:

– Отстаньте от Виткевича и больше никогда не трогайте!

Через пару недель было закончено и все следствие. Все завершилось оправдательной резолюцией, которая выражала волю Перовского.

А вскоре Генс отправил Виткевича в очередную поездку по степям с немецким ботаником Лессингом. Как обычно, Виткевич вел переговоры с казахскими старшинами, занимался изучением местности и составлял карты, проделав с Лессингом путь от Орска до Гурьева.

Пока портупей-прапорщик мыкался по степям, Перовский вызвал к себе барона Генса. После крепкого и густого кофе, которое запивали холодной водой (по-восточному), казачок-чубукчи подал раскуренные трубки. Генс достал из кармана собственный мундштук и, вставив в трубку, с наслаждением затянулся.

– Настало время вплотную заняться ханством Бухарским, – заявил Перовский после первой затяжки, – как думаешь, кого можно послать в их логово.

– Хороших ребят у меня несколько, но лучший один, – ответил, глядя в глаза, Генс.

– Кто же?

– Виткевич! – без всяких раздумий ответил Генс.

– Кандидатур достойный, но не слишком ли молод? – спросил испытующе Перовский, хотя для себя в отношении Виткевича все уже давно решил.

– Это его единственный недостаток! – усмехнулся Генс.

Затянувшись трубкой, он дал понять, что других кандидатов просто не рассматривает.

– Что ж, тогда его и готовь! – кивнул Перовский, поняв намек председателя пограничной комиссии. – Я тоже, кроме него, для столь сложной поездки не вижу никого.

Едва Виткевич вернулся в Оренбург, Генс вызвал к себе портупей-прапорщика:

– Готов ли ехать в Бухару?

– Почту за честь! – вскинул голову Виткевич.

– В каком обличье ты желал бы отправиться в Бухару? Купцом или муллой?

– Я русский офицер! – гордо вскинул голову Виткевич, потом запнулся. – Почти офицер! Поэтому мне оскорбительно скрывать свое имя и звание!

– Тогда не будем терять времени, ибо дело предстоит серьезное и опасное! – кивнул Генс.

Однако не все было так просто. Дело в том, что в Оренбурге в тот момент располагалось английское евангелистское общество. Официально якобы занимаясь христианским миссионерством среди казахов, члены миссии на деле шпионили в интересах Британской Ост-Индской компании. Едва заступив на должность, Перовский сразу же поднял вопрос об уничтожении вражьего гнезда. Но император Николай, не желая осложнять и так весьма непростые русско-английские отношения, пока с этим решением медлил.

Когда год назад Перовский послал в Бухару своего чиновника Петра Демезона, английский посол в Петербурге устроил министру иностранных дел Нессельроде форменный скандал.

Скрыть от англичан подготовку к новой экспедиции в Бухару возможным не представлялось. Поэтому, посоветовавшись, Перовский и Генс пошли на хитрость. Перовский официально направил Виткевича в глубь Казахской степи якобы для очередного разбора взаимных претензий между казахскими родами, «где пребывание его, в особенности на Сырдарье, может доставить нам полезные сведения и о странах Средней Азии». Кроме того, Виткевичу надлежало также найти и освободить оренбургского казака Степанова с женой, захваченных в плен степными разбойниками. Для большей убедительности он даже получил соответствующую инструкцию. Узнав об этом, члены миссии успокоились. Оренбургские офицеры ездили в степи постоянно, и нечего важного для английских шпионов в том не было.

Чтобы исключить любую утечку, Генс все свои указания по предстоящей разведке давал Виткевичу только устно. Благо память у того была феноменальная. В Бухаре портупей-прапорщик должен был заняться сбором политической информации о делах в Центральной Азии, и, прежде всего, между Кокандским, Хивинским ханствами и Бухарским эмиратом, о взглядах их правителей на Россию. Отдельной задачей Перовский приказал вызнать все возможное о британских устремлениях в Азии.

9 ноября 1835 года, получив на расходы три тысячи рублей, Виткевич покинул Оренбург с одним из попутных торговых караванов. Поскольку бухарцы и хивинцы призывали казахов не подчиняться России, Виткевичу вменялось в обязанность, находясь в степи, внушать казахам, что чужеземцы толкают их на преступления в своих корыстных целях, добиваться, «чтобы они их у себя не терпели». Кроме этого, он должен был разъяснять казахам вредность междоусобиц и взаимных грабежей, «вообще нужно объяснять, что правительство старается единственно о пользе их, желая водворить и упрочить в Орде совершенное спокойствие».

Урегулировав вопрос с возвращением из плена казака Степанова с женой, Виткевич решил, что на этом формальная часть его миссии завершена. Встретив идущий в Оренбург караван, он передал записку для Генса, в которой была всего одна фраза: «Обстоятельства принудили…» Это значило, что с этого момента портупей-прапорщик приступает к выполнению своей главной задачи – отправляется в Бухару.

Встречный караван еще не скрылся из вида, как Виткевич достал из походного саквояжа военную форму. Перепуганный проводник, увидев это, упал на колени:

– Тебя казнят еще у ворот Бухары, а вместе с тобой лишат головы и меня несчастного!

– Я посланник генерал-губернатора Оренбурга, и этим все сказано! С твоей же головы не упадет ни один волос! – уверил старика Виткевич, а для полного успокоения вручил ему золотой империал.

Позднее историки отметят, что поведение Виткевича с самого начала его миссии было весьма отлично от поведения тогдашних английских офицеров-разведчиков в Средней Азии. Последние, боясь разоблачения, в обязательном порядке маскировались под купцов и дервишей. Виткевич же прибыл в Бухару в русском мундире! Такого в истории Бухары еще не было.

В середине 30-х годов XIX века Бухара являлась центром всей среднеазиатской торговли, а следовательно, и центром среднеазиатской политики. Крупнейшее и богатейшее ханство во многом определяло вектор политических предпочтений недоверчивых азиатских ханов. Именно от нее на юг и север, на запад и восток пролегают караванные пути. Хива, Коканд, Самарканд, Карши, Шахрисабз, Термез и Хорезм начисто проигрывали торговую конкуренцию Бухаре.

Бухарское ханство располагалось в плодородных долинах реки Зеравшан. К началу XIX века в Бухарском ханстве проживало около трех миллионов человек, узбеков, таджиков, туркмен, персов, евреев и цыган. Крупнейшим городом наряду со столицей был Самарканд. Кроме того, к числу заметных центров принадлежали Карши, Меймене, Каракуль, Катта-Курган. Важную роль играла также крепость Джизак в северо-восточной части ханства, опираясь на которую бухарцы собирали дань с кочевников-казахов. Во многих бухарских городах были хорошо развиты ремесла. Сама Бухара славилась шелковыми и хлопковыми тканями. На полях выращивались хлопок и рис, пшеница и кунжут, процветали садоводство и огородничество. Бухара активнее прочих ханств вела торговлю с Россией, как вывозя свои товары, так и закупая русские, а также являясь главным транзитным торговым пунктом на пути в Персию и Индию.

Особой статьей дохода в Азии всегда было взимание торговых пошлин. Их собирают все и везде. Поэтому купцы и странствующие торговцы вынуждены задирать цены на товары. Впрочем, так было всегда и это никого не удивляет. Только в Бухаре, в отличие от других ханств, пошлина всегда небольшая.

В 1826 году в Бухаре умер очередной эмир Хайдар и трон перешел к его старшему сыну Хуссейну. Однако младший сын Батур-хан, правивший городом Карши, тоже возжелал стать эмиром. Желая захватить власть, он выступил на Бухару с войском, но, когда навстречу вышло войско старшего брата-эмира, повернул вспять. Впрочем, вскоре Хуссейн скончался то ли от болезни, то ли от яда. Теперь Батур-хан как следующий по старшинству получил полное право на престол. Однако бухарские вельможи, боясь его мести, решили передать власть третьему сыну Хайдара Омару. В ответ Батур-хан снова собрал войско и захватил Самарканд, провозгласив там себя эмиром. Затем его войско подошло к Бухаре и осадило ее. Умный Батур-хан сговорился со столичными военачальниками, и те, соблазненные щедрыми посулами, открыли ему ворота. Спасая жизнь, Омар-хан бежал в туркменские земли, а оттуда в Герат. А Батур-хан, став эмиром, принял имя Насрулла. Правил Насрулла твердо и жестоко. В том ему помогал верный кушбеги (первый министр) Султан-хан-ходжа, страстно любящий поэзию и алхимию.

К России, в отличие от других ханов, Насрулла был настроен достаточно дружественно, так как видел в том и торговую, и политическую выгоду. При этом реальных отношений между Бухарой и Петербургом все еще не было. Между тем англичане уже нащупывали, со своей стороны, подходы к Бухарскому ханству. Поэтому перед Виткевичем стояла задача положить начало дружеским отношениям между двумя державами.

Итак, в начале января 1836 года Виткевич прибыл в Бухару. По городу он открыто разъезжал в мундире портупей-прапорщика, сопровождаемый лишь верным узбеком Шапулатом. Видя его, местные жители изумлялись, а дервиши, показывая грязными пальцами, кричали:

– Этот русский приехал к нам неспроста! Он посланник Белого царя, который вскоре придет сюда сам. Так предсказано еще пророками! Правоверные, пока не поздно, кайтесь в своих грехах!

Так как Виткевич был представителем генерал-губернатора, а не российского императора, эмир Насрулла в аудиенции ему отказал. Однако Виткевич несколько раз имел долгие и весьма доверительные беседы с всесильным кушбеги Султан-ходжой.

Беседы шли о состоянии русско-бухарской торговли. При этом Виткевич настаивал на выдаче находящихся в неволе русских пленников. Между делом кушбеги рассказал Виткевичу, что совсем недавно в Бухаре побывал англичанин Александр Бёрнс. Эта информация была исключительно важной. Так как полностью подтверждала опасения Перовского, что Британская Ост-Индская компания уже запустила свои руки в Среднюю Азию.

Когда же Султан-ходжа начал рассказывать, что если Бухара будет поставлять в Индию свои товары, то быстро разбогатеет. Так, по крайней мере, говорил кушбеги англичанин Бёрнс.

На это Виткевич только рассмеялся:

– Думаю, что ваш гость вас обманул. Англия никогда не будет покупать ваш хлопок и сушеные фрукты, так как в Индии этого добра достаточно, а больше Бухаре торговать просто нечем! А вот Россия как раз покупать хлопок и фрукты у вас будет. Кроме того, повернувшись спиной к России, Бухара лишится русского железа, меди, других изделий российской промышленности.

– Но это могут нам привезти англичане! – насупился кушбеги.

– Увы, англичане же чего-либо подобного им доставлять не будут. Индия настолько огромна, что сама все это легко поглощает! К тому же, если генерал-губернатор Оренбурга узнает, что вы торгуете с англичанами, он немедленно арестует все бухарские товары.

В тот день кушбеги и портупей-прапорщик расстались весьма холодно. Но уже на следующей встрече Султан-ходжа был на редкость улыбчив и предупредителен, а об англичанах и не упоминал. Однако, когда речь зашла об освобождении русских пленников, кушбеги закатил в потолок глаза:

– Этот вопрос может решить только его величество эмир!

– Так пусть он его и решит! – настаивал Виткевич.

– Для этого мы должны быть уверены в вашем добрососедстве. К тому же рабы стоят больших денег, и мы понесем убытки. Пусть Белый царь предложит нашему эмиру выкуп, а мы подумаем… – начал наводить тень на плетень кушбеги, и Виткевич понял, что в эту поездку данный вопрос ему не решить.

В Бухаре Виткевич также встретил прибывшего из Кабула своего старого знакомца афганского дипломатического чиновника Гуссейна-Али. На этот раз Гуссейн-Али возглавлял афганскую дипломатическую миссию, которая направлялась в Петербург. Дело в том, что умный и прагматичный эмир Афганистана Дост Мохаммад, узнав о двойной игре англичан, которые решили свергнуть его с престола, спешил заручиться поддержкой России. Это оказалось как нельзя кстати! Совершенно неожиданно Россия получала могущественного союзника прямо на пороге Индии! Для Виткевича эта встреча была как нельзя кстати.

Как бы между делом Виткевич встретился с выходцем из Индии английским агентом влияния купцом Низаметдином, еженедельно отправлявшим отчеты о бухарских делах своему резиденту в Кабуле. Низаметдин усиленно интересовался связями России с Хивой, Новоалександровским укреплением на Каспийском море, новой русской военной линией в Казахской степи. Не раскрывая деталей, Виткевич ответил на ряд его вопросов, после чего задал свои. Как ему удалось установить, Низаметдин на следующий же день отправил срочное донесение в Кабул. В свою очередь, Виткевич получил нужную ему информацию о характере присутствия англичан в Бухаре.

Войско эмирата Виткевич оценил в двенадцать тысяч человек. Меньшую часть их составляли аламаны – некое подобие старых русских стрельцов. Большую часть ополченцы-кайсаки.

«Ополчение из кайсаков, – отмечал Виткевич, – из кочующих узбеков и другой сволочи, могло бы составить до 50 тыс. менее чем полувооруженных ратников; но собрать их действительно дело весьма трудное, а заставить их драться и содержать в целом составе своем сколько-нибудь продолжительное время – еще труднее, даже невозможно. У кого продовольствие вышло, тот едет домой; и все войско нередко исчезает в несколько дней, может быть, в самую роковую минуту, которая должна решить участь похода и целого ханства!» В Бухаре имелось восемнадцать старых пушек, из которых только четыре с лафетами. Одна пушка, подаренная персами, имела вензель императрицы Елизаветы Петровны. В бою бухарцы обычно привязывали пушку к арбе и так стреляли. Получалось, прямо скажем, не очень. Мелкие фальконеты бухарцы прикрепляли к седлам верблюдов. Толку от этой артиллерии также было немного.

В целом деятельность скромного портупей-прапорщика в Бухаре была на редкость плодотворной. Данные ему поручения Виткевич, как всегда, намного перевыполнил. Во время поездки Виткевич вел подробные путевые заметки, в которые, как профессиональный разведчик, записывал все, что увидел и услышал.

Возвращался Виткевич в Россию не один, а со своим другом Гуссейном-Али. В феврале 1936 года портупей-прапорщик покинул Бухару, а 18 апреля уже прибыл в Орскую крепость.

Генерал-губернатор Перовский результатами миссии Виткевича остался доволен. В награду Перовский тут же назначил Виткевича своим адъютантом. Любопытно, что создание сводного обзора собранной Виткевичем информации было поручено его приятелю – чиновнику канцелярии генерал-губернатора Владимиру Далю. Перовский лично, с большим вниманием, изучил доставленные Виткевичем сведения о Бухаре и Средней Азии, после чего направил в Министерство иностранных дел подробный доклад, в котором изложил обстоятельства и цели визита Гуссейна-Али, описал, со ссылкой на Виткевича, его личные качества и признал полезным принять афганского посланца в Петербурге, а просьбы Дост Мохаммада по возможности удовлетворить, сделав его другом России. Ведь в этом случае Дост Мохаммад наглухо перекрыл бы англичанам доступ в среднеазиатские ханства.

Перовский писал графу Нессельроде: «Англичане имеют агентов своих в Кабуле и даже в Бухаре, которые действуют там совершенно против нас и потому необходимо, чтобы наше правительство вошло в ближайшие связи с владельцами азиатскими, сопредельными владениями Ост-Индской компании, а ближайших к нам удерживало непрерывным наблюдением за действиями их мерами твердыми в пределах уважения к могуществу и достоинству империи Всероссийской… В случае отправления Гуссейна-Али в столицу я полагал бы придать ему помянутого прапорщика Виткевича… Виткевич приехал сюда, будучи еще почти ребенком, по тринадцатилетнем пребывании своем здешнем крае вполне искупил вину свою примерным усердием, с коим исполняет все налагаемые на него поручения. Он прикомандирован уже несколько лет к Пограничной комиссии, знает хорошо татарский и персидский языки, может в столице надежным служить переводчиком при расспросах кабульского посланца и сверх этого может дать Азиатскому департаменту подробный отчет касательно всех отношений здешних со степью и с соседними областями Средней Азии». В приложенной к письму приписке Перовский начертал: «Если бы сочли записку эту достойною обратить на себя внимание государя императора, то это было бы для меня тем приятнее, что Виткевич небезызвестный вам, нуждается в том, чтобы замолвить за него доброе слово и стоит этого в полной мере… Вы, милостивый государь, найдете в нем человека дельного, толкового, знающего дело свое, человека практического, который более способен действовать, чем писать и говорить, человека, знающего степь и отношения ее гораздо лучше, чем кто-либо знал и знает ныне…»

Вскоре после письма разрешение на допуск Гуссейна-Али в столицу было получено. При этом Перовскому было велено соблюдать максимальную секретность, чтобы англичане ничего не пронюхали. Граф Нессельроде писал в Оренбург: «…чтобы все распоряжения, какие Вы признаете за нужное учинить по сему предмету, произведены были с крайнею осторожностью, дабы никто не мог подозревать ни качества сего присланного к нам афганца, ни цели его прибытия…»

Итак, предложение Перовского в Петербурге было принято и Виткевичу было разрешено сопровождать в столицу афганского посла. Однако, увидев у себя в штабе на скромном мундире Виткевича золотой адъютантский аксельбант, Перовский затопал ногами:

– Ян, не позорь меня своим видом в столице!

И тут же вручил Виткевичу эполеты подпоручика.

– Это тебе больше к лицу!

2 июля 1836 года Виткевич и Гуссейн-Али прибыли в Петербург и остановились в меблированных комнатах трактира «Париж» на Малой Морской улице, о чем Виткевич рапортом доложил Перовскому.

Вскоре начались длительные секретные переговоры с посланцем Дост Мохаммад-шаха. Виткевич, разумеется, участвовал во всех переговорах Гуссейна-Али с русскими властями – переводил и консультировал. По итогам переговоров личным распоряжением императора Николая Виткевичу были пожалованы эполеты поручика.

Учитывая, что это был первый официальный контакт с Афганистаном, переговоры прошли как нельзя лучше. После их завершения начальник Азиатского департамента Родофиникин предложил Виткевичу перейти на службу в министерство:

– Вы еще молоды и сможете сделать блестящую дипломатическую карьеру. Для начала обещаю чин коллежского асессора и тысячу годового жалованья против ваших пятисот!

Виткевич скромно отказался:

– Я не привык к столицам, зато хорошо чувствую себя в казахских степях! Ну, а за заботу спасибо!

– От таких приглашений не отказываются, – покачал головой действительный тайный советник. – Не пожалейте в будущем!

– Не пожалею! – отозвался Виткевич.

Прознав кое-что о переговорах и о Виткевиче, с ним начал искать встречи английский посол Джон Джордж Лэмбтон. Англичанин буквально подстерегал подпоручика и, наконец, встретил его прямо на Дворцовой площади. К удивлению, Виткевич и Лэмбтон оказались внешне очень похожи между собой. Англичанина это очень развеселило:

– Если я переоденусь в ваше платье, а вы в мое, то мы сможем долго дурачить наше окружение.

– Будь мы простыми обывателями, это бы действительно было забавно, но и вы, и я являемся носителями многих секретов, а потому такое переодевание будет сочтено государственной изменой, причем как со стороны моего, так и вашего начальства.

В ответ на это Лэмбтон доверительно сообщил своему собеседнику, что очень любит поляков и страдает за потерю Польшей своей независимости, после чего уже сразу перешел к делу:

– Кстати, мы могли бы с вами обменяться некоторыми секретами, что, несомненно, пошло бы на пользу как Англии, так и польскому делу, за которое вы так много выстрадали.

Таким образом, Лэмбтон открыто вербовал Виткевича! Момент действительно был решающий.

Смерив презрительным взглядом своего визави, Виткевич вскинул голову:

– Да, я поляк по рождению, но если вы внимательно посмотрите на мой мундир, то увидите мундир русского офицера. Уходите или я вгоню вам в грудь свою саблю.

– Когда-нибудь вы очень горько пожалеете о своей гордыни и несдержанности! – криво усмехнулся Лэмбтон и, приподняв цилиндр, удалился.

В мае 1837 года Гуссейн-Али стал готовиться к возвращению на родину. Вместе с ним решено было направить и поручика Виткевича: «…С тем, чтобы офицер этот, как знающий восточные языки, сопровождал его до самого Кабула и вручил подарки, следующие к афганским владельцем, если только министр наш в Персии граф Симонич найдет эту посылку Виткевича в Афганистан возможною».

В Министерстве иностранных дел Виткевичу вручили инструкцию, которой ему предписывалось «собрание всяких сведений об Афганистане и других местностях» и ставилась задача договориться с местными купцами о торговле с Россией, а в устной беседе с ним директор Азиатского департамента был взволнован:

– На тебя, Ян, вся наша надежда. Ты знаешь расклад политических сил в Кабуле, имеешь связи, о тебе уже наслышан и афганский эмир. Поэтому, кроме тебя, послать нам некого.

– Что я должен сделать? – посерьезнел Виткевич.

– Ты должен был выяснить, какой именно союз предлагает нам Дост Мохаммад, и установить с ним дружеские связи. Обещай эмиру, что Петербург поможет ему деньгами, оружием и товарами, разумеется, в случае выполнения ряда наших политических условий, главное из которых – полный разрыв с англичанами. Можешь смело обещать два миллиона рублей наличными и еще на два миллиона оружия и товаров. Кроме этого, ты должен нейтрализовать английского резидента в Кабуле.

– Я постараюсь сделать все, что только возможно! – заверил Виткевич.

– Сделай и то, что невозможно! – поставил точку в разговоре Родофиникин.

Кратчайший путь в Афганистан пролегал через Кавказ и Персию. Именно этим путем и отправились Виткевич и Гуссейн-Али. Дорога обошлась без происшествий. В Тегеране Виткевич встретился с новым русским посланником графом Симоничем.

Иван Симонич был человеком удивительной судьбы. Далматинец по происхождению, он начал службу в наполеоновской армии и в 1812 году участвовал в походе на Россию. В сражении под Красным Симонич был взят в плен и отправлен на жительство в Казань. Там в Казани Симонич вскоре женился. После свержения Наполеона Далмация вошла в состав Австрии, и Симонич, не желая служить австрийскому двору, попросился на российскую службу. В 1816 году он был принят в чине капитана в Кременчугский пехотный полк, при этом служил старательно. Спустя четыре года Симонич был произведен в майоры и переведен на Кавказ командиром егерского батальона. Там он участвовал в многочисленных походах против горцев. Особенно же отличился в Елизаветпольском сражении с персами в 1826 году, получив тяжелое ранение и Георгия 4-й степени. Затем Симонич не менее храбро воевал с турками. Между тем карьера бывшего наполеоновского капитана шла в гору. В 1830 году Симонич был произведен в генерал-майоры, вскоре после чего последовало назначение его послом в Персию. Уже известный нам участник Большой Игры капитан Генерального штаба Николай Муравьев (будущий генерал Муравьев-Карский) называл Симонича человеком храбрым и доброй души, чадолюбивым отцом, но нераспорядительным и слабым полковым командиром. Какой был из Симонича дипломат, Муравьев не написал, а жаль! Что касается историков, то они оценивают миссию Симонича положительно.

Узнав о задачах миссии поручика, Симонич был обрадован, так как и сам являлся сторонником поддержки Дост Мохаммад-шаха в его борьбе с англичанами.

В это время Симонич вел в Тегеране собственную сложную политическую игру, склоняя молодого персидского Мохаммед-шаха к аннексии Герата.

В 30-е годы XIX века Герат являлся полунезависимым ханством. В 1836 году Ост-Индская компания поддержала стремления Герата к полной независимости от Персии, что ухудшило отношения Англии и Тегерана. Этим пользовался наш посол в Персии генерал Симонич, который без особого труда склонил персидского шаха на свою сторону, подстрекая его к захвату непокорного Герата.

В случае успеха этого предприятия Персия вклинивалась в афганские владения, и наш посол получал возможность прямого контакта с тамошними владетелями и в первую очередь с Дост Мохаммадом. Ну, а от Афганистана до Индии, как говорится, всего один Хайберский перевал…

– Верните эту жемчужину, захваченную коварным ханом Камраном, и потомки назовут вас великим! – льстил он самолюбию молодого властелина Персии.

При этом Симонич заверял шаха, что уже штурмовал немало крепостей в Европе и прекрасно знает, как это делается.

– Я буду сопровождать вас в походе и помогу в захвате Герата! – соблазнял он Мохаммеда.

Интрига Симонича имела полный успех, и шах начал лихорадочную подготовку к походу, который должен был его прославить. Проведав о происках Симонича, английский посол Джон Макнейл пришел в ужас. На его глазах русские руками персов готовили вторжение в сопредельную с Индией страну, а он был бессилен этому помешать…

В июле 1837 года шах Мохаммед наконец-то выступил в поход против Герата с 25 тысячами пехоты и девятью тысячами иррегулярной кавалерии. Артиллерия персидской армии насчитывала шесть десятков пушек.

Увы, шах Мохаммед не унаследовал никаких военных талантов от своего отца принца Аббаса Мирзы. Фактически персидской армией командовал визирь Хаджа-Мирза-Агасы и генерал Симонич. Вместе с деятельным Симоничем в походе участвовал капитан Генерального штаба Бларамберг и несколько членов российской миссии.

26 октября персидская армия подошла к стенам пограничной гератской крепости Гуриан и, овладев ею за неделю, двинулась дальше. 11 ноября персы уже появились в окрестностях самого Герата. Город-крепость защищал трехтысячный гарнизон во главе с Яр-Магомет-ханом, которому помогал уже знакомый нам английский капитан Поттинджер.

Дальше начались странности. В первый же день шах приказал блокировать двое ворот, но остальные три оставались свободными более трех месяцев, что дало возможность защитникам города свободно подвозить припасы и увеличить гарнизон.

Разбив лагерь к юго-западу от города, персы решили захватить ближайшую к ним башню Бурдж-Хакистер и начали ее обстреливать из пушек. Однако бомбардировка велась крайне бестолково: большинство ядер попадало в город, не нанося башне никакого вреда…

Симоничу приходилось нелегко. Помимо своих прямых дел советника, ему приходилось все время быть настороже. Дело в том, что рядом с ним в осадном лагере Мохаммед-шаха находился английский майор Чарльз Стоддарт – элегантный тридцатилетний красавец с вьющимися волосами. Чтобы быть в курсе всех дел под Гератом, английский посол в Тегеране Генри Эллис отправил вместе с персидской армией своего военного секретаря майора Стоддарта. При этом Стоддарт был сведущ в военном деле, особенно в артиллерии.

Ситуация сложилась для персов и для Симонича неприятная. В осажденном Герате всем верховодил английский лейтенант Поттинджер, а в их собственном лагере официально собирал информацию для Поттинджера Стоддарт. Раздосадованный этим обстоятельством, Симонич неоднократно убеждал персидского шаха удалить английского шпиона:

– Я не сомневаюсь, что у Стоддарта есть канал тайной связи с Гератом и все наши замыслы сразу же становятся известны там! Так воевать нельзя! Англичанина надо немедленно изгнать!

На это Мохаммед-шах лишь качал головой:

– Я не менее вас ненавижу инглизов, но сейчас мы находимся на грани войны с ними, и я не хочу давать удобного повода для этого!

– Уж англичане повод всегда найдут, когда им будет надо! – пробурчал себе под нос Симонич, возвращаясь с аудиенции в свою палатку.

Пребывание Виткевича в Тегеране осенью 1837 года было настолько засекречено, что даже английский посол Джон Макнейл, внимательно отслеживавший все телодвижения русских дипломатов, так ничего и не узнал.

Поэтому появление Виткевича под Гератом стало для Стоддарта громом среди ясного неба.

Надо сказать, что, следуя джентльменским традициям Большой Игры, Виткевич пообщался и со своим противником Стоддартом. Разведчики даже вместе отобедали, говоря на отвлеченные темы, но одновременно прощупывая друг друга. Участники Большой Игры никогда не упускали возможность личного знакомства с оппонентами, чтобы лучше узнать друг друга и выведать планы соперника. Такие поединки случались нечасто, но участники Игры никогда их не избегали, так как считали словесные дуэли вершиной настоящего мастерства. Во время своего интеллектуального поединка Виткевич полностью переиграл Стоддарта.

Вечером Виткевич сообщил Симоничу:

– Стоддарт примерный служака и дело в свое знает, но уровень его значительно ниже, чем у знаменитого Бёрнса. Ему недостает гибкости и хитрости.

– И слава Богу! – перекрестился Симонич. – Нам тут еще новых Бёрнсов не хватало!

Калейдоскоп участников Большой Игры поистине невероятен. Вот и теперь в далекой Персии серб и поляк замышляли пророссийский заговор в Кабуле против англичан!

По просьбе Симонича шах разрешил Виткевичу и его казакам безопасный проход по своим владениям. Провожая поручика, Симонич его трижды расцеловал и перекрестил:

– С Богом!

И отвернулся, чтобы тот не увидел набежавшую генеральскую слезу.

Вскоре после отъезда Виткевича майора Стоддарта срочно отозвали в Тегеран. Это еще больше взволновало Симонича. Пользуясь случаем, он сообщил о своих тревогах Мохаммед-шаху. Тот лишь безмятежно рассмеялся:

– Вначале вы требовали от меня изгнать этого инглиза из лагеря, когда же он сам ускакал, вы снова недовольны!

– Все именно так, – кивнул седой головой Симонич. – Ускакал Стоддарт не просто так. Сейчас в Тегеране посол Эллис готовит вам, а соответственно и нам, какую-то большую пакость!

– Какую именно? – разгладил бороду молодой шах.

– Это мы очень скоро узнаем! – вздохнул Симонич.

Все именно так и вышло. Вскоре Стоддарт снова появился в персидском лагере под Гератом. На этот раз он привез ультиматум английского правительства о том, что если осада Герата не будет немедленно снята, английский флот войдет в Персидский залив и высадит там большой десант, который начнет захват персидских городов.

Тут уж Мохаммед-шаху стало не до улыбок.

– Что мне теперь делать? – тревожно спрашивал он вызванного русского посла.

– Выхода у вас, а соответственно и у нас, к сожалению, нет! – честно признался Симонич. – Можно, конечно, еще потянуть время, но сворачивать шатры и убираться из-под Герата восвояси придется все равно, пока англичане не оттяпали у вас сразу несколько провинций. Надо признать, ваше величество, эту партию мы им проиграли!

А проблем хватало и у Виткевича. Вскоре после его отъезда прямо в дороге внезапно скончался его верный друг и спутник Гуссейн-Али. С его смертью Виткевич лишился влиятельного союзника и теперь мог рассчитывать только на себя. А неделю спустя вдалеке внезапно показалась группа вооруженных всадников. Даже беглого взгляда было понятно, что это не купцы. Две группы медленно сближались. Виткевич и его спутники на всякий случай приготовили оружие.

– По количеству мы лишь немного уступаем, а это значит, что если это местные разбойники, то отобьемся! – приободрил казаков Виткевич.

Каково же было его удивление, когда во главе всадников он опознал европейца. Обе группы остановились на расстоянии выстрела, изучая друг друга.

– Кто вы такие? – первым крикнул Виткевич вначале по-персидски, а потом по-тюркски.

В ответ последовал ответ на фарси:

– Я английский офицер!

После чего кричавший привычно козырнул. Сказать, что Виткевич был удивлен, значит, не сказать ничего.

– А вы кто такие? – спросил в свою очередь англичанин, хотя по одежде казаков и самого Виткевича обо всем можно было уже вполне догадаться.

– I am a Russian officer! – на чистом английском ответил Виткевич, козырнув в ответ, чем вверг кричавшего ему всадника в не меньшее изумление.

После этого обе группы съехались и началось уже более близкое знакомство. Как оказалось, Виткевич случайно наткнулся на лейтенанта Генри Роулинсона, который с проводниками и охраной проводил рекогносцировку приграничных с Афганистаном персидских областей. По неписаным законам Большой Игры разведчики противоборствующих сторон при личных встречах стремились быть взаимно вежливы. Вот и теперь, раскинув совместный бивуак, Виткевич с Роулинсоном выпили, перекусили и, раскурив трубки, завели разговор, стремясь прощупать друг друга. Один спрашивал, второй отвечал. При этом спрашивали много и конкретно, а отвечали неохотно и уклончиво.

«Их офицер, – написал позднее в своем донесении Роулинсон, – был молодым человеком изящного телосложения, с прекрасным цветом лица, яркими глазами и очень живым взглядом».

– Чем вызвано ваше появление в таких диких краях? – поинтересовался англичанин.

– Я везу подарки российского императора новому шаху Персии.

Данная легенда была вполне правдоподобной, так как шах именно в этот момент находился на расстоянии дневного перехода, следуя во главе своей армии на захват Герата. Фактически и сам Роулинсон направлялся в лагерь шаха, везя с собой письмо посла в Персии Джона Макнейла.

– А чем вызвано ваше появление здесь? – немедленно отыграл Виткевич.

– О, я просто любознательный английский путешественник…

– Наверно, вы интересуетесь местной флорой и фауной? – ехидно поинтересовался Виткевич.

– Как-то так, – без всякого энтузиазма ответил собеседник, панически испугавшись, что сейчас его начнут расспрашивать о белуджистанских медведях и безоаровых козлах.

Но русский поручик деликатно промолчал.

Позднее в своем донесении Роулинсон написал, что в легенду Виткевича он тоже не поверил, так как не без оснований заподозрил, что тот со своим маленьким отрядом направляется в Кабул. При этом Роулинсон понимал, что если это действительно так, то в Лондоне и Калькутте появление русского разведчика в афганской столице грозит серьезными последствиями для англичан.

Передохнув и переговорив, офицеры расстались. При этом оба направились в ставку персидского шаха, хотя и разными дорогами. Вскоре после расставания с Роулинсоном отряду Виткевича пришлось отбиваться от нападения местных кочевников, которых, как он утверждает, натравил на него именно вежливый англичанин. Впрочем, никаких доказательств этого Виткевич в своих письмах не привел.

Первым добравшись до персидского лагеря, Роулинсон тотчас попросил о встрече с шахом. Препровожденный в шахский шатер, он рассказал о неожиданной встрече с русскими, которые якобы везли царские дары.

– Везут подарки для меня? – изумился Мохаммед-шах. – Если бы русский царь действительно передал мне подарки, то их бы вручили через русского посла в Тегеране, а не везли в такую даль!

– Кому же тогда русские везут подарки? – сник Роулинсон.

– Русские наверняка едут в Кабул, а подарки везут Дост Мохаммаду, – пояснил англичанину Мохаммед.

Только теперь Роулинсон понял, что получил сведения необычайной важности, и срочно засобирался в Тегеран.

Именно в этот момент в лагерь прибыл и Виткевич, еще не зная, что Роулинсон узнал о нем всю правду. Разумеется, разведчики снова встретились.

– Я извиняюсь за свою прежнюю холодность и уклончивость, – дружески похлопал по плечу англичанина поручик. – Но я считал неблагоразумным быть слишком откровенным или фамильярным с чужестранцем, встреченным в пустыне.

– Я тоже отнесся к вам с известным недоверием и даже спрятал под седельной сумкой пистолет, – признался Роулинсон.

Английский историк Питер Хопкирк писал: «Эта случайная встреча в сердце страны на поле Большой Игры стала первой такой встречей между игроками с обеих сторон. В большинстве случаев конфликты развивались скрыто, противники встречались редко, если встречались вообще. Однако эта конкретная встреча имела непредвиденные и далеко идущие последствия, ведь она помогла предотвратить одну из самых ужасных катастроф, когда-либо случавшихся с британской армией».

Чтобы попасть в лагерь шаха, лейтенант Роулинсон преодолел от Тегарана 700 миль за каких-то 150 часов. Теперь, двигаясь днем и ночью, ему предстояло проделать то же самое в обратном направлении и добраться со срочными новостями до английской миссии. Когда предупреждение Макнейла о том, что русские начали действовать в Афганистане, попало в Лондон и Калькутту, там начался ужасный переполох.

Дело было не только в том, что антирусские настроения к этому времени достигли точки кипения, но и в том, что выяснилась хитроумная русская многоходовка. С одной стороны, за походом шаха на Герат стоит русский посол Симонич. Если Герат попадет в руки персов, русские получат важный плацдарм в Западном Афганистане. С другой стороны, случайное открытие Роулинсона показало, что интересы Петербурга в Афганистане не ограничиваются только Гератом – в опасности оказался и Кабул. Если переговоры Виткевича с Дост Мохаммадом пройдут успешно, русские смогут одним прыжком преодолеть барьер из пустынь, гор и враждебных племен, лежащий между ними и Индией. Что будет дальше, страшно было даже представить.

Единственной надеждой Англии был находящийся именно сейчас по счастливой случайности в Кабуле лучший разведчик Ост-Индской компании – капитан Александр Бёрнс.

– Что может сделать какой-то русский мальчишка против лучшего из наших агентов! – успокаивали себя в высоких кабинетах Лондона и Калькутты. – Он переиграет его в первой же партии!

Со времени падения великой империи Дуррани, основанной Ахмад-шахом в середине XVIII века, Афганистан находился в центре интенсивной и не прекращавшейся борьбы за власть. Самым могущественным, но не единственным афганским правителем был на тот момент глава племени баракзаев Дост Мохаммад. С Кабульским эмиратом традиционно враждовали афганские ханства Пешавара, Кандагара, Герата, борясь за лидерство и отхватывая друг у друга приграничные земли.

Добравшись до северных земель Индии, администрация Ост-Индской компании сразу же включилась в политическую игру в приграничном Афганистане. Обосновавшись в отторгнутом у Дост Мохаммада Пешаваре, англичане готовились к полному его захвату, что давало прямой выход на Коканд, Хиву и Бухару. Мы уже писали, что агент компании Александр Бёрнс предложил создать военный союз с самым могущественным из афганских правителей эмиром Кабула Дост Мохаммадом. Однако руководство компании внезапно решило сменить фигуры прямо в ходе игры и сделало ставку на непримиримого врага Дост Мохаммада – бывшего эмира Шуджаха – правнука основателя империи Дуррани из династии Садозаи, давшего обет свергнуть Дост Мохаммада и восстановить владения своей семьи.

Кстати, персидский шах, еще готовясь к походу на Герат, предложил Шуджаху обмен – шах помогает Камрану свергнуть Дост Мохаммада и захватить афганский трон, а тот отдаст ему Герат. Но вполне разумное предложение было английским ставленником отвергнуто.

– Все или ничего! – заявил гордый Камран-шах Дуррани.

После этого обиженный персидский шах решил захватить Герат самостоятельно.

Со своей стороны, соперник Камран-шаха эмир Дост Мохаммад также поклялся не только вернуть Афганистану его былую славу и величие, но и отобрать у махараджи Сикхской империи Ранджита Сингха его наиболее богатую провинцию Пешавар, которую тот, в свою очередь, раньше захватил у Дост Мохаммада.

Помимо всего этого, в Афганистане вовсю работали англичане, интригуя и разобщая, подкупая и запугивая. Первым попал под раздачу веривший англичанам Дост Мохаммад. Поддавшись уговорам Александра Бёрнса, он поставил на англичан и был цинично обманут. Окончательно уверившись в том, что англичане сбросили его со счетов, Дост Мохаммад и послал в Петербург верного ему Гуссейн-Али, чтобы тот сделал российскому императору секретное предложение о военном и политическом союзе. Надо сказать, что император Николай был к тому времени серьезно раздражен бесцеремонными действиями англичан в Афганистане и в других регионах Центральной Азии. Поэтому предложение Гуссейн-Али пришлось как нельзя кстати.

Пока Гуссейн-паша добрался до Оренбурга, а потом и до Петербурга, пока шли переговоры и, наконец, пока он ехал обратно, прошло немало времени и политический расклад в Афганистане чуть было не изменился.

Дело в том¸ что в это время в Индии произошла смена генерал-губернаторов. Вместо не доверявшего кабульскому эмиру лорда Бентинка был назначен лорд Окленд. Стремясь использовать этот шанс, Дост Мохаммад обратился к новому генерал-губернатору с просьбой помочь ему в возвращении Пешавара. Однако у лорда Окленда были иные планы. Вместо Дост Мохаммада эмиром Афганистана он, как и его предшественник, видел бывшего эмира Шуджаха, плетущего из пенджабской Ладхианы бесконечные интриги против Дост Мохаммада. Несколькими годами ранее Шуджах уже попытал счастья вернуть трон. Собрав с помощью англичан двадцатитысячное войско, он вторгнулся в Кандагар, но был наголову разбит Дост Мохаммадом и снова бежал в свою Ладхиану. Однако, несмотря на это, лорд Окленд был преисполнен желания вернуть афганский трон именно ему.

Чтобы ускорить процесс свержения Дост Мохаммада, в Кабул и был направлен уже знакомый нам английский разведчик капитан Александр Бёрнс. При этом сам Бёрнс считал, что фигура Дост Мохаммада для англичан намного предпочтительнее, чем его соперника-неудачника. Но приказ генерал-губернатора Индии следовало выполнить.

В Кабуле Бёрнс с триумфом появился 20 сентября 1837 года. Его сопровождали четыре офицера и шестьдесят индийских сипаев, а личное имущество и подарки были погружены на… 420 верблюдов.

Узнав о возвращении друга, Дост Мохаммад пришел в восторг, полагая, что тот поможет ему наладить отношения с Калькуттой. Бёрнса как почетного гостя усадили на спину слона и, таким образом, доставили в шикарную усадьбу в величественной крепости Бала-Хиссар, неподалеку от дворца самого Дост Мохаммада.

Едва гость пришел в себя от дальней поездки, афганский владыка постарался быстрее начать обсуждение насущных политических дел. Дело в том, что Дост Мохаммад, в отличие от Бёрнса, уже знал, что в Кабуле вот-вот появится российский агент Виткевич, и поэтому стремился определить свою линию поведения в этой непростой для всех ситуации.

Надо сказать, что ранее Дост Мохаммад искренне хотел союза с англичанами – его соседями, чем с русскими, жившими слишком далеко, так как из этой дружбы можно было извлечь практическую пользу. С другой стороны, когда англичане начали заигрывать с Шуджахом и отказали эмиру в предоставления помощи, Дост Мохаммаду стало понятно, что следует искать новых могущественных союзников. Именно поэтому он заранее послал в далекий Петербург своего лучшего дипломата Гуссейна-Али и теперь нетерпеливо ждал его и русского дипломата.

Между тем в Кабуле обитал еще один герой предстоящей политической схватки. Это был Чарльз Мессон – по официальной версии странствующий антиквар, увлеченный историей Центральной Азии, несколько лет уже скитался по Персии и Афганистану в поисках монет и прочих древностей. Передвигаясь обычно пешком, временами без копейки денег и в лохмотьях, Мессон изучил этот регион, как никто из европейцев. При этом Мессон утверждал, что является американцем из Кентукки, но, как выяснил британский политический агент в Ладхиане капитан Клод Уэйд, американцем Мессон не являлся, а был простым солдатом-дезертиром из армии Ост-Индской компании по имени Джеймс Льюис. В афганской столице он появился еще в 1833 году и жил в армянском квартале неподалеку от цитадели Бала-Хиссара. Оттуда он периодически и отправлялся в свои дальние рискованные поездки.

В то время Ост-Индская компания весьма активно использовала целую сеть агентов, известных как «поставщики новостей», чтобы получать регулярную разведывательную информацию по политическим и экономическим вопросам из самых отдаленных областей Азии. Зачастую ими являлись индийские торговцы. Однако информация купцов редко представляла какую-то ценность, так как большей частью состояла из обычных базарных слухов. Поэтому, когда разведчик Клод Уэйд обнаружил, что Чарльз Мессон является человеком трезвого и критичного ума, способного отсеять правду от простых слухов, при этом он посещает много регионов и имеет большие связи в Кабуле, капитан понял, что тот может стать ценным источником информации. Единственная проблема заключалась в том, что дезертирство из армии Ост-Индской компании означало смертный приговор. Пришлось договориться. В результате этих переговоров было заключено соглашение. Мессон получал официальное помилование, кроме этого, ему даже устанавливалось небольшое жалованье. В свою очередь, Мессон должен был регулярно поставлять новости из Кабула, одновременно продолжая для вида свои археологические и исторические изыскания.

Несколько лет Мессон честно отрабатывал свой шпионский хлеб, став главным политическим информатором по афганским делам. Но с появлением в Кабуле Бёрнса звезда Мессона закатилась. Отныне вся информация шла только через капитана английской разведки. Кроме этого, шотландский аристократ Бёрнс открыто презирал вчерашнего солдата-дезертира, считая, что таким проходимцам не место в элите Большой Игры.

Надо ли говорить, что обиженный Мессон, в свою очередь, невзлюбил Бёрнса. В отчете по итогам миссии Бёрнс упоминает Мессона только вскользь, хотя в критические недели противостояния с Виткевичем два английских агента должны были сражаться в едином строю. В свою очередь, в своих мемуарах, написанных уже после смерти Бёрнса, Мессон будет обвинять своего соперника во всех смертных грехах. Была ли критика Мессона в адрес Бёрнса верна или нет, но его миссия с самого начала была обречена на провал.

Генерал-губернатор Индии лорд Окленд, как мы уже говорили, был решительно против каких-либо дел с Дост Мохаммадом, так как это могло вызвать недовольство Ранджита Сингха. Англичане уже удержали Ранджита Сингха от захвата части Синда, и теперь пытаться убедить его вернуть богатейший Пешавар заклятому врагу Дост Мохаммаду, было не просто бесполезно, но и опасно.

Еще до отъезда в Кабул Бёрнс предложил лорду Окленду компромисс – тайно пообещать Дост Мохаммаду Пешавар, но… после кончины Ранджита Сингха. Учитывая весьма преклонный возраст последнего, ждать которой оставалось недолго. Но это вполне разумное предложение генерал-губернатор Индии отверг. Не прошло и предложение Дост Мохаммада в обмен на возвращение Пешавара отправить одного из его собственных сыновей ко двору Ранджита Сингха в качестве заложника, хотя такая практика на Востоке была повсеместной.

20 января 1838 года, после длительных переговоров, лорд Окленд лично написал письмо Дост Мохаммаду, рассеяв любые остававшиеся у того надежды использовать англичан для давления на Ранджита Сингха. Более того, генерал-губернатор Индии в письме потребовал, чтобы эмир навсегда отказался от мыслей о возвращении Пешавара. «Благодаря благородству своего характера, – писал лорд Окленд, – и его отношению к своему давнему союзу с британским правительством, магараджа Ранджит Сингх согласился с моим пожеланием прекратить борьбу и установить спокойствие».

Письмо едва ли могло быть более оскорбительным, чтобы уязвить гордость Дост Мохаммада. Но самое худшее было еще впереди.

Когда лорд Окленд узнал, что в Кабул направляется Виткевич, то счел нужным предупредить афганского правителя, что если тот будет вести какие-то дела с русскими без его личного предварительного одобрения, англичане не будут считать себя связанными каким-либо обязательствами по сдерживанию армии Ранджита Сингха. Это была уже прямая угроза!

Более того, Бёрнсу было приказано разъяснить английские требования Дост Мохаммаду устно, что если тот вступит в любой союз с русскими, то будет силой свергнут с трона. Когда содержимое письма стало известно в Кабуле, это вызвало всеобщее возмущение. Сам Бёрнс чувствовал себя глубоко потрясенным бескомпромиссным тоном послания лорда Окленда, так как считал Дост Мохаммада своим другом.

Короче говоря, в преддверии приезда Виткевича англичане наделали немало серьезных политических ошибок, которыми российский разведчик был просто обязан воспользоваться.

Что касается Виткевича, то он первым делом направился в афганское княжество Кандагар. В своем рапорте Перовскому от 25 ноября уже из Кандагара Виткевич написал, что встреченные препятствия задерживают его путь, «но обстоятельство сие доставило мне случай видеть страну, доселе никем из европейцев не посещенную, и собрать сведения о Сиетане и части Белуджистана» (одна из афганских провинций). Сообщил поручик и о находившемся в Кабуле англичанине Бёрнсе: «В Кандагаре я собрал следующие о нем (о Бёрнсе. – В.Ш.) сведения: он прибыл в Кабул в последних числах истекшего сентября с четырьмя английскими офицерами, свиту его составляют 60 человек индейских сипаев, под извоз имущества он нанимает 420 верблюдов. Тяжести сии состоят из подарков для владельцев Средней Азии. В скором времени по прибытии в Кабул Бёрнс отправил одного из офицеров в Бухару и Хиву, но для какой именно цели, мне не известно. Если, прибыв в Кабул, я узнаю, что поездка английского офицера в Туркестан касается сношения России с сей страною, я постараюсь поспешно отправить из Кабула через Бухару нарочного к вашему превосходительству».

В Кандагаре Виткевич встретился с еще одним давним соперником Дост Мохаммада – его родственником по пуштунской династии Баракзаев Кохендиль-ханом, владевшим тогда Кандагарским княжеством. А дальше произошло нечто просто фантастическое. Буквально через несколько дней общения с Виткевичем еще вчера непримиримый Кохендиль-хан отправил персидскому шаху и эмиру Дост Мохаммаду предложения о военном союзе. Фактически Виткевич одним щелчком заложил основу пророссийского военно-политического союза на границе Индии. Такого в Лондоне и Калькутте не могли представить в самом страшном сне! Уже одного этого было достаточно, чтобы скромный поручик оренбургского линейного батальона вошел в мировую историю. Надо сказать, что никаких тузов в рукаве у Виткевича для столь быстрого переубеждения властителя Кандагара не было. Причина столь блестящей политической победы была исключительно в выдающихся качествах Виткевича и как дипломата, и как психолога.

Успех в Кандагаре стал для англичан первым тревожным звонком – на передовой линии Большой Игры появился не заурядный пехотный поручик, а разведчик мирового уровня. Но это были только цветочки, ягодки ждали еще впереди…

В канун Рождества 1838 года Виткевич, наконец, прибыл в Кабул.

Едва Виткевич появился в Кабуле, как об этом узнал английский капитан Бёрнс. При этом Бёрнс поступил достойно – пригласил Виткевича к себе в гости. Разумеется, что, прежде всего, он хотел «прощупать» своего нового соперника. Однако сделал это весьма доброжелательно, в лучших традициях Большой Игры.

Католическое Рождество 1837 года Виткевич и Бёрнс встретили вместе за праздничным столом. Виткевич произвел самое лучшее впечатление на Бёрнса, который нашел его «вполне джентльменом, приятным, интеллигентным и хорошо информированным».

Впечатлило англичанина и то, что его гость, помимо местных языков, свободно владел турецким, персидским, французским и английским. Еще больше Бёрнса поразило, что Виткевич уже трижды побывал в Бухаре, тогда как он всего один раз. Уже всего этого было достаточно, чтобы понять, перед Бёрнсом сидит не заурядный агент, а профессионал экстра-класса, противостоять которому будет очень непросто.

Общих тем для разговора между двумя лучшими разведчиками того времени было много.

В тот вечер они говорили о многом, кроме главного вопроса, из-за которого оба появились в Кабуле.

– Ставки высоки. Либо все, либо ничего. И смена правительства в Афганистане была куда больше, чем просто местная смена правителя, – менторским тоном говорил Бёрнс.

– Не надо бояться Большой Игры! – улыбнувшись, налил чай в пиалу Виткевич. – Ее надо заслужить.

Бёрнс молча смотрел на него. Только сейчас он понял, с каким серьезным противником имеет дело. В ходе дальнейшего разговора Бёрнс пытался превратить Виткевича в своего союзника:

– Афганцы – это порох, а Дост Мохаммад – это зажженная спичка! К тому же он слишком популярен. Стоит эмиру сказать: «Убейте англичан!» – и все бросятся нас убивать! В отличие от послушного Шуджаха, которым мы можем вертеть так, как захотим, Дост слишком опасен как для нас, так и для вас!

Виткевич дипломатично отмолчался… Встречей оба остались довольны. Бёрнс считал, что сумел определить уровень возможностей русского разведчика, а потому теперь будет легче выстраивать против него свою работу. Виткевич же полагал, что, определив уровень компетенции соперника, найдет способ, чтобы его переиграть. К своему удивлению, он увидел, что знаменитый Бёрнс – живой человек, способный не только на подвиги, но и на ошибки. Что ж, соперники узнали друг друга, а значит, поединок между ними будет еще интересней!

Увы, первая встреча Бёрнса и Виткевича оказалась и последней. Больше и тот и другой общаться с представителем противника посчитали невозможным. Как потом писал Бёрнс: «Иначе относительное положение двух наших стран было бы в этой части Азии понято неправильно». При этом и Бёрнс, и Виткевич, разумеется, стремились отслеживать все действия противной стороны.

Необычность ситуации состояла в том, что представители противоборствующих сторон практически одновременно начали борьбу за внимание эмира. Каждый при этом имел свои козыри, которые выкладывал не сразу.

К моменту приезда Виткевича Дост Мохаммад еще не получил ультиматума лорда Окленда, и отношения эмира с капитаном Бёрнсом были наилучшими.

Поэтому русского поручика приняли в Кабуле весьма холодно. Некоторое время его вообще фактически держали под домашним арестом.

Более того, Дост Мохаммад даже проконсультировался у Бёрнса относительно подлинности верительных грамот русского посланца.

Он отослал верительные грамоты на дом Бёрнсу, прекрасно понимая, что в тот же день копии этих грамот будут отправлены в Калькутту лорду Окленду.

И здесь Бёрнс совершил роковую ошибку. Позднее английские историки будут утверждать, что его подвела честность, которая победила целесообразность. На самом деле Бёрнса подвела его самоуверенность. В той ситуации, когда он фактически являлся главным советником эмира по всем политическим вопросам, а его соперник сидел под арестом и вот-вот мог быть изгнан из страны, Бёрнс посчитал, что его поединок с Виткевичем завершился его победой. Помня о приятной рождественской беседе, он решил не добивать до конца побежденного. Именно поэтому Бёрнс заявил эмиру:

– Ваше величество! Я подтверждаю подлинность верительных грамот русского посланника. Это настоящие гербовые бумаги с подлинными императорскими печатями и подписью самого императора!

О поступке Бёрнса немедленно узнал Мессон, который сразу же поднял тревогу. Мессон кинулся во дворец. К эмиру его, конечно, не пустили. Бывшего дезертира принял главный министр.

– Передайте эмиру, что Виткевич не является царским послом! Все его грамоты фальшивые.

– Но их подлинность заверил капитан Бёрнс? – удивился министр.

– Бёрнс ошибается или вообще работает на наших с вами врагов! – пошел ва-банк Мессон. – Все эти бумажки составлены Симоничем или самим Виткевичем для придания большего веса русской миссии в ее соперничестве с Англией!

Пригласили Бёрнса. Тот с презрением выслушал доводы неприятного ему Мессона и указал на огромную сургучную императорскую печать:

– А это, по-вашему, что?

Дальнейшее развитие событий нам известно только из воспоминаний Мессона, поэтому верить им трудно. По словам Мессона, он отправил на базар своего слугу, чтобы тот купил пачку русского сахара. Когда сахар принесли, Мессон вытряс его из пачки и на ее дне якобы обнаружил точно такую же печать. Бёрнс схватился за голову. Но, как писал Мессон, было уже поздно…

Написанное Мессоном, разумеется, было полной чушью. Причиной столь откровенного вранья являлась исключительно ненависть автора к Бёрнсу, который к моменту написаний мемуаров был мертв и уже не мог ничего сказать в свое оправдание… Как бы то ни было, в данном случае Мессон, с точки зрения профессионального разведчика, оказался на голову выше своего именитого коллеги. Ведь именно в разведке, как нигде более, цель оправдывает все возможные средства…

А затем был тот самый ультиматум Окленда Дост Мохаммаду, решившему привести к власти в Кабуле своего ставленника Шуджаха, ультиматум, который мгновенно перевернул всю ситуацию с ног на голову.

С этого момента политический авторитет Бёрнса начал быстро падать, а положение Виткевича, наоборот, становиться все более весомым. Надо сказать, что Виткевич блестяще воспользовался благоприятной ситуацией. Буквально за считаные дни он смог войти в доверие эмиру и стать его новым наперсником. Теперь эмир с удовольствием приглашал русского посла и отказывал в аудиенции своему бывшему английскому другу. Вскоре в Кабуле уже шепотом говорили, что Виткевич якобы даже предлагал от имени Дост Мохаммада отправиться на переговоры к Ранджиту Сингху.

Бёрнс оказался в идиотской ситуации, из которой просто не было выхода. Если до этого он делал все возможное, чтобы упрочить положение эмира Дост Мохаммада на его троне, то теперь должен был заниматься совершенно противоположным – делать все, чтобы его свергнуть. А ведь Бёрнса с эмиром связывали и давние дружеские отношения. Дело в том, что, помимо всего прочего, лорд Окленд потребовал от Бёрнса, чтобы тот заставил Дост Мохаммада отправить правителю сикхов письмо, в котором навсегда отказаться от притязаний на Пешавар. Надо отдать должное Бёрнсу, он честно все рассказал Дост Мохаммаду. Тот выразил Бёрнсу сочувствие и… прекратил с ним всякие отношения. Зачем общаться с тем, кто получил задание тебя уничтожить!

После этого Бёрнс впал в полное отчаяние. Он прекрасно понимал всю пагубность новой политики лорда Окленда для Ост-Индской компании, но что-то изменить был бессилен.

Бёрнс всеми правдами и неправдами добился последней аудиенции у эмира, но только для того, чтобы выслушать приговор Дост Мохаммада:

– Я вижу, что Англия не дорожит моей дружбой. Я стучался к вам в дверь, но вы меня отвергли. Правда, Россия слишком далеко, но через Персию… она сможет мне помочь.

21 апреля 1838 года последовал заключительный акт драмы Александра Бёрнса. В тот день Дост Мохаммад официально со всеми мыслимыми знаками уважения принял русского посла в своем дворце за стенами крепости Бала-Хиссар. Это был день полного триумфа Виткевича, который начисто переиграл своего соперника, правда, не без помощи лорда Окленда…

Теперь Бёрнсу оставалось только покинуть Кабул и доложить руководству компании о полном провале своей миссии. Через неделю на прощальной аудиенции у Дост Мохаммада Бёрнс говорил о своем сожалении о произошедшем. В ответ эмир говорил столь же ничего не значащие слова о неизменном уважении лично к Бёрнсу. В тот же день Бёрнс и его спутники покинули Кабул. В следующий раз он вернется в афганскую столицу уже при совершенно иных обстоятельствах.

Тем временем персидская армия всю зиму безрезультатно простояла под стенами Герата. Только 14 февраля 1838 года, вняв настойчивым советам Симонича, шах приказал блокировать остальные трое ворот и начать рушить стены осадными пушками, которые изготовляли тут же в специальных литейных. Так как металла для пушек не хватало, в дело пошли кастрюли ханов и офицеров, а также колокольчики и погремушки с шей верблюдов и мулов. Для изготовления ядер сломали мраморные памятники с кладбищ в Хорасане. Однако качество отлитых пушек было крайне плохим.

Первую 42-фунтовую пушку просто разорвало при втором выстреле, а вторую – при четвертом. Тогда Хаджи-Мирза-Агасы приказал изготовить восемь 72-фунтовых пушек, но меди хватило только для двух.

Пока визирь отливал пушки, а Симонич пытался составлять вменяемые диспозиции, сам шах развлекался, наблюдая, как рубят головы пленным афганцам и туркменам. Но эффект от бессмысленных казней был обратным. Видя на кольях головы своих сотоварищей, защитники крепости решили обороняться до последней крайности.

С начала апреля персы наконец-то начали копать траншеи-сапы, необходимые для решающего штурма. Этими работами руководил капитан Бларамберг. Вечерами Бларамберг жаловался Симоничу:

– С этими персами я ничего не могу поделать! Шах желает за две недели все приготовить к штурму и выделил мне тысячу рабочих, но прислал всего шестьдесят лопат и столько же кирок! Остальные копают землю руками и носят в халатах!

– Что сказать, тебе, Иван Федорович, Восток есть Восток! – только развел руками посол.

Между тем шнырявшие в персидском лагере агенты Поттинджера, разузнав о предстоящем штурме, предупредили афганцев о намерениях осаждающих. Вследствие этого Яр-Магомет-хан и Поттинджер укрепили стены со стороны предстоящей атаки, подтянули туда пушки. В первых числах мая Яр-Магомет-хан выгнал из города всех бедных жителей, чтобы избавиться от лишних ртов. Персы их пропускали. Этим решил воспользоваться Поттинджер.

В ночь на 4 мая он возглавил вылазку. Спрятав оружие под халатами, афганцы толпой подошли к траншее так называемого русского бастиона Урус-Бастиун, который занимал батальон русских дезертиров. Сказавшись беженцами, они просили впустить их. Однако русские ренегаты им не поверили, отогнав выстрелами. Тогда Поттинджер повел толпу к траншеям Хаджи-хана. Беспечные персы их впустили, и афганцы, выхватив оружие, перерезали гарнизон этих траншей, захватив три пушки, которые утащили в город. Повторенная тем же отрядом через несколько дней вылазка успеха, впрочем, уже не имела. На этот раз отряд попал в засаду, организованную капитаном Бларамбергом, и был пленен. Спастись сумел лишь Поттинджер с несколькими телохранителями.

Судьба пленников была печальной. Шах приказал казнить их самым жестоким образом. Вначале пленным афганцам отрубили руки, потом ноги, и, наконец, половые органы, которые всунули им в рот уже мертвым.

Между тем поддерживаемые англичанами гератцы продолжали оборону своего города, регулярно направляя в персидский лагерь парламентеров с обещанием вот-вот сложить оружие.

После изгнания Бёрнса Виткевич приступил к выполнению следующей, не менее сложной задачи – примирению внутри афганской правящей элиты и убеждению афганцев в необходимости заключения с Персией выгодного нам мирного договора.

В мае 1838 года генерал-губернатор Оренбурга Перовский, обеспокоенный долгим отсутствием адъютанта, просил министра Нессельроде уведомить его «о времени, к которому можно ожидать возвращения Виткевича». Ответ гласил, что «господин поручик Виткевич благополучно совершает свое путешествие», что последнюю депешу от него получили из Кандагара, а «что же касается времени его возвращения, то, как по образу его путешествия, так и по свойству возложенного на него поручения даже приблизительно определить невозможно». А адъютант Перовского блестяще решал в то время задачи исторической важности.

Договорившись обо всем с Дост Мохаммадом, Виткевич вернулся в Кандагар, а оттуда – в лагерь персидского шаха под Гератом, где его терпеливо ждал Симонич. Собранные им дипломатические материалы были переданы российскому послу в Персии Симоничу для подготовки текста договора между Афганистаном, Персией и Кандагаром с участием Российской империи.

Основываясь на привезенных Виткевичем бумагах, Симонич подготовил под гарантии России мирный договор между кандагарским эмиром и персидским шахом. Затем снова был бросок в Кабул. Вскоре и Дост Мохаммад, и его тезка персидский шах объявили, что готовы к заключению союзнического договора на условиях, разработанных Симоничем и Виткевичем. Казалось, все решено в нашу пользу и на Востоке Англии нанесен нокаутирующий удар, которого она еще не получала.

7 июня в персидский лагерь под Гератом прибыл Ян Виткевич. Собранные им дипломатические материалы были переданы российскому послу в Персии Симоничу для подготовки текста договора между Афганистаном, Персией и Кандагаром с участием Российской империи.

В первых числах июня под Гератом персы возвели насыпи-кавальеры, на которых предполагалось установить орудия для пробивания бреши в стене. Когда кавальеры были сооружены, на них затащили семнадцать больших пушек. Одновременно до крепостного рва были доведены и сапы. 7 июня началась стрельба для пробития брешей. Через три дня было пробито две большие бреши и прорыты минные галереи, проведенные из траншеи под дном рва. Этим сложным и опасным делом занимался капитан Бларамберг. Он же организовал и взрыв крепостной стены. Часть ее была разрушена. Еще не рассеялся дым, а Бларамберг уже приказал закидывать крепостной ров фашинами и кирпичами, чтобы подготовить дорогу для атакующей пехоты.

В полдень 12 июня был начат генеральный штурм, но из-за отсутствия дисциплины и полного беспорядка в персидской армии он был отбит. В тот день персы потеряли пятьсот человек убитыми и еще полторы тысячи ранеными.

После неудачного штурма обе стороны в течение месяца приходили в себя. При этом к персам все время прибывали подкрепления, а из гарнизона Герата бежала часть гарнизона, возмущенная жестоким отношением Яр-Магомет-хана. К концу июня болезни вообще уменьшили гарнизон Герата до половины. В персидском лагере появилась уверенность в скорой сдаче крепости.

Однако 30 июля в персидский лагерь прибыл английский посол Джон Макнил. Англичанин был вне себя. Еще бы, только что англичане начисто проиграли русским Кабул и вот теперь русский посол Симонич вместе с персидским шахом захватят Герат. После этого ворота для России в Индию будут распахнуты настежь! Поэтому Макнил без обиняков объявил шаху ультиматум:

– Мое правительство будет рассматривать дальнейшую осаду Герата как экспедицию против Британской Индии. Если вы не желаете большой войны между нашими государствами, то должны немедленно отступить со своей армией в пределы Персии!

Подкрепляя слова посла, через пару недель в Персидский залив вошла английская эскадра, которая высадила десант на остров Керрак.

Напрасно Симонич уверял шаха:

– Ваше величество! Англичанин просто хочет взять вас на испуг. На самом деле у Англии нет сил, чтобы начать с вами полноценную войну. Гоните прочь этого наглеца!

Увы, на этот раз шах Мохаммед испугался по-настоящему и уже не слушал своего старого советчика.

28 августа 1838 года, уничтожив траншеи, батареи и осадный лагерь, распилив огромные пушки, чтобы увезти металл, персидская армия сняла осаду и медленно двинулась в свои пределы.

А ровно два месяца спустя английский посол в России маркиз Клэнрикэрд вручил министру иностранных дел России графу Нессельроде ноту. В ней утверждалось, что российский посол в Персии Симонич оказывал материальную помощь и моральное содействие походу персов на Герат, срывая примирительные действия английских посредников.

– Российские агенты в Персии и Афганистане поступают враждебно интересам английской империи! – заявил маркиз. – Еще немного, и они поставят наши державы на грань войны! Уймите своих подчиненных!

– Наши агенты действуют в соответствии с получаемыми ими инструкциями, – холодно ответил ему Нессельроде.

Помолчав, он добавил уже более примирительным тоном:

– Впрочем, возможно, они действительно превысили свои полномочия. Я доложу о ваших опасениях его императорскому величеству. В конфронтации с Британской империей мы не заинтересованы.

Итоги этого разговора будут драматическими для посла Симонича и трагическими для поручика Виткевича.

Император Николай I, не желая еще больше нагнетать и так весьма непростые отношения с англичанами (из-за недавнего инцидента на Черном море со шхуной «Виксен»), решил снизить градус противостояния. Поэтому император распорядился заменить не в меру активного Симонича на более спокойного полковника Александра Дюгамеля. Что же касается Виткевича, то ему было приказано прекратить все переговоры и немедленно вернуться в Петербург.

Прощание эмира Афганистана и российского поручика было трогательным и печальным. Оба понимали, что сделали все возможное для создания политического союза между их державами, но обстоятельства оказались выше их намерений.

Уже 1 октября лорд Окленд официально заявил, что в связи с невозможностью мира между Дост Мохаммадом и его соперниками кабульский трон должен достаться Шудже уль-Мульку, который вернется в Афганистан при поддержке английской армии. В тот же день армия шаха Шуджи выступила в поход из Пенджаба на Кабул.

Тем временем Виткевич уже выехал из Кабула в Персию. 16 ноября он был уже в Кандагаре. Впрочем, разведчик остался разведчиком даже в столь драматичной ситуации. В рапорте Перовскому от 25 ноября Виткевич доложил, что встреченные им препятствия задерживают его путь, «но обстоятельство сие доставило мне случай видеть страну, доселе никем из европейцев не посещенную, и собрать сведения о Сиетане и части Белуджистана». С собой Виткевич вез большое количество собранных им материалов. Из Тегерана он выехал 15 марта и, проведя в пути полтора месяца, 1 мая 1839 года прибыл в Петербург.

В столице Виткевич остановился в уже знакомых ему меблированных комнатах трактира «Париж» на углу Кирпичного переулка и Малой Морской. Из безвестного поручика в этот приезд он превратился в человека, о котором знали при дворе и писали в зарубежных газетах. Но ходить по светским салонам и рассказывать истории о тайнах Востока у Виткевича времени не было. Едва разведчик распаковал свои вещи, как был вызван в Министерство иностранных дел, где вице-директор Азиатского департамента МИДа Сенявин, подробно расспросив о всех нюансах поездки, распорядился написать столь же подробный отчет.

– Я прекрасно понимаю тебя, дорогой Ян Викторович, – сказал, пожимая на прощание руку Сенявин. – Но дипломатия и разведка – это бесконечная игра лисиц. Ты отыграл свою партию просто блестяще, но в игру вступили тяжелые фигуры – львы и медведи, которые решили ее исход несколько иначе. Ты молод и у тебя впереди немало новых дипломатических ристалищ. Уверен, что ты еще сможешь достойно послужить России.

– Я все прекрасно понимаю, – вздохнул Виткевич. – Обида, конечно есть, но я понимаю и грандиозные масштабы событий, в которые неким образом оказался ввергнут. Мы преподали англичанам наглядный урок, и это уже хорошо.

Едва Виткевич вернулся в свой номер, как туда постучал императорский фельдъегерь, объявивший, что на следующее утро поручику назначена аудиенция у Николая I. Уже уходя, он доверительно шепнул:

– Ожидайте Высочайшего благоволения, перемены в чинах и Владимира в петлицу!

Что произошло с Виткевичем потом, до сих пор сокрыто покровом тайны. Утром 9 мая он был найден мертвым в своем номере. На полу – разряженный пистолет, в камине – куча пепла от сожжённой бумаги. Документов, привезенных с собой Виткевичем, в номере не оказалось. При этом всюду были видны следы то ли лихорадочного обыска, то ли отчаянной борьбы.

На столе была обнаружена записка: «Не зная человека, которого участь моя занимала в каком-либо отношении, удовлетворительным нахожу объяснить, что лишаюсь жизни самопроизвольно…. Все бумаги, касающиеся моего последнего путешествия, сожжены мною, и потому всякое об них разыскание будет тщетно». В бумаге также содержались распоряжения, кого и как следует «удовлетворить» оставшимися деньгами. Что касается записки Виткевича, то она была написана почерком, хоть и похожим на почерк поручика, но явно чужой рукой.

Весть о смерти Виткевича облетела сразу две империи – Российскую и Британскую. При этом если в России ее восприняли с печалью, то в Англии и в Индии никто даже не пытался скрыть своей радости и торжества. При этом английские газеты соревновались между собой в иронизировании над глупой смертью незадачливого российского поручика.

Когда вице-директору Азиатского департамента Сенявину сообщили о случившемся, он буквально закричал:

– А бумаги?

– А бумаг нет!

– Где же они? – с ужасом возопил старый дипломат.

– Они исчезли!

Неизвестно, насколько тщательно велось следствие, но буквально через несколько дней было официально объявлено, что Виткевич покончил жизнь самоубийством. О том, каковы могли быть мотивы столь радикального поступка, никто ничего не сказал, говорили лишь о некой меланхолии.

При этом швейцар подтвердил, что уже ночью к господину поручику заходили двое, которые пробыли в его номере до самого утра. Кто и зачем приходил в ту роковую ночь к Виткевичу, выяснить так и не удалось.

Впоследствии Сенявин, все еще пребывая в смятении, писал Перовскому 21 мая 1839 года: «В Петербурге Виткевич пробыл… только 8 дней; он был очень хорошо принят министерством, и в самый день его смерти приготовлен был доклад о переводе его в гвардию и о награждении сверх того орденом и деньгами. При свидании с ним я ему сказывал, какое благосклонное участие Вы принимали в нем, как Вы беспокоились, услышав, что он будто бы уехал в Хиву и был там убит, как пред отъездом Вы мне особенно рекомендовали устроить приличному ему вознаграждение за трудную его экспедицию. Притом я присовокупил, что он может надеяться на получение награды. Казалось, он был очень доволен и весел еще за день до его смерти, где он целый вечер проболтал с Салтыковым. Накануне его самоубийства, говорят также, видели его также в середине дня, и он тоже был весел; вечер же он просидел у Симонича и, возвратясь оттуда, заперся в своей комнате по обыкновению, велел себя разбудить на другой день в 9 часов, а сам между тем застрелился». В том же письме Сенявин дает характеристику привезенным Виткевичем материалам: «Бумаги эти состояли, во-первых, в разных его заметках… по делам Афганистана… во-вторых, в копиях переписки английских агентов с разными лицами в Афганистане. Одним словом, с ним пропали все сведения об Афганистане, которые бы для нас теперь были в особенности любопытны и полезны».

А вскоре кто-то очень грамотно вбросил информацию, что Виткевич покончил жизнь самоубийством, разочаровавшись в русском царизме и вспомнив свою революционную польскую юность. При этом первыми эту версию напечатали… английские газеты.

Английский историк, бригадный генерал Перси Сайкс совершенно бездоказательно представил смерть Виткевича таким образом: «После возвращения Виткевича в Петербург ему было отказано в аудиенции у гр. Нессельроде, заявившего, что он «не знает никакого поручика Виткевича, хотя слыхал об авантюристе с такой фамилией, который недавно занимался интригами в Кабуле и Кандагаре». Виткевич, зная о недавнем британском протесте и полагая, что является жертвой бездарного Нессельроде, написал ему письмо, полное упреков, и пустил себе пулю в лоб».

Что касается генерал-губернатора Оренбурга Перовского, то он до конца своих дней был уверен в насильственной смерти своего адъютанта. При этом полковнику Генсу Перовский говорил откровенно:

– Древние римляне утверждали, что в любом преступлении следует искать того, кому это выгодно. В убийстве Виткевича и исчезновении его бумаг были заинтересованы только англичане. Наш бедный Ян никакой не самоубийца, а солдат, павший на поле боя с коварным, мстительным и безжалостным врагом. Будем об этом помнить всегда!

С первых же лет своей службы в Оренбурге Перовский присматривался к местным реалиям. Более всего его поразил крайне оскорбительный для самолюбия каждого русского человека факт – кочевавшие вблизи Оренбурга казахи (числящиеся при этом в российском подданстве) при малейшей оплошности хватали русских людей, после чего продавали их в рабство в Хиву. При этом все попытки образумить или наказать работорговцев ни к чему не приводили.

Особенно поразил губернатора факт дерзкого похищения и продажи в рабство молодой вдовы казачьего офицера. Именно после этого Перовский решил ходатайствовать о подготовке и проведении военного похода на Хиву… В Петербурге ходатайство генерала Перовского никакого понимания не встретило. Да, угнанных в рабство людей там жалели, но не более. Перовскому сразу же указывали на трудности похода по безводным пескам и пустыням, вспоминали трагическую судьбу Бековича-Черкасского, а также посетовали на неизбежные большие денежные затраты.

Окончательно Перовский решился на захват Хивы, неожиданно получив через Бухару ложную информацию, что в Хиву прибыла английская миссия в количестве двух десятков офицеров. Англичане якобы предложили тамошнему хану военную помощь против России, и тот с радостью согласился. Кто был инициатором данной информации, так и осталось тайной. Вполне возможно, это был намеренный вброс, провоцирующий генерал-губернатора Оренбурга на необдуманные действия. Наверное, будь рядом с Перовским тогда такой опытный политический игрок, как Виткевич, все обошлось бы посылкой одного или нескольких агентов для выяснения ситуации. Но Виткевич был мертв… К тому же известие о появлении англичан в Хиве совпало с вполне правдивой информацией о готовящейся английской оккупации Афганистана. Поэтому в «утку» о Хиве в Оренбурге легко поверили, как поверили в нее и в Петербурге.

Зная, что толку от писем не будет, Перовский отправился в Петербург лично. Благодаря своим придворным связям ему удалось заручиться поддержкой влиятельных лиц. Непреклонным противником остался лишь военный министр граф Чернышев.

Как бы все вышло, неизвестно, но на очередном придворном балу губернатор Оренбурга встретился с императором Николаем, с которым у него были давние неформальные отношения.

Уже зная о ходатайствах Перовского и противодействии Чернышева. Николай подозвал к себе обоих и заговорил о перспективах похода.

Военный министр сразу же стал возражать против похода, ссылаясь на дороговизну предприятия и его сложность. Перовский, наоборот, горячо доказывал необходимость освобождения русских людей из хивинской неволи.

Когда же Чернышев в очередной раз заговорил о затратах, Перовский с гневом парировал:

– Кровь русская дороже всякого золота!

После этого император принял Перовского у себя в кабинете, где высказал определенные сомнения относительно затеи генерал-губернатора.

– Государь, я принимаю эту экспедицию на свой страх и на свою личную ответственность! – заявил, использовав все аргументы, Перовский.

Николай помолчал, а затем махнул рукой:

– Когда так, то с Богом!

Спустя несколько дней после этого разговора по приказанию императора был учрежден особый комитет, куда вошли вице-канцлер, военный министр и Перовский. В заседании комитета 12 марта 1839 года был окончательно решен поход на Хиву. При этом задачи экспедиции должны были сохраняться в тайне. В качестве официальной легенды решено было говорить об ученой экспедиции к Аральскому морю. Впрочем, исследование Аральского моря и его берегов также было одной из целей экспедиции, хотя и не главной. Ученых мужей того времени давно интересовал вопрос: впадает ли Амударья в Каспийское море, где находятся истоки реки и возможно ли изменить направление ее течения? Причем это интересовало не только генералов, но и купечество, которое могло получить новый торговый речной путь. Хивинское ханство имело хлопок, который дорого стоил на рынках России и Европы. При этом хлопок было долго и небезопасно везти через казахские степи. Куда более быстрым и безопасным путем могла бы стать Амударья, если бы она впадала, как думали географы в то время, в Каспийское море. Для этого в поход Перовский решил взять разборные лодки. Также планировалось на обратном пути из Хивы провести нивелировку местности между Каспийским и Аральским морями.

В случае удачи похода и взятия Хивы было решено сместить строптивого хивинского хана, заменив его лояльным кайсацким султаном, освободить всех рабов и дать полную свободу нашей торговле. На экспедицию было выделено 1 698 000 рублей. Что касается самого Перовского, то на время похода было решено присвоить ему полномочия главнокомандующего отдельного корпуса в военное время.

Добившись задуманного, генерал-адъютант Перовский в сопровождении своего любимца – штабс-капитана Генерального штаба Никифорова вернулся в Оренбург, где сразу же начал готовиться к походу на Хиву.

Штабс-капитан Никифоров сыграет значительную роль в последующих событиях. По отзыву современников, он был мал ростом, но весьма подвижен и деятелен, говорил же быстро и не всегда понятно. Внешностью Никифоров был очень похож на Лермонтова, по крайней мере, так о нем отзывались те, кто знавал их обоих. Ранее Никифоров служил в столице в гвардейских саперах, но вляпался в какую-то неприятную историю из-за женщины. Его оскорбили, а он не вызвал обидчика на дуэль. Коллеги посчитали такой поступок трусостью, и Никифоров был вынужден перевестись в линейный батальон на киргизской границе. Здесь ему оказал поддержку генерал Рокоссовский (знавший Никифорова по Петербургу), а затем и Перовский. Новому губернатору бывший саперный поручик понравился своей энергичностью, а также тем, что мог толково составить любой документ. Вскоре Никифоров уже пользовался неограниченным доверием губернатора и имел на него определенное влияние. По представлению Перовского Никифорова зачислили в офицеры Генерального штаба, хотя он не оканчивал военной академии. Следует отметить, что Никифоров отличался полным бескорыстием и заботой о солдатах. Обо всех замеченных упущениях по отношению к нижним чинам он немедленно докладывал Перовскому. По этой причине высшее офицерство Оренбурга Никифорова не любило, считая выскочкой, неучем и губернаторским холуем.

Подготовка к походу началась, но прежде Перовскому надо было решить дела, может более мелкие, но тем не менее весьма насущные. К концу 30-х годов по всей Казахской степи начались волнения, вызывавшие необходимость принять меры по водворению порядка среди казахов. Уже давно теснимые русскими отрядами, приграничные казахи стали отходить от русской линии в глубь степей, а сторонники прежней вольности производили смуту, подстрекая всех кочевников к выселению из русских пределов. Во главе противников России был султан казахских родов, кочевавших в Семиречье и на Сибирской линии, Кейнесары-хан Касымов, принадлежавший по происхождению к одному из самых знатных и влиятельных казахских родов. Под влиянием его агитации приграничные казахи задумали уйти из России, но были силой задержаны на пограничной линии и большей частью возвращены обратно. Лишь небольшое число их успело прорваться и соединиться с передовыми шайками Кейнесары-хана, уже объявившего себя независимым владетелем казахских степей и угрожавшего нашим поселениям по Сибирской линии.

Для усмирения казахов из Сибири был отправлен отряд под командой полковника Горского – несколько казачьих сотен и две пушки. Встретив войско казахов около Джениз-Агача, Горский их разогнал, заняв селение.

Однако все еще не прекращались дерзкие грабежи, производимые кочевыми казахами адаевского рода с восточного берега Каспийского моря, которые также истощили терпение российского руководства. И Перовскому было велено из Петербурга принять соответствующие меры и отбить у разбойников желание впредь грабить наши приграничные селенья. В карательный поход Перовский решил послать казаков зимой, так как восточный берег Каспийского моря до Мангышлака лишен воды, которую в зимнюю пору можно было заменить снегом. К тому же казачьи лошади быстро привыкают к снежному насту. Кроме этого, сами казахи из-за трудностей перегона скота по снегу зимой, как правило, не кочуют, а находятся в одном месте, где их легче перехватить.

Карательный отряд был определен в пятьсот отборных уральских казаков. Снаряжали его с двухмесячным запасом фуража и провианта, на лучших киргизских лошадях. Отряд готовился тайно и поспешно. Официальная легенда гласила, что это очередной наряд казаков на пограничную линию. Начальство над отрядом Перовский вверил полковнику Мансурову, помощниками были определены подполковник Данилевский и штабс-ротмистр Челяев. Для достижения цели экспедиции необходима была быстрота, чтобы киргизы не успели откочевать в глубь степи к хивинским границам и избежали наказания за грабежи. Поэтому верблюдов не брали. Каждый казак ехал в санях, где находилось его двухмесячное продовольствие и фураж для лошади. Достигнув Новоалександровского укрепления (500 верст от Гурьева), отряд должен был оставить сани в укреплении и дальше уже действовать верхом, приводя в чувство разбойных казахов, кочевавших в трехстах верстах от Новоалександровска.

Из станицы Сарайчиковской отряд выступил 21 ноября. Достигнув Гурьева, перевели дух и далее уже двинулись через море по льду, держась рядом с берегом. Отряд двигался стремительно по 50 и более верст в день – лед был гладок, и лошади, подкованные острыми шипами, почти не чувствовали тяжести саней. Ночевали прямо на льду под берегом, где рос камыш, заменявший дрова.

Об одном из эпизодов этого похода, где проявилась казачья находчивость, впоследствии написал в знаменитых «Солдатских досугах» бывший в ту пору в Оренбурге Владимир Даль: «Отряд шел уже третьи сутки хорошо, – но вдруг остановился: перед носом была широкая майна (промоина во льду. – В.Ш.), которая тянулась в оба конца, сколько было глазу видно.

Старый уральский казак подъехал и, глянув вперед, сказал:

– Ну, что ж стали? Аль дневать?

– Да что, – отвечали солдаты, – видишь, чай, куда зашли: не переплывешь; и сам-то не знаешь, как быть – а тут еще две пушки!

– Так вы же, как думаете быть тут?

– А как быть – про то знают старшие. Послали назад к начальнику; либо обходить, либо искать где лодок.

– Лодок? – спросил казак, – да тут на море что за лодки?

– А ты сам на чем стоишь?

– На чем – да, вишь, на льду стою.

– Так ты, стало быть, тех-то рукавиц и ищешь, которые у тебя за поясом: коли лед под тобою, так какой же тебе еще лодки?

Казаки тотчас спешились и принялись за работу; выкололи целую льдину, сажен в десять, обнесли ее вокруг воткнутыми кольями, протянув вместо поручней арканы; оттолкнулись от матерого льду, взяв с собою конец, понеслись по ветру, раскинув, что было под руками, вместо парусов, и, пристав к тому берегу, протянули веревку; по ней паром этот пошел ходить взад и вперед и перевез весь отряд с лошадьми и с двумя пушками».

Не обошлось без происшествий. В один из дней ветром оторвало льдину с несколькими передовыми казаками и штаб-ротмистром Челяевым и унесло в море. При этом на море начался шторм, и льдина начала быстро разрушаться. На счастье, ветер неожиданно переменился, и льдину понесло к берегу, когда ее начало крошить о ледовый припай, казакам удалось перескочить на берег. Историк писал: «Легко вообразить восторг казаков: они выбежали к ним навстречу; увлекаясь общим чувством радости, обнимали Челяева и передовых казаков без различия. Но радость полковника Мансурова, связанного с Челяевым дружбою и полагавшего его гибель неминуемою, была неизъяснима».

Из Новоалександровского укрепления опять выступили морем, но уже на конях. По достижении Колпинного кряжа Данилевский узнал о близкой кочевке, казаки пошли к ним на рысях. Казахи заметили казаков слишком поздно, чтобы успеть что-либо предпринять, поэтому были атакованы, разгромлены и пленены. После этого двинулись дальше, атаковав следующие разбойничьи кочевья.

Через три недели, разгромив все недружественные кочевья, обремененные пленными и множеством отбитого скота, отряд возвратился в Новоалександровское укрепление, а оттуда морем через Гурьев к своим пределам. На всю экспедицию ушло шесть недель. Цель была достигнута – отныне казахи надолго запомнили, что любой разбой в российских пределах будет отомщен сторицей.

Тем временем Перовский исподволь уже начал подготовку к большой экспедиции на Хиву. Перво-наперво ему надо было решить, когда именно идти на Хиву: летом или зимой? Вопрос не праздный, так как именно от правильного решения зависел успех или провал дела. Данный вопрос решали коллегиально. Большинство генералов и командиров было за зимний поход.

– Господа, подготовку к экспедиции надо начать с того, что определить время выступления в поход, для достижения нашей азиатской terra incognita! – открыл заседание генерал-губернатор.

После этого слово взял начальник Башкирского войска генерал-майор Станислав Циолковский:

– Ежели двинемся зимой, то избавимся от страшной жары, доходящей в песках, пред Усть-Юртом, до 50° по Реомюру (более 60° по Цельсию). Киргизская степь до реки Эмбы маловодна, а дорога далее по Усть-Юрту, вплоть до Амударьи, вообще безводна. Поэтому отряд, идя зимой по безводным пустыням и сыпучим пескам, мог бы везде иметь воду, которую легко добыть, собирая и оттаивая снег. Примером тому может служить успешный поход казаков полковника Мансурова.

Среди сторонников летнего выступления были начальник штаба Оренбургского отдельного корпуса барон Рокоссовский и штабс-капитан Генерального штаба Никифоров. Оба доказывали Циолковскому:

– Зима зиме рознь. Хорошо если будет теплая, а ежели снежная и суровая, то отряд неминуемо погибнет!

– Это почему же? – злился Циолковский.

– А потому, что в снежной степи нельзя достать топлива для варки горячей пищи; а главное, верблюды падут от бескормицы, не будучи в силах добывать корм из-под глубокого снега, – внушал генералу прописные истины генштабовец Никифоров.

– Это поправимо! – отмахивался Циолковский. – Припасы возьмем с собой!

– Извините, ваше превосходительство, но вы городите сущую дичь! – вскочил со своего стула штабс-капитан. – Брать с собой топливо и корм, на полторы тысячи верст до Хивы, навьючивая это на спины верблюдов, просто немыслимо!

– Вы говорите, да не заговаривайтесь! – перешел на повышенный тон и Циолковский.

– Господа, держите в себя в руках! Мы всего лишь обсуждаем планы экспедиции, – охлаждал пыл участников совещания Перовский. – Нельзя же так горячиться!

Сегодня предмет спора генералов и офицеров кажется странным. Но дело в том, что на тот момент, несмотря на первые исследовательские экспедиции в степь, предпринятые Перовским, и Киргизская степь, и, главное, плоскогорье Усть-Юрта, не говоря уже о самом пути в Хиву, были еще совершенно не исследованы.

Если что наши и знали тогда о Хиве, то только от бежавших пленников, но на них полностью полагаться было нельзя.

По сведениям полковника Генерального штаба фон Берга, руководившего экспедицией в 1825–1826 годах к Аральскому морю, на Хиву имелось два пути. Первый – по восточную сторону Аральского моря, в 1400 верст, а второй – на Куня-Ургенч 1320 верст. Берг рекомендовал Перовскому второй путь, имевший якобы два места, удобные для постройки укреплений: первое при впадении в Эмбу речки Аты-Джаксы (или Аты-Якши) и второе у Ак-Булака. Как оказалось впоследствии, оба пункта были крайне неудобны: первый из-за отсутствия корма, второй из-за нездоровой воды.

Как бы то ни было, но именно рекомендации Берга заставили генерала Перовского выбрать второй путь и позаботиться об устройстве на нем в намеченных местах двух укреплений.

Весной 1839 года губернатор отправил вперед в степь до Усть-Юрта две съемочные партии и отряд численностью 600 человек с 1200 подводами и двумя полевыми орудиями под командой полковника Генерального штаба Геке.

Кроме обязанности топографической съемки, Геке должен был устроить по пути на Усть-Юрт в местах, рекомендованных Бергом, два укрепления, чтобы в них заготовить для экспедиции топливо – сушеный камыш и корм верблюдам.

12 июня Геке выступил в поход и 1 июля прибыл в назначенное место. Там он оставил обоз, после чего сформировал конный отряд из двух сотен башкир. С отрядом он 4 июля отправился к урочищу Донгуз-Тау, но, не доехав до него, выбрал в качестве очередного склада и стоянки для больших сил урочище Чушка-Куль. 28 июля передовой отряд прибыл к Ак-Булаку. Там было решено соорудить укрепления. К 16 августа работы по постройке укреплений завершились и начались работы по сооружению казарм, лазарета, кухонь и т. д. Одновременно проводилась заготовка сена, камыша и др. Несмотря на успешный ход работ, от Оренбурга до реки Ак-Булак было большое расстояние, трудно преодолеваемое лошадьми и людьми. Поэтому Перовский решил обустроить главный перевалочный пункт на Эмбе. Обязанность создать у истоков реки склад возлагалась на полковника Жемчужникова. Он отправился к Эмбе с четырьмя сотнями башкир и двумя казачьими. Позже к нему присоединилось еще пара сотен местных жителей. Еще одной целью Жемчужникова, кроме создания склада, была охрана местного населения от нападений с юга. 14 августа его войска и обоз прибыли к цели, и в начале сентября началось сооружение склада. Из Оренбурга к Эмбе постоянно приходили обозы.

23 сентября Геке прибыл к Эмбе вместе с орудиями для Акбулакского укрепления. Жемчужников передал ему управление складом и вернулся в Оренбургскую губернию. В результате было сооружено два укрепленных пункта – Эмбенский на реке Эмбе в 500 верстах от Оренбурга, с гарнизоном в 400 человек, и Чушка-Кульский (Ак-Булакский) перед подъемом на Усть-Юрт, с гарнизоном в шестьсот человек.

Вернувшись Геке доложил Перовскому, что возложенное поручение он выполнил, но избранный путь в Хиву считает крайне неудобным, так как вся местность от Эмбы до Ак-Булака – сплошной безводный солончак

Но менять путь было уже поздно. Поэтому в основанные укрепления были загодя отправлены несколько караванов с овсом, сухарями и другими продовольственными припасами под охраной вооруженных отрядов, которые составили гарнизоны укреплений.

Итак, Перовский признал более выгодным выступить уже в ноябре 1839 года. В начале декабря предполагалось достигнуть Эмбенского укрепления, а Чушка-Кульского (Ак-Булакского) к середине. Из второго укрепления предполагалось послать рекогносцировочный отряд для выбора удобного подъема на Усть-Юрт. Одновременно к ближайшему берегу Каспийского моря, в ста верстах от Чушка-Куля, должны были подойти из Астрахани десять транспортных судов с припасами и провиантом. На Усть-Юрте предполагалось запастись водой из растопленного снега. После этого предполагалось пройти форсированным маршем все безводное пространство до Аральского моря. Там, следуя берегом моря, по плоскости Усть-Юрта, якобы по показаниям бывших пленных, легко было найти воду. Кроме этого, бывшие пленники дали весьма важное показание, что снег на Усть-Юрте выпадает не ранее конца декабря или даже в январе и что случаются зимы, когда снег не выпадает вовсе.

Основной экспедиционный отряд Перовский решил для удобства движения разделить на четыре колонны. В состав отряда вошли: четыре линейных батальона, полк оренбургских и полк уральских казаков, конно-казачья артиллерийская батарея с шестифунтовыми орудиями, восемь горных 10-фунтовых единорогов и два батарейных орудия на случай, если придется пробивать крепостные стены Хивы. Личную гвардию Перовского составлял сводный дивизион Уфимского конно-регулярного полка. Помимо артиллерийских зарядов были взяты ракеты Шильдера, фальшфейеры, гальванические и минные снаряды и четыре разборные лодки, которые могли пригодиться на Арале. Всего отряд насчитывал более пяти тысяч человек и почти двенадцать с половиной тысяч верблюдов, являвшихся главной тягловой силой. При этом Перовский отнюдь не был аскетом, а потому только для своей кухни с припасами, вин и консервов выделил сто сорок вьючных верблюдов…

Начальником 1-й колонны был назначен командир Башкирского войска генерал-майор Циолковский. Поляк по происхождению, Циолковский был мстительным и крайне жестоким человеком. Офицеры его ненавидели, а солдаты боялись и тряслись при одном его приближении. Командиром 2-й колонны был назначен командующий конно-казачьей артиллерийской бригады полковник Кузьминский. Командиром 3-й колонны – начальник 26-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Толмачев, и, наконец, 4-ю колонну возглавил наказной атаман Оренбургского казачьего войска генерал-майор Молоствов. Именно 4-я колонна считалась главной, т. к. при ней находился генерал-адъютант Перовский со своим штабом, который формально возглавил подполковник Иванин. На самом же деле всеми делами ведал штабс-капитан Генерального штаба Прокофий Никифоров. Своим дежурным штаб-офицером Перовский определил гвардейского капитана Дебу. В штабе, помимо различных чиновников для особых поручений, штаб-офицеров, адъютантов, гвардейских обер-офицеров и других «павлинов», значились три офицера Генерального штаба и двенадцать топографов в унтер-офицерском звании, которые должны были заниматься геодезическими и этнографическими работами по пути и в самой Хиве.

Главным врачом экспедиции был назначен молодой, но толковый коллежский асессор Вадим Окутов. Перед походом на балу у генерал-губернатора он познакомился с его племянницей супруги председателя Оренбургской пограничной комиссии барона фон Генса – выпускницей Смольного Татьяной Сарайкиной, романтичной девушкой с кудряшками волос и милыми ямочками на щечках. Как это бывает, между молодыми людьми сверкнула молния и начался бурный роман. Озабоченная баронесса сразу навела справки о коллежском асессоре, и узнав, что тот в поведении скромен, к картам и водке равнодушен, а также имеет приличное имение в Московской губернии, успокоилась. Мужу сказала так:

– Танечка наша, похоже, выбрала себе доктора вместо гусара и вся ее жизнь пройдет среди бутылок с микстурой. Ты бы обратил внимание на этого Окутова.

– По-моему, для дамского носа камфара куда приятней конского навоза! – хохотнул в ответ супруг. – Так и быть, я на этого доктора погляжу, что за фрукт, и свой вердикт по возвращении вынесу!

Закупка и заготовка всего необходимого для экспедиции началась еще весной 1839 года. Для пошива обуви, одежды и кибиток были наняты портные, кожевники и обувщики. Пехота обмундировывалась в теплую одежду и обувь, изобретенные Перовским. Шились теплые шапки с назатыльниками из сукна, с огромным козырьком. Полушубки делали из джибаги (сваленной бараньей шерсти, нашитой на холст), поверх которой надевались шинели. Подштанники также были на киргизской шерсти и туго простеганы; шаровары, сшитые из толстого сукна, были приспособлены к тому, чтобы шинель и полушубок могли свободно входить в них и затягиваться поясом-гашником. Сапоги были настолько широки, что в них помещались кошемные (войлочные) валенки, под которые солдаты надевали шерстяные чулки и портянки. К воротнику шинели пристегивались воротники из заячьего меха, а для предохранения лица, носа и подбородка от мороза шились суконные маски с прорезанными отверстиями для рта и глаз и пришитыми суконными носами. Одетые в такую форму солдаты были до безобразия толсты и неповоротливы, а в маске и с ружьем вообще теряли человеческий облик, больше походя на чертей.

На всякий случай были заготовлены летние сапоги и легкая одежда. Казаки обязаны были обеспечивать сами себя. Уральские казаки, более опытные в степных делах, оделись лучше прочих.

В поход на Хиву в качестве продовольствия были взяты сухари, мясо, мука, соль, вино, крупы. Кроме того, в качестве приправ или запасов для больных и раненых солдат в небольшом количестве брались лук, маринованные огурцы и квашеная капуста, крут, телятина для бульона, баранье и свиное сало, сыр, чеснок, хрен, уксус, перец и мед. Для лошадей и верблюдов, которые при одном подножном корме не могли дойти до Хивы, были закуплены овес и соль.

На зауральской стороне, в берегу реки Старицы было устроено много русских печей, в которых выпекались хлеба и сушились сухари. С этой целью были командированы от всех частей хлебопеки и особые кашевары, которые занимались сушкою свеклы, картофеля, моркови и лука. В манеже была поставлена выписанная из Европы паровая машина для прессования сена в кубы, чтобы его было удобнее вьючить на верблюдов. Этим делом был занят специально выписанный по этому случаю англичанин.

Одновременно солдаты обучались собирать и разбирать киргизские кибитки, вьючить их на верблюдов и, развьючивая, опять ставить на землю. Для этого подавалась команда: «Навьючивай!» или «Развьючивай!», «Разбирай кибитку!» или «Ставь кибитку!».

На случай переправы через реку были закуплены триста полых бурдюков, которые могли использоваться как для понтонного моста, так и для парома, а также две плоскодонные лодки и четыре челна для исследований береговой линии Аральского моря. Из Москвы в Оренбург доставили лекарства и медицинские принадлежности, кроме этого, в поход взяли листовой табак, корыта, ведра, точила, гвозди, стекла и пр. Также две повозки были оборудованы под походные кузницы.

В целом подготовка к походу велась тщательно и продуманно.

14 ноября 1839 года экспедиционный отряд выступил из Оренбурга. В первый день вышла первая колонна, во второй день – вторая, в третий – третья. Четвертая колонна во главе с Перовским выступила 17 ноября.

Несколькими неделями ранее из Оренбурга был отправлен авангард, состоявший из пяти офицеров и трехсот пятидесяти солдат под начальством подполковника Данилевского. Авангард благополучно дошел до Эмбы. Снега и морозов еще не было, а верблюды и лошади имели подножный корм.

С первых же дней похода начались недоразумения, вызванные тем, что все распоряжения начальникам колонн от имени Перовского сочинял штабс-капитан Никифоров, дотошно регламентируя каждую мелочь. Это лишало командовавших колоннами генералов необходимой инициативы и очень нервировало. Еще хуже было то, что с самого начала похода Перовский вел себя по отношению к начальникам колонн весьма отстраненно. На остановках и дневках в его кибитку без особого доклада не допускались ни начальники колонн, ни начальник походного штаба. Исключением являлся лишь штабс-капитан Никифоров, обладавший правом входить к Перовскому в любое время. Разумеется, такой порядок никому не нравился.

Вследствие неумелости начальства почти сразу начались неурядицы и с навьючкой верблюдов. Каждый раз перед выступлением колонн и при остановках на ночь все двенадцать тысяч верблюдов приходилось навьючивать и развьючивать, так как на десять верблюдов был всего один киргиз, для которого требовалось несколько часов времени. Чтобы сократить время навьючки, в помощь каждому киргизу стали выделять по пять солдат. Но те правильно вьючить не умели, хотя и старались. В результате вскоре у верблюдов были до костей протерты спины. Пришлось больных верблюдов развьючивать, а их вьюки распределять на здоровых, обременяя их непосильной ношей…

За последним пограничным Григорьевским форпостом началась бескрайняя степь. Перед форпостом все четыре колонны сошлись, а затем двинулись к реке Эмбе в расстоянии видимости друг друга с таким расчетом, чтобы в случае тревоги все могли быстро сосредоточиться и оказать взаимную помощь. На ночлег было предписано ставить колонны в каре, что было совсем излишне, только отнимало силы и время.

Для военно-топографических съемок местности в каждой из четырех колонн находились топографы под общим началом капитана Генерального штаба Рейхенберга. Во время похода топографы выбирали места для ночлегов, распределяли, кому где занимать места. При этом попавшие «под ветер» всегда вымещали на них свое недовольство.

Из-за вечной задержки с вьюками колонны двигались очень медленно, не более десяти верст в сутки.

– Таким шагом мы доберемся до треклятой Хивы лишь к Страшному суду! – сетовал Перовский, но ничего изменить не мог.

Впрочем, постепенно солдаты научились быстро вьючить верблюдов и движение несколько ускорилось. Казалось, все понемногу как-то налаживается, когда внезапно пришла беда.

24 ноября выпал глубокий, выше колена, снег. Темп движения сразу сильно замедлился. А через три дня внезапно поднялся ужасный степной буран при 33° мороза…

Озябшие от сильной стужи и ветра лошади сорвались с коновязей и бежали в степь. Многие часовые отморозили носы, руки или ноги, которые пришлось срочно ампутировать прямо в холодных войлочных кибитках на морозе. Этим днем и ночью занимался врач Окутов со своими помощниками. Многие простыли и заболели. Их тоже надо было лечить. Помимо всего прочего, следовало искать и вылавливать бежавших лошадей. Пришлось сделать лишнюю дневку. Часть пропавших лошадей нашли, другая же исчезла в степи и была съедена волками. Когда буран стих, колонны продолжили движение.

А спустя несколько дней бураны стали почти ежедневными. Степь завалило снегом более чем на аршин, все покрылось твердой ледяной коркой. Морозы же по ночам усилились до 40°, при убийственном северном ветре… Люди, измученные тяжелой ходьбой по глубокому снегу, с ружьями, ранцами и патронташами на спине, быстро изнемогали и в сильной испарине садились на верблюдов, быстро остывали и отмораживали себе руки и ноги…

Ситуация усугубилась тем, что в джибугах завелись вши, которые заедали людей. Ни прокалить одежду, ни провести дезинфекцию, да что там – просто вымыться было негде, и солдаты стали бросать завшивленные вещи. В Оренбург не возвратилось ни одного комплекта обмундирования, в котором выступили в поход. А мороз только усиливался, ледяные ветры зимней степи убивали быстрее, чем сабли хивинцев. Солдаты замерзали насмерть на постах. Вот караульный офицер, проверяя посты, несколько раз окликнул часового, но ответа так и не дождался. Подойдя вплотную, он ударил солдата в спину, и тот беззвучно повалился в сугроб – опираясь на ружье, на часах стоял покойник.

Только Перовский и начальники колонн имели в своих кибитках переносные печки и более-менее согревались, хотя и там мороз доходил до 20 градусов.

Из записок участника похода Е.М. Косырева «Поход в Хиву в 1839 году»: «…Суровая степная зима… вступила в полные права свои, то засыпая горсточку смелых русских воинов целыми сугробами снега, то обдавая их трескучим морозом и ветром. Зима того года была особенно снежная и морозная, а лежащий в степи глубокий снег сильно препятствовал движению отряда. На первых же порах оказалось много отмороженных рук и ног, появились заболевшие, и много солдат успокоилось навсегда под холодною пеленою снега в необозримых азиатских степях. Отряд, кроме припасов для согревания сбитня, не захватил для нижних чинов ни водки, ни спирту, которые в тяжелые походные дни сильно поднимают бодрость духа утомленного и простуженного солдата. Между тем снег становился все глубже и глубже. Морозы усиливались. Ветер пронизывал каждого насквозь. Джибага (накидка из овечьей шерсти. – В.Ш.) нисколько не грела, и было бы удобнее, если бы вместо нее одели солдата в овчинные тулупы. Тяжелые сапоги при глубоком снеге сильно утомляли пехоту. В отряде скоро наступило полное уныние. «Хоть бы водочки выдали», – стонали иззябшие, полубольные люди. Но водки не было, а вместе с тем недоставало и топлива для согревания сбитня. Положение отряда становилось критическим. Люди стали болеть, верблюды дохнуть…»

Бывшие при отряде киргизы говорили, что не помнили столь морозной и снежной зимы. Было очевидно, что Перовский двинулся в поход в одну из самых аномальных зим. Но кто в то время мог об этом знать? И можно ли его винить за эту трагическую оплошность?

На морозе с ветром люди спали на мерзлой земле, прикрывшись простыми кошмами, в снежных ямах, ограждаясь от ветра лишь войлочными палатками-джуламейками. Обмораживались и умирали часовые, разбегались в степь лошади.

А неутомимый Окутов пытался делать все, что было в его силах. Вместе с младшими врачами и фельдшерами он организовал импровизированный подвижный госпиталь – тяжелобольных солдат и казаков помещали в сани, накрывая толстыми кошмами и отпаивая микстурами. Ослабевших просто сажали на верблюдов, подкрепив стаканом водки и сухарем.

Хуже всего пришлось даже не людям, а верблюдам. Большая их часть была не куплена, а нанята у киргизов, которые являлись их поводырями. Идя по глубокому снегу и пробивая при этом ледяную кору, верблюды резали в кровь ноги и, в конце концов, падали, чтобы уже не подняться… После этого их бросали умирать в степи.

Из воспоминаний участника событий: «Все поняли, что наступает гибель; но никто еще не имел малодушия высказать это вслух…»

5 декабря 1839 года отряд дошел до урочища Биш-Тамак (Пять Устьев), что в 250 верстах от Оренбурга. Здесь была назначена дневка. Пользуясь случаем, начальники колонн пришли к Перовскому, чтобы обсудить гибельное положение отряда, так как запасы дров подошли к концу. Тот выслушал генералов и заявил:

– Господа, несмотря на все трудности, поход будет продолжен! Для облегчения участи солдат и казаков разрешаю разломать на дрова разобранные лодки, а также все, что может гореть – дроги, кули и даже канаты!

На этом визит и закончился.

Новых дров, однако, хватило всего на пять дней.

Когда было все сожжено и об этом доложили Перовскому, тот разозлился:

– Объявите войскам, что они сами должны отыскивать для себя топливо, а мне выдавать больше нечего!

Проводив генералов, Перовский записал в своем дневнике: «До сих пор стоят холода, хотя и очень сильные, но без ветру, которого я, без защитного места и без дров, особенно боюсь, потому что тогда уже не знаю, какие принять меры, чтоб избегнуть гибели… Лишь с Божиею помощью можем мы надеяться, что преодолеем стихии и неприятеля; мы чувствуем, что если молитва наша не будет теперь же услышана, то нам придется погибнуть».

Обилие же снега было так велико, что положительно все овраги, даже самые глубокие, были занесены им доверху, так что приходилось употреблять самые невероятные усилия, чтобы перевести через такие овраги тысячи верблюдов и лошадей с их вьюками и колесными фурами… Чтобы переправлять через эти снеговые бездны пушки, приходилось накладывать поверх снега понтонные мосты и по ним уже перевозить орудия…

Пока были дрова, чтобы развести огонь и сварить горячую пищу, солдаты были бодры и веселы. Теперь же все упали духом. Нет дров – нет горячей пищи, а без нее верная смерть.

Несмотря на все старания Перовского, солдаты оказались не защищены от степных морозов. Вместо обыкновенных русских полушубков были выданы местные, в которых овечья шерсть вскоре сваливалась в неровный войлок, и такие полушубки не могли греть. Практически ни у кого не было валенок, и люди отмораживали себе ноги в сапогах.

Несколько лучше держались более подготовленные к таким испытаниям казаки.

Несмотря на все старания доктора Окутова, участились смерти. Люди умирали от цинги, от обморожений, но больше всего от изнеможения и истощения сил, вызванных отсутствием горячей пищи.

Из хроники событий: «Белья солдаты не меняли вовсе; и вот, если им удавалось достать где-нибудь хоть немножко топлива, то огонь обыкновенно разводили в середине джуламейки. Обсядут солдаты, на корточках, вокруг огня, и когда он разгорится, то начинают один по одному снимать с себя сорочки и держать их перед пылом, поворачивая во все стороны; когда огонь порядочно нагреет рубашку, то ее слегка потряхивают, и в это время в костер сыплятся насекомые, производя своеобразный треск и запах… А в это же время, на огне стоят солдатские котелки, манерки, а у кого и чайники, и снег превращается в горячую воду, в которой размачиваются куски заскорузлых и затхлых черных сухарей, заменяющих иногда и обед, и ужин. А вот, например, как раздавали солдатам отряда порции «спирту». Когда фельдфебель получит его на роту, то сначала отнесет его к ротному командиру, который отольет себе часть цельного спирта и поделится им с субалтерн-офицерами; затем фельдфебель приказывает принести этот спирт в свою джуламейку, отделит часть себе, а также и всем капральным унтер-офицерам; потом уже позовет артельщика, тот разбавит оставшееся количество спирта теплою водою, и эту смесь выдают каждому солдату «по чарке». Когда в воскресные и праздничные дни раздавали на роты мясо и приказывали солдатам готовить себе горячую пищу, то котел не мог вскипать более одного, много двух раз, мясо не уваривалось, и в таком полусыром виде поглощалось солдатскими желудками… Появилась дизентерия… заболевающие отправлялись в ледяные фургоны, а оттуда в землю».

Вот так шел несчастный отряд русских войск по бесконечной степи, в тридцатиградусные морозы, среди леденящих буранов, по колено в снегу, без горячей пищи, оставляя за собой страшный след – снеговые холмы-могилы над умершими людьми и горки нанесенного метелями снега над павшими верблюдами!

Увы, ко всем трудностям похода еще и наплевательское отношение ряда офицеров к своим подчиненным. Что касается генерала Циолковского, то он вообще показал себя полным негодяем. Так, Циолковский практиковал публичные расстрелы замерзающих от мороза часовых. Невесело шутили, что пока его колонна дойдет до Хивы, то в ней останется один Циолковский, так как всех остальных расстреляет…

В Оренбурге он появился вскоре после подавления польского мятежа 1831 года. До этого, будучи полковником польских войск, Циолковский предал великого князя Константина Николаевича и воевал с нами, когда же дело запахло поражением, сбежал от повстанцев и сдался на милость победителей. Увы, негодяя простили, оставив с прежним чином, ограничившись ссылкой в Оренбург. Очухавшись, Циолковский начал, что называется, «рвать службу». Стараясь угодить начальникам своим рвением и абсолютной жестокостью к подчиненным.

Удивительно, но он сумел так влезть в доверие Перовскому, что тот ходатайствовал о генерал-майорских эполетах для вероломного поляка и, более того, назначил его командиром Башкирского войска, а затем и командиром 1-й колонны экспедиционного отряда.

И это притом, что император Николай, зная о качествах Циолковского, настоятельно советовал Перовскому не допускать к себе эту сомнительную личность.

Увы, Перовский все решил по-своему. Назначение Циолковского было его самой грубой ошибкой.

Перечислять все злодеяния поляка во время похода нет времени и желания. Стоит сказать только то, что подчиненные Циолковского терпели бед гораздо больше, чем солдаты в других колоннах. Он умышленно изнурял подчиненных, выматывая их до смерти, практиковал избиение нагайками (и это на 40-градусном морозе!). При этом наиболее изощренно истязал он старых солдат и унтер-офицеров, участвовавших в польском походе и штурме Варшавы.

Когда же началась гибель отряда, то Циолковский был единственным, кто демонстративно не желал скрывать своего откровенного злорадства…

Надо отметить, что солдаты платили поляку взаимной ненавистью. В отряде ходили небезосновательные слухи, что старые солдаты решили его убить. Не таясь, они говорили:

– Нам бы только дождаться первой стычки со степняками, а там первая пуля этой сволоте!

Узнав о возможном покушении, Циолковский вечером и ночью никогда не выходил один из своей кибитки, а только в сопровождении конвоя.

Делам генерала-изувера пытался противиться штабс-капитан Никифоров, но более чем высказывать свое возмущение о происходящем в 1-й колонне Перовскому он не мог. Перовский же, зная обо всем, что творит Циолковский, никаких мер к нему не применял.

Перовский прекрасно понимал, что за неудачный поход спросят с него и спросят серьезно. Старый недруг военный министр граф Чернышев уж своего не упустит, припомнит напрасную гибель людей и потраченные деньги, а также потерю последнего нашего влияния в Хиве… К тому же Перовский помнил, что организовал экспедицию под свою личную ответственность…

Что касается Перовского, то он переносил мороз и ветер, будучи среди солдат. Генерал-лейтенант, несмотря на плохое самочувствие, ехал верхом в рядах 4-й колонны, удаляясь передохнуть в свою кибитку только на ночлегах.

Когда ситуация стала совсем плохой, Перовский ежедневно начал объезжать все колонны, подбадривая солдат. Однажды ночью, объезжая в одиночку устраивавшиеся на бивуак колонны, он едва не был заколот бдительным часовым. Командующего спас только вовремя выкрикнутый им пароль.

…19 декабря 1939 года отряд наконец-то достиг Эмбенского укрепления, затратив на это 34 дня, тогда как Перовский рассчитывал добраться до него всего за пятнадцать.

Эмбенское укрепление было построено на правой стороне речки Аты-Якши, невдалеке от ее впадения в речку Эмбу. Вокруг укрепления занесенная снегом равнина. Разумеется, что маленькое укрепление не могло вместить в себя пятитысячный отряд. Поэтому все четыре колонны разместились вокруг укрепления, расставив свои джуламейки.

Комендант Эмбенского укрепления доложил:

– Хивинский хан Аллакули, узнав от купцов, торговавших в Оренбурге, что русские собираются идти на Хиву, выстроил по дороге на Усть-Юрт два укрепления, а кроме этого, отобрал более двух тысяч испытанных батырей из племени йомудов, велев им ехать быстро на самых лучших лошадях, чтобы достигнуть русских укреплений раньше Перовского и захватить, а головы солдат отправить в Хиву.

– С этим разберемся потом! – махнул рукой Перовский. – Сейчас главное обогреть и накормить людей!

В укреплении в теплых землянках врач Окутов быстро организовал госпиталь, где больные и ослабевшие начали понемногу приходить в себя.

В землянках разместили солдатские кухни и хлебопекарни, где готовили горячую еду и пекли черный хлеб. Кроме этого, было организовано поочередное отогревание в землянках для офицеров и солдат.

Комендант укрепления заготовил в достатке фуража, и теперь им откармливали уцелевших лошадей и верблюдов. Наконец, Перовский все же решился и отстранил генерал-майора Циолковского от командования 1-й колонной, чем вызвал всеобщее ликование.

Следует признать, что, если бы не было заранее построенного Эмбенского укрепления, а в нем не были бы заготовлены припасы, отряд Перовского непременно бы погиб. Поэтом создание промежуточной базы следует отнести к несомненной заслуге командующего. Так продолжалось две недели. Никто не знал, что будет дальше. Решит ли Перовский идти дальше на Хиву или решит повернуть обратно. В любом случае впереди снова были морозы, ветра и бураны.

Все эти две недели Перовский терзался сомнениями относительно того, что ему следует делать дальше.

Последней надеждой Перовского стала рекогносцировка в сторону Чушка-Кульского укрепления. Была надежда, что чем дальше к югу, тем снега будет меньше. Но в реальности оказалось, что снег в сторону Чушка-Куля столь же глубок, что и на севере. В конце концов, он пришел к неутешительному выводу, что идти дальше – значит, просто погубить и людей, и себя. Взять Хиву с ничтожным остатком отряда, который бы остался у него к концу похода по степям, было немыслимо. Надо было поворачивать вспять.

Очевидцы отмечают, что в те дни Перовский осунулся и исхудал до неузнаваемости. Он совсем перестал выходить из своей кибитки и не принимал никого, кроме верного штабс-капитана Никифорова. С ним генерал-лейтенант был откровенен.

– Мы потерпели полное фиаско! – говорил он своему порученцу. – И главный виновник нашего поражения, а также гибели тысяч людей я!

– Ваше превосходительство, – успокаивал Никифоров командующего. – Всему виной невиданные доселе морозы!

– О чем ты говоришь! – отмахивался Перовский. – Я готов принять любое наказание. Но беда в другом! Наш неудачный поход станет предметом насмешек всей Европы, что мы «осрамили Россию» и уже второй раз после экспедиции Бековича снова потерпели поражение, даже не дойдя до Хивы. Представляю себе, сколько радости будет в Лондоне!

В своем дневнике он записал: «Поить скотину (верблюдов и лошадей), даже и самих себя, придется растаявшим снегом; но будет ли еще чем обратить его в воду? Вот тут-то и беда: вот где нужна нам будет помощь свыше; человек тут бессилен…»

Вечером Перовский наконец-то за несколько дней вышел на свежий воздух. Внезапно у ближайших джуламеек он услышал разговор двух солдат.

– Все это не беда! – говорил первый. – Посмотри: и морозы стали полегче, и буранов совсем нет, зато появилась кашица горячая. А плохо, что командир наш захирел… вот это, братцы, действительно беда!

– Мы вчерась узнавали, – отвечал вполголоса второй, – говорят, он от пищи отказывается, совсем помирать собрался.

– Да-а-а, вот это беда! – повторил первый упавшим голосом. – Ведь коли сам помрет, сгинут здесь и наши головушки!

Услышав это, Перовский, как он потом сам рассказывал, перекрестился три раза и повеселев возвратился в кибитку… Вернувшись, послал за Никифоровым… Когда тот прибыл, велел доложить о положении дел в отряде, о духе офицеров и солдат.

– Что касается солдат, то они отогрелись и снова готовы идти туда, куда будет приказано! – бодро доложил Никифоров, после чего несколько сник. – А вот с офицерами сложнее. Часть из них во главе с генерал-майором Циолковским стоит за немедленное отступление и уничтожение укреплений. Другие, имея во главе любимого солдатами генерал-майора Молоствова, напротив, считают, что отряд прошел лишь треть пути и возвращаться в Оренбург ни с чем будет самым постыдным делом.

После этого Перовский написал приказ о сформировании сводной колонны, которая должна была отправиться к Чушка-Кульскому укреплению и, дойдя туда, выслать рекогносцировочную партию для выбора наиболее удобного подъема на Усть-Юрт, после чего ждать в укреплении подхода главных сил.

На следующий день начались приготовления к дальнейшему походу. Все приободрились. А вечером и первая хорошая новость. В Эмбенское укрепление прибыл предводитель одного из киргизских кланов султан Айчуваков с несколькими сотнями здоровых верблюдов, которые были у него тут же наняты.

Между тем двухтысячный отряд туркмен-йомудов добрался до первого Чушка-Кульского укрепления. 18 декабря туркмены внезапно атаковали его, но были отбиты и прогнаны гарнизоном в три сотни человек во главе со случайно оказавшимся в Чушка-Куле горным инженером Ковалевским и поручиком Гернгросом. Затем хивинцы предприняли еще четыре отчаянные атаки, но всякий раз были отбиваемы картечью. К западу от укрепления были сложены стога сена, давно заготовленного для отрядных лошадей и верблюдов. Ночью хивинцы попытались поджечь это сено, но и попытка была пресечена. Больше хивинцы на сено не посягали. Потерпев полное фиаско у Чушка-Куля, хивинцы направились к Эмбенскому укреплению, чтобы попытать счастья там.

Когда сводная колонна уже должна была выступать к Чушка-Кульскому укреплению, внезапно заболел назначенный ее командиром генерал-майор Молоствов. Тотчас поползли слухи, что Молоствова отравил подлец Циолковский. Действительно, Молоствов заболел сразу же после возвращения из кибитки Циолковского, где генералы пили кофе.

Теперь уже все говорили об изменнике поляке. Но оказалось, что первым по старшинству после Перовского, после заболевания Молоствова является именно Циолковский. Участвовавший в походе генерал-лейтенант Толмачев заболел еще раньше.

Согласно существующим правилам, Циолковского обойти было нельзя. Поэтому, скрепя сердце и подавляя свое личное неудовольствие, Перовский назначил гнусного поляка начальником сводной колонны.

А уже перед самым выступлением колонны ночью бежали несколько десятков киргизов-поводырей вместе со своими верблюдами. Утром Перовский собрал тысячу киргизов-погонщиков и объявил, что все ослушники и дезертиры будут наказаны.

Тогда киргизы начали кричать:

– Бармас! Бармас!

– Что они кричат? – спросил командующий переводчика.

– То, что они дальше не пойдут! – перевел верный Никифоров.

– Передай им, что я не шучу и за ослушание расстреляю! – велел штабс-капитану Перовский.

На это киргизы спокойно ответили:

– Пусть расстреливают! Мы дальше не пойдем!

Момент был тяжелый. Перовский дал слово в присутствии стоявших вокруг офицеров и солдат.

Было очевидно, что, если киргизы оставят отряд, идти ни вперед, ни назад будет уже невозможно.

В лучшем случае пришлось бы сидеть в Эмбенском укреплении до весны, пока наймут в Оренбурге и вышлют несколько тысяч новых верблюдов. В худшем случае какой-нибудь эпидемии, положить здесь свои кости.

– Поставить столб и вырыть яму! – приказал командующий.

После этого был вызван караул с заряженными ружьями. После этого Перовский еще раз спросил киргизов:

– Так не пойдете?

Лаучи-верблюдовожатые в своих растрепанные малахаях стояли дружно. Все в один голос ответили:

– Не пойдем!

После этого Перовский приказал схватить ближайшего к нему ослушника. Киргиз подошел к столбу без всякого сопротивления, лишь простился со своими товарищами. Его наскоро привязали к столбу.

Офицер скомандовал:

– Пли!

После казни разрезали веревки, и убитый упал в яму.

– Следующего! – рявкнул Перовский.

Казнь повторилась.

– Следующего!..

Расстреляли и третьего киргиза… Но едва его кинули в яму, живые упали на колени и закричали:

– Алла! Алла!.. Пойдем, бачка, пойдем!

– Если кто-нибудь из вас осмелится уйти из отряда самовольно, то будет настигнут и расстрелян; а если даже и удастся ему избежать погони, то все равно, будет разыскан и казнен в Оренбурге по моем возвращении из похода! – объявил Перовский и покинул место казни.

Забегая вперед, скажем, что больше дезертирств со стороны киргизов не было, и все они прошли весь оставшийся путь вместе с отрядом.

Пока заменяли Молоствова и принуждали к повиновению погонщиков из Чушка-Куля, прискакал нарочный и привез известие об атаке хивинцев, а также о начале эпидемии дизентерии в укреплении. При этом больных уже столько, что их некуда помещать.

Учитывая, что Эмбенское укрепление было гораздо большим, Перовский послал в Чушка-Куль обоз на санях под командой поручика Ерофеева, чтобы привезти часть больных на Эмбу. С обозом был отправлен на передовое укрепление и провиант. В охрану была выделена рота солдат и несколько десятков казаков под командой поручика Ерофеева.

Обоз прошел уже почти весь путь, когда попал в сильный буран. Оценив ситуацию, Ерофеев приказал остановиться и спрятаться от ветра, на обоз неожиданно напали две тысячи конных туркмен, спешивших к Эмбе. Дело могло закончиться для нас весьма печально. Но по чистой случайности на самом краю бивуака, обращенного к атаковавшим, находился ротный барабанщик, который, увидев противника, живо ударил тревогу. Эта находчивость и спасла маленький отряд. Едва передовые хивинцы подскочили к отряду, как по ним был открыт залповый огонь. Взвиваясь от страха на дыбы, кони сбрасывали с себя в снег всадников. Все это произошло в какие-нибудь две-три минуты… Затем хивинцы круто повернули коней и понеслись назад, отбив, однако, часть продовольствия.

Не имевшие никаких припасов воины хивинского хана были так голодны, что начали поедать сухари и хлеб прямо на виду наших солдат.

– И чего нападали-то? – качали головами солдаты. – Попросили бы по-хорошему, что бы мы сухарем не поделились бы?

Тем временем, утолив первый голод, туркмены снова вскочили на коней и бросились в новую атаку. Сделали они это напрасно.

На этот раз хивинцев хладнокровно подпустили на ружейный выстрел, после чего расстреляли несколькими ружейными залпами. Буран к этому времени стих совершенно, и поэтому ни одна пуля не пролетела мимо цели.

После этой атаки хивинцы долго кричали между собой, а затем разделились на две части, чтобы ударить уже по нашему обозу с двух сторон. Но к этому времени обоз уже был выстроен в вагенбург, а солдаты, прячась за мешками с провиантом, были готовы к бою.

Третья атака была столь же неудачна, как и предыдущие. Отхлынув, хивинцы снова принялись выяснять отношения между собой, оглашая криками окрестности.

После этого они слезли с коней и решили атаковать уже пешим порядком. Половина отряда спешилась и, размахивая саблями, двинулась на наших. Чтобы прикрыть себя от ружейного огня, они погнали впереди себя отбитых у нас верблюдов.

Эту атакующую толпу поручик Ерофеев рискнул подпустить ближе, чем в предыдущие атаки. Только тогда, когда хивинцы были в каких-то двухстах шагах, по ним был открыт убийственный батальный огонь. Стреляли все – и обозные, и офицеры…

Первые залпы вызвали настоящее опустошение в рядах набегающих. Когда же погоняемые хивинцами верблюды в страхе развернулись и кинулись обратно, топча всех, атакующие кинулись назад. Но не тут-то было. Так как убегали хивницы плотной массой, расстрел их продолжался без всякой жалости.

Отбившись, Ерофеев скомандовал: «На молитву!» Все обнажили головы и принесли благодарение Богу за избавление от смерти…

Вскоре наступили сумерки. Хивинцы скрылись за ближайшим холмом. Наши, выставив дозорных, принялись варить кашу.

Спустя какое-то время со стороны неприятеля раздался выстрел, за ним другой, третий и четвертый… Одним из выстрелов был убит казак, еще один ранен. Ерофеев быстро сообразил:

– Немедля тушить костры!

Затем выяснили, что в темноте хивинцы подползли близко к обозу и зарылись в снег, из которого и палили. Ерофеев кликнул охотников. Желающих явилось с десяток. Охотники стремительным броском добежали до противника и начали работать штыками. Неприятельские стрелки бросились наутек, одного удалось скрутить и привести. Ерофеев хотел было доставить его для допроса. Но казаки, друзья убитого, тут же изрубили бедолагу в куски.

Оставшаяся ночь прошла в тревожном ожидании. А утром увидели, что хивинцы сели на коней и скрылись в снежном мареве. Куда двинулся неприятель, разумеется, никто не знал. Как оказалось, туркмены решили больше с русскими не воевать и повернули коней назад в Хиву.

Не доверяя противнику, Ерофеев простоял на месте еще несколько часов, после чего выслал в разведку казаков, а когда те вернулись, сообщив, что хивинцев нигде не видно, продолжил свой путь. В Эмбу Перовскому Ерофеев отправил пару казаков с сообщением о произошедшем бое.

Перовский остался доволен столь блестящим делом, в котором на одного нашего солдата приходилось более десяти хивинцев. К тому же это был единственный боевой успех его отряда, поэтому щедро наградил отличившихся солдат Георгиями (в т. ч. и бдительного барабанщика).

Впоследствии поручик Ерофеев за храбрость и осмотрительность получит орден Святого Владимира 4-й степени с бантом и будет представлен к следующему чину.

Судьба отступивших на Хиву туркмен-йомудов была печальна. На обратном пути почти все они погибли от морозов и буранов. До Хивы из двух с лишним тысяч добралось едва ли пятьсот всадников.

Следует сказать, что зима 1839/40 года в Средней Азии была совершенно аномальной. В тот год даже в хивинских оазисах вымерзли все виноградные лозы (чего не случалось полторы сотни лет!), а также погибло все молодое поголовье коров, овец и верблюдов. Разумеется, что ни Перовский, никто-то другой не мог этого предугадать.

А затем выступила в поход и сводная колонна под начальством генерал-майора Циолковского. В нее вошли два линейных батальона, полк казаков, несколько пушек. Грузы несли четыре тысячи верблюдов.

Главные же силы во главе с генерал-адъютантом Перовским остались в Эмбенском укреплении.

Увы, но Циолковский являлся не только мерзавцем по жизни, но и никудышним военачальником. Пока он находился под пятой Перовского, это было не очень заметно, но едва стал самостоятельным командиром, все наружу и вылезло.

Уже из Эмбы колонна Циолковского вышла в полнейшем беспорядке, где все смешалось в одну кучу: солдаты, пушки, казаки и верблюды с киргизами.

Выгнанные в заснеженную степь среди ночи солдаты и казаки вскоре завязли в глубоком снегу, выбились из сил и остановились.

– Пся крев! Всех запорю! Всех расстреляю! – вопил генерал-поляк, потрясая нагайкой, но это уже не действовало.

С рассветом колонна продолжила движение. Верблюды продавливали своим весом ледяной наст и резали об лед ноги. Уже в первый день легло и не встало более двух десятков. Затем потеря их только множилась.

Солдаты заговорили об отравлении верблюдов денщиком генерала Циолковского поляком Сувчинским…

Раздражены были и офицеры. Дело в том, что Циолковский держался с офицерами надменно и спесиво, всеми силами поощрял доносы, интриги и стравливание подчиненных, доставлявшее ему какое-то сатанинское наслаждение. В довершение всего он водрузил над своей кибиткой длинный флагшток, на котором укрепил не российский, а польский флаг… Личную гвардию Циолковского составляли два десятка ссыльных поляков (все активные участники мятежа 1831 года) во главе с главным доносчиком Антонием Завадзким. Пользуясь своей властью, Циолковский всех поляков произвел в унтер-офицеры, больше сделать пока он был бессилен. С ними генерал в основном и общался, разумеется, на родном языке. Случайно оказавшиеся в этой компании наши офицеры чувствовали себя весьма неуютно.

– Что касается Перовского, то он серая посредственность, и Хивы ему никогда не видать! – не стесняясь, разглагольствовал Циолковский. – Помяните мое слово, скоро его уволят и отзовут в Петербург за необдуманность похода. Ну, а так как я старший в отряде, то и командовать поставят меня. И тут уж, панове, я покажу, на что способен настоящий польский шляхтич. Дикая Хива упадет в мои руки, как перезревшее яблоко! Вас же всех я сделаю офицерами!

– Так бендзе! Так бендзе! (Так и будет! Так и будет!) – наполняли кружки водкой старые мятежники.

О русских солдатах говорили через губу.

– Ци росьяне без кия не могон! (Эти русские без палки не могут!) – кривился Циолковский.

– Докладне зауважил пан генерал! (Совершенно точно пан генерал!) – поддакивала ему польская свора.

– Даже и не знаем, в какой мы армии нынче служим, то ли в российской, то ли в польской! – шептались между собой русские офицеры, ибо выражать недовольство в слух было небезопасно.

Что касается солдат, то Циолковский откровенно им мстил, помня, как те радовались, когда его отстранили от командования 1-й колонной.

Редкий день обходился без того, чтобы не было выпорото менее полсотни человек. Для этого достаточно малейшего повода: кто-то ружье не поставил в козлы, а прислонил к тюку, у кого-то оторвалась на шинели пуговица, кто-то криво поставил палатку. Насладившись поркой солдат, Циолковский возвращался к себе в кибитку, где уже самолично принимался истязать своего крепостного повара.

Единственно, с кем любил общаться Циолковский, был маркитант отряда купец Зайчиков, в свое время осужденный на каторгу за продажу русских людей в хивинское рабство, но сумевший откупиться. Теперь же негодяй самым беззастенчивым образом наживался на офицерах (большинство из которых жили только на жалованье), нагло спекулируя. Зайцеву Циолковский обещал медаль «За усердие» на шею.

– Петлю ему на шею, а не медаль! – плевались ободранные маркитантом до нитки офицеры.

Тем временем в Эмбе штабс-капитан Никифоров как мог вразумлял Перовского относительно Циолковского.

– Из всех вариантов начальства над передовой колонной вы избрали наихудший! Не удивлюсь, если сей злобный поляк окончательно загубит вверенных ему солдат, да к тому же все на вас и свалит!

– Что же теперь делать, ведь колонна уже неделю как вышла? – кусал губы Перовский.

– Догнать и взять власть в свои руки! Этим вы спасете и поход, и людей, и самого себя, иначе быть большой беде! – безжалостно добивал генерал-адъютанта Никифоров.

И Перовский решился:

– Все, решено! Вели запрячь тройку в возок, в сопровождение – десяток казаков и, с Богом, вперед!

Через несколько дней Перовский уже догнал сводную колонну. Между генералами состоялось выяснение отношений, продолжавшееся несколько часов. Бывшие рядом со штабной палаткой офицеры слышали только истеричные крики Циолковского. Уже выходя из палатки, Перовский обернулся и громко произнес:

– Я не боюсь вас, генерал, ведь я не пью с вами кофе! Отныне вы отстранены от всякого командования!

Намекнув, таким образом, на отравление Циолковским генерал-майора Молоствова.

Немедленно был спущен польский флаг над его кибиткой, прекратились и сборища поляков. Перовский разом прекратил все экзекуции и увеличил суточные порции. Солдаты повеселели.

Единственно, что омрачало картину, так это нескончаемые вопли крепостного повара Циолковского, которого тот зверски избивал каждый вечер…

Меж тем поход продолжился. Из хроники событий: «Как только снег и покрывавшая его ледяная кора вполне окрепли, несчастные верблюды остались совсем без корма: никакие уже силы не могли докопаться до находящейся под снегом травы; надо было у каждого верблюда поставить людей с железными мотыгами и употреблять для этого те ночные часы отдыха, в которых сами солдаты нуждались не менее верблюдов; а эти животные, к их несчастию, не обладают, подобно лошадям, способностью разрывать снег ногами. Голод их был так велик, что они, во время следования, стали есть те рогожные попоны, которыми киргизы укрывали их от холода взамен кошемных (войлочных) попон, бывших на них при выходе из Оренбурга и давно изорвавшихся: как только задний верблюд замечал на переднем рогожу, он нагонял его и начинал рвать зубами и есть рогожу вместо сена. На ночь, по приказанию… генерала Перовского, верблюдов стали класть рядами, плотно один к другому, чтобы им было тепло лежать, и расстилали перед ними циновки с насыпанным овсом; но они лишь понюхают и не станут есть; пробовали всыпать им овес в рот насильно, но они тот час же его выплевывали, не проглотив ни одного зерна, и гораздо охотнее теребили и жевали циновки, бесполезно рассыпая овес по снегу. Тогда, чтобы спасти хотя десятую часть бывших при колонне верблюдов, прибегли к последнему средству: генерал Перовский приказал месить из ржаной муки колобки и класть их верблюдам в рот. Но и это не помогло: колобки замешивались в холодной воде, а верблюд не может есть ничего холодного; а чтобы нагревать воду для этого месива, нужно было топливо, которого едва-едва хватало для варки раз в день горячей пищи солдатам, да и это топливо добывалось таким тяжким трудом, что немыслимо было тратить его еще и для верблюдов. Тогда начался повальный падеж верблюдов, в огромном количестве…»

Всего из четырех тысяч верблюдов, взятых из Эмбенского укрепления, пало более двух тысяч… А затем начали умирать и солдаты. В колонне наступило всеобщее уныние. Перовский понимал, что люди достигли крайнего предела и больше с них что-то требовать бессмысленно. Но самые главные трудности испытала колонна, встретив на своем пути горы – Бакыр и Али, когда солдаты на руках руки перетащили через них артиллерию.

Но все плохое когда-то заканчивается. На пятнадцатый день похода вдали показалась занесенная снегом стена, а за нею какие-то снежные бугры и холмики – это было Чушка-Кульское укрепление (или Ак-Булак, как называли ее киргизы).

В Чушка-Кульском укреплении царило уныние. Более половина гарнизона были больны и едва двигались. Покойников хоронили ежедневно. Вокруг укрепления кружили голодные степные волки. Ночами они разрывали могилы и глодали трупы.

– Тихо и мертво, как в разрытой могиле, – дал свою оценку увиденному штабс-капитан Никифоров.

Теплого жилья в передовом укреплении было не так уж много, поэтому прибывшие солдаты по-прежнему ночевали в своих пронизываемых ветром войлочных джуламейках

В укреплении Перовский нашел и поручика Ерофеева, который никак не мог вывезти больных в Эмбу, так как не имел корма для верблюдов, а запас сена в Чушка-Кульском укреплении оказался небольшим.

От тягот и переживаний у Перовского открылась старая турецкая рана на груди, время от времени отказывала спина – память о брошенном полене во время мятежа декабристов на Сенатской площади.

В сторону Усть-Юрта была послана казачья сотня во главе с полковником Бизяновым обследовать подъем на плато. На Усть-Юрт была найдена всего одна тропа, да и то заваленная снегом. В остальном же плато обрамляли высокие отвесные скалы. Снега на самом плато оказалось еще обильней, чем в степи. Было очевидно, что если пытаться подняться на Усть-Юрт, то там все и полягут. Выслушав доклад Биязова, Перовский закрылся у себя в кибитке. Затем вызвал Никифорова и протянул ему лист бумаги:

– Сядь и перепиши набело приказ по колонне!

– О чем приказ? – осведомился дотошный штабс-капитан.

– Об отступлении! – буркнул генерал-адъютант и задернул за собой кашму в кибитку.

На следующий день приказ был объявлен. Он гласил: «Товарищи! Скоро три месяца, как выступили мы по повелению Государя Императора в поход, с упованием на Бога и с твердою решимостью исполнить царскую волю. Почти три месяца сряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов, заваливших путь наш и все корма. Нам не было даже отрады встретить неприятеля, если не упоминать о стычке, показавшей все ничтожество его. Невзирая на все перенесенные труды, люди свежи и бодры, лошади сыты, запасы наши обильны. Одно только нам изменило: значительная часть верблюдов наших уже погибла, остальные были обессилены, и мы лишены всякой возможности поднять необходимое для остальной части пути продовольствие. Как ни больно отказаться от ожидавшей нас победы, но мы должны возвратиться на сей раз к своим пределам. Там будем ждать новых повелений Государя Императора; в другой раз будем счастливее. Мне утешительно благодарить вас всех за неутомимое усердие, готовность и добрую волю каждого, при всех перенесенных трудностях. Всемилостивейший Государь и отец наш узнает обо всем».

Чтение приказа было встречено солдатами и казаками с радостью. Все понимали, что, хотя впереди ждет еще немало трудностей, но, по крайней мере, теперь они будут идти не в неизвестность, а к дому.

После этого Чушка-Кульское укрепление было срыто и взорвано, запасы разделены между солдатами и колонна вместе с гарнизоном двинулась в обратный путь.

Увы, мороз и ветер снова вступили в свои права. Обратный путь до Эмбы был еще более тяжел, чем от нее. Люди, лошади и верблюды были уже измотаны. С каждым днем множилось число больных, а за колонной тянулась щедрая россыпь могильных холмов.

– Таем с каждым днем, что воск на огне! – говорил Перовскому Никифоров неутешительную правду.

Тот лишь молча отворачивался…

К 14 февраля сводная колонна начала подходить к Эмбенскому укреплению. Там по распоряжению Перовского были уже приготовлены лазареты, для здоровых поставлены новые киргизские кибитки.

Прибыв в Эмбу, генерал-адъютант Перовский отправил официальное донесение в Петербург, где констатировал провал экспедиции в Хиву.

В Эмбе больного Перовского ждали плохие новости. Несколько сотен свежих верблюдов, высланных по его требованию из Оренбурга на Эмбу, были захвачены в степи разбойниками-кайсаками, а охранявшие их солдаты пленены и проданы в рабство в Хиву. Чтобы вернуться с честью, т. е. с пушками, были нужны верблюды, а их, увы, теперь почти не осталось. Но тут на помощь явился все тот же султан Айчуваков и по просьбе Перовского доставил в конце марта 850 крепких верблюдов.

Немного придя в себя, генерал-адъютант провел смотр войскам.

– Ребята! – сказал он уставшим и обмороженным солдатам. – Для меня вы все герои. Будь моя воля, я бы каждому из вас повесил на грудь по золотому Георгию!

Когда вернувшиеся из Чушка-Куля солдаты отдохнули, часть больных вернулась в строй. Начались сборы к отступлению в Оренбург.

Часть отряда, как и пушки, Перовский решил на всякий случай оставить в Эмбе. Старшим в оставшемся отряде был назначен генерал Толмачев, уже оправившийся от болезни.

1 апреля 1840 года генерал-адъютант Перовский в сопровождении больного генерала Молоствова, а также больных офицеров и юнкеров выступил из Эмбенского укрепления.

Прощаясь с подчиненными, Перовский заявил:

– Да, мы потерпели неудачу, как говорится первый блин комом. Но теперь у нас есть неоценимое – это опыт, который мы приобрели. Посему я не теряю надежду, что вскоре вернусь сюда из Оренбурга с новыми боевыми силами, чтобы снова двинуться и захватить треклятую Хиву.

Так как морозы к этому времени уже спали и закончились бураны, обратная дорога далась несравненно легче. Через двенадцать дней Перовский был уже в крепости Ильинской, расположенной в сотне верст от Оренбурга.

Там все больные были помещены в теплые казачьи избы и оставлены под наблюдением врачей и фельдшеров. Сам же генерал Перовский и его штаб выехали в Оренбург на почтовых лошадях. Рядом с Перовским ехал и проделавший с ним весь поход секретарь Николай Ханыков – будущий разведчик Большой Игры и дипломат. В ночь с 13 на 14 апреля он въехал в Оренбург.

Позднее Перовский с горечью рассказывал:

– Оренбург встретил меня куда менее приветливо, чем Париж в 1812 году Наполеона!

Местные чиновники – поклонники успеха уже решили, что карьера Перовского загублена навсегда и дни его сочтены, поэтому на генерал-адъютанта смотрели с нескрываемым ехидством. С особой же ненавистью встретила губернатора многочисленная польская диаспора, оскорбившись за своего вождя – Циолковского. Не скрывали своей радости и местные татары, что единоверная им Хива осталась неприкосновенной.

Отписавшись донесениями в адрес императора и военного министра, в которых он испрашивал Высочайшего соизволения на новую экспедицию против Хивы, которую предполагал начать с конца мая, губернатор занялся подготовкой провиантского обоза в Эмбу.

Ответ не замедлил себя ждать. Давний недоброжелатель Перовского военный министр граф Чернышев не без злорадства сообщил, что осуществление нового похода в Хиву ввиду больших потерь не представляется возможным.

Позднее станет известна и фраза относительно Перовского, сказанная Чернышевым в присутствии столичного генералитета:

– Для нынешнего царствования довольно и одного такого неудачного похода!

Впрочем, говорят, что ее автором мог быть другой недоброжелатель Перовского князь Меншиков…

После этого Перовский отправил приказание в Эмбенское укрепление генералу Толмачеву оставленному там отряду прибыть в Оренбург, взорвав стены и все постройки в Эмбе, вернуться с отрядом в Оренбург.

Грохот взорванного Эмбенского укрепления стал прощальным салютом многочисленным жертвам этого дерзкого, но несчастного похода.

Главного виновника искать было не надо. Перовский и не думал отказываться от ответственности за провал похода. На самом деле, как бывает в большинстве случаев, неудача является результатом целого комплекса ошибок, да и виновным в случившемся был не один Перовский. Несомненным виновником провала стал полковник Генерального штаба фон Берг, давший «совет лукавый» относительно пути на Хиву, который в реальности оказался самым тяжелым из всех возможных.

Второй, и самой главной, причиной неудачи экспедиции стала необычайно суровая зима с сильными морозами, частыми буранами и глубоким снегом, какой не помнили старики-киргизы.

Хивинская экспедиция обошлась относительно недорого, если не считать умерших солдат и офицеров. Из ассигнованных на «военное предприятие противу Хивы» 1 698 000 рублей и 12 тысяч червонных (золотом) бережливый Перовский издержал лишь полмиллиона рублей.

Но если бы даже на эту экспедицию истрачено было не полмиллиона только русских денег, но все ассигнованные два и даже дважды два миллиона, то и тогда не следовало бы об этом много печаловаться. Что касается потерь, то за все время похода погибло и умерло от болезней нескольким более тысячи человек. Почти полностью погибла гвардия Перовского – сводный дивизион Уфимского конно-регулярного полка. Набранные из регулярных кавалерийских полков солдаты и кони оказались совершенно не приспособлены к зимним степным тяготам. В конце похода в дивизионе не осталось ни одной лошади и всего два десятка человек.

Несмотря на гибель полутора тысяч туркмен, в Хиве прекращение похода Перовским праздновали как великую победу. Хан с вельможами совершил поклонение праху святого Полвал-Аты, похороненного под камнем в одной из мечетей Хивы. Главный муфтий объявил, что именно Полвал-Аты ниспослал столь великий снег и морозы, которые не допустили русских до Хивы.

Впрочем, экспедиция Перовского имела и свои положительные последствия. Поняв, что с русскими шутки плохи, хивинский хан в том же 1840 году освободил почти всех русских рабов. Но сделал это он не по своему почину. Дело в том, что едва бывшие в Герате англичане узнали из достоверных источников, что русский экспедиционный отряд следует вовсе не для исследования Аральского моря, а чтобы захватить Хиву, англичане запаниковали. Предотвратить поход они никак не могли, но кое-что все же сделали. Они поспешили в Хиву и сумели склонить хана Аллакули немедленно освободить русских пленников и установить с Петербургом правильные торговые сношения, т. е. перестать грабить русские купеческие караваны. Мало того, англичане уплатили жадному Аллакули за все собственным золотом и приняли на себя все путевые издержки на обратное возвращение пленных в Оренбург. Всего было освобождено более четырех сотен рабов. При выезде из Хивы каждому пленнику был дан на дорогу золотой таньге (4 рубля), мешок муки и верблюд на двух человек. Внешне поведение англичан выглядело очень благородно, ведь и об освобождении рабов побеспокоились и о русских купцах! На самом деле о благотворительности здесь не было и речи, только трезвый циничный расчет! А расчет состоял в том, что если бы экспедиция Перовского удалась и Хива пала, то Россия одномоментно получила бы в центре Средней Азии мощный форпост, контролирующий подходы к Афганистану и угрожавший таким образом и Индии. Вынудив же хивинского хана пойти на уступки Петербургу, англичане, таким образом, лишали русских повода для следующего похода на Хиву. Чего нападать, когда все рабы возвращены и купцы процветают!

Перовский встретил бывших хивинских рабов в Оренбурге торжественно и радушно. В их честь был отслужен благодарственный молебен в городском соборе, а затем устроен обед. При этом разыгрывались тяжелые, полные трагизма сцены. Вот в седом, согбенном старике какая-то женщина узнавала своего мужа, уведенного в Хиву более четверти века назад. Вот во взрослом мужчине старуха-мать узнавала по каким-то приметам своего сына, схваченного киргизами десятилетним мальчиком и проданного в Хиву…

Впрочем, вернувшиеся пленники сообщили, что хан отдал меньше половины русских. Надо сказать, что Перовский с самого начала своего губернаторства приказал хватать и доставлять к нему всех пойманных хивинцев, создавая, таким образом, обменный фонд. К 1841 году таковых накопилось более сотни. Этих пленников он вскоре обменял на еще одну партию наших пленников. После чего в Хиве остались только те, кто принял ислам и окончательно «отуречился».

С Атаниасу-хаджи, который привез пленников из Хивы, был заключен торговый договор о беспрепятственном проходе в Хиву и обратно русских купеческих караванов, и посланец хана дал обещание от его имени воспретить отныне туркменам-йомудам и хивинским киргизам грабить в степи наши караваны. К сожалению, последнее выполнялось хивинцами весьма недолго. И все же определенное спокойствие на Оренбургской пограничной линии наступило.

Таким образом, экспедиция в Хиву при всем ее очевидном провале все же дала все те результаты, которые от нее ожидались, – возвращение пленных и свободу торговли.

Кстати, помимо военного министра Чернышева противником повторения похода на Хиву выступил канцлер Нессельроде, удовлетворенный благотворительностью англичан в Хиве и желавший их успокоить относительно прекращения российской экспансии в Средней Азии.

Английского посла в Петербурге Чарльза Стюарта канцлер успокаивал как мог:

– Должен вам сообщить, что генерал Перовский. в своей одержимости к покорению новых царств, превысил данные ему полномочия. За это он уже наказан государем. Я же должен извиниться, что без согласования с вами Россия решилась двинуться на Восток…

Чарльз Стюарт был вполне удовлетворен.

Что ж, если канцлер России граф Нессельроде и участвовал каким-то образом в Большой Игре, то отнюдь не на нашей стороне. Стоит ли удивляться, что среди патриотически настроенных чиновников и офицеров его звали за маленький рост и личные качества «карлик-нос».

Надо сказать, что в Англии военные авторитеты очень внимательно отнеслись к информации о походе Перовского, стремясь узнать о ней все до мельчайших подробностей. Большая Игра еще только разворачивалась на просторах Азии в полную силу, и приобретенный столь дорогой ценой опыт был весьма востребован в Лондоне. При этом англичане отдавали дань героизму Перовского, его офицерам и солдатам. С особенным интересом относился к походу Перовского ветеран Большой Игры и победитель Наполеона при Ватерлоо герцог Веллингтон, восхищавшийся именно мужеством и самоотвержением Перовского как военачальника.

При всем при этом экспедиция Перовского принесла еще одну огромную пользу, понимание которой придет позднее. Экспедиция 1839 года показала, что отправлять экспедиции в будущем следует не зимой. А ранней весной. Именно так и будут впоследствии уходить русские отряды в степи Средней Азии.

Понимая, в каком подавленном состоянии находится барон Генс после завершения похода, его супруга некоторое время с семейными делами не подходила. Наконец выбрала момент:

– Помнишь, ты обещал присмотреться к доктору Окутову на предмет отношений с нашей Таней. Присмотрелся ли?

Генс хмуро глянул на жену:

– Вот только мне этим заниматься еще недоставало!

Баронесса поджала губы, чтобы обидеться, но Генс подмигнул:

– Присмотрелся, присмотрелся. Доктор он, что надо! Так руки-ноги обмороженным отпиливал, любо-дорого посмотреть!

Затем, насладившись видом побледневшей супруги, добавил:

– И как доктор на своем месте, и как воин достоин, и как человек хорош! Пусть Танька за него держится, с таким не пропадет!

Через месяц Вадим Окутов с Татьяной Сарайкиной обвенчались. А вскоре из столицы и приказ пришел – перевести коллежского асессора Окутова в московский лефортовский госпиталь на должность врача-ординара.

Баронесса Генс промокнула глаза платочком при прощании с молодыми, а в душе за них порадовалась. Все ж Москва не Оренбург!

Между тем генерал-адъютанту Перовскому надлежало ехать в столицу, где держать ответ за провал похода. В середине мая, почувствовав себя лучше, Перовский выехал в Петербург.

Как и положено, первым делом генерал-адъютант отправился представиться военному министру Чернышеву. Тот принял Перовского очень сухо и в общей приемной.

– Как генерал-адъютант и командир отдельного корпуса, я желал бы представиться государю! – заявил Перовский.

Чернышев брезгливо поморщился:

– Я извещу, когда государю благоугодно будет вас видеть.

Вернувшись от министра, Перовский стал ждать. Прошла неделя, за ней вторая, третья… Чернышев упорно молчал.

Почуяв конъюнктуру, от оренбургского губернатора разом отвернулись многие бывшие приятели. Остался лишь узкий круг верных друзей и родных, да изредка заходили писатели из кружка Жуковского и друзья Даля.

Только спустя месяц Перовский наконец-то получил приказ прибыть в Михайловский манеж, где будет развод в присутствии Николая I.

На следующий день, прибыв в Михайловский манеж в мундире атамана казачьих войск с генерал-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Перовский встал в отдалении от ждавшей императора группы генералов. На требование министра Чернышева присоединиться к группе ждущих он ответил отказом.

Наконец, прибыл Николай I. Приняв рапорт военного министра, он поздоровался с генералами. И только после этого увидел в стороне от всех монументальную фигуру еще одного генерала с поднятой «под козырек» рукой… Николай нахмурился, так как это нарушало установленный им порядок:

– Кто такой?

– Это генерал-лейтенант Перовский, ваше величество! – доложил граф Чернышев.

– Перовский?! – радостно воскликнул император и быстро направился ко все еще стоявшему во фрунт губернатору Оренбурга.

– Здравствуй, Перовский, здравствуй! – приветствовал он своего генерал-адъютанта и крепко его поцеловал. – Как я рад, что вижу тебя! Давно ли ты приехал?

– Почти уже месяц как я в Петербурге.

– Почему же ты не явился до сих пор ко мне? – удивился император.

– Так угодно было господину военному министру! – честно ответил Перовский.

Николай метнул злой взор в сторону Чернышева, затем взял под руку Перовского и, больше не замечая военного министра, вышел из манежа. На выходе посадил его с собой в коляску и увез во дворец… Там Перовский обстоятельно доложил о всех нюансах экспедиции, не скрывая и своих ошибок. Николай с пониманием отнесся к услышанному.

– Что ж, большое дело требует и больших издержек! – сказал он в заключение. – Мы только начинаем движение на Восток, и первые шаги всегда самые трудные!

В тот же день вечером Перовский по приглашению Николая I переехал к нему в Петергоф.

В течение последующих двух дней Николай ни на шаг не отпускал от себя Перовского, расспрашивая его обо всем, что касалось похода и перенесенных бедствий.

Когда же Перовский рассказал, как во время страшного ночного бурана 10 февраля 1840 года все, включая его, приготовились к неминуемой смерти, не прекратись буран к утру, Николай даже прослезился, что бывало с ним крайне редко.

Вытерев скупую слезу, Николай сказал:

– Приготовь список на награждение. И представь как можно большее число генералов и офицеров, да и солдатушек не забудь!

У Перовского все было уже наготове. Уже на следующий день император утвердил все его предложения, после этого не без сарказма сказал:

– Сей список передай лично графу Чернышеву для исполнения!

Впрочем, несмотря на полное понимание Николаем его идей и задумок, пробить еще одну экспедицию на Хиву Перовскому так и не удалось. Канцлер Нессельроде и министр Чернышев совместными усилиями отбили его атаку.

А затем у Перовского вновь открылась плохо залеченная старая рана, и Николай убедил его уехать лечиться за границу.

Известие о милостивом приеме, оказанном Перовскому императором, дошло до Оренбурга вместе с Высочайшим приказом о наградах. Приказ и награды привез верный Никифоров, вернувшийся в Оренбург уже в чине капитана и с орденом Владимира 4-й степени с бантом. И хорошие вести, и щедрые награды порадовали и оживили приунывших участников похода. Все они получили или ордена, или следующие чины, а также надбавки к жалованью. Даже негодяй Циолковский получил Анненскую звезду, хотя спустя всего неделю в Оренбурге был получен высочайший приказ, согласно которому Циолковский увольнялся от службы по домашним обстоятельствам. Солдатам и казакам были розданы Георгиевские кресты и денежные награды.

Как сложилась судьба некоторых участников достопамятного похода 1839 года?

Граф Василий Перовский после лечения в Европе в Оренбург уже не вернулся. Вместо него командиром Отдельного Оренбургского корпуса и военным губернатором был назначен генерал-лейтенант Обручев. Залечив кое-как свою тяжелую рану за границей, Перовский снова начал горячо доказывать необходимость и неизбежность нашего решительного поступательного движения в Среднюю Азию. Его благосклонно выслушивали все, начиная от императора, но никто ничего не предпринимал. Впоследствии Перовский снова станет генерал-губернатором Оренбурга и снова вернется к воплощению своих дерзких планов.

Генерал-лейтенант Толмачев от перенесенных болезней так и не оправился. Получив за поход орден Белого Орла и полную пенсию, он уехал в свое имение в Тамбовскую губернию, где вскоре и умер. Генерал-майор Молоствов, оправившись от своих хворей, стал впоследствии наказным атаманом Оренбургского казачьего войска. Полковник Геке в чине генерал-лейтенанта был назначен наказным атаманом Уральского казачьего войска.

Командир авангардной колонны полковник Данилевский отправился в Хиву на следующий год после Никифорова во главе целого посольства. Действуя более хитро, чем его предшественник, он добился-таки от хана подписания торгового трактата, за что был произведен в генерал-майоры и перешел на службу в Петербург. Жизнь свою Данилевский окончил трагически. Будучи еще сравнительно молод и красив, он страстно влюбился в одну княжну и пользовался взаимностью. Но на брак этот не согласились ее родители, решив увезти дочь из столицы в имение. На первой же почтовой станции от Петербурга к Москве к карете подошел молодой генерал и без всяких разговоров выстрелил себе в рот. Лошади поднялись на дыбы, затем рванулись вперед, и карета проехала по трупу Данилевского…

Ну, и в заключение несколько слов о мерзавце Циолковском. Получив отставку, обиженный поляк уехал в свое имение в сотне верст от Оренбурга. Там он вновь принялся за прежнее, истязая уже не солдат, а своих крепостных. Но долго это не продлилось. В один из вечеров доведенный до крайности генеральский повар (которого Циолковский постоянно избивал в походе) взял ружье и через окно застрелил сидевшего за столом изувера. После этого пришел и заявил, что это он убил барина.

«Таким образом, окончил свою жизнь этот варвар рода человеческого», – написал в своих воспоминаниях один из участников похода.

Любопытно, что труп Циолковского его крепостные дважды вырывали из могилы и били плетьми. Чтобы удостоиться такой «чести», надо было действительно быть настоящим живодером…

Просто удивительно, как еще вчера никому не известный пехотный поручик смог вызвать панику в самом могущественном государстве того времени. Виткевич был уже мертв, но круги от совершенного им продолжали расходиться по всему миру… Миссия Виткевича станет причиной череды масштабных трагических событий, потрясших вскоре всю Центральную Азию.

А пока англичане радовались тому, что на этот раз вышли победителями. Формально все так и было: Виткевич – убит, Симонич – дискредитирован, Нессельроде – обманут, а Герат – этот передовой бастион обороны Индии – не попал под влияние русских.

На этом бы англичанам и остановиться, но гордыня толкала их на новые подвиги.

Вскоре после смерти Виткевича в 1838 году российский министр иностранных дел граф Карл Нессельроде предложил английскому послу в Петербурге лорду Клэнрикэрду подписать договор о разграничении сфер влияния в Азии.

– Я уверен, что мы должны раз и навсегда покончить никому не нужное соперничество на Востоке.

– Я извещу моего министра о вашем предложении! – склонил голову посол.

Уже на следующий день Клэнрикэрд отправил письмо в Лондон, в котором писал, что вполне уверен в возможности заключения взаимоприемлемого соглашения, и все, что ему нужно – это разрешение министерства иностранных дел начать переговоры.

В министерстве иностранных дел мнения разделились. Часть чиновников была за предложение русских, другие – против.

Из Калькутты лорд Окленд, видя свою картину стремительного продвижения России к границам Индии, писал министру иностранных дел: «Я с нетерпением жду трехстороннего договора Запада, по которому будет установлен предел продвижению Англии, России и Персии и по которому все будут продолжать подавлять работорговлю и грабеж».

Однако министр иностранных дел лорд Пальмерстон отклонил российское предложение прекратить Большую Игру, поскольку считал, что до тех пор, пока англо-российские отношения не будут восстановлены, англо-афганская война будет продолжаться.

– Мы можем причинять неудобства России в Азии гораздо больше, для достижения наших целей в Европе, чем Россия сможет причинять неудобства нам в Азии для достижения своих целей в Европе! – объявил он свою окончательную позицию.

– Но почему вы в этом уверены? – спросил у него премьер-министр Уильям Лэм.

– Все очень просто, – рассмеялся Пальмерстон. – У нас больше денег для подкупа местных правителей в Центральной Азии. Это огромное преимущество в нашей схватке с русскими за Центральную Азию, а потому лучше продолжить эту битву, чем капитулировать. А ведь и мы сейчас выигрываем – предложение России обозначить сферы влияния в Азии является признаком ее слабости. – Да, конечно! Я полностью с вами согласен! – кивал головой грустный Лэм, думавший совсем об ином.

Премьер-министра ждал очередной судебный процесс с его бывшей женой Каролиной. В свое время Каролина наставила мужу рога с поэтом лордом Байроном, а теперь находила удовлетворение в публичных скандалах с бывшим мужем.

В более узком кругу Пальмерстон говорил еще откровеннее:

– Принятие российского предложения было бы нежелательным, поскольку окончание нашего политического противоборства в Азии означало бы передислокацию российской мощи в Европу, что для нас крайне опасно. Поэтому лучше продолжать возню наших разведок в Азии, хотя и с меньшей интенсивностью, чем прекращать совсем. Русские всегда должны слышать наше дыхание у себя за спиной.

На заседании парламента неутомимый Пальмерстон последовательно убеждал своих оппонентов:

– Мы долгое время отказывались вмешиваться в дела Афганистана, но сейчас, когда русские хотят сделать афганцев русскими, мы должны позаботиться о том, чтобы они стали британцами!

– Но почему бы нам не попытаться договориться и заключить союз с нынешним афганским эмиром, чем начинать дорогостоящую войну? – задал вопрос представитель тори.

– Великая нация полагается главным образом на себя и только потом на союзы!

– Но почему? – вопросили с галерки оппозиции.

– Да потому что глубоко в сердце каждой маленькой нации лежит старая крепкая злоба, которая в момент кризиса может вспыхнуть прежним пламенем!

В довершение всего Пальмерстон пошел на прямой обман. В конце своего выступления он заявил:

– Мы просто обязаны вторгнуться в Афганистан, чтобы создать там государство-сателлит, дружественно настроенное по отношению к нам и враждебное к России. Я надеюсь добиться политического соглашения, которое обеспечит стабильность на северо-западной границе Индии! Помимо всего прочего, наш знаменитый разведчик сэр Бёрнс советовал вторжение как единственное средство, пригодное для расстройства русских интриг в Азии. Надеюсь, авторитет этого человека говорит сам за себя!

Оппозиционеры-консерваторы примолкли. Авторитет Бёрнса был действительно велик. Откуда они могли знать, что их так нагло надувают; если бы догадались, они бы закидали министра тухлыми яйцами.

В условиях антироссийской истерии в Британии и Индии авантюра оккупации Афганистана пользовалась огромной поддержкой общественности. Истерика в прессе и парламенте, как выяснилось, была прекрасно отрежиссирована. Либералы во главе с премьер-министром Мельбурном, министром иностранных дел Пальмерстоном и вице-королем Индии Оклендом приняли решение любой ценой посадить на афганский трон марионетку Шуджаха. Для обоснования неизбежности этого Пальмерстон даже выпустил специальную «Синюю книгу». В ней описывалась политическая ситуация в Афганистане, при этом описывалась так, как хотелось Пальмерстону и либералам.

Готовя книгу, Пальмерстон пошел на подлог депеш Бёрнса, который утверждал обратное, что Дост Мохаммад может быть преданным союзником Англии. Надо сказать, что подтасовку документов Бёрнса позднее раскрыла парламентская комиссия, созданная оппозицией. Но было уже поздно, книга Пальмерстона свое дело сделала…

Удивительно, но англичане сами себе придумали врага, которого на самом деле не было, и теперь готовились начать полномасштабную войну для его уничтожения. Почему это произошло? Ответ только один – их обуял животный ужас после кабульской миссии Виткевича и того, с какой легкостью он переиграл лучшего английского эмиссара Бёрнса. Ужас перед Россией, которая была еще очень далеко от Афганистана, был настолько велик, что заставлял английское руководство принимать дичайшие и глупейшие решения.

Впрочем, ряд голосов в Англии, начиная с лидера тори лорда Абердина до писателя-консерватора и будущего премьер-министра Бенджамина Дизраэли, критиковали возможную войну как опрометчивую и бессмысленную.

– Навязчивая идея навсегда оградить Индию не только от нападения русских, но даже от самой мысли об этом, собственно, и родила афганскую паранойю! – заявлял лорд Абердин.

– Угроза со стороны России, учитывая расстояния от Оренбурга до Кабула, невероятно преувеличена, и трястись от этого может только сумасшедший! – вторил ему Дизраэли. – К сожалению, таких – половина парламента!

В одну из ночей кто-то из английских парламентариев выбросился из окна своего дома с криком:

– Русские идут!

Говорили, что разбившийся бедняга увидел страшный сон, который принял за явь…

В отличие от Англии, Россия в тот момент была настроена весьма миролюбиво и примирительно. Император Николай I пригласил к себе английского посла маркиза Клэнрикэрда.

– Между нашими державами сейчас не лучшие времена, поэтому я хотел бы выслушать ваше мнение, как нам преодолеть этот кризис, – заявил он.

На голом черепе Клэнрикэрда мгновенно выступила испарина, после чего он начал нести какую-то околесицу о вечных британских интересах по всему миру.

– Вы неправильно понимаете мою внешнюю политику, считая ее антибританской и нацеленной на экспансию в Азии… – несколько невежливо прервал его российский император.

Посол мгновенно напрягся, понимая, что сейчас услышит что-то очень важное, и не ошибся. Николай продолжал:

– На самом деле все обстоит иначе. Я действительно недолюбливаю вашу державу, как либерально-демократическое государство, которое считаю довольно «странным». Однако я уверен, что здоровый консервативный характер британского общества задержит наступление тлетворного либерализма. Ну, а говоря о нашей политике, считаю, что с вами можно достичь взаимопонимания о разделе сфер влияния как в Европе, так и в Азии.

Главной целью моей внешней политики является не завоевание Азии, как вы наивно думаете, а сохранение статус-кво в Европе и сотрудничества с Пруссией, Австрией и вами.

Вечером за чаем с супругой Александрой Федоровной Николай I подвел итог разговору с английским маркизом:

– Я был с ним предельно откровенен. Надеюсь, что он это понял.

В это же время, нервно тыча перо в чернильницу, маркиз Клэнрикэрд строчил срочное донесение в Лондон о том, что российский император сегодня прощупывал его относительно английских намерений в Азии, а это верный знак того, что русские там что-то пронюхали и тоже что-то замышляют.

Воистину, каждый слышит то, что хочет услышать.

По всем серьезным вопросам генерал-губернатор Индии лорд Окленд всегда советовался со своим любимцем Уильямом Макнахтеном, который, по сути, и являлся серым кардиналом всех индийских дел.

Уильям Макнахтен родился в 1793 году в Калькутте, в семье судьи. Карьеру начал помощником судьи, затем обучался в Лондоне. В 1809 году вернулся в Индию кадетом Ост-Индской компании. В дальнейшем служил в кавалерии, изучив при этом самостоятельно в совершенстве десяток восточных языков. Перейдя на гражданскую службу, успешно трудился в Бенгалии, Мальде и Шахабаде. В начале 30-х годов Макнахтен участвовал в поездке по северным провинциям Индии вместе с генерал-губернатором Бентинком. После этого был назначен на весьма престижную должность главным секретарем политического департамента компании. Когда в 1836 году генерал-губернатором Индии стал лорд Окленд, он тоже совершил поездку по северным провинциям в компании Макнахтена, после чего тот и стал одним из его самых близких советников. В минуты хорошего настроения лорд именовал Макнахтена не иначе, как: «Мой милый Пальмерстон».

Маленькие подслеповатые глазки за толстыми стеклами очков, длинный нос, тонкие усики над верхней губой и ироничная улыбка – таков был внешний вид серого кардинала Индии.

Английский историк Джон Кей писал, что Макнахтен был человеком способным, но «обладал опасным складом ума», т. е. был слишком амбициозным, слишком импульсивным, а Окленд слишком ему доверял. Кей писал, что, если бы Окленд окружил себя более опытными советниками и больше прислушивался к собственному здравому смыслу, его политика была бы более разумной и менее разрушительной для Британской империи.

Считается, что именно Макнахтен переубедил Окленда сделать ставку на Шуджи, а не на Дост Мохаммада. Причина столь странного выбора крылась в зависти Макнахтена к дипломатическим успехам более талантливого Александра Бёрнса и в желании навредить его карьере. Кроме этого, новый политический расклад открывал огромные возможности для его собственной карьеры.

Направляя армию на завоевание Афганистана, лорд Окленд отправил вместе с ней и своего любимца. Уильям Макнахтен должен был занять пост английского посланника при дворе Шуджи, а в реальности стать полновластным властелином Афганистана. Что касается разочарованного Александра Бёрнса, то он был назначен заместителем и советником Макнахтена, т. е. фактически лишенным права предпринимать хоть какие-то самостоятельные политические шаги.

При этом Бёрнс был весьма честолюбив и на предложенную должность согласился. Тем более что лорд Окленд, подсластив пилюлю, произвел Бёрнса в подполковники.

В письме, содержавшем благодарность за ценную службу, Окленд предлагал Бёрнсу еще раз взглянуть на конверт. Вытащив его из корзины для мусора, Бёрнс, к своему изумлению, увидел, что письмо было адресовано подполковнику сэру Александру Бёрнсу, кавалеру ордена Чертополоха. Такова была цена за лояльность Макнахтену. Вторым помощником Макнахтена был назначен еще один активный участник Большой Игры майор Элдред Поттинджер.

С того дня, когда Дост Мохаммад с презрением отверг ультиматум лорда Окленда и официально принял Виткевича, Лондон и Калькутта рассматривали его как изменника. Все многочисленные письма Бёрнса в Лондон Пальмерстону и в Калькутту лорду Окленду, что Дост Мохаммад является лучшим эмиром для Англии, никакого результата не дали.

Несмотря на крах идеи военного союза с Россией, Дост Мохаммад не отказался от мечты уничтожить сикхское правление в Пенджабе. Теперь вместо России он хотел заключить союз с персидским шахом, уступив ему все тот же многострадальный Герат.

Такой союз руководство Ост-Индской компании расценило как крайне опасный. Вторжение в Индию исламской армии привело бы к восстанию целого ряда княжеств. Угроза Индии была столь зрима, что свергать Дост Мохаммада было решено незамедлительно.

Теперь лорда Окленда волновал только вопрос – кем заменить Дост Мохаммада?

Известный разведчик Артур Конолли, например, высказывался в пользу Камран-хана, который не скрывал своей враждебности по отношению и к русскому царю, и к персидскому шаху, зато всегда был лоялен к англичанам. Однако Макнахтен по-прежнему уговаривал генерал-губернатора ставить на изгнанного Шуджи-хана, и лорд Окленд с ним согласился.

К этому времени Ост-Индская компания находилась на пике своего могущества, имея возможность одновременно содержать сразу три президентские армии – Бенгальскую, Бомбейскую и Мадрасскую (всего более двухсот тысяч человек). Поэтому никаких препятствий для организации маленькой и победоносной войны у Окленда не было.

Наличных сил у Ост-Индской компании было столько, что полки Бенгальской и Бомбейской армий для вторжения в Афганистан назначали по жребию, сведя их в две одноименные дивизии. Глупый принцип жребия привел к тому, что лучший английский полк – 3-й пехотный – в армию вторжения не вошел, но зато попал наихудший —13-й легкий пехотный.

13 сентября приказом главнокомандующего Индийской армией генерала Фэйна был определен состав экспедиционного отряда. Он состоял из пяти пехотных бригад (пятнадцати полков), одной артиллерийской и одной кавалерийской бригад. Пехота была сведена в две дивизии под началом генералов Коттона и Дункана. Кроме этого отряда, именовавшегося Бенгальской армией, в Бомбее формировался другой отряд в составе трех бригад, пехотной, артиллерийской и кавалерийской, под началом командующего Бомбейской армией генерала Кина. Войска, набранные Шуджи, имели около шести тысяч человек. Они должны были вместе с Бенгальской армией переправиться через Инд по дороге на Шикарпур и оттуда двигаться на Кандагар и Кабул. Наконец, из Пешавара на Кабул должны были направиться сикхские полки Ранджита Сингха, а также небольшой отряд индо-британских войск, под началом сына Шуджи Теймур Мирзы и английского капитана Вэда. Между тем, пока войска сосредотачивались, обстановка в Афганистане сильно изменились.

Персы, осаждавшие Герат, в начале сентября 1838 года ушли в свои пределы. Виткевича в Кабуле уже не было, и Дост Мохаммад казался теперь совершенно беспомощным. Конечно, с уходом персов от Герата исчезал предлог к походу в Афганистан, но генерал-губернатор лорд Окленд настоял на осуществлении вторжения:

– Есть предлог или нет предлога – это всего лишь формальность. Главное другое – мы хотим подчинить Афганистан компании, и мы его подчиним!

1 октября Окленд опубликовал манифест. В нем Дост Мохаммад был представлен вероломным негодяем, вынудившим терпеливое британское правительство на крайний шаг, а Шуджи-хан – другом и законным эмиром. Манифест гласил: «После долгих и бесплодных переговоров, проведенных капитаном Бёрнсом в Кабуле, складывается впечатление, что хан Дост Мохаммад… открыто признается в честолюбивых планах расширения своих владений, представляющих угрозу для безопасности и мира на границах Индии. Он открыто угрожает осуществить эти планы, призывая для этого всю иностранную помощь, которую удастся привлечь. До тех пор, пока Дост Мохаммад остается в Кабуле у власти, – продолжал он, – нет надежды на то, что будет обеспечено спокойствие наших соседей и не пострадают интересы нашей Индийской империи».

Сразу возникает вопрос, а кому был адресован манифест? Если афганцам, но те были поголовно безграмотны? Индусам? Но те тоже газет не читали? Ответ на самом деле прост – манифест был адресован России. И хотя в нем Окленд избежал любого упоминания о русских, манифест фактически обвинял Петербург в агрессивном поведении в Афганистане и тем оправдывал будущие действия английской армии.

Соединенные силы бенгальских и бомбейских войск получили наименование «Индской армии», командование которой было поручено генералу Кину. Сама армия вторжения получила претензионное название – Великая армия Инда, которая насчитывала десять тысяч английской пехоты, полторы тысячи регулярной кавалерии и более двух сотен пушек. При этом англичане желали воевать в полном комфорте. Так, каждого младшего офицера сопровождало до 40 слуг, а старшего – до 60 верблюдов для перевозки личных вещей. Так, один из командиров бригад имел в своем распоряжении не менее шестидесяти верблюдов для перевозки личного имущества, а офицеры одного полка распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки их сигар. Всего же англичан сопровождало около сорока тысяч слуг, носильщиков и грумов.

Этому огромному воинству Дост Мохаммаду противопоставить было попросту нечего. Армии в европейском понимании он не имел. По приказу эмира племенные вожди просто собирали под его знамена свои разношерстные отряды. Лучшими воинами считались пуштуны, которые сражались очень свирепо. Особенно они ненавидели англичан, которых с презрением называли фарангисами (дословно – «всеми любимые», т. е. девицами легкого поведения). Но против пушек и нарезных штуцеров были бессильны и пуштуны.

25 ноября 1838 года на грандиозном смотре в Ферозепоре собрались армия махараджа Пенджаба Ранджита Сингха и армия Ост-Индской компании, включавшая сипайские и английские полки.

На смотре присутствовал сам лорд Окленд, с гордостью взиравший на проходящие мимо него батальоны и эскадроны. Там же на смотре генерал-губернатор объявил:

– Великая армия Инда начинает поход на Кабул, чтобы свергнуть коварного Дост Мохаммада и вернуть законному властителю Афганистана Шуджи-хану его престол!

Но не все думали в Англии так, как генерал-губернатор Индии. В те же дни прекрасно знающий Азию знаменитый герцог Веллингтон, выступая в палате лордов, осудил предстоящее вторжение как бесперспективное:

– Реальные трудности начнутся только после успеха вторжения. Да, англо-индийские силы разгромят афганский племенной сброд, но затем быстро обнаружат, что не смогут контролировать якобы покоренный ими Афганистан. Горы Гиндукуша неприступны для нас, и оттуда всегда будет исходить опасность. Поэтому я считаю затею лорда Окленда не только глупой, но и преступной! Там, где кончаются военные успехи, начинаются политические трудности!

Но к старому и опытному Веллингтону тогда в Лондоне никто не прислушался. Все были уверены в быстрой и эффектной победе над дикими горцами.

Тем временем Петербург с большей опаской поглядывал на Афганистан. Основания к тому были – подчинив его, англичане могли легко приступить к захвату всех трех среднеазиатских ханств. В свою очередь, Лондон был, как всегда, напуган возможностью нашего будущего вторжения в Индию.

Когда в октябре 1838 год в Петербурге стали известны планы англичан свергнуть Дост Мохаммада, заменив его своей марионеткой Шуджи, министр иностранных дел граф Нессельроде немедленно отписал письмо в Лондон послу Карлу Поццо ди Борго о своих опасениях.

Министр писал о неустанной активности «английских путешественников», сеявших ненависть к России в среднеазиатских ханствах. Наиболее опасным из них Нессельроде справедливо считал Александра Бёрнса.

Министр писал: «С нашей стороны мы ничего не просим, кроме согласия на честную конкуренцию при торговле в Азии». Был ли до конца искренен в этом граф Нессельроде, сказать сложно. По крайней мере, именно так должен был обозначать нашу среднеазиатскую политику посол Поццо ди Борго.

Письмо министра еще не достигло своего адресата, когда в Петербург пришла первая новость о скором вторжении англичан в Афганистан.

Затем тревожные новости посыпались как из рога изобилия: англичане высадили экспедиционный корпус в Персидском заливе, вследствие чего шах Персии ушел от стен Герата. Всему этому следовало тоже что-то противопоставить. Но что? Наши позиции в Средней Азии были еще весьма слабы. Именно в этот момент Перовский и прислал в столицу свой план «приведения к миру» Хивы.

Официально цель будущей экспедиции состояла в том, чтобы освободить русских рабов, примерно наказать хивинских разбойников, регулярно грабящих караваны с нашими товарами, ну и, разумеется, сменить хана на более лояльного к России.

Надо ли говорить, что и министр иностранных дел, и его министерство с энтузиазмом поддержали инициативу оренбургского генерал-губернатора.

Вторжение в Афганистан началось в конце марта 1839 года, когда английские и союзные войска пересекли пятидесятимильный перевал Болан, достигнув южного афганского города Кветта. Вообще-то ближе было бы идти через Хайберский перевал, но этому воспротивились кашмирские сикхи, хотя тут же выгодно продали англичанам десять тысяч овец.

Главным проводником армии вторжения был подполковник Александр Бёрнс. Именно он купил у вождей племен белуджей, по чьим землям они двигались, гарантии безопасности перехода экспедиции через Боланский перевал и выкупил у сикхов овец.

Никакого сопротивления англичанам по пути их следования оказано не было. Войска испытывали лишения лишь из-за сильного падежа обозных животных, которых только до Кандагара полегло более двадцати тысяч. Оттуда они начали марш прямо на Кабул. Несмотря на трудности перехода через горные перевалы, 25 апреля Великая армия Инда уже стояла у Кандагара.

Там Кин решил дождаться созревания урожая, чтобы надежно обеспечить себя провиантом, а затем продолжить свое победоносное шествие. Вскоре в английском лагере объявился перебежчик – племянник Дост Мохаммада Рашед, который сообщил, что одни из ворот крепости находятся в плохом состоянии и могут быть легко взорваны пороховым зарядом. Дождавшись сбора урожая, 27 июня англичане продолжили свой путь к Кабулу. При этом для быстроты передвижения Кин оставил всю осадную артиллерию в Кандагаре, что было серьезной ошибкой.

Дальнейший его путь лежал на Газни. Этот город оборонял младший брат Дост Мохаммада Гейдар-хан.

На подходе к Газни англичане были внезапно атакованы силами племен гильджи, сражавшихся под знаменем джихада, но были отбиты. Англичане взяли полсотни пленных, которых привели к Шудже как законному правителю Афганистана. Пока претендент на престол пытался вразумить своих диких подданных, один из них, выхватив спрятанный под халатом нож, зарезал стоявшего рядом ханского визиря.

После этого расстроенный таким непониманием Шуджа велел отрезать головы всем пленным. Во время казни убиваемые кричали так, что их вопли слышал весь английский лагерь.

Разбуженный предсмертными криками генерал Джон Кин был искренне возмущен:

– Дикая страна! Дикие нравы! Какое пещерное варварство! Какой смысл резать головы рано утром, мешая мне спать, когда это можно было сделать днем!

23 июля 1839 года англичане взорвали ворота Газни и ворвались в крепость. При этом они встретили ожесточенное сопротивление на улицах, где каждый дом пришлось брать с боем.

«В неистовом отчаянии, – писал участник событий – афганцы с саблями в руках бросались сверху на наших штурмующих солдат и с жутким эффектом орудовали клинками, но в ответ их встречал сокрушительный огонь ружей британской пехоты… В отчаянных попытках бежать через ворота некоторые бросались на горящие бревна и гибли от огня. Других закалывали штыками на земле. Кого-то преследовали и загоняли в угол как бешеных собак и там пристреливали».

Над крепостью был поднят Юнион Джек и полковые штандарты штурмовых отрядов.

В итоге штурма Кин потерял две сотни солдат и сипаев, а защитники – пятьсот погибшими и полторы тысячи пленными. В плен попал и Гейдар-хан. К радости генерала Кина, в крепости нашли большие запасы провианта, что значительно облегчило снабжение армии. Газни открыл англичанам дорогу на равнину, ведущую на восток в Хайбер-пахтунхву (землю пуштунов). После этого англичане уже маршировали до Кабула, не встречая сопротивления войск Дост Мохаммада.

Тем временем эмир принял решение с отрядом в шесть тысяч человек выступить из Кабула навстречу англичанам и на берегах реки Кабулдарьи дать генеральное сражение. Дост Мохаммад дошел со своими войсками до кишлака Арганды и там обнаружил заговор своих военачальников, подкупленных деятельным Макнахтеном.

Так как в такой ситуации надежды на успех не было, эмир велел своим войскам покориться Шуджи-хану. При этом Дост Мохаммад предложил себя в качестве верховного визиря. Это предложение Кин отклонил.

Тогда Дост Мохаммад с горстью приверженцев скрылся в горах. О бегстве эмира стало известно в английском лагере уже на другой день, за ним была послана погоня, но он успел миновать проходы Гиндукуша и скрыться в Афганском Туркестане. Там он узнал о смерти своего главного врага – престарелого правителя Пиджаба Ранджита Сингха. Но было уже поздно, слишком поздно!

Вскоре англичане без боя заняли Кабул и господствующую над ним крепость-дворец Бала-Хиссар. 7 августа туда торжественно вступил и Шуджи.

Таким образом, спустя тридцать лет после свержения в августе 1839 года Шуджа вновь вернулся на трон в Кабуле.

«Звон денежных мешков и сверкание британских штыков вернули ему трон, который он без этих помощников добывал бы долго и безуспешно», – радостно написал Макнахтен в Калькутту лорду Окленду. Другой английский очевидец писал о прибытии Шуджи-хана в Кабул несколько иначе: «Это было больше похоже на похоронную процессию, чем на въезд короля в столицу своего вновь обретенного царства».

Чтобы отпраздновать восшествие на престол Шуджи, Макнахтен решил организовать военный парад, во время которого английские полки пройдут парадным маршем перед Шуджи, который будет принимать приветствия, находясь на трибуне, закрытой от палящего зноя красивым тентом. В назначенный день Шуджи выехал на рассвете туда, где были выстроены британские и индийские войска и где ждали его Макнахтен, генерал Кин, другие политические советники и офицеры. Когда он поднялся на трибуну, полки ему отсалютовали, затем прогремел залп из 101 орудия и начался торжественный марш. Увы, посмотреть на это зрелище и выказать уважение Шуджи пришло менее сотни афганцев. Очевидец парада писал: «Вся эта затея кончилась болезненным провалом: ничтожное число афганцев, которые пришли выказать почет своему повелителю, должно было послужить шаху Шуджи зловещим предупреждением о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа, что горько разочаровало его основных европейских сторонников».

Возможно, именно тогда Макнахтен наконец-то понял, что возвращение Шуджа грозит в будущем большими проблемами. Но что-либо менять было уже поздно…

– Что ж, – заявил Макнахтен Бёрнсу, – что не удастся купить бескорыстной любовью, всегда можно купить золотом. Стоит мне открыть кошелек, как все туземные вожди будут из кожи вон лезть чтобы доказать свою преданность!

– Увы, сэр, – покачал головой многоопытный Бёрнс. – Это не Индия, это Афганистан и здесь совсем другая мораль.

– О чем вы говорите, Александер! – хохотнул в кулачок Макнахтен. – Люди везде одинаковы, и золото, как известно, открывает все ворота!

– О, так вы циник! – не удержался Бёрнс.

– Нет, Александер, я просто реалист! – поправил Макнахтен сползшие на нос очки.

Возвращаясь домой, Бёрнс пребывал в тягостном настроении, его мучили страшные предчувствия…

В далеком Лондоне лорд Пальмерстон, узнав об успешной рокировке афганских правителей, был восхищен искусством генерал-губернатора Индии.

– Он настоящий мастер по созданию королей. Блестящий успех Окленда в Афганистане устрашит всю Азию и облегчит нам все остальное!

Прочитав об этом высказывании в «Таймсе», опытный Веллингтон только вздохнул:

– Не считайте своих цыплят прежде, чем они вылупятся.

К сожалению, новый эмир быстро подтвердил репутацию жестокого человека, стремясь отомстить всем, кто когда-то его предал, а таких, увы, было немало. Вскоре столица Афганистана была залита кровью. А раздобревшие бродячие псы уже выгрызали у казненных только лакомую печень, пренебрегая всем остальным.

Опасаясь покушений, Шуджи вскоре перебрался в более теплый и безопасный Джелалабад.

Наведя порядок в Афганистане, часть английской армии двинулась обратно. В ноябре 1839 года Кин захватил для острастки крепость племени белуджей Калат. После этого белуджи уже не нападали на английские обозы и отряды фуражиров.

Что касается Дост Мохаммада, то он бежал в Бухару к тамошнему эмиру Насрулле, чтобы уговорить того выступить вместе против англичан. Однако вместо ожидаемого гостеприимства был неожиданно брошен в тюрьму. Насрулла не желал вникать в афганские дрязги, одинаково ненавидя как тамошних эмиров, так и английских шпионов. Впрочем, Дост Мохаммаду вскоре удалось бежать из тюрьмы. Есть версия, что его негласно отпустил сам Насрулла.

Осенью 1840 года собранное Дост Мохаммадом войско развернулось у Парван-Дарры, чтобы встретиться с отрядом генерала Роберта Сэйла. В яростном бою воины Дост Мохаммада наголову разгромили бенгальскую кавалерию. В решающий момент боя индусы просто бросили скакавших впереди офицеров и повернули коней вспять. Итогом стало уничтожение большого количества английских офицеров. Неожиданно выяснилось и то, что афганские мечи-джезайли легко перерубают английские сабли вместе с их владельцами.

Аткинсон, генерал-хирург армии, объезжая позднее поле битвы, поразился разрубленным от головы до седалища соотечественникам.

– Это катастрофа! Это катастрофа! – повторял он, докладывая генералу Кею.

В конце концов, тот не выдержал:

– Прекратите, Аткинсон! Да, мы потерпели поражение, но это война и на ней бывает всякое. Однако никакой катастрофы мы не понесли. Помяните мое слово, вскоре все образуется.

А вечером 2 ноября 1840 года к лагерю одного из английских полков подъехал всадник. На вопрос дозорных, кто он такой, всадник назвался султаном Мухаммедом-ханом Сафи и заявил, что желает видеть самого главного англичанина.

Прибывшего обыскали, отобрали саблю и кинжал, после чего провели к полковнику Макнахтену. Там незнакомец представился уже Дост Мохаммадом. Макнахтен ему вначале не поверил, но бывшие в лагере афганцы подтвердили слова бывшего эмира.

Но почему умный, расчетливый и популярный Дост Мохаммад сдался, причем сдался после того, как одержал блестящую победу? Ответить на этот вопрос и сегодня пытаются историки. Одна из самых популярных версий говорит, что, во-первых, после победы бывший эмир сдавался без потери чести, а, во-вторых, его семья была захвачена англичанами, которые собирались ее отправить в ссылку в Индию. Есть версия, что Дост Мохаммад сдался потому, что узнал о заговоре телохранителей-маликов, который был не в силах предупредить. Поэтому, играя на опережение, он просто ускакал к англичанам.

Следует признать, что к сдавшемуся Дост Мохаммаду англичане относились с почетом. Его разместили в пустующем Бала-Хиссаре, разрешив встретиться со своей семьей и написать сыновьям, которые возглавляли партизанские отряды. Дост Мохаммаду даже разрешалось ездить верхом с эскортом. Во время его пребывания в Бала-Хиссаре многие афганцы приходили засвидетельствовать почтение и верность бывшему эмиру. Дост Мохаммад был по-прежнему любим народом, а Шуджи все ненавидели.

А вскоре Дост Мохаммад был отправлен под конвоем в ссылку в Индию.

– Инглизы изгнали эмира Мохаммада, который никогда не обижал нас, и поддерживают тирана, жертвой которого мы все и стали! – уже не шепотом, а громко заговорили на афганских базарах.

Такое положение не осталось незамеченным Макнахтеном, который устал уговаривать Шуджи быть хоть немного милосердней. Но тот только злился, повторяя старый римский афоризм:

– Пусть ненавидят, лишь бы боялись!

Изначальный план лорда Окленда состоял в том, чтобы вывести английскую армию, как только шах надежно усядется на троне, окруженный верными сановниками и опираясь на преданную армию. Однако теперь даже Макнахтену было понятно, что, если англичане уйдут, Шуджи немедленно слетит со своего трона.

Находясь в Кабуле, Макнахтен предпринял и некоторые шаги в отношении русских. Прежде всего, он отправил своего советника подполковника Чарльза Стоддарта в Бухару, чтобы убедить тамошнего эмира, что ему нечего опасаться английского нападения на его страну, а также попытаться уговорить его освободить русских рабов, дабы избежать повода для нападения на Бухару со стороны Петербурга. Макнахтен предоставил Стоддарту право разработать вариант договора о дружбе между Англией и Бухарой. Увы, и этой затее Макнахтена тоже было суждено закончиться трагически…

Англичане всегда остаются англичанами, любящими жить с удобствами и с максимальным комфортом. Именно поэтому вскоре Уильям Хэй Макнахтен как главный представитель Ост-Индской компании в Афганистане разрешил не только офицерам, но и английским солдатам привезти туда свои семьи.

Торговля на городских базарах процветала – английские и индийские солдаты щедро тратили там свое жалованье. Не обижали себя и английские офицеры, и их жены, практиковавшие конные скачки и крокет летом, катание на коньках по замерзшему пруду зимой, ну, а также шумные праздники и избиение слуг в любое время года.

Неизбежное в данной ситуации распутство и пьянство изнывающих от безделья английских офицеров и солдат, разумеется, вызывало негодование мусульманского духовенства и набожного населения.

Вскоре присутствие большой армии ударило и по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продукты цены на базарах резко подскочили. Свою лепту в разорение народа внес Шуджи, резко увеличивший налоги, чтобы вести роскошный образ жизни и содержать новую администрацию.

Все чаще и чаще происходили случаи насилия и соблазнения местных женщин английскими офицерами и солдатами. Некоторые афганки просто бросали своих мужей, убегая к богатым и щедрым англичанам. Многочисленные протесты афганцев по этим случаям демонстративно игнорировались.

Английский историк Джон Кайе писал: «Афганцы очень ревниво относятся к чести своих женщин, а многое из происходящего в Кабуле воспринималось ими как тяжкий позор, побуждающий к мести… Это происходило, пока не стало невыносимым, и обиженные приходили к выводу, что единственный способ возмездия – совершить его своими собственными руками». И они не собирались долго ждать. Все, что теперь было нужно, – это обронить искру.

Ко всему прочему, афганцы видели, что англичане не собирались покидать Афганистан, устраиваясь в Кабуле обстоятельно и надолго. Все это вызвало у жителей Кабула лютую ненависть, и нужен был только повод, чтобы эта ненависть нашла выход наружу. Макнахтену об этом доложили, но он только посмеялся:

– Мы победители, а победители делают то, что желают!

Вскоре и он сам выбрал себе в Кабуле виллу одного из бывших вельмож Дост Мохаммада, куда вскоре приехала из Калькутты его жена, которая привезла огромный обоз марочных вин, дорогих нарядов и бесчисленное множество слуг. Вилла Макнахтенов была обставлена ею дорого и со вкусом. Главным украшением являлась уникальная хрустальная люстра на пятьсот свечей. Запасы вина исчислялись тысячами бутылок. А обслуживали чету Макнахтенов пять сотен индийских слуг.

А ведь всего полтора десятка лет назад Макнахтен был всего лишь помощником судьи в заштатном Ольстере, который был рад, когда имел на ужин вчерашнюю отбивную с кружкой дешевого эля!

Теперь же Макнахтен требовал, чтобы афганцы именовали его Посланником, вкладывая в это свою сокровенную мечту уподобиться пророкам прошлого…

Жена посла не отставала от мужа. Она распорядилась снести соседнюю виллу и вместо нее разбить шикарный парк в английском стиле. В августе 1841 года она выдала свою дочь Александрину за лейтенанта-инженера Джона Стэрта. Эта «великосветская» свадьба праздновалась по высшему разряду: салютом в десятки пушек и обедом на несколько сотен гостей, которых обслуживали несколько тысяч индусов и афганцев.

В конце августа 1839 года Макнахтен получил два настораживающих донесения. Первое состояло в том, что подполковник Чарльз Стоддарт, направленный в Бухару, арестован эмиром и брошен в кишащую паразитами яму. Второе известие было еще более плохим – русская военная экспедиция направилась из Оренбурга на юг, чтобы завоевать Хивинское ханство.

– Что себе позволяют эти русские! – гневно кричал Макнахтен, размахивая донесением.

– Ничего особенного, – усмехнулся пришедший к нему Бёрнс. – Это всего лишь нормальная реакция на наше занятие Афганистана! Игра продолжается!

Вскоре после высылки в Индию Дост Мохаммада в Кабул пришло известие о неудаче Хивинского похода генерала Перовского. Информаторы сообщали, что русские попали в снежные бури и вынуждены были повернуть назад, так и не встретившись с противником. Без единого выстрела они потеряли пятую часть своего отряда. Эта новость праздновалась англичанами с салютом и банкетом.

Теперь пребывание англичан в Афганистане теряло свой изначальный смысл. Никто безопасности страны в обозримом будущем уже не угрожал.

Впрочем, в Лондоне продолжали нагнетать антирусскую истерию. Так, газета «Форин Куотели Ревю» в июне 1840 года писала: «Молчаливое и еще более пугающее продвижение России во всех направлениях стало теперь очевидным, и мы не знаем ни одной европейской или азиатской державы, в которую она не планирует осуществить вторжение».

Впрочем, в Калькутте и не думали останавливаться на Афганистане. В будущем мае, когда перевалы Гиндукуша освободятся от снега, было решено захватить Балх – важный плацдарм на реке Амударье. А оттуда можно было уже нанести быстрый удар по Бухаре. Благо повод для этого был – арест английского посланника подполковника Стоддарта. Разобравшись с сильнейшим из среднеазиатских ханств, можно было затем навести порядок и в двух остальных, после чего русские навсегда оказывались запертыми в северных казахских степях.

Однако именно в это время в Лондоне произошла смена власти и правительство вигов лорда Мельбурна сменили тори во главе с Робертом Пилем. Консервативные тори сразу же объявили о курсе на экономию государственных средств. Так как содержание войск в Афганистане стоило очень дорого, русская угроза на время отпала, а режим Шуджи вроде бы утвердился, можно было сократить контингент английских войск в Афганистане.

Вскоре генерал Кин, которому королева Виктория пожаловала титул лорда Кина Газнийского, начал подготовку части экспедиционной армии для возвращения в Индию.

При этом если Макнахтен был все еще убежден, что с помощью английской армии Шуджи сможет усидеть на троне, то генерал Кин был далеко не так в этом уверен.

– Я не могу не поздравить вас с тем, что вы покидаете эту мрачную страну, – сказал он офицерам, с которыми ему предстояло вернуться в Индию, – так как, попомните мои слова, уже скоро здесь разразится страшная катастрофа.

Большая часть английских войск вскоре вернулась в Индию. Для поддержания порядка в Афганистане был оставлен корпус численностью в восемь тысяч человек. Однако вскоре стало ясно, что правление Шуджи нуждается в куда большем количестве английских войск, так как мятежи все множились и множились. Афганцы возмущались британским присутствием и правлением шаха Шуджи с его казнями и непомерными поборами. При этом Шуджи не без оснований все считали английской марионеткой. В противоположность этому Дост Мохаммад как герой сопротивления и узник захватчиков становился все популярнее.

Вскоре из Кабула ушла вся бомбейская дивизия, направляясь через Боланский проход. Следом ушла часть Бенгальского отряда, направляясь через Пешавар. После этого в Афганистане остались: семитысячный оккупационный корпус, тринадцатитысячное войско Шуджи, содержавшееся за счет Ост-Индской компании, и пять тысяч сикхов. Большая часть этих войск была сосредоточена в Кабуле, несколько полков стояли в Джелалабаде, а отдельные гарнизоны были расположены в Газни, Кандагаре и Бамиане. Сначала все обстояло благополучно. Но затем обстановка начала стремительно меняться.

Знамя восстания подняло горское племя гильзаи, не признавшее власти Шуджи. Горцы постоянно нападали на конвои между Кабулом и Газни. Гильзаев несколько привела в чувство карательная экспедиция майора Утрама в сентябре 1839 года, но, как оказалось, ненадолго. Не успели англичане разобраться с гильзаями, как против них уже поднялись хайберцы. А весной 1840 года снова поднялись гильзаи, причем уже более массово, чем ранее. Пока утихомиривали хайберцев и вторично гильзаев, восстание начали уже хазарейцы, а за ними и племя дуррани.

Армия поначалу занимала крепость Бала-Хиссар, но по просьбе Шуджи, который желал сделать там свою резиденцию, разместить собственную гвардию и огромный штат прислуги, Макнахтен согласился убрать английские войска из крепости.

Через некоторое время английские полки оставили крепость Бала-Хиссар и перебрались в военный лагерь, построенный недалеко к северо-востоку от Кабула. Выбранное место было не слишком удачно, и стоит только удивляться, зачем это было сделано. Лагерь английской армии был окружен со всех сторон болотами и небольшими холмами. Кроме этого, лагерь был слишком велик для находящихся там войск – только оборонительный периметр имел длину в две мили, которые надо было постоянно охранять. Кроме того, склады и припасы находились в отдельном форте, в 300 ярдах от основного расквартирования. Новый командующий генерал-майор Джордж Кит Эльфинстон, прибывший в апреле 1841 года, особенно вверенными ему войсками не интересовался, так как большую часть времени был прикован к постели подагрой и ревматизмом.

Что касается руководства английской администрации, то там тоже было не все хорошо. Всю власть сосредоточил в своих руках наместник Макнахтен, а генерал Эльфинстон, мучимый вечными болезнями, никуда не вмешивался. Что касается Александра Бёрнса, то его отношения с Макнахтеном с самого начала не сложились. Уж больно они были разные. Один – профессиональный разведчик, исходивший ногами всю Центральную Азию, многое повидавший и не раз рисковавший жизнью. Второй – книжник-полиглот и чиновник до мозга костей, сделавший всю свою карьеру, не выходя из канцелярии генерал-губернатора Индии.

Бёрнс был первым, кто честно заявил Макнахтену:

– Мятеж афганцев неизбежен. Вопрос стоит только в том, когда и кто его начнет. Мы надеялись, что хотя бы сначала нас будут расценивать как освободителей. Но нас восприняли как оккупантов!

– Вы сильно сгущаете краски, сэр! – недовольно парировал Макнахтен. – За нашей спиной английская армия, к тому же верховная власть в стране также в наших руках.

– Наша армия только усиливает раздражение афганцев, а внутреннее самоуправление племен настолько хорошо отвечает требованиям афганцев, что наличие или отсутствие власти эмира на них никак не сказывается! Враждебность к нам нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков. Верный признак этого, что муллы по всей стране подстрекают против нас.

– Вы слишком мнительны, Бёрнс! Вы долго бродили по горам и поэтому ничего не понимаете в природе верховной власти! – зло ответил Макнахтен и прервал неприятный ему разговор.

К этому времени наместник откровенно утратил интерес к афганским делам, думая уже о Бомбее.

Вечером Бёрнс в кругу таких же, как и он, профессиональных разведчиков Большой Игры Генри Роулинсона и Элдреда Поттинджера откровенно жаловался:

– Макнахтен отстранил меня от всяких дел, превратив в высокооплачиваемого бездельника. Но хуже всего, что он и сам ничем не занимается!

– Я только что вернулся с севера и могу заявить, что тамошние вожди готовятся к всеобщему восстанию против Шуджи и нас. Я представил докладную Макнахтену, но он ее даже не стал читать! – рассказал о своих наблюдениях Поттинджер.

Просто поразительно, но имея в своем распоряжении команду выдающихся разведчиков Большой Игры, Макнахтен и лорд Окленд фактически отказались от их услуг, пустив развитие событий на самотек.

Невостребованность сыграет вскоре с Бёрнсом злую шутку. А пока он вместе с несколькими друзьями-офицерами жил в центре старого города в большом доме с внутренним двором и высокой стеной. Не имея никаких служебных дел, Бёрнс предался пьянству и разврату. Обладая властью и будучи по местным меркам очень состоятельным человеком, он мог позволить себе практически любую женщину, чем постоянно и пользовался.

Если Макнахтена афганцы ненавидели за то, что он вернул на трон ненавистного им Шуджи, то Бёрнса многие считали ответственным за оккупацию Афганистана под предлогом дружеской помощи, а также за предательство доверявшего ему Дост Мохаммада. Ненависть вызывал и откровенно разгульный образ жизни Бёрнса.

Пока английские солдаты сидели среди болот, а их командующий мучился ревматизмами, недовольные афганские племена готовились к мятежу. К северу от гор Гиндукуша выдвинулся новый лидер сопротивления – таджик Мир Масджиди-хан, который доставлял англичанам много неприятностей, развернув против них настоящую партизанскую войну.

Посылаемые против него карательные экспедиции неизменно терпели неудачу. Это, в конце концов, надоело Макнахтену.

– Надо решать проблему самым простым путем! – заявил он согнутому в три погибели генералу Эльфинстону. – Если армия не может убрать Масджиди-хана – это сделаю я.

– Но каким образом? – удивился недалекий Эльфинстон.

– Я его отравлю!

– Но это не по-джентльменски! – воскликнул генерал.

– Где вы видите в этих горах джентльменов? – усмехнулся в ответ Макнахтен.

Вскоре на поиски лидера повстанцев под видом купца был послан агент кашмирец Мохан Лала Зутши. Он нашел Масджиди и несколько раз с ним встретился. Вскоре после отъезда псевдокупца Мир Масджиди внезапно заболел и умер в страшных мучениях. Что-что, а толк в ядах индийские отравители знали! Убивать своих противников Макнахтен действительно умел, а вот править таким большим и сложным государством, как Афганистан, нет.

В сентябре 1841 года по своей прихоти Макнахтен внезапно сократил субсидии, выплачиваемые вождям горных племен гильзай. Когда вожди обратились за разъяснением, Макнахтен заявил, что вернет субсидии, если те признают Шуджи своим эмиром. Это немедленно привело к восстанию гильзаев и провозглашению ими джихада против англичан.

Увы, Макнахтен сначала не воспринял угрозу всерьез. Находившемуся в Кандагаре другому участнику Большой Игры Генри Роулинсону он писал так: «Восточные гильзы поднимают шум по поводу некоторых вычетов, которые были сделаны из их зарплаты. Негодяи полностью преуспели в перерезании коммуникаций на данный момент, что очень раздражает меня в это время; но они будут хорошо разбиты за свои усилия…»

Против мятежных гильзаев Макнахтен приказал организовать карательную экспедицию. Но мятежники его опередили. Ночью 10 октября 1841 года гильзаи внезапно атаковали и наголову разгромили 35-й Бенгальский туземный пехотный полк. И хотя на следующий день они были отброшены в горы 30-м Бенгальским пехотным полком, разгромить их до конца не удалось.

Надо сказать, в те дни Макнахтену было уже не до непонятного и чужого ему Афганистана. Дело в том, что только что он получил письмо от лорда Окленда, в котором тот извещал своего посла о серьезном повышении – назначении губернатором Бомбея. Должность была очень высокой. Фактически Макнахтен официально входил в круг директоров Ост-Индской компании с соответствующей властью и соответствующими доходами.

Он бы покинул Кабул сразу же, но лорд Окленд приказывал до убытия успокоить все мятежные племена. Пытаясь ускорить решение вопроса, Макнахтен потребовал от Шуджи, чтобы тот забрал к себе в качестве заложников детей вождей всех афганских племен. Абсурдность такого требования понял даже жестокосердный Шуджи:

– Это только оскорбит племенных вождей, и они еще больше станут вас ненавидеть!

– Против их ненависти у нас есть ружья и пушки! – отмахнулся Макнахтен. – Выполняйте, что вам велено, и не забывайте, кому вы обязаны своим троном!

Надо сказать, что после вывода части английских войск Шуджи начал тяготиться надзором со стороны Макнахтена и предпринимал попытки проводить собственную политику, которая бы укрепила его положение и одновременно дискредитировала англичан. Это внесло еще большую неразбериху в политическую ситуацию.

Желание Макнахтена как можно скорее покинуть Афганистан было столь велико, что вскоре после объявления о заложниках он разослал примирительные письма всем вождям, чтобы хотя бы на время до своего отъезда их успокоить. Ну, а что будет после его отъезда, английского чиновника уже не волновало. Увы, постоянное чередование политики конфронтации и компромисса было воспринято вождями как слабость. А со слабыми на Востоке, как известно, разговор короткий.

Несмотря на все происходящее вокруг, Макнахтен в своем последнем донесении написал генерал-губернатору Индии лорду Окленду следующее: «В Афганистане тишь, как в Беэр-Шиве в дни Давидовы. Все приводит меня к выводу, что в Афганистане удивительно спокойно».

Письмо еще не дошло до Калькутты, как в конце сентября 1841 года восточные гильзаи заперли в своих горах все проходы, ведущие из Кабула в Джелалабад, прервав сообщение англичан с Индией. Очередное усмирение гильзаев было поручено генералу Сэйлу, который выводил свою бригаду через Пешавар в Индию. Поэтому, следуя на Джелалабад, Сэйл должен был усмирить местных горцев. Свою бригаду Сэйл из Афганистана вывел, но для этого пришлось пробиваться с тяжелыми боями. Но и это никого не насторожило!

В этой непростой ситуации зреющего недовольства неожиданно «отличился» и подполковник Бёрнс. В один из дней к нему сбежала наложница одного из пуштунских вождей Абдуллы-хана Ачакзая. Когда разгневанный Ачакзай послал своих слуг, чтобы забрать наложницу, они обнаружили, что та уже делит постель с англичанином. Мало того, на требование одного из слуг Ачакзая отдать им чужую рабыню Бёрнс избил его палкой и выгнал прочь. Оскорбление Ачакзаю было нанесено очень серьезное. Именно это происшествие и стало тем первым камешком, который родил страшную лавину.

В ночь на 1 ноября 1941 года взбешенный Ачакзай созвал тайную джиргу (совет) пуштунских вождей. Держа в руке Коран, оскорбленный вождь заявил:

– Теперь мы имеем право уничтожить власть англичан, которые бесчестят честных граждан, избивают их слуг и затаскивают в постель чужих рабынь. Я спрашиваю вас, должны ли мы положить конец этому здесь и сейчас?

В ответ собравшиеся в один голос прокричали лишь одно слово:

– Джихад!

Утром следующего дня призыв к джихаду прозвучал уже из кабульской мечети Пуль-и-Хисти.

Вечером вернувшийся из города агент Бёрнса Мохан Лала предупредил хозяина, что этой ночью его придут убивать.

– Надо срочно перебраться в более безопасное место под охрану армии! – настаивал кашмирец.

– Мой друг, ты преувеличиваешь опасность! – рассмеялся Бёрнс. – Я в состоянии справиться с любыми неприятностями!

Не вняв совету друга, Бёрнс остался в своем доме. Единственное, что он сделал – приказал усилить ночную охрану дома отрядом в три десятка сипаев.

Вечером у дома Бёрнса начала собираться толпа, возглавляемая теми, кого Бёрнс успел сделать рогоносцами. Вначале афганцы лишь гневно кричали, обвиняя Бёрнса и других англичан в растлении пуштунских девушек. Держались они все же подальше от стены, на которой стояли вооруженные сипаи. Однако с каждой минутой толпа все увеличивалась. А затем кто-то крикнул, что в соседнем доме находится гарнизонное казначейство, где хранится солдатское жалованье.

– Это огромная куча украденного неверными нашего золота! И мы по праву должны вернуть его себе! – кричали провокаторы.

Известие о возможности поживиться сделало толпу еще более агрессивной. Бывший рядом с Бёрнсом его младший брат Чарльз предложил не доводить дело до крайности, а немедленно открыть огонь и разогнать смутьянов, но Бёрнс его остановил:

– Этим мы только вызовем к себе еще большую ненависть! Я знаю эту страну и смогу уговорить афганцев разойтись по домам! Впрочем, пошлите гонцов к Макнахтену и в казармы с моей просьбой о немедленной помощи.

Вскоре с тыльной стены спрыгнул скороход-кассид, несущий свою жизнь в собственных руках – у него были рукавицы со спрятанным письмом.

После этого Бёрнс вышел на балкон, чтобы поговорить с ревущей толпой…

Когда Макнахтен получил известие о грозящей его заместителю опасности, он немедленно созвал военных советников и начал срочно обсуждать, какие меры надо принять. Это обсуждение сразу переросло в спор между Макнахтеном и генералом Эльфинстоном.

Эльфинстон предлагал выкатить на улицы пушки и всех перебить, Макнахтен возражал, что лучше это сделать руками солдат Шуджи, а самим остаться в стороне. При этом оба спорщика кричали и топали ногами друг на друга. Чтобы утихомирить не в меру возбудившихся начальников, секретарь Макнахтена капитан Джордж Лоуренс предложил:

– Надо, пока не поздно, срочно послать в Старый город два полка, чтобы спасти Бёрнса, рассеять толпу и захватить главарей.

Вместо ответа Макнахтен отмахнулся.

«Мое предложение сразу сочли чистым безумием», – вспоминал впоследствии Лоуренс.

Макнахтен с Эльфинстоном продолжали свой спор. В это время от Бёрнса прибежал еще один человек, сообщивший, что ситуация быстро ухудшается.

Надо сказать, что Макнахтен в данной ситуации меньше всего волновала судьба Бёрнса и куда более заботили политические последствия использования армии против толпы.

В конце концов, спорщики решили направить пехотную бригаду к Бала-Хиссару и уже там, после консультации с шахом Шуджи, решить, как лучше поступить с местным люмпеном. Когда отряд подошел к крепости, выяснилось, что Шуджи уже послал своих людей в город, чтобы разогнать мятежников от дома Бёрнса.

– Моих гвардейцев для этих целей вполне достаточно, и я не позволю английскому отряду войти в Старый город! – заявил он капитану Лоуренсу.

К этому времени положение Бёрнса стало предельно опасным. Перекричать толпу он не мог, а та становилась все более и более агрессивной.

Видя это, стоявшие рядом с Бёрнсом на балконе брат Чарльз и майор Уильям Броудфут, вооружившись парой пистолетов, взвели курки.

– Надо как можно скорее разогнать толпу выстрелами! – советовал Броудфут. – Если не хотите стрелять на поражение, давайте дадим хотя бы залп поверх голов?

– Не надо! Помощь уже вот-вот подойдет, а несколько минут мы еще продержимся! – ответил Бёрнс. – Я удачливый! Вот увидите, повезет нам и сегодня!

Английский историк Джон Кайе впоследствии писал: «Становилось очевидным, что уговорами и мягкими мерами без применения силы уже ничего не добиться. Возбуждение толпы росло. Небольшая кучка демонстрантов превратилась в огромную озлобленную толпу. Перед ними было казначейство шаха, и сотни кабульцев, даже тех, кто не испытывал особой политической враждебности, устремились к месту, где хранились сокровища, способные мигом решить проблемы их полуголодного существования».

Тем временем кто-то поджег стоявшие рядом с домом конюшни, а затем из толпы и раздался предательский выстрел. Майор Броудфут схватился за грудь и упал мертвым. В это время огонь с конюшен перекинулся уже на дом.

В последней попытке спастись Бёрнс крикнул:

– Люди! Я раздам вам много денег, если вы сейчас же разойдетесь по домам!

В ответ из толпы кричали:

– Нам твоего не надо! Мы сами возьмем свое!

Поняв, что помощи уже не дождаться, Бёрнс приказал сипаям стрелять в толпу.

Увы, было слишком поздно. Если бы раньше выстрелы наверняка остановили и рассеяли толпу, то теперь они только ее обозлили. Через несколько мгновений, растаптывая упавших, толпа бросилась ко входу, не обращая внимания ни на выстрелы, ни на пламя пожара.

– Пришло время прощаться! – сказал брату Бёрнс и обнял его.

– Еще не все потеряно! Я попробую прорваться сквозь толпу. Острая сабля и пара пистолетов в руках храброго офицера что-то да значат! – ответил Чарльз.

С крыши соседнего дома за всем происходящим со страхом наблюдал агент Бёрнса кашмирец Мохан Лала. Впоследствии он вспоминал: «Лейтенант Чарльз Бёрнс вышел в сад и застрелил примерно шестерых, прежде чем его разорвали на куски».

Сам Бёрнс укрылся на крыше дома. Оставшиеся в живых слуги потом рассказывали, что когда Бёрнс наконец предстал перед толпой, он якобы завязал глаза черной повязкой, чтобы не видеть, кто его будет убивать… Как писали в отчетах о событиях в Кабуле: «Бёрнс был растерзан разъяренной толпой».

Существует еще несколько версий смерти Бёрнса. Согласно одной из них, один из слуг заверил Бёрнса, что если тот переоденется в афганскую одежду, он сможет безопасно его вывести. Бёрнс якобы согласился. Но едва он вышел из дома, слуга начал кричать:

– Это Бёрнс! Это Бёрнс!

Первым удар саблей нанес Берсу местный мулла, а когда он упал, его добивали уже всей толпой.

По другой версии, Бёрнсу предложили, что его завернут в кошму и под видом награбленного добра вынесут прочь. Но Бёрнс отказался:

– Я английский офицер и умру как англичанин!

Как бы то ни было, когда толпа бросилась грабить казначейство, некий афганец Наиб Шериф подобрал растерзанные тела Бёрнса и его брата и захоронил в саду. Останки майора Броудфута растащили городские собаки.

Затем пуштуны, подорвав стену, напали на дом казначея Джонстона, который по счастливой случайности оказался в другом месте. Перебив три десятка слуг и охранников-сипаев, а заодно всех женщин и детей, пуштуны разграбили казну и напоследок сожгли все документы.

Вся абсурдность ситуации заключалась в том, что трагедия произошла всего в получасе ходьбы от английских казарм, где находилось четыре с лишним тысячи солдат…

Когда об убийстве Бёрнса доложили Макнахтену, тот схватился за голову. Только теперь до наместника дошло, что ситуация окончательно вышла из-под контроля и вожделенного Бомбея ему, судя по всему, уже не увидеть.

На это капитан Джордж Лоуренс едко заметил:

– Если утром для подавления беспорядков было бы достаточно трехсот человек, то теперь не хватит и трех тысяч!

В то время когда надо было предпринимать реальные шаги, перепуганный Макнахтен лихорадочно строчил письмо своему шефу в Калькутту: «Меня сочтут виновным в том, что я не сумел предсказать наступление шторма. На это я могу только ответить, что и другие, кто имел гораздо большие возможности наблюдать настроения людей, ничего не заподозрили».

В своем письме Макнахтен снова беззастенчиво врал, «забыв» о постоянных предупреждениях разведчиков Большой Игры Бёрнса, Роулинсона и Поттинджера. Более того, всю вину за случившееся он пытался свалить на покойного Бёрнса, что именно тот якобы уверял автора письма в «глубочайшем спокойствии» Афганистана.

На самом деле, если и можно было обвинить Бёрнса, то только в разгульном образе жизни и в пренебрежении личной безопасностью, за что он собственно и поплатился. В остальном опытный разведчик все видел, понимал и сигнализировал, но, увы, так и не был услышан.

Что касается Эльфинстона, то он, узнав об убийстве Бёрнса, просто вернулся в военный лагерь, не сделав никаких попыток выяснить положение дел в Кабуле, не говоря уже о том, чтобы подавить мятеж оружием, пока тот еще не разросся. Генерал ограничился лишь усилением караулов.

Только в конце дня он написал письмо Макнахтену, причем в одном письме от 2 ноября говорилось: «Я обдумывал, что можно сделать завтра… наша дилемма трудна. Мне надо посмотреть, что принесет утро».

Единственным, кто оказал хоть какое-то сопротивление мятежникам в тот день, был Шуджи. Он приказал одному из своих полков из Бала-Хиссара, под командованием шотландца Кэмпбелла, подавить мятеж. Полк двинулся из крепости в город. Однако Кабул с его узкими извилистыми улочками благоприятствовал мятежникам. Солдаты Кэмпбелла попали под перекрестный огонь с крыш домов. Потеряв две сотни человек и ничего не добившись, Кэмпбелл отступил обратно в Бала-Хиссар.

Узнав о поражении своего лучшего полка, Шуджи впал в депрессию. Обхватив голову руками, он качался из стороны в сторону, причитая:

– Меня все ненавидят! Меня все хотят видеть мертвым!

В это время из английского лагеря приехал капитан Стэрт, выяснить, что происходит в Кабуле. Но едва Стэрт вошел во дворец эмира, на него напали сзади и нанесли несколько ударов кинжалом. Истекающего кровью капитана удалось увести в английский лагерь.

Тем временем ободренные бездействием властей мятежники продолжали бесчинства. Они сжигали дома, грабили лавки, убивали всех, кого подозревали в сотрудничестве с англичанами. Всюду слышались призывы к джихаду. При этом вожди мятежа были готовы в любой момент бежать при появлении английских полков, но полки так и не появились. Став полными хозяевами столицы, 9 ноября афганцы уже захватили военные склады, совершенно безнаказанно разграбив огромные запасы продовольствия и пороха.

Безнаказанность убийства Бёрнса явилась в глазах афганцев доказательством слабости англичан. Весть об успехе восстания в Кабуле мгновенно облетела весь Афганистан, и толпы гази (борцов за веру) начали отовсюду стекаться в Кабул. Шуджи наглухо заперся в кабульской цитадели Бала-Хиссар, выжидая исхода событий.

Во главе восстания встали авторитетные родственники Дост Мохаммада. Своим эмиром они избрали бывшего правителя Джелалабада Мухаммед-Земан-хана, племянника Дост Мохаммада.

События в Кабуле эхом отозвались по всей стране. В Кударе солдаты местного Кугистанского полка ночью перерезали своих английских офицеров. В Чарикаре афганцы окружили в казармах полк гуркхов. Из-за недостатка воды гуркхи пошли на прорыв в Кабул, но по пути были перебиты. В городке Чейндабаде, между Кабулом и Газни, был полностью вырезан отряд капитана Вудборна. А отряд капитана Фирриза был осажден несколькими тысячами афганцев в Хайберских горах и с большими потерями едва пробился в Пешавар.

Если бы Макнахтен и Эльфинстон действовали решительно, англичанам вполне хватило бы времени вернуть весь гарнизон в Бала-Хиссар. Но они даже не сделали такой попытки.

Запертые в полевом лагере, англичане лихорадочно готовились к обороне. Всего в лагере скопилось около пяти тысяч солдат. Помимо этого, там находилось еще двенадцать тысяч гражданских, включая полсотни англичанок (жен, служанок и детей).

Только сейчас стало понятно, каким безумием был уход из почти неприступной крепости Бала-Хиссар. Дело в том, что полевой лагерь был расположен так бестолково, что защищать его было крайне затруднительно. Всю местность вокруг покрывали сады, которые позволяли атакующим укрываться от огня защитников лагеря. Прекрасные укрытия нападавшим обеспечивали и многочисленные ирригационные каналы в садах. Офицеры мрачно сравнивали свой лагерь с овечьей кошарой на пастбище.

На оставлении Бала-Хиссара, как известно, настоял Макнахтен, теперь за его дилетантство пришлось расплачиваться всем.

Подумав, Макнахтен попробовал свой старый испытанный метод – подкуп.

– Мы подкупим ключевых афганских лидеров и найдем опору в соперничающих политических группах и племенах! – заявил он.

Но затея Макнахтена не сработала. Во-первых, золота у Макнахтена осталось уже не так много, так как казна была разграблена мятежниками. Во-вторых, слишком много аппетитов следовало удовлетворить и слишком много противоречий примирить. Наконец, в-третьих, восстание к этому времени стало всеобщим, и прекратить его демонстрацией нескольких кошельков было невозможно.

– Звон монет уже бессилен перекрыть крики озлобленных людей! – заявил Макнахтену уже известный нам агент Бёрнса Мохан Лала. – Во всяком случае я не рискну своей головой идти к кому-то с таким предложением!

– Не хотят брать деньги, отдадут свои жизни! – усмехнулся циничный Макнахтен.

Он тут же поручил Мохану Лале найти человека, кто за десять тысяч рупий (огромное состояние!) убьет кого-нибудь из главных вожаков восстания. Инструкцию, как подкупать и как убивать, вместе со списком имен передал кашмирцу лейтенант Джон Конолли (младший брат Артура Конолли), служивший младшим советником. Взяв инструкцию и список, Мохан Лала исчез из лагеря.

Буквально на следующий день при таинственных обстоятельствах были убиты сразу два вождя из списка Конолли.

Вскоре в лагерь одновременно прибыли два афганца, которые заявили, что убийства совершили они и поэтому требуют обещанных денег.

При этом первый афганец заявил, что застрелил вожака мятежа, а другой доказывал, что это он задушил того же вожака во сне.

Макнахтена их рассказы не убедили, и обоих афганцев выгнали прочь.

А затем пришла тревожная весть, что любимый сын Дост Мохаммада Мохаммед Акбар-хан уже спешит из Туркестана в Кабул и собирается возглавить восстание против англичан и Шуджи во всем Афганистане.

Рассказывали, что он поклялся свергнуть Шуджи, вышвырнуть из страны англичан и восстановить трон отца.

Но и здесь Макнахтен остался верен себе. Через все того же Мохана Лалу он тайно предложил сделать Акбар-хана афганским визирем в обмен на разрешение англичанам остаться в Кабуле на старых условиях. Он все еще не понимал, что точка невозврата уже пройдена и теперь все будет только хуже.

А в лагере ситуация ухудшалась с каждым часом. То и дело поступали тревожные сообщения о захвате мятежниками все новых и новых отдаленных английских постов, о больших потерях, в том числе и о полностью уничтоженном полке гуркхов. Многие офицеры были убиты. Еще больше оказались ранены, среди них и майор Элдред Поттинджер.

Как назло, суровая афганская зима началась в тот год гораздо раньше, чем обычно. Поэтому сразу увеличился расход продовольствия, воды и лекарства, да и моральный дух быстро пошел на убыль. Смелости у англичан хватило лишь на одну вылазку, которая закончилась полным поражением и паническим бегством.

Английский историк Кайе подтверждает: «Бегство английских войск было всеобщим. Спутанная масса пехоты и конницы, европейских и туземных солдат стремилась попасть за стены лагеря». Попытка Эльфинстона и его офицеров остановить и вернуть солдат в бой провалилась. Азия есть Азия, поэтому не стоит удивляться, что афганцы первым делом отрезали у трех сотен убитых англичан и сипаев головы, после чего торжественно вернулись с ними в Кабул.

Минуло уже три недели осады лагеря, а надежды на деблокаду становились призрачней и призрачней. Ожидаемой помощи из Кандагара все не было, и теперь все сомневались, а будет ли она вообще. А впереди была морозная зима, отсутствие продовольствия и фуража.

– Перспективы у нас две, – делился своими мыслями с товарищами майор Поттинджер, – замерзнуть или умереть с голода, но это, как говорится, на любителя.

Он был единственным, кто сохранил трезвый ум в сложившейся ситуации. Именно Поттинджер убеждал Макнахтена и Эльфинстона перевести войска в Бала-Хиссар, пока еще оставалась такая возможность, доказывая, что лучше пробиться туда с потерями, чем защищать никчемный лагерь. Но Эльфинстон всегда находил причины для отказа, пока афганцы, осознав опасность, не разрушили единственный мост через реку Кабул.

А день спустя совершенно неожиданно для англичан афганцы вдруг предложили перемирие. В тот день в Кабул прибыл любимый сын бывшего эмира Акбар-хан и с ним шесть тысяч воинов. Теперь у повстанцев было более тридцати тысяч пехотинцев и кавалеристов, что превышало силы англичан в семь раз.

В отличие от большинства племенных вождей Акбар-хан был человеком умным. Разумеется, он мог бросить в атаку все свое воинство, и оно своей массой просто бы смело англичан. Но у Акбар-хана была другая задача – вернуть трон отцу, а тот находился пока в руках англичан в далекой Индии. Именно поэтому сын и вступил в переговоры.

Это известие сразу приободрило Макнахтена, который увидел в том возможность спасения карьеры. Теперь надо было лишь ловко провести сами переговоры.

При этом Макнахтен остался верен себе. Едва появился шанс вырваться из ловушки, он сразу начал интриговать против Эльфинстона.

В депеше лорду Окленду, которую он стал немедленно сочинять, наместник писал: «Наши запасы продовольствия иссякнут через два-три дня, и военное командование настоятельно убеждает меня сдаться, но до самого последнего момента я на это не пойду».

Макнахтен как мог обелял себя, одновременно откровенно топя Эльфинстона.

– Пусть только начнутся переговоры, и я легко перехитрю этих туземцев, играя на их разногласиях! – хвалился он перед своими чиновниками.

Едва переговоры начались, афганцы потребовали выдачи Шуджи.

– Мы обещаем сохранить ему жизнь! – заявили переговорщики.

Акбар-хан действительно не хотел убивать Шуджи, а мечтал только лично выколоть ему глаза, чтобы Шуджи больше не представлял никакой угрозы.

На это Макнахтен резонно ответил:

– Мы не можем выдать вам Шуджи, хотя бы потому, что находимся в полевом лагере, а он за стенами неприступного Бала-Хиссара.

Афганцы пошептались и выдвинули новое требование:

– Мы хотим, чтобы все английские войска в Афганистане сложили оружие, после чего сразу же убрались в Индию, а Дост Мохаммад в то же самое время вернулся в Кабул. А чтобы вы нас не обманули, мы оставим у себя в заложниках ваших офицеров и их семьи, пока все войска не покинут страну и не вернется Дост Мохаммад.

Такие требования для Макнахтена были неприемлемы, и переговоры зашли в тупик.

Через несколько дней на берегу реки Кабул состоялась следующая встреча.

На этот раз афганскую делегацию из наиболее авторитетных племенных вождей возглавлял сам Акбар-хан. Теперь свои условия выдвинул уже Макнахтен.

Говорил он долго и пространно:

– Принимая во внимание, что недавние события со всей очевидностью показали – продолжительное пребывание британской армии в Афганистане для поддержки Шуджи вызывает недовольство значительной части афганцев. Принимая во внимание, что английское правительство имело при отправке войск сюда только обеспечение целостности, блага и процветания Афганистана, мы не испытываем желания оставаться, если наше присутствие противоречит указанным целям. Поэтому мы готовы вывести все войска, если афганская сторона гарантирует нам безопасный проход к границе. Надеюсь, что шах Шуджи уступит свой трон и вернется вместе с нами в Индию.

Макнахтен прекрасно владел фарси, и афганские делегаты все прекрасно поняли. Затем наместник обратился уже лично к Акбар-хану:

– Мы хотели бы, чтобы вы лично сопроводили наши войска до границы и взяли на себя ответственность за их безопасность. В заложниках же мы готовы оставить четырех офицеров, но без жен и детей. Когда наши солдаты окажутся в Индии, Дост Мохаммад свободно выедет в Кабул, после чего вернуться домой будет позволено вам и офицерам-заложникам.

Несмотря на все недавние трагические события, я выражаю надежду, что мы останемся друзьями и в случае необходимости Афганистан сможет получить помощь от Англии, если не будет вступать в союз с Россией.

Предложения Макнахтена выглядели уже не как капитуляция, а как договор равных.

При этом Макнахтен затеял еще одну отчаянную азартную игру. Узнав от Мохана Лалы, что ряд влиятельных вождей опасались возвращения популярного Дост Мохаммада, предпочитая ему более слабого Шуджи, Макнахтен решил разыграть эту карту.

Выслушав англичанина, Акбар-хан дал свое согласие на его условия.

Но когда речь зашла об отъезде Шуджи, то, как и ожидал Макнахтен, опасавшиеся возвращения старого эмира вожди выразили свое несогласие.

В течение нескольких последующих дней Мохан Лал усиленно разжигал соперничество среди афганских вождей, пытаясь настроить их против Акбара. Кроме этого, Макнахтен поручил Мохану Лале найти убийцу для самого Акбар-хана.

– Если Акбар умрет, то вся политическая ситуация в стране разом переменится в нашу пользу, – потирал он свои потные ладони. – Всего лишь один ударом кинжалом и честь Англии будет спасена, а вместе с ней и мое кресло в Бомбее!

22 декабря Акбар послал в английский лагерь к англичанам доверенного человека, чтобы передать Макнахтену новое предложение – Шуджи он разрешал остаться на троне, если при этом сам станет его визирем. Англичанам разрешалось еще на полгода остаться в Афганистане. Кроме этого, Акбар гарантировал казнь убийц Бёрнса.

Взамен всего этого Акбар требовал триста сорок тысяч фунтов. Английского наместника такие условия вполне устраивали. Уезжая, представитель Акбара оговорил с Макнахтеном дату и время следующей встречи.

– Моя интрига сработала! – сообщил Макнахтен скрюченному от подагры Эльфинстону. – Судя по всему, вожди переругались, и Акбар был вынужден идти на попятную! Я спас Англию от унижения! Теперь осталось ждать известия о смерти самого Акбар-хана.

Вне всяких сомнений, в тот момент Макнахтен думал, прежде всего, ни о чести Англии, а о спасении собственной карьеры.

– Я думаю, что вам не следует ехать на встречу с афганцами, так как она назначена слишком далеко от лагеря, – посоветовал Макнахтену генерал. – А вдруг это западня?

– Отстаньте от меня, – отмахнулся наместник. – Я в этом разбираюсь лучше вас!

Против поездки высказались офицеры сопровождения и даже жена. Но Макнахтен, упивавшийся своим дипломатическим успехом, к ним не прислушался.

Акбар-хан и его свита, среди которой было несколько племенных вождей, ждали англичан на заснеженном склоне у русла реки Кабул.

– Мир вам! – приветствовали афганцы подъехавшего верхом Макнахтена и его офицеров.

Слуги расстелили на снегу попоны. Акбар показал на них рукой:

– Давайте присядем и обо всем не торопясь поговорим!

Англичане спешились. Когда все расселись, наступила тишина, Акбар с улыбкой повернулся к Макнахтену и спросил:

– Принимаете ли вы переданное прошлым вечером предложение.

– Почему бы нет? – ответил Макнахтен.

Эта короткая реплика перечеркнула не только его собственную судьбу, но и судьбу всего английского гарнизона.

Дело в том, что Акбар взял с собой на встречу именно тех оппозиционных вождей, которым Макнахтен через своего кашмирца обещал совсем другое.

Теперь обманутые вожди поняли, что их подло обманули и просто использовали в своих целях. Кроме этого, и самому Акбару уже донесли о том, что Макнахтен ищет для него убийцу.

– Этот англичанин самый страшный из всех людей, кого я встречал в своей жизни! – признался Акбар своим друзьям.

Разумеется, Акбар-хан вовсе не собирался оставить еще на полгода ни англичан в Афганистане, ни Шуджи на троне. Это была его ответная уловка на интриги Макнахтена, и она сработала.

Хмурые лица обманутых вождей не укрылись от внимания англичанина.

– Кто эти мрачные незнакомцы? – еще ничего не подозревая, спросил Макнахтен у Акбара.

– Не беспокойтесь! Все присутствующие посвящены в нашу тайну.

Произнеся это, Акбар внезапно хлопнул в ладоши и крикнул своим людям:

– Схватить англичан!

Через несколько мгновений не успевшие ничего понять офицеры были связаны. Вожди, обступив, держали за руки Макнахтена.

Один из оставшихся в живых офицеров лейтенант Маккензи, впоследствии вспоминал, что у Акбар-хана на лице было выражение «самой дьявольской свирепости». Пока наместника тащили волоком за холм, Маккензи на миг увидел его лицо. «Оно было, – вспоминал он, – полным ужаса и удивления». Он услышал, как Макнахтен кричал:

– Ради Бога! Ради Бога!

Хотя вожди требовали от Акбара немедленно убить всех сопровождавших офицеров, он, отказав им, приказал их пленить. При этом, когда капитан Тревор, освободившись от веревок, пытался бежать, его тут же зарубили.

Макнахтена убили в уединенном месте без свидетелей. Впоследствии говорили, что Акбар застрелил Макнахтена из пистолета, который когда-то наместник сам подарил хану. По другой версии, англичанина изрубили саблями обманутые им вожди.

Непонятная возня в стане переговорщиков не осталась без внимания наблюдателей из английского лагеря. Об этом было сразу же доложено Эльфинстону. Но тот в очередной раз проявил вопиющую нерешительность и трусость, не предприняв ничего для спасения своего коллеги.

Единственное, что сделал Эльфинстон – это отправил гонца в Кандагар с просьбой о помощи у располагавшегося там со своим отрядом генерал-майора Уильяма Нотта. Тот направил на выручку Эльфинстона бригаду под командованием бригадира Макларена, но из-за сильных снегопадов она до Кабула так и не дошла.

А на следующий день в лагерь пришло трагическое известие, что обезглавленное тело Макнахтена повешено для всеобщего обозрения на главной базарной площади Кабула, а его голову радостные афганцы возят по улицам города, чтобы каждый мог на нее посмотреть, а при желании и плюнуть.

Увы, в отличие от многих других участников Большой Игры, Уильям Макнахтен оставил о себе самую черную память как в Афганистане, так и в самой Англии…

После убийства Макнахтена в английском лагере стихийно возникла оппозиция командующему. Возглавил ее все тот же неутомимый Поттинджер. Еще далеко не оправившись от раны, он утверждал, что переговоры с Акбаром можно вести только с позиции силы, а верить его обещаниям нельзя. Поттинджера поддерживало большинство младших офицеров. Зато старшие были большей частью на стороне Эльфинстона, мечтая лишь о том, как бы добраться живыми до Индии.

– Вы слишком много на себя берете! – кричал на Поттинджера генерал. – И не давайте мне больше глупых советов!

При всей своей нелюбви к Поттинджеру вести новые переговоры с Акбар-ханом Эльфинстон доверил именно ему.

Поттинджера поддержал и всезнающий Мохан Лала:

– Вы все обречены на смерть, если вас не будут сопровождать в качестве заложников сыновья местных вождей!

Но кто стал слушать какого-то кашмирца!

Впоследствии Поттинджер так описал происходящее: «Меня стащили с больничной койки, – писал он впоследствии, – и обязали вести переговоры относительно безопасности кучки дураков, которые делали все, что могли, чтобы обеспечить собственную гибель».

Между тем зима все больше и больше вступала в свои права, и, чтобы успеть пройти перевалы до Джелалабада, пока их окончательно не занесло снегом, времени оставалось совсем немного.

Поэтому Поттинджеру не оставалось иного выбора, как подчиниться большинству требований Акбара.

В день переговоров в Кабуле лег первый снег. После долгих взаимных препирательств было достигнуто соглашение, предусматривавшее безопасный уход англичан в Индию. Всего предполагалось вывести более семнадцати тысяч человек, из которых пять тысяч составляли полки сипаев и английский батальон 44-го пехотного полка. Двенадцать тысяч являлись слугами-индусами, кроме этого, в колонне были жены и дети офицеров, а также сотрудничавшие с англичанами афганцы.

После убийства Макнахтена вожди восстания выдвинули уже более унизительные условия. Генерал этому не противился. В первый день 1842 года договор с афганцами был скреплен печатями восемнадцати сердарей. Согласно новому договору, англичане передали афганцам все имеющиеся у них деньги – почти полтора миллиона рупий, почти всю артиллерию с боеприпасами (за исключением нескольких горных пушек), много другого оружия и амуниции. Шесть офицеров, все больные и тяжелораненые, с двумя врачами оставались в лагере в качестве заложников.

При этом было уже понятно, что дальше все пойдет совсем не так, как обещал Акбар-хан. Прежде всего, он так и не дал сопровождающего афганского конвоя, как это было изначально оговорено, а это говорило о многом.

Не доставили афганцы и обещанные Акбаром продовольствие и топливо. Поняв, что их обманули, Поттинджер сразу же поспешил к Эльфинстону:

– Сэр! Обстановка требует срочно изменить наши планы и отказаться от смертельного похода в Джелалабад!

– Что же вы мне предлагаете?

– Атаковать всеми силами и прорваться в Бала-Хиссар. Там мы вполне сможем продержаться до весны, пока не придет помощь из Индии!

– Я не желаю об этом даже слышать! – оборвал его Эльфинстон. – Решение уже принято, к тому же я уже отправил в Джелалабад гонца, чтобы обеспечить выдвижение томашнего гарнизона навстречу нашей колонне.

Вопреки мнению Поттинджера и ряда других офицеров, Эльфинстон решил двинуться в путь на свой страх и риск без конвоя.

Конечным пунктом похода был Джелалабад, где находился ближний английский гарнизон. До Джелалабада предстояло пройти около восьмидесяти миль, причем большую часть пути через заснеженные горы. Отдохнув в Джелалабаде, Эльфинстон предполагал двинуться затем уже в Индию через Хайберский коридор.

6 января английские войска с женщинами, детьми и лагерной прислугой выступили из Кабула, направляясь к Хард-Кабульскому ущелью. Едва колонны начали движение, поднялась снежная вьюга, не предвещавшая ничего хорошего.

В авангарде походной колонны шел батальон 44-го пехотного полка и эскадрон кавалерии. Затем следовали женщины и дети на пони, некоторых слуги-индусы несли в паланкинах. Затем шли уже главные силы: пехота, конница и артиллерия, тянулась длинная колонна верблюдов и волов, груженных боеприпасами и продовольствием. Замыкал движение небольшой арьергард, также представленный подразделениями пехоты и конницы. За арьергардом шло еще несколько тысяч человек – местная прислуга и сторонники англичан, боявшиеся мести со стороны соотечественников. Едва хвост колонны покинул лагерь, как начались нападения афганцев и постепенно весь отряд был превращен в толпу, охваченную паникой.

На заснеженных перевалах их внезапно атаковали воины-гильзаи, которые никаких соглашений с Эльфинстоном не подписывали. Это было началом конца. В первый день отступающие войска прошли всего пять миль, дойдя до деревни Беграми.

…Неясным силуэтом вырисовывалась отвесная стена очередного горного хребта. С другой стороны – глубокое обрывистое ущелье, на дне которого бурлила горная река, шум которой даже и не доносился до бредущих по тропе людей.

Из воспоминаний участницы событий леди Сэйл: «Там не было палаток, кроме двух или трех маленьких палаток, которые прибыли. Все, как могли, соскребали снег, чтобы было, где лечь. Вечер и ночь были очень холодными; никакой еды для человека или животного не было, за исключением нескольких горстей нарезанного тушеного мяса, за которые мы должны были заплатить пять – десять рупий. С наступлением ночи температура упала значительно ниже нуля».

Английский историк Питер Хопкирк так описал начало похода: «Афганские всадники врывались в середину обозов, грабили, убивали и угоняли вьючных животных. Гибли безоружные и беспомощные люди, бывшая прислуга лагеря. Скоро снег стал темно-красным от крови, мертвые и умирающие усеивали путь колонны, ожесточая военных, которые пока что легко отгоняли афганцев. Отягощенные ненужным обозом и скованные присутствием перепуганного обслуживающего персонала, англичане за первый день смогли отойти от Кабула всего на пять миль, причем отставшие прибывали до позднего вечера. Старшие офицеры и некоторые жены и дети европейцев спали в одной палатке, которая избежала грабежа. Остальные… провели ночь на снегу. Некоторые разожгли костры, из-за отсутствия топлива жгли часть своих вещей… Наутро оказалось, что множество солдат и слуг, выходцев со знойных равнин Индии, у которых не было теплой одежды, замерзли до смерти. Другие с ужасом обнаружили, что страшно обморозили ноги, которые, «походили на обугленные бревна». Они были обречены оставаться умирать на снегу».

Поттинджер снова попытался вернуть Эльфинстона в реальность:

– Сэр! Прикажите выдать пехотинцам кавалерийские попоны. Они сделают из них обмотки, как это делают афганцы, и спасут себя от обморожений.

Но и здесь Эльфинстон проявил удивительную тупость, если не сказать больше:

– Не приставайте ко мне с этими глупостями. Солдаты должны маршировать по всей форме, к тому же попоны являются казенным добром, и портить их я не позволю!

Затем стало известно, что в дороге были брошен весь багаж и, главное, – все запасы продовольствия.

На второй день в полном составе дезертировали солдаты 6-го полка Королевской афганской армии. Уж им-то, честно говоря, совершенно нечего было делать в Индии. Неорганизованной толпой они отправились обратно в Кабул. Так бесславно закончилась первая попытка англичан создать в Афганистане собственную колониальную армию. В Кабуле бывших английских наемников встретили неласково. Они были избиты и изувечены по приказу Акбара. После этого их просто выбросили на улицу, где несчастные занимались попрошайничеством.

Движение колонны продолжалось. Однако теперь все сбились в единую массу – солдаты брели вперемешку с женщинами и детьми, англичане с индусами, пехота с конницей. Кутаясь в одежды, все мечтали только об одном, как избежать ужасного холода и добраться до теплых и безопасных равнин за Хайбером.

В течение всего дня афганские стрелки, прячась за камнями, на выбор расстреливали бредущих по заснеженной дороге людей из своих длинноствольных фитильных ружей-джезайлей. При этом афганцы отбили и пару горных пушек, а затем вынудили англичан бросить еще два орудия.

На второй день в хвосте колонны неожиданно появился Акбар-хан, заявивший, что он прибыл, дабы обеспечить благополучный переход англичан к Джелалабаду. На сетования Эльфинстона, что Акбар бросил их на растерзание местным племенам, хан заметил:

– Во всем происшедшем виноваты только вы сами! Вы покинули свой лагерь прежде, чем я приготовил вам конвой.

– Можно ли теперь нам хоть как-то помочь? – поинтересовался через посланца Эльфинстон.

– Помочь можно, – ответил Акбар-хан, – но для этого мне нужны новые заложники, причем только из числа политических советников! Особенно я хочу видеть среди них майора Поттинджера!

Что и говорить, Акбар-хан был прекрасно ознакомлен о том, кто чего стоит из английских офицеров.

Кроме этого, Акбар приказал Эльфинстону прекратить движение и расположиться прямо на дороге на дневку, мотивируя это желанием получить разрешение вождей племени Хард-Кабула, стерегущих дальнейший путь. Увы, Эльфинстон в очередной раз поверил сыну свергнутого эмира, после чего движение было остановлено. Отправил Акбару генерал и требуемых заложников, придержав при себе только наиболее ценного из политических советников – Поттинджера. Со своей стороны Акбар обещал прислать конвой, который бы защитил англичан от нападений местных горцев и провиант.

Прождав почти сутки, но так и не дождавшись обещанного Акбаром конвоя и провианта, колонна возобновила движение, втянувшись в узкое, продуваемое ветром ущелье.

При попытке прохода через длинный и необычайно узкий перевал Хард-Кабул отступающие попали в засаду свирепых гильзаев. Прячась за камнями, афганцы расстреливали несчастных на выбор.

Из воспоминаний участника событий доктора Брайдона: «Тем утром мы миновали ущелье Хард-Кабул, где потеряли множество людей и имущества. Высоты были заняты врагом, который непрерывно вел огонь по нашей колонне. Было много убитых… и еще больше раненых».

Когда же часть колонны, где шла основная часть офицеров и солдат, достигла выхода из ущелья, афганцы атаковали ее хвост, где брели самые слабые и обмороженные. Не зная жалости, они перебили всех до единого… Всего в ущелье Хард-Кабул было убито более трех тысяч человек, включая множество женщин и детей.

9 января Акбар предложил взять под свою защиту жен и детей английских офицеров, обещая провести их в Джелалабад по более безопасной дороге, а также всех раненых офицеров. И Эльфинстон на это согласился. В сопровождении людей Акбара их увезли. Больше этих людей никто никогда не видел…

Несмотря на выполнение всех условий Акбара, несмотря на выдачу женщин и детей, атаки на колонну вскоре возобновились. Из воспоминаний доктора Брайдона: «Это был ужасный марш – мы шли неведомо куда, ослепнув от сверкания снегов, под непрерывным огнем врага, и множество офицеров и солдат погибли… Холод и непрерывные атаки сделали плохо одетые индийские отряды почти бессильными защититься от происходящих со всех сторон атак афганцев».

К вечеру была перебита большая часть сипаев, почти все примкнувшие слуги-индусы и афганцы, а также раненые и обмороженные – всего более одной трети из числа тех, кто вышли из Кабула. Потери были огромными, и с этого момента более-менее организованное отступление превратилось в паническое бегство. Офицеры и солдаты, женщины и дети, сипаи и слуги бежали, бросив все свое имущество. Отставшим гильзаи рубили головы своими кривыми мечами…

Закатное солнце светило в прорехах свинцовых туч, освещая мрачные заснеженные вершины. А узкая горная дорога казалась бесконечной…

Из воспоминаний леди Сэйл: «Пули продолжали свистеть мимо нас, в то время как некоторые из артиллеристов разбили полковой магазин бренди, чтобы напиться во время афганских атак».

Сама леди Сэйл получила пулю в запястье. У находившегося рядом зятя, лейтенанта Стэрта, была убита лошадь, а сам он получил тяжелое ранение в живот. Некоторое время Стэрта еще тащили на руках, но вскоре он умер.

В довершение всего началась сильная метель, в результате которой сотни ослабленных и раненых людей замерзали прямо на дороге. Только миновав перевал, англичане вздохнули более-менее спокойно – яростные атаки гильзаев несколько поутихли.

Удивительно, но во всей этой вакханалии совершенно потерявший чувство реальности генерал-майор Эльфинстон продолжал упрямо верить, что все его договоренности с Акбар-ханом остались в силе и тот обязательно отправит вслед за ним весь оставленный багаж и припасы. Что же до нападения гильзаев, то Эльфинстон считал их просто разбойниками, которые ослушались своего хана…

9 января 1842 года Акбар прислал к Эльфинстону гонца, который сообщил, что хан готов взять всех английских женщин в заложники, дав слово, что им не будет причинено никакого вреда.

– В противном случае наши соплеменники не проявят милосердия и убьют всех ваших женщин и детей! – доверительно сообщил Эльфинстону посланец.

Леди Сэйл, ее беременная дочь Александрина и остальные английские женщины приняли предложение Акбара о безопасном возвращении в Кабул. Поскольку Ост-Индская компания не заплатила выкуп за индийских женщин и детей, Акбар отказался принять их, и поэтому индийские женщины и дети не были возвращены в Кабул, а все без исключения погибли на перевалах Гиндукуша.

Когда англичанок везли обратной дорогой в Кабул, они с ужасом видели валявшихся в снегу голых людей. Некоторые из них были еще живы и умирая тянули руки к проезжавшим мимо них…

Ранним утром 10 января английская колонна, несколько придя в себя после бойни на перевале Хард-Кабул, возобновила свой марш. Все были уставшие, голодные и замерзшие. Большинство сипаев к этому времени отморозили пальцы и уже не могли стрелять из ружей. А впереди был еще один узкий перевал Тунги-Тарики, где племена гильзаев устроили очередную засаду. Внезапно атаковав растянувшуюся колонну, они убивали всех без всякой пощады. Англичане и индусы шли буквально по трупам своих товарищей.

С холма за побоищем, сидя на своих лошадях, с удовольствием наблюдали за массовой резней вожди племени. Тыл растянувшейся колонны прикрывала пара десятков солдат 44-го полка во главе с капитаном Шэлтоном. Несмотря на многократное численное превосходство афганцев, они кое-как отбивали их непрерывные атаки. Из воспоминаний очевидца: «Шэлтон сражался как бульдог со своей саблей, вырубая любого афганца, который пытался взять его так эффективно, что к концу дня ни один афганец не бросил ему вызов».

Акбар прислал к Эльфинстону очередного гонца, оправдываясь, что не в силах обуздать жестокость местных вождей. Обманывал ли он или нет, осталось неизвестно.

В свою очередь, генерал Эльфинстон через парламентера попросил встречи с Акбар-ханом. Вечером того же дня эта встреча состоялась. На ней Эльфинстон униженно просил вождя мятежа прекратить избиение англичан, дав им уйти в Индию. С собой на встречу Эльфинстон взял капитанов Шэлтона и Скиннера и казначея Джонстона. Для чего он взял последнего, совершенно непонятно. Если он хотел подкупить Акбар-хана, то после провала интриг Макнахтена этого явно делать не стоило. Если рассчитывал на снисхождение афганцев, то был слишком наивен.

Начало встречи не предвещало ничего плохого, Акбар-хан угостил англичан горячим чаем и лепешками. А затем что-то пошло не так. После недолгих переговоров Акбар-хан неожиданно заявил:

– С этой минуты вы мои заложники! Ост-Индская компания очень богата и заплатит мне хороший выкуп за вашу свободу!

Оскорбленный в лучших чувствах, капитан Скиннер попытался выхватить саблю, но его тут же застрелили выстрелом в лицо.

После пленения Эльфинстона командование остатками колонны перешло к бригадиру Томасу Анкетилу.

Остатки бредущей колонны добивали в заснеженных ущельях и на перевалах, лежащих вдоль реки Кабул между Кабулом и кишлаком Гандамак.

Современный английский историк Питер Хопкирк пишет: «Уже стемнело, и на этот раз англичане сумели оторваться от противника, хотя и ненадолго. Туземцы соорудили поперек узкого ущелья мощное заграждение, из-за которого стреляли по красным мундирам, заставляя отряд остановиться. Не ожидая, что англичане выступят ночью, они оставили заграждение без присмотра. Но когда солдаты попытались (голыми руками) разобрать преграду, афганцы поняли, что произошло, и атаковали их с тыла». Началась жуткая паника. Теперь каждый был только за себя…

Из этой мясорубки удалось вырваться очень немногим. Полтора десятка англичан ускакали на лошадях, еще шестьдесят офицеров и солдат 44-го полка штыками прорвались из ловушки. Однако далеко уйти они не смогли и закрепились на ближайшем холме у кишлака Гандмак. Долго продержаться они не могли, так как имели всего по два патрона на ружье. Вся надежда была на помощь из Джелалабада. Но помощь не пришла. Афганцы предложили англичанам капитуляцию, те отказались, прекрасно понимая, что их ждет, когда станут безоружными.

Англичане построились в каре и отбили несколько атак, «загнав афганцев несколько раз вниз по склону», прежде чем у них закончились патроны. После этого окруженные отбивались уже штыками и саблями, прежде чем были сокрушены. Афганцы взяли в плен только капитана Джеймса Саутэра, сержанта Фэйра и семь солдат. Все остальные были убиты.

Пока афганцы добивали пехоту, конная группа все же оторвалась от погони. Добравшись до кишлака Фаттахабад, всего в пятнадцати милях от Джелалабада они остановились, чтобы дать передышку лошадям, тем более что местные жители предложили им продовольствие. Смертельно голодные и уставшие, они согласились поесть и немного отдохнуть. Однако это была очередная ловушка. Едва англичане потеряли бдительность, их немедленно атаковали местные жители и скрытно подошедший отряд повстанцев. Из кишлака вырваться удалось уже только пятерым. Но преследование продолжалось, и вскоре афганцы на свежих конях начали догонять отстающих англичан и одного за другим убивать. В конце концов, оторваться от преследования удалось только доктору Брайдону на раненом пони.

«Вся энергия, казалось, меня покинула, – вспоминал Брайдон. – Я нервничал и пугался собственной тени».

Когда часовые на стенах английского форта в Джелалабаде заметили человека, он, по признанию английского историка А. Кайе, напоминал всадника смерти. Это был военный врач Уильям Брайдон, единственный добравшийся до Джелалабада из семнадцати тысяч человек. Именно Брайдон и принес ошеломленной Англии весть о небывалой катастрофе.

В течение целого месяца над Кабульскими воротами Джелалабада каждую ночь разводили большой костер в надежде, что под покровом ночи кто-то еще сумеет добраться до крепости. Но с горных перевалов на огонь костров никто не вышел…

Впоследствии рассказывали совершенно удивительную историю о неком сержанте 44-го полка Филиппе Эдвардсе, который вышел к своим через пятнадцать месяцев блуждания в горах. Сержант спасся тем, что выдавал себя за глухонемого факира, показывая афганцам различные фокусы, по части которых был мастером, и тем зарабатывал себе на хлеб. Впоследствии через горы сумели выйти еще несколько солдат-сипаев. Что касается большинства женщин и детей, которые попали в плен к афганцам, то часть из них впоследствии вышли замуж за своих хозяев. Маленьких детей они воспитывали уже не как англичан, а как афганцев.

Одновременно с нападением на английский гарнизон в Кабуле афганцы взяли в осаду и другие английские гарнизоны – Кандагар, Джелалабад и Газни.

Вскоре Газни был взят штурмом. Командовавший там полковник 27-го Бенгальского туземного пехотного полка Томас Палмер был вынужден отступить в жилые районы. После сопротивления в течение двух с половиной недель он был вынужден сдаться. Сипаи, отказавшиеся принять ислам, были тут же казнены, а англичане и их семьи стали пленниками Акбар-хана.

Однако Кандагар и Джелалабад отбились. При этом под Джелалабадом Акбар-хан потерпел серьезное поражение.

Увы, находясь в плену, генерал-майор Эльфинстон не проявил ни капли мужества. Под напором Акбар-хана он отослал в Кандагар и Джелалабад приказ сдать эти крепости Акбар-хану на его условиях. К чести командовавших этими гарнизонами генерал-майоров Нотта и Сэйла, предательское распоряжение своего трусливого начальника они проигнорировали.

10 февраля 1842 года Нотт двинул свои войска из Кандагара против блокировавших его племен. Афганцы под предводительством вождя Мирзы Ахмеда обошли его и атаковали крепость. Они подожгли ворота, чтобы проникнуть внутрь, но были отброшены небольшим гарнизоном, понеся тяжелые потери. Вскоре вернулись и основные силы во главе с Ноттом. Больше попыток напасть на Кандагар Акбар-хан не предпринимал. Однако у Нотта были на исходе запасы провианта и боеприпасов. А бригада генерала Ингленда, пытавшаяся пробиться к нему с припасами из Кветты, была отбита афганцами. Делать нечего, пришлось англичанам переходить на режим строжайшей экономии, периодически устраивая вылазки для захвата овец. В конце зимы и весной вокруг всех удерживаемых англичанами анклавов шли бои.

Что касается Эльфинстона, то он так и умер в плену, измученный подагрой и страхом. Что касается Шуджи, то он все еще удерживал крепость Бала-Хиссар в Кабуле, пытаясь подкупить и переманить на свою сторону вождей окрестных племен. На помощь англичан ему рассчитывать не приходилось.

В течение зимы направленный в Пешавар генерал-майор Джордж Поллок восстанавливал боеготовность и боевой дух деморализованных сипаев, готовил к новой кампании свежие полки. Руководство Ост-Индской компании обнадеживало, что Кандагар и Джелалабад продержатся до весны. Сохранение в Афганистане столь важных стратегических пунктов оставляло надежду на будущий реванш.

В конце марта 1842 года он с боем прорвался в Афганистан через Хайберский проход. Вместо того чтобы двигаться по узкой дороге, подвергаясь атакам с окрестных высот, Поллок сам двинул войска на высоты по обе стороны перевала, обошел защитников перевала с флангов и отбросил их с минимальными потерями. 14 апреля он прибыл в Джелалабад и обнаружил, что Акбар-хан уже снял осаду.

Пока Акбар-хан отсутствовал в Кабуле, занимаясь осадой Кандагара и Джелалабада, Шуджи восстановил свою власть в Кабуле. После этого Шуджи послал письмо новому генерал-губернатору с просьбой о помощи. Но ответа так и не дождался. Англичане к этому времени со своих счетов его уже сбросили. Поняв это, Шуджи заявил, что присоединяется к объявленному Акбар-ханом джихаду. Однако такой союзник Акбар-хану тоже был не нужен, и вскоре Шуджи был убит сторонниками влиятельного вождя Наваба Заман-хана. После этого сын Шуджи – Футтех Юнг провозгласил себя преемником отца, но над этим местные вожди уже только посмеялись.

Говорят, что, узнав об афганской катастрофе, лорд Окленд постарел за один день на десять лет. Говорили, что он перенес инсульт. Несколько часов он сидел, тупо уставившись в последнее письмо Макнахтена, где тот уверял своего шефа, что в Кабуле все спокойно. Для Окленда все произошедшее было личным крахом. Вся выстраиваемая им многолетняя политика в Центральной Азии была разрушена до основания.

И вот теперь он сидел, обхватив голову руками, повторяя и повторяя:

– Это необъяснимо! Это ужасно!

Весь кропотливый труд по созданию в Афганистане проанглийской власти с целью избавления Индии от русской угрозы привел лишь к разгрому английской армии и сокрушительному удару по английскому престижу.

Вскоре в Калькутте заговорили уже о том, что на волне победной эйфории афганцы кинуться разорять Северную Индию.

Однако Окленд все же взял себя в руки и срочно отправил генерал-майора Джорджа Поллока с подкреплением в Пешавар. Миссия Поллока состояла в том, чтобы восстановить боеспособность войск в Пешаваре и освободить осажденный гарнизон Джелалабада. В конце декабря 1841 года бригада бенгальских сипаев под командованием бригадного генерала Уайлда предприняла безуспешную попытку прорваться через Хайберский перевал в Афганистан на выручку армии Эльфинстона. Однако сикхи почти сразу дезертировали, а бенгальские воины были деморализованы холодом, отсутствием одежды и слухами о бедствии, постигшем армию Эльфинстона.

Стратегический разгром англичан в Афганистане не шел ни в какое сравнение с тактической неудачей Хивинского похода генерала Перовского. Ситуация на шахматной доске Большой Игры мгновенно поменялась. Поражение англичан в столь ключевом пункте, как Афганистан, резко снизило их влияние на политическую ситуацию во всей Центральной Азии. Еще никогда авторитет Англии на Востоке не падал так низко. Кроме этого, англичане лишились целой когорты своих лучших офицеров-разведчиков во главе с Бёрнсом. Чтобы восполнить такие потери, нужны были годы.

При этом Лондону надо было что-то срочно предпринимать, иначе он мог проиграть битву за Азию вчистую. Единственным выходом было новое вторжение в Афганистан и восстановление старого статус-кво, несмотря ни на какие людские и финансовые потери.

21 февраля 1842 года в Мадрас прибыл сменщик Окленда на посту генерал-губернатора Индии лорд Элленборо, имевший конкретное указание положить конец неудачной войне, развязанной его предшественником.

Прежде чем официально вступить в должность, Элленборо приказал войскам в Кандагаре и Джелалабаде совершить ряд показательных карательных акций, после чего покинуть Афганистан. Это вызвало ропот среди офицеров компании, которые жаждали немедленного реванша за гибель товарищей. Собрав старших из них, Элленборо заявил:

– Не я заварил этот суп из бычьих хвостов, но расхлебывать его выпало мне! Как бы то ни было, но надо закончить эту печальную главу в истории компании. Будьте уверены, джентльмены, что я намерен восстановить престиж и честь Великобритании. И я сделаю это, чего бы это мне не стоило! Однако прошу вас проявить некоторое терпение. Я уже написал премьер-министру Пилю, что восстановлю честь и гордость Британии, преподам афганцам урок, который они никогда не забудут.

Обрадованные офицеры, вскочив с мест, прокричали традиционное трехкратное:

– Гип-гип ура!

– Мы покажем этим туземцам, что могут англичане, когда их по-настоящему разозлят! Мы заставим их понять, что они прах под нашими ногами! – кричали они в боевом экстазе.

Как здесь не вспомнить строки Редьярда Киплинга:

Главным козлом отпущения был объявлен не проваливший все на свете Макнахтен, а генерал-майор Эльфинстон. Весь истеблишмент, включая герцога Веллингтона, обвинял Эльфинстона в том, что восстание не было подавлено в зародыше, и лорда Окленда, который вообще непонятно зачем ввязался в эту безумную авантюру.

Новое правительство тори, возглавляемое Робертом Пилем, первым делом заявило о своей непричастности к случившемуся, возложив всю ответственность за трагедию на своих предшественников – вигов во главе с лордом Мельбурном, который в свое время и одобрил план вторжения.

Вся Англия от мала до велика требовала возмездия. И это возмездие должен был осуществить лорд Элленборо.

А время не ждало – воины Акбар-хана уже начали ломиться в ворота двух последних оставшихся в Афганистане английских крепостей – Джелалабада и Кандагара.

Первым в «поход возмездия», как его сразу же окрестили в Англии, выдвинулся от Джелалабада на Кабул корпус генерал-майора Джорджа Поллока. В своем составе он имел четыре пехотные бригады, одна из которых была полностью укомплектована англичанами. Всего корпус насчитывал восемь тысяч человек.

Вначале Поллок удачно захватил Хайберский коридор, потеряв всего полтора десятка сипаев. При этом Поллок использовал тактику афганцев. Параллельно движению по дороге основных сил он послал мобильные отряды на горные склоны. Двигаясь рядом с главными силами и выше засевших горцев, эти отряды легко расстреливали не ожидавших такого маневра афганцев. Шагая по дороге, английские солдаты распевали любимую шотландскую песню своего генерала «Моя девчонка – воображуля» На перевале Тезин Поллок наголову разгромил пятнадцатитысячное войско афганцев во главе с самим Акбар-ханом. Вскоре после перевала песни стихли. Теперь на каждом шагу солдаты натыкались на скелеты своих товарищей. Большинство из них были обезглавлены. Некоторые даже опознавали останки и имущество своих прежних друзей…

Ответом стало уничтожение всех попадавшихся по пути кишлаков вместе со всем населением. Мужчин убивали сразу, женщин перед этим насиловали, а младенцев просто нанизывали на штыки.

Когда кто-то из местных вождей прискакал в ставку Поллока и попытался высказать свои претензии по поводу тотального уничтожения людей, тот только рассмеялся:

– Вы слишком быстро забыли, как сами убивали англичан. Поглядите на обочины дорог, где валяются останки наших товарищей – не это ли дело ваших рук! Ну, а что до убийства ваших женщин и детей, то есть дела такой степени грязности, что их могут делать только настоящие джентльмены! Только мы можем применять зло без того, чтобы оно становилось злом!

Когда удрученный вождь ускакал, Поллок поделился своими соображениями с секретарем Шекспиром:

– Обычный человек боится зла и погружается в него. Мы же свершаем зло во имя добра, поэтому остаемся незапачканными!

– Что ж, возможно, вы, сэр, и правы, – согласился тот. – И зло – это действительно удел избранных.

Когда до Кабула оставалось не так уж много, Поллок бросил вперед всю свою кавалерию под командой бригадного генерала Сэйла и своего секретаря Ричмонда Шекспира. Сэйл должен был неожиданно ворваться в Кабул и освободить находящихся там английских заложников, включая свою собственную жену.

Когда кавалеристы на взмыленных лошадях прискакали к стенам Кабула, в городе началась паника. Поэтому, когда Сэйл выдвинул требование о немедленном освобождении заложников, отказать ему не посмели. В тот же день были освобождены тридцать пять офицеров, полсотни солдат, двенадцать офицерских жен и двадцать два ребенка, захваченных в свое время Акбар-ханом. 15 сентября корпус Поллока вступил в Кабул.

Как оказалось, несколько дней назад был убит Шуджи. Акбар-хан под предлогом переговоров выманил его из Бала-Хиссара, после чего телохранители Акбара неожиданно выхватили пистолеты и буквально изрешетили несчастного эмира пулями. Но триумф Акбара был недолог. В преддверии подхода английского авангарда Акбар-хан бежал из столицы.

Стихийно настоящим местом паломничества английских офицеров стали сожженные руины дома Александра Бёрнса. Приходя туда и видя многочисленные следы пуль на разрушенных стенах, офицеры давали клятву беспощадной мести афганцам.

Одновременно с корпусом Поллока от Кандагара двинулся к Кабулу корпус генерал-майора Уильяма Нотта. В него входили 40-й и 41-й пехотные полки, укомплектованные английскими солдатами и офицерами, четыре полка сипаев и четыре артиллерийские батареи. Всего шесть тысяч человек. 30 августа 1842 года Нотт разбил десять тысяч афганцев в сражении при Хелат-и-Гильзае близ Газни. Затем без сопротивления захватил Газни и в отместку за недавние унижения англичан полностью его разграбил. Интересно, что лорд Элленборо приказал Нотту вернуть в Индию богато украшенные ворота сандалового дерева, известные как ворота Сомнатха, некогда похищенные афганскими правителями из Индии и установленные на могиле султана Махмуда Газни. Для перевозки ворот в Индию был выделен целый полк сипаев.

В Кабул Нотт вступил спустя два дня после Поллока. Итак, первая часть операции была проведена. Теперь надо было думать, что делать дальше.

Всех заложников освободить Поллоку не удалось. Как оказалось, большую их часть предусмотрительный Акбар-хан перевез на северо-запад страны в провинцию Бамиан. Там содержалось два десятка офицеров, включая майора Поттинджера, около сорока солдат, полтора десятка женщин и двадцать два ребенка. При этом заложников стерегли шесть сотен свирепых шиитов-кизилбашей. Ходили слухи, что Акбар-хан вообще хочет всех их отправить еще дальше – в Бухару, куда уже не могла бы добраться никакая английская спасательная экспедиция. Освобождение этой партии заложников Поллок поручил своему секретарю Шекспиру. Однако пока Шекспир с небольшим конным отрядом преодолевал сто пятьдесят миль по горным дорогам, еще раз проявил себя его коллега по Большой Игре Элдред Поттинджер.

Вместе с вездесущим кашмирцем Моханом Лалой ему удалось подкупить начальника кизилбашей. Сначала тот колебался, но, когда в Бамиан пришла весть о том, что англичане захватили Кабул, а Акбар-хан бежал, главный стражник согласился освободить англичан за 20 тысяч рупий наличными.

После этого кизилбаши просто покинули крепость, и она перешла в руки Поттинджера и его коллег. Офицеры и солдаты подняли над ней британский флаг, приготовили все к обороне и стали ждать дальнейшего развития событий. Англичане не были бы англичанами, если бы сразу не обложили налогом все проходившие мимо торговые караваны. Сам же Поттинджер занялся установлением дружественных отношений с вождями местных племен. А вскоре прибыл и лейтенант Шекспир. Как впоследствии вспоминали участники событий, произошла волнующая встреча, многие из заложников плакали от счастья. После этого они все вместе направились в Кабул.

…Перед тем как покинуть Кабул, Поллок хотел взорвать главную цитадель и символ Афганистана Бала-Хиссар, но местные вожди уговорили его этого не делать.

– Но я должен же хоть что-то взорвать! – расстроился Поллок.

Объект нового ритуального уничтожения он нашел быстро. Им стал знаменитый крытый базар Кабула, тот самый, где девять месяцев назад вывесили обезглавленный труп наместника Макнахтена. Английские саперы возились два дня, прежде чем им удалось его взорвать.

Взрыв базара был воспринят английскими солдатами и сипаями как сигнал к началу грабежа. И хотя Поллок дал приказ не грабить, его проигнорировали все.

«Кабул был отдан на разграбление», – вспоминал потом еще один участник Большой Игры майор Роульсон.

Солдаты и прислуга лагеря устремились в город, грабя магазины и поджигая здания. При этом грабили не только афганцев, но и дружественных индийских купцов. Были разрушены дома, магазины и лавки виновных и невинных, включая дружественных кизилбашей. В течение нескольких дней целые районы Кабула были сровнены с землей. Разумеется, что столь разнузданный грабеж симпатий к англичанам не прибавил.

После разграбления Кабула снова встал вопрос: а что делать дальше? Попытаться захватить весь Афганистан, но это грозило непредсказуемыми последствиями, или пока не поздно убраться восвояси?

Английская общественность, негодуя, требовала захвата всего Афганистана и жестокой расправы над непокорными и злыми горцами. Осторожный генерал-губернатор Индии склонялся к выводу войск, не желая снова ввязываться в авантюру.

– Мы покарали виновных, освободили заложников, и на этом с этой историей надо заканчивать! – считал Элленборо.

Перепутала англичанам все карты и внезапная смерть Шуджи. Поллок, которого лорд Элленборо наделил политическими полномочиями, усадил на его трон сына Фаттаха, но тот был еще меньше популярен, чем жестокий отец. Вывести войска и оставить Фаттаха один на один с ненавидящими его вождями во главе с Акбар-ханом значило мгновенную потерю власти.

Теперь из двух зол – Дост Мохаммада и его сына Акбар-хана – надо было выбрать наименьшее. Наименьшим злом являлся Дост Мохаммад, так как на нем не было английской крови.

Тем временем в Калькутте у лорда Элленборо начались и другие проблемы. Индийская казна была почти пуста, а Лондон наотрез отказался участвовать в расходах на карательную экспедицию, которая могла затянуться на годы. Поэтому по мере исчезновения денег начал исчезать и воинственный пыл генерал-губернатора Индии.

– Мы уже преподали хороший урок северным дикарям, и поэтому пора заканчивать слишком затянувшуюся афганскую эпопею, – говорил он теперь своим подчиненным при каждом удобном случае. – Пора моим генералам возвращаться обратно. В конце концов, мы удерживаем Дост Мохаммада – этого козырного туза в нашем рукаве.

Премьер-министру Англии Пилю Элленборо писал: «Наконец мы одержали победу, и наша военная репутация восстановлена».

11 октября англичане спустили флаг над Бала-Хиссаром, и на следующее утро авангард был уже далеко от Кабула. После почти месячного пребывания под Кабулом последние английские полки покинули город. Право избирать дорогу для вывода войск из Афганистана генерал-губернатор Индии оставил за генералами. Нотт двинулся через хорошо знакомый ему Кандагар, а Поллок – старым путем через Джелалабад.

Отступление из Кабула было нелегким. Наступила осень, и в горах снова похолодало. Едва англичане втянулись в узкие ущелья, как мгновенно их начали преследовать местные горцы. Двигаясь все тем же скорбным маршрутом, солдаты Поллока снова шагали по костям своих павших товарищей. Снова начались погромы кишлаков и массовые убийства местных жителей. Офицеры были вынуждены принять строгие меры, расстреляв несколько самых отъявленных мародеров. И хотя этот марш был организован намного лучше, чем отступление Эльфинстона, движение в горной местности не обошлось без отставших, которых тут же начали убивать все те же гильзаи, еще более свирепые после устроенного им англичанами недавнего погрома. Чтобы спасти наиболее слабых, Поллоку пришлось притормозить свой авангард, который теперь двигался, равняясь по самым обессиленным и оказывая им помощь. И все же не обошлось без еще одной трагедии. Во время перехода часть одной из бригад под командованием генерал-майора Макгаскилла попала в засаду возле кишлака Али Масджид в самом узком месте Хайберского прохода и была полностью уничтожена. В последних числах декабря английские войска достигли пределов Индии.

Так закончилась первая англо-афганская война, не принесшая Англии никаких лавров, а лишь разочарования, война, которая явилась первым крупным военным конфликтом Большой Игры. В результате этой совершенно ненужной войны Англия получила ненависть афганских народов, восемнадцать тысяч трупов, финансовые издержки в 25 миллионов фунтов стерлингов и подорванный престиж армии. Такова была цена невероятной авантюры, затеянной руководством Ост-Индской компании в ответ на визит в Кабул скромного русского поручика Виткевича…

По возвращении «армии возмездия» наиболее отличившиеся полки были награждены знаменами «боевая честь». Повышения в чинах и орденах получили многие отличившиеся офицеры. Но как бы лорд Элленборо ни старался создать иллюзию триумфа, всем было очевидно, что никакой победы на самом деле нет.

Как и предсказывал лучший эксперт по Афганистану майор Поттинджер, едва англичане покинули страну, там началось кровопролитие. Сына шаха Шуджи через три месяца ожидаемо свергли, после чего началась еще более ожесточенная драка между бесчисленными племенными вождями. Не видя другого выхода, дабы сохранить единый Афганистан, англичане безропотно позволили вернуться на трон Дост Мохаммаду, которого свергли ужасной ценой. Теперь в Калькутте и в Лондоне уже никто не сомневался, что восстановить порядок в Афганистане способен только Дост Мохаммад. То, о чем в свое время пытался донести до ушей сильных мира сего Александр Бёрнс, наконец-то дошло до их понимания.

Спустя три года скоропостижно умер Акбар-хан. Ходили слухи, что деятельного наследника, боясь дворцового переворота, отравил сам отец. Последующие отношения Дост Мохаммада с англичанами были, по вполне понятным причинам, весьма натянутыми вплоть до его смерти. Английская же политика заключалась отныне в том, чтобы избегать экспедиций в Афганистан. Этого курса англичане придерживались почти сорок лет, пока снова не наступили на старые грабли.

Любопытно, что знаменитые врата Сомнатха, которые с таким трудом доставили обратно в Индию и которые были выставлены напоказ по всей стране как символ английской победы, индийские ученые мужи объявили подделкой. Индусов поддержал и Генри Роулинсон. В конечном итоге, лжеворота были установлены в Агре.

В 1852 году в индийском Мумбае была освящена церковь Святого Иоанна Богослова, более известная как Афганская церковь, ставшая мемориалом погибшим в конфликте англичанам.

Было бы нелепо, если бы англичане не искали в афганских событиях русский след. В те дни, когда отряды генерала Эльфинстона добивали на горных дорогах, «Таймс» интриговала читателей: «Мы с прискорбием вынуждены объявить, что к нам поступили экстренные сведения неимоверно бедственного и печального характера. Следите за нашими публикациями». А в следующем номере «Таймс» уже доходчиво разъяснила своим читателям, что во всей афганской трагедии виновата именно Россия, «чье нарастающее влияние на местные племена ранее вынудило нас к вмешательству, чьи тайные агенты с величайшим тщанием изучают пути проникновения в Британскую Индию. И особенно подозрительно, что первым был убит Александр Бёрнс, самый жесткий и последовательный противник российских агентов».

В ходе событий вокруг Афганистана один за другим погибли все тогдашние асы Большой Игры. Первым был Виткевич, затем настала очередь Бёрнса и Макнахтена. Последним через несколько месяцев после вывода английских войск от лихорадки скончался и майор Поттинджер.

И Англия, и Россия некоторое время находились под впечатлением итогов афганской авантюры, следствием чего стала некоторая разрядка в Большой Игре, продлившаяся почти до Крымской войны. Впрочем, несмотря на разрядку, Ост-Индская компания продолжила захват и грабеж новых территорий. Вначале англичане по-тихому оккупировали Синд, потом Пенджаб, посадили своего наместника в Кашмире. Наши, в свою очередь, продвинули линию крепостей через казахские степи до Сырдарьи и от Арала до Ак-Мечети.

Если Англия, как показали последующие события, снова попыталась в последующим вернуться к политике афганской экспансии, то Россия английский урок усвоила надолго. Фактом является то, что никаких реальных попыток вторжения в Афганистан Россия не предпринимала до 80-х годов ХХ века!

Еще в разгаре была афганская война, когда Ост-Индская компания направила свой флот к берегам далекого Китая, чтобы заставить империю Цин покупать выращиваемый в Индии опиум. Игра стоила свеч, так как продажа опиума приносила баснословные доходы. Что там какие-то жалкие одиночные торговцы опиумом! Англия возвела наркоторговлю в ранг государственной политики! Сегодня в Лондоне об этой не слишком красивой странице истории стараются забыть, но так было… А в 1840 году Ост-Индская компания развязала первую «опиумную войну».

Поводом для нее стала попытка китайских властей отказаться от проникновения наркотика в страну. Этого в Калькутте и Лондоне никак стерпеть не могли. Немедленную поддержку Англии оказали тогда и совсем молодые Соединенные Северо-Американские Штаты. Они тоже хотели поживиться на торговле опиумом!

Используя флот и экспедиционные войска, англичане бомбардировали, а потом захватили китайские береговые укрепления, блокировав порты и речные артерии страны. Вооруженная средневековым оружием, армия Китая была бессильна что-то противопоставить. К осени 1840 года английские корабли оказались уже в непосредственной близости от Пекина. Напуганный император Даогуан согласился на переговоры и принял все условия англичан.

Но в декабре 1840 года, когда англичане ушли, Даогуан изменил свое решение и двинул против англичан заново собранные войска. Вскоре китайцы были снова разбиты как на суше, так и на море. Теперь в наказание за обман китайцы открыли Англии все свои порты, безропотно закупая огромные объемы опиума, а также отдав в вечное пользование Ост-Индской компании остров Гонконг. Надо ли говорить, что после этого в Китае началась стремительная деградация и вымирание населения, зато Ост-Индская компания отныне получала от продажи опиума невероятные доходы.

Внимательно следя за нескончаемой экспансией Англии по всем направлениям, в Петербурге прекрасно понимали, что Большая Игра еще только разворачивается в полную силу и самые главные битвы за гегемонию в Центральной Азии впереди.

В августе 1840 года в Россию прибыло посольство из Бухары во главе с ближайшим соратником эмира Насруллы Рахмат-беком, имевшим задание – ходатайствовать перед русским царем «о защите Бухарии от англичан, грозящих ей завоеванием».

Таким образом, эмир Насрулла окончательно определился с политическим выбором. Надо ли говорить, насколько важной для Петербурга была позиция Насруллы. Ведь теперь мы получали очень серьезного союзника в Средней Азии, причем непримиримо настроенного к англичанам.

При этом если бухарский эмир выбрал своим сюзереном Россию, то его хивинский соперник предпочел поддержку англичан. Что касается Коканда, то там все еще боролись прорусская и проанглийская партии. Особенно важным было то, что свое решение Насрулла принял на фоне апогея английской экспансии в Средней Азии – в начале 1841 года передовые английские отряды уже приблизились к левому берегу Амударьи. И хотя официально английский посол Чарльз Стюарт уверял министра Нессельроде, что это произошло исключительно из-за войны в Афганистане, в Петербурге никто не поверил. Нужен был срочный сильный ответный политический ход. Поэтому появление в российской столице бухарского посольства стало настоящим подарком. Надо ли говорить, что Рахмат-бек был принят как самый дорогой гость.

Разумеется, заручиться дружбой с Россией Насрулла желал не из-за особой любви к нам, а исходя из собственных интересов. В этом не было ничего плохого, так поступали все разумные правители. В данном случае интересы России и бухарского эмирата просто совпали.

Помимо защиты от английской экспансии, Насрулла желал получить и поддержку в своей давней борьбе с Хивой. Все логично, если Хива ищет поддержки англичан, то ее соперник Бухара найдет такую поддержку у русских! При этом Насрулла, прекрасно разбираясь в русско-английской конкуренции, прямо писал, что хивинцы «ныне, войдя в отношения с англичанами, начинают явно враждовать против Бухарии». Таким образом, бухарский правитель выстраивал систему военных союзов. И здесь Насрулла нашел полное понимание. Был еще один конфиденциальный вопрос – Насрулла просил помочь ему в поисках золотых месторождений.

Восточный департамент Министерства иностранных дел согласился на все политические и торговые запросы бухарцев, а также объявил о намерении направить в Бухарский эмират дипломатически-исследовательскую миссию. Помимо установления реальных дипломатических отношений, миссия, как и просил Насрулла, должна была помочь эмиру в поисках золота. Важнейшей особенностью посольства было то, что его инициатором являлся сам эмир Бухары.

Решение о составе миссии принимал Азиатский департамент МИДа. Для маскировки миссию возглавил не дипломат и не офицер Генерального штаба, а подполковник корпуса горных инженеров Константин Бутенев, один из ведущих специалистов по добыче золота на Урале. Следует сказать, что Бутенев вообще являлся одним из самых толковых военных инженеров своего времени. В 1826 году он с золотой медалью окончил Горный кадетский корпус, служил на Златоустовских заводах, затем был смотрителем золотых рудников Миасского завода, успешно занимался поиском новых месторождений золота, прослушал курс в Фрайбергской горной академии, после чего преподавал в Нетербугском Горном институте и одновременно редактировал газету «Мануфактурные и Горнозаводские известия». Вряд ли тогда горный инженер Бутенев предполагал, что волею судьбы окажется втянутым в тайны Большой Игры. Но человеческие судьбы очень переменчивы.

Помимо официальных задач, перед Бутеневым были поставлены и секретные. Так, министр финансов граф Канкрин поставил задачу разведать, существуют ли в Бухаре нелегальные рынки по торговле русским золотом и если имеются, то через какие контрабандные пути оно переправляется. А уже перед самой отправкой экспедиции Бутенев получил секретный пакет из Петербурга. В письме сообщалось, что в Бухаре находятся пленные английские офицеры Чарльз Стоддарт и Артур Конолли. Бутеневу предписывалось приложить все возможные усилия для их освобождения и возвращения на родину. В данном случае российский император проявил настоящее рыцарское благородство. По логике вещей убийство английских офицеров эмиром Бухары было бы нам весьма выгодно, так как после этого Лондон и Бухара стали бы непримиримыми врагами, а, следовательно, последней не оставалось ничего иного, как идти на самый тесный союз с нами. Но Николай I был слишком порядочным, чтобы воспользоваться постигнувшей английских разведчиков бедой. Именно поэтому он и предпринял попытку спасти двух ветеранов Большой Игры, хотя неприятностей от Стоддарта и Конолли мы имели к тому времени немало. Что ж, Большая Игра порой совершала и не такие кульбиты.

При этом в состав миссии был включено несколько молодых толковых дипломатов – дебютантов Большой Игры. В свою очередь, генерал-губернатор Оренбургской губернии Перовский усилил состав посольства хорошим ориенталистом и этнографом, также «в восточных языках весьма сведущим» коллежским асессором Николаем Ханыковым и выдающимся ученым-натуралистом Александром Леманом. Дополненный список генерал-губернатор отослал «через голову» министра иностранных дел Карла Нессельроде прямо императору Николаю.

«Восточная часть Бухары не рассмотрена еще ни одним европейцем, – писал он Николаю I, – и совокупные наблюдения господ Лемана и Ханыкова дадут, вероятно, средства хорошо узнать ее». Император, разумеется, не возражал.

Натуралист Леман, несмотря на свои 27 лет, был уже известным в России зоологом. Получив блестящее медицинское и естественно-научное образование в знаменитом Дерптском университете, он вскоре стал учеником академика Бэра, с которым совершил ряд экспедиций, в том числе и за полярный круг, на Новую Землю. В 1839 году Леман участвовал в трагическом Хивинском походе, во время которого, несмотря на морозы и большие сугробы, собрал богатые коллекции фауны и флоры в Северном Приаралье и на Мангышлаке. При этом Леман был и прекрасным художником, что тогда особенно ценилось.

Большим приобретением для миссии стал талантливый лингвист и разведчик Николай Ханыков. Мало кто знает, что в первой половине XIX века Оренбург являлся важным суннитским центром, поэтому неудивительно, что талантливый сотрудник канцелярии оренбургского генерал-губернатора Ханыков смог приобрести там солидные познания в исламском богословии и шариатском праве. Именно успехи Ханыкова в востоковедении и определили решение Перовского о его прикомандировании к посольству майора Бутенева. При этом, несмотря на то что Николаю Ханыкову еще не исполнилось и двадцати двух лет, он стал вторым лицом в посольстве.

В июле 1841 года миссия Бутенева благополучно добралась до Бухары. Расположившись в специально выделенном для нас караван-сарае, члены миссии в ожидании приема у эмира знакомились со столицей ханства.

Большой среднеазиатский город жил своей жизнью, очень непривычной для русского человека. Разумеется, Бухара, как и другие среднеазиатские ханства, вовсю торговала рабами. После удачных набегов там порой скапливалось до 40 тысяч несчастных. Их поставщиками были туркмены или хивинцы, захватывавшие потерпевших бедствие рыбаков на восточном берегу Каспия, караванщиков или просто попавших под руку кочевников. Здоровый мужчина обычно стоил до 50 тилля (800 рублей ассигнациями). За толкового столяра, кузнеца или сапожника платили до 100 тилля (1,6 тыс. рублей). Женщины, как правило, стоили дешевле. Впрочем, молодые и красивые порой продавались до 150 тилля (2400 рублей). Состоятельный бухарец мог себе позволить до четырех десятков рабов, вельможи – до сотни. На момент прибытия в Бухару миссии Бутенева там насчитывалось до шестисот русских рабов. Русские стоили обычно значительно больше, чем их азиатские товарищи по несчастью, так как владели полезными ремеслами. При этом большая часть русских невольников содержались с кандалами на ногах из-за их склонности к побегам.

В сравнении со своими свободолюбивыми соседями киргизами бухарцы отличались учтивостью и раболепием. Хорошим тоном считался загородный дом с садом, где зажиточные горожане пережидали летний зной. Вместо мебели – ковры, одеяла и подушки. После утренней молитвы бухарцы пили чай с молоком и солью, отчего тот был похож на суп. Обед состоял из бараньего плова, который ели руками. Затем снова чай. Бухарские женщины красили брови в черный цвет, соединяя их чертой, густо красили и ресницы. Сурьму для краски в Бухару привозили из Кабула. Местные франты традиционно выщипывали волосы из верхней части щек, и за этой работой часто можно видеть уличных брадобреев.

Из удовольствий у большинства даже самых состоятельных бухарцев было только общение с женами и водка. К удивлению Бутенева и Ханыкова, многие бухарцы втихую, чтобы никто не знал, пьянствовали. Водку обычно гнали из винограда перегонкой до крепости рома. На наш вкус она была отвратительной и воняла ослиной мочой. С непривычки после пары стаканов местной водки у членов миссии начинала раскалываться голова и появлялись рвотные позывы. Поэтому после нескольких экспериментов наши от ее употребления уже воздерживались. Готовили эту вонючую бодягу евреи и армяне, они же ее и продавали из-под полы. Сам эмир Насрулла, по слухам, являлся первым пьяницей, и ему потихоньку подражала вся знать. Любители более острых ощущений курили опиум. Проституцией в Бухаре занимались исключительно цыганки, которых периодически ловили и били палками. Зато богатые бухарцы повсеместно пользовались мальчиками-бачи. Это не только не считалось зазорным, а наоборот, составляло предмет гордости и зависти.

…По улицам за вельможами на лошадях обязательно бежал запыхавшийся раб, чтобы вовремя принять у хозяина поводья. Мимо во все стороны неторопливо тащились запряженные ослами двухколесные арбы. Евнухи вели на поводу лошадей, на которых сидели жены вельмож, завернутые в паранджу. У базара надрывно вопили нищие, стараясь перекричать друг друга. На площадях на кольях торчали головы казненных преступников, облепленные мириадами мух. Там же плясали юродивые в тряпье и струпьях.

– Ба-ла-ки-бала! – вопили безумные в надежде, что кто-то кинет им подаяние.

Но подавали обычно не слишком щедро. Три раза в год в Бухаре, однако, происходила массовая раздача подаяния. В этот день на площади перед дворцом эмира собирались бесчисленные толпы нищих, и эмир, имея подле себя мешок с деньгами, давал каждому по три теньге.

Тогдашний эмир Насрулла являлся седьмым правителем Бухарского эмирата из узбекской династии Мангытов. Несмотря на то что он был третьим сыном эмира Хайдара, тот именно его привлек к управлению государством. Как и все Мангыты, Насрулла был жесток, но, в отличие от старших братьев, еще и умен. Любимыми занятиями молодого Насруллы были укрощение жеребцов, соколиная охота и верховая игра кок-бури (козлодранье). К тому же будущий эмир был неплохим полководцем, еще в юности отличившись в подавлении мятежей на окраинах эмирата, за что получил лестное прозвище Батур-хана (т. е. хан-богатырь) и нелестное – «эмир кассаб» (т. е. эмир-мясник).

При этом Насрулла гордился обоими прозвищами. Вскоре после смерти отца в 1827 году в обход старших братьев Насрулла захватил престол, беспощадно подавляя малейшее недовольство. Как его отец и дед, он отправился в Самарканд, где на знаменитом сером камне (кок таш) был совершен обряд поднятия на кошме, символизирующий вступление на царство. Там же Насрулла принял присягу от своих наместников-беков и чиновников ханства. Старших братьев он зарезал, а трех младших утопил в мешках.

Надо сказать, что Насрулла был не чужд преобразованиям. Так, вместе со своим ближайшим наибом Абдусаматханом Насрулла пытался организовать полк солдат-сарбазов, а также артиллерийский отряд. Сарбазы Насруллы были одеты в красные куртки и белые шаровары, при этом каждый был вооружен фитильным ружьем и острым мечом.

Посланцев России в Бухаре встретили очень благожелательно и вскоре пригласили во дворец, где их принял эмир. При этом Насрулла сразу же продемонстрировал русским высочайшую честь – разрешил проехать верхом через внутренний двор дворца – право, которым пользовался в Бухаре только главный визирь.

Внешне Насрулла оказался высоким и широкоплечим мужчиной. Как говорили, когда-то в сражениях он лично рубил головы врагам, оправдывая свое прозвище. К моменту приезда Бутенева эмир ожирел, поэтому жесткому седлу предпочитал мягкие подушки. В тот день эмир был одет в традиционную бухарскую одежду – полосатый кашемировый халат и широкие шальвары. На голове Насруллы была белая чалма. Чем чалма больше и чище – тем важнее ее хозяин. Размеется, у эмира была столь огромная чалма, что, казалось, шея вот-вот не выдержит такой ноши и сломается…

– О, могущественный и победоносный Сеид Наср Улла Бахадур-хан, посол российского императора приветствует тебя! – громко объявил Бутенев, после чего, как и положено, преклонил колени.

В знак приветствия эмир слегка наклонился, положил правую руку на сердце и произнес:

– Хош!

Затем эмир сделал знак рукой, приглашая русского посла присесть подле его дивана – знак большого уважения.

Бутенев присел на колени, опираясь на пятки и икры. С непривычки долго так сидеть было трудно, но приходилось терпеть.

– Как вам моя Бухара? – поинтересовался он после некоторого молчания. – Одна из бухарских поговорок гласит: «Во всем мире свет нисходит с небес, и только в Бухаре он восходит от земли». Говорим же мы так потому, что в земле нашего священного города похоронены тысячи праведников и мусульманских святых!

– Меня уже поразило количество мечетей и учеников в медресе и махтабах! – ответил Бутенев, и эмир довольно закивал головой.

– Где намерены искать золото? – поинтересовался Насрулла, когда приветственная церемония завершилась.

– На Амударье, в горах Нуратау и в Зеравшанской долине! – ответил Бутенев.

Насрулла нахмурился, думая о чем-то своем. Затем привстал с подушек:

– На Амударье и в Нуратау искать не надо. Ищите на Зеравшане!

Наши переглянулись. Мол, золото-то кому надо, нам или тебе. Но сказано, так сказано.

После этого эмир попросил Бутенева приступить к горно-разведывательным работам немедленно, но самому не покидать Бухару для решения дипломатических вопросов миссии. Бутенев с неохотой согласился.

Одновременно с неторопливым разговором гостей потчевали чаем, сладостями и фруктами. На прощанье эмир в знак большого уважения подарил Бутеневу головку сахара и новый халат.

Вечером в караван-сарае подполковник высказывал натуралисту Леману:

– Какой к черту из меня дипломат, когда я до мозга костей геолог! О чем мне говорить с эмиром: как бурить шпуры или как правильно ставить кровлю в штреках?

Но делать нечего, Бутенев определил геологоразведочный отряд под началом горного инженера Богословского, куда вошли Леман, Ханыков и топограф Яковлев.

На следующий день Бутенев отправил к главному визирю для вручения писем и подарков Ханыкова.

25 августа отряд Богословского покинул Бухару и двинулся на восток – к Самарканду, а оттуда вверх по Зеравшанской долине. В сопровождающие эмир определил своего придворного медика Максум-Джумана – «как человека сведущего во всех науках», а также юзбаши Рамазана, который внимательно следил, чтобы приезжие «не допускали ничего недозволенного», то есть не слишком много шпионили. Первое время юзбаши Рамазан действительно всюду следил за нашими, особенно за не в меру любознательным Ханыковым. Но затем к юзбаши нашел подход топограф Яковлев. Как оказалось, Рамазан был весьма неравнодушен к русской водке. После этого никаких недоразумений с юзбаши у нас уже не было.

В сентябре 1841 года экспедиция двинулась из Самарканда в Пенджикент и, перейдя на правый берег Зеравшана, занялась обследованием горных пород. Особо следует отметить роль, которую сыграл в исследованиях Александр Леман. В Зеравшанской долине Леманом были обнаружены и впервые описаны остатки окаменевших двустворчатых моллюсков. Что касается Ханыкова, то он легко общался с местными жителями на узбекском, таджикском языках. Помимо этого, молодой разведчик собирал важную информацию о местах своего посещения.

Возле маленькой крепости Фан-Сарвади исследователи впервые встретили бухарских золотоискателей. Леман подробно описал промывку золота с помощью стриженой овечьей шкуры и установил, что металл этот приносится водой с верховьев реки Фандарьи. А вскоре Боголовский нашел большое месторождение каменного угля (Равтское месторождение), после чего настоял, чтобы ему дали время заняться изучением месторождения.

Через несколько дней протрезвевший юзбаши Рамзан поднял шум:

– Нам надо золото искать, а не черные камни!

– Эти «черные камни» на самом деле куда более важная находка, чем золото! – пытался его образумить инженер Богословский.

Но куда там!

– Если этот черный камень вам так нужен, мы пошлем в Россию пятьсот верблюдов, нагруженных им, и посмотрим, что на это скажет ваш царь! Нашли ценность!

Убедившись, что русские вместо поисков золота занялись такой «чепухой», как уголь, юзбаши настоял на возвращении в Бухару. Экспедиция повернула назад, не дойдя до верховьев Зеравшана буквально несколько верст. Правда, на обратном пути ученые на целый месяц задержалась в Самарканде, где Леман снова сделал множество карандашных набросков исторических памятников, а Ханыков собрал всю интересующую его информацию.

Между тем оставшийся в Бухаре Бутенев занимался делами дипломатическими: знакомился с политической обстановкой в ханстве и соседних странах, возможностями укрепления в Бухаре влияния России и развития торговых связей. В области политики Бутенев должен был добиться документального оформления дружественных отношений между двумя странами – чтобы Насрулла не держал российских подданных в неволе, чтобы пошлина с русских товаров взималась лишь один раз и в определенном размере и чтобы российским купцам оказывалось покровительство, «каким пользуются в Российской империи бухарские купцы».

8 ноября 1841 года Бутенев еще раз встретился с Насруллой, которого проинформировал:

– Мой государь император Николай I желает заключить с вами особый акт!

После чего изложил поставленные перед ним задачи.

– Дайте мне ваш документ, и я через несколько дней дам ответ по всем вопросам, – заявил, выслушав посла, эмир.

Переговоры завершились тем, что Насрулла предложил Бутеневу вернуться на родину и выяснить у Николая I, какие «вознаграждения… будут ему сделаны за понижение таможенных пошлин и отпуск русских пленников».

Последняя встреча с эмиром состоялась в апреле 1842 года, когда Насрулла отправлялся в поход против враждебного ему Коканда. Забегая вперед, скажем, что Кокандский поход Насруллы оказался провальным. В 1842 году ему удалось захватить город и казнить местного правителя Мухаммад Алихана со всей его семьей. Но вскоре наместник Насруллы Ибрахим был свергнут, а бухарский гарнизон истреблен. Новый поход Насруллы закончился его полным поражением. Нового кокандского хана Шерали активно поддержали киргизы Таласа и Аксы, духовенство Ферганы, а также хивинский хан Аллакули и англичане.

На прощальной аудиенции Насрулла сообщил:

– Если русский царь подпишет трактат и пришлет его с едущим в Россию бухарским посланником, то и я его подпишу! Все невольники будут немедленно освобождены, что касается купеческих пошлин, то я понижу их, когда пошлины будут снижены в России.

Следует признать, что в целом ничего конкретного добиться Бутеневу в Бухаре так и не удалось, хотя сам факт переговоров был уже большой победой. Учитывая, что дела на Востоке делаются очень медленно, сам факт поездки и общения с влиятельным эмиром был все же тактическим успехом как в налаживании соседских отношений, так и в противостоянии с англичанами. Тем более что Насрулла наглядно демонстрировал свою ненависть к Англии и подчеркнутую благожелательность к России.

Неудачей закончилась и еще одна, деликатная миссия Бутенева – по заданию российского правительства он безуспешно пытался выручить двух захваченных бухарцами британских офицеров – активных участников Большой Игры – Конолли и Стоддарта, обвиненных эмиром в шпионаже. Впрочем, Насрулла лично обещал Бутеневу, что ничего плохого с англичанами не будет…

8 апреля 1842 года миссия двинулась в обратный путь и 9 июня вернулась в Оренбург. Несмотря на кратковременность похода в Зеравшан – он явился первым научным исследованием территории нынешнего Таджикистана. Леман и его коллеги собрали богатые сведения по зоологии, ботанике, геологии, этнографии края. Одним из главных достижений экспедиции стала подробная карта бухарских земель, которую немедленно засекретили. Еще бы, в условиях Большой Игры она была поистине бесценна!

Через два месяца Леман, упаковав все собранные материалы, выехал в Петербург. Однако по дороге он неожиданно почувствовал себя плохо и уже без сознания был доставлен в Симбирск, где скончался в городской больнице от «нервной лихорадки 28 лет от роду». Оставшиеся после Лемана вещи были сданы на хранение в полицию. К счастью, большинство материалов попало-таки в руки его петербургских коллег, и о научных открытиях покойного были опубликованы статьи в различных научных изданиях России и Европы. О масштабах научных результатов экспедиции говорит хотя бы тот факт, что только коллекция насекомых, собранная в долине Зеравшана, включала в себя свыше тысячи видов. На полную же обработку ботанической коллекции Лемана Российской академии наук потребовалось восемь лет. Огромному вкладу натуралиста-первопроходца отдали дань многие русские ученые: имя Лемана было дано виду среднеазиатского зайца и горной туркестанской ящерице – агаме.

Очень высоко было оценено участие в экспедиции Николая Ханыкова. «В награду примерно-ревностной службы и отличного исполнения, возложенного на него поручения» он был произведен в коллежские асессоры (что приравнивалось к майорскому чину в армии). Кроме того, ему было «пожаловано в единовременное награждение» четыреста червонцев. По итогам поездки в Бухару Ханыков написал блестящую книгу «Описание Бухарского ханства».

Министру иностранных дел Нессельроде книга начинающего востоковеда понравилась, и уже через два дня Ханыков был переведен в Петербург и переводчиком VIII класса при Азиатском департаменте.

Труду Ханыкова «Описание Бухарского ханства» было придано значение государственной важности. Министр иностранных дел Нессельроде лично обратился к императору за санкцией на издание книги. В 1843 году книга вышла.

Спустя несколько десятилетий востоковеды признавали, что труд Ханыкова был и остается до сих пор лучшим описанием Бухарского эмирата. Отметим, что «Описание Бухарского ханства» сразу же после выхода было переиздано в Англии как руководство для английских разведчиков, а затем издано во Франции и в Пруссии.

А вот политические итоги своей поездки в Бухарский эмират сам Бутенев расценивал как полный провал. Таким же образом оценили эти итоги и в Петербурге. В реальности Насрулла восемь месяцев морочил нам голову, но так ничего внятного и не сказал ни по одному вопросу. В конце концов эмир пообещал отпустить русских пленников, но со всякими оговорками. Русских пленников все же отпустили, но в 1858 году.

Министерство иностранных дел восприняло неудачный исход миссии Бутенева очень болезненно и в течение длительного времени не пыталось хоть как-то выправить сложившуюся в российско-бухарских отношениях ситуацию. Более того, когда в июне 1842 года в Оренбург прибыл бухарский посланник Худоярбек Клыч Бий Гынаков с «особыми бумагами эмира к высочайшему двору», ему дали понять, что его появление в Петербурге нежелательно. Россия хотела официального военно-политического союза, а не бесконечных разговоров.

А вот задание министра финансов графа Канкрина подполковник Бутенев исполнил блестяще, многое разузнав о контрабанде золота в Бухарию, вскрыл ее схемы и выявил конкретных участников, включая «крышевавших» контрабанду оренбургских полицейских чинов.

Когда-то в начале XVIII века император Петр I начал движение на Восток именно с целью поиска месторождений золота, которых в России тогда еще не было и все золото закупалось в Европе. Успеха «золотые экспедиции» Петра не имели. Однако с тех пор золотые месторождения были разведаны на Урале, и Россия, наконец, стала сама добывать драгоценный металл, хотя и не в тех количествах, как хотелось. И вдруг большое количество золота стало утекать на Восток. При этом, как выяснилось, скупку контрабандного русского золота провоцировала… Британская Ост-Индская компания. Да, в Индии имелось свое собственное золото, поэтому попытка лишить Россию золотого запаса диктовалась вовсе не коммерческими выгодами, а политическими. Увы, но и контрабанда уральского золота также являлась частью Большой Игры, имевшей целью финансового истощении главного стратегического соперника…

Надо ли говорить, насколько важным было проведенное Бутеневым расследование. Какие выводы были сделаны после его доклада, мы не знаем, но надеемся, что поток золотой контрабанды был все же пресечен.

Тем временем в Оренбурге Перовский вел собственную политическую игру. Одновременно с подготовкой государственной миссии в дружественную Бухару он начал готовить собственную миссию в недружественную Хиву.

Хивинскую миссию он поручил уже знакомому нам по походу 1839 года капитану Никифорову. Историк генерал-лейтенант М.А. Терентьев так характеризовал любимца Перовского: «Неудачи и оскорбления, испытанные на службе, сильно действовали на его болезненную натуру, развили в характере его желчность и особого рода раздражительность, доходившую иногда до исступления. К этому надо прибавить еще неумеренность в употреблении спиртных напитков». Так что Перовский знал, кого именно посылать к враждебным хивинцам. Если он о чем и инструктировал Никифорова, то только о том, чтобы тот вел себя сдержаннее и не лишился головы.

По прибытии в Хиву Никифоров сразу же решительно заявил:

– Вы, хивинцы, должны прилипнуть к России, как рубаха к телу, потому что Россия такая большая держава, что если наступит на вас, то раздавит, как козявок!

Хивинские сановники от такой наглости схватились было за сабли, но потом прикинули: если посол ведет себя столь дерзко, значит, это не просто так. Поэтому было решено голову Никифорову сразу не рубить, а получше расспросить, чтобы узнать, какие намерения имеет нынче Россия относительно Хивы. Во время дальнейших переговоров об освобождении русских рабов, о торговых пошлинах и хивинских крепостях на Сырдарье Никифоров держался того же «повелительного» и дерзкого тона. С хивинскими вельможами он разговаривал, как говорится, «через губу». «Многие удивляются, – поражался один из современников, – как могло Никифорову сходить с рук столько вещей, в Хиве еще не виданных и не слыханных. Ответ краток: Хива боялась».

Во время аудиенции Никифоров, правда, свой пыл несколько умерил и говорил с Аллакули вежливо. Любопытно, что беседа велась на русском языке. Любознательный Аллакули первым среди среднеазиатских ханов выучил русский язык.

Надо ли говорить, что миссия Никифорова закончилась вполне предсказуемо – никакого договора с хивинцами заключить не удалось. Но Никифоров поставленные ему задачи выполнил четко. Во-первых, он официально объявил, что Россия отныне не позволит хивинцам собирать дань с казахов к северу от реки Эмбы, так как считает их своими подданными. Во-вторых, храбрый капитан потребовал от хана признания за Россией прав на весь восточный берег Каспийского моря. Хану он заявил прямо:

– Берег отдадите в любом случае, потому как ваша Хива никакого флота не имеет и никогда иметь не будет!

Удивительно, но Аллакули это откровенное хамство проглотил. Что и говорить, 40-е годы XIX века очень отличались от начала века XVIII, когда русских послов просто сажали на кол!

В целом хан на требования Никифорова никаких конкретных ответов не дал, пообещав прислать в Оренбург своего представителя.

Трудно судить, насколько сильно Никифорову удалось испугать хивинцев. Грабежи караванов продолжались, кроме этого, хивинцы завязали отношения с восставшим против русских казахским ханом Кейнесары. Ну, а самое неприятное, что в Хиве прочно обосновался опытный игрок Большой Игры – британский агент Томсон, фактически оформивший переход Хивы в зону влияния Англии.

Однако поездка Никифорова все же имела свой результат. Сразу же после отъезда капитана из Хивы Аллакули издал указ о запрете взятия в плен русских, запретил покупать русских пленников и у других степных народов. Тем самым хивинский хан намеревался успокоить могущественного северного соседа. Однако в реальности ничего не изменилось, и русских людей все также угоняли в хивинское рабство.

Надо сказать, что Аллакули выполнил и свое обещание Никифорову. В 1842 году в Петербурге император Николай I принял хивинских послов Ваисбай Ниязова и Ишбай Бабаева, но никакого толка эта поездка не имела.

Вскоре после возвращения из поездки Никифоров внезапно скончался от разрыва сердца, когда заехал отдохнуть в поместье к матери близ Сызрани. Никаких бумаг после себя он не оставил, или их потеряли, а жаль…

Теперь нам следует вернуться опять в 1839 год, когда происходила подготовка к неудачной военной экспедиции Перовского на Хиву. Тогда генерал-губернатор Оренбурга так и не смог сохранить ее подготовку в тайне. Вначале из Оренбурга о готовящемся вторжении хивинского хана оповестили купцы, а уже от него курьеры сообщили тревожную весть английским офицерам в Герате.

В ту пору Герат являлся настоящим гнездом английских агентов, центром, откуда шло руководство всей афганской и среднеазиатской агентурой, куда стекалась и где анализировалась вся ценная разведывательная информация. Резидентом шпионского гнезда являлся глава английской миссии в Герате майор д’Арси Тодд, человек толковый и многоопытный.

Как это часто бывает на Востоке, по мере передачи новости из рук в руки она приобрела фантастические масштабы. Если хану донесли о нескольких тысячах русских солдат, то в Герате говорили уже о ста тысячах русских…

Разумеется, находившийся тогда в Герате такой опытный агент, как Поттинджер, в это не поверил.

– Откуда в голодной степи взяться ста тысячам русских солдат? – с сомнением покачал он головой, выслушав хивинского посланца. – Стотысячная армия – это уже стратегическое наступление, сравнимое с походом русских в Европу в 1813 году. Для формирования и содержания столь огромной армии надо задействовать огромные ресурсы. А чего стоит одна переброска на восток такого количества войск! Ну, а так как ничего подобного мы не наблюдаем, вывод один – слухи о русском наступлении сильно преувеличены.

– Возможно, сэр, вы и правы! – вздохнул глава английской миссии в Герате майор д’Арси Тодд. – Однако мы должны обо всем проинформировать Калькутту.

В тот же день туда был немедленно послан курьер.

– В сложившейся ситуации было бы полезно отправить нашего агента в Хиву, чтобы поддержать Аллакули, – предложил д’Арси Тодду Поттинджер. – Поэтому предлагаю свою кандидатуру.

Но д’Арси Тодд решил попридержать опытного Поттинджера при себе, а в Хиву послать толкового капитана Джеймса Эбботта.

Задача перед Эбботтом стояла сложная, во-первых, установить контакт с ханом, а, во-вторых, вступить от его имени в переговоры с Перовским, дабы отстоять английские интересы.

Узнав несколько подробнее о планах экспедиции Перовского, многоопытный Поттинджер тотчас придумал ответный ход.

– Русских трудно было критиковать за те цели, которые они декларировали! – заявил он д’Арси Тодду. – Освобождение соотечественников из рабства, что может быть благороднее и возвышенней!

– Но мы же понимаем, что кроется за этой декларацией на самом деле! – не сдержавшись, грохнул кулаком по столу майор.

– Вот именно, – ухмыльнулся Поттинджер. – А потому легенда для Эбботта должна быть еще более благородной!

– Какая же? – придвинулся к нему д’Арси Тодд.

– В принципе та же самая – освобождение русских рабов!

– Вы шутите!

– Нисколько! Если Эбботту удастся уговорить хана отпустить русских рабов, у Петербурга исчезнет формальный предлог для вторжения. Причем сделать это надо было как можно раньше, пока Перовский не углубился слишком далеко в степи, так как тогда он просто проигнорирует этот «жест доброй воли».

Незадолго до Рождества 1839 года, переодевшись, по английскому обыкновению, афганским купцом, Эбботт покинул Герат.

– И постарайтесь хоть что-то узнать о судьбе подполковника Стоддарта! – напомнил, провожая его, Поттинджер.

Проделав весь путь до Хивы в старом замызганном халате, перед въездом в город Эбботт переоделся в офицерский мундир. Скрываться у него причин не было. Во-первых, этого требовали задачи миссии, а, во-вторых, Аллакули уже был извещен о скором прибытии английского агента.

Англичанина в Хиве встретили с настороженностью. Там никогда не доверяли европейцам, а тем более военным.

Более того, не слишком искушенный в тонкостях Большой Игры, Аллакули вообще решил, что Эбботт – русский шпион, притворившийся англичанином.

– На робкое замечание своего визиря, что Эбботт все же настоящий англичанин, хан раздраженно махнул рукой:

– А с чего бы это англичанину заботиться об освобождении русских рабов?

В тот же день к Эбботту прибыл начальник дворцовой стражи и прямо заявил:

– Ты хотел обмануть его величество, но мы тебя разоблачили! Ты никакой не англичанин, а лазутчик генерала Перовского.

На все доводы Эбботта главный нукер сообщил:

– Мы недавно уже поймали двух таких путешественников, оказавшихся русскими лазутчиками!

– Как же вы их разоблачили? – упавшим голосом спросил Эбботт, не ожидая уже услышать ничего хорошего.

– Очень просто! – рассмеялся хивинец. – Мы вставили им в задний проход раскаленные вертела! Ну, а когда признались, перерезали глотки. Поэтому мой совет – признайся сразу, что ты русский, и тебе просто сразу перережут глотку!

– Но я не русский, я англичанин! – простонал в ответ Эбботт.

– Мне нужны доказательства, а не слова, за которыми ничего нет! – сощурил свои и без того узкие глазки главный нукер.

– Боже мой! Боже мой! – схватился за голову Эбботт, проводив визитера.

Весь идиотизм ситуации состоял в том, что в Хиве еще никогда не видели англичан и поэтому никто не знал, как они выглядят, как говорят и как отличаются от русских.

Более того, Аллакули вообще считал, что англичане – это какое-то подчиненное русским племя, вожди которого затевают мятеж.

Дело в том, что в те дни на хивинском базаре ходил дикий слух, что захватившие Кабул англичане хотят объединиться с наступающими с севера русскими и поделить между собой всю Азию, включая Хиву.

Положение Эбботта было настолько шатким, что никто бы не дал и горсти сушеного урюка за то, что завтра он будет жив.

Эбботту было впору уже думать о собственном спасении, а не об освобождении русских рабов.

Но на самом деле все обстояло не так уж и плохо. Пока в съемной комнатушке караван-сарая трясся над своей судьбой лейтенант Эбботт, в ханском дворце не меньше его трясся Аллакули, напуганный скорым вторжением войска генерала Перовского, которое вот-вот должно было двинуться на Хиву.

Поэтому на просьбу начальника стражи вставить в задний проход Эбботту раскаленный вертел хан ответил отказом.

– Это мы успеем всегда. Пока же я хочу сам поговорить с этим английским путешественником.

На аудиенции Эбботт представил хану рекомендательные письма и, прежде всего, послание майора Тодда.

– И это все? – Аллакули, разочарованно повертел гербовые бумажки.

– Увы, все! – Эбботт обреченно опустил голову.

Впоследствии он с трепетом вспоминал: «Я был послан под давлением обстоятельств, не имея даже рекомендаций от главы индийского правительства».

Хан был откровенно разочарован:

– Я надеялся, что тебя послали, чтобы предложить военную помощь, а не просто передать ничего не значащие дружеские пожелания!

– Столь важное решение может быть принято лишь английским правительством в Лондоне. Но для этого нужно время, а русские очень скоро могут оказаться у ворот Хивы.

Аллакули мрачно кивнул. То, что русские могут скоро оказаться у ворот его столицы, было реальностью.

– Существует лишь один способ – это предотвратить вторжение! – продолжил Эбботт, и хан сразу напрягся:

– Говори!

– Вы вернете домой всех находящихся здесь русских рабов и, таким образом, лишите генерала Перовского повода для нападения на Хиву! – разъяснил Эбботт.

Хан и члены дивана тревожно переглянулись.

Поняв, что настал переломный момент, Эбботт пошел ва-банк:

– Я могу сам отправиться с рабами в Оренбург, встретиться с русскими и от вашего имени уговорить их не нападать на Хиву.

– А вам какая выгода нам помогать? – еще больше насторожился хан.

Эбботт лихорадочно принялся разъяснять азы английской колониальной политики. Аллакули с недоверием слушал.

– Если мы остановим русских на границе ханства, то заключим с вами военный союз. После этого русские уже никогда на вас не нападут.

– А вам какая выгода? – еще раз спросил хан.

– Нам это также выгодно, так как баланс сил в Азии будет в нашу пользу…

– Я все никак не пойму, – нахмурился Аллакули. – Вы с русскими дружите или воюете?

– Ни то ни другое, – развел руками Эбботт.

– Это как – не дружить и не воевать? – не понял Аллакули. – Вот я всегда или дружу, или воюю!

– В Европе все иначе… – пустился было в разъяснения Эбботт, но хан прервал его, подняв руку:

– А что помешает русским захватить и тебя, и отосланных с тобой рабов, а потом продолжить нападение на Хиву?

Вопрос был конкретный, и ответа на него у Эбботта не было.

– Признаю, что риск в моем плане действительно есть! – только и смог он сказать.

– На месте русского наместника я бы тебя сразу казнил! – ухмыльнулся хан, и в углу приемной залы сразу оживился главный нукер.

Далее разговор продолжался в том же духе. Когда он закончился, было очевидно, что Эбботт сумел сделать главное – доказать хивинскому хану, что он не русский, а англичанин. Это был еще не успех, но уже кое-что.

Во время второй встречи Аллакули выяснял, как много пушек в Англии.

– У меня двадцать пушек, – гордо заявил хан. – А сколько пушек у вас?

– У нас тоже много пушек, но точное число мне неизвестно.

– Неужели трудно посчитать все свои пушки? – удивился хан. – Я так свои сам всегда считаю!

Особое веселье хана вызвала информация, что Англией правит женщина:

– Разве может женщина управлять мужчинами?

– В Европе все возможно!

– А ваша королева хороша собой? – заинтересовался Аллакули.

– Она очень красива! – кивнул Эбботт.

– А она замужем?

– Нет, она еще слишком молода.

– Так может быть, она бы хотела попасть в мой гарем?

– Это вряд ли! – почесал затылок Эбботт.

В конце аудиенции Аллакули неожиданно задал провокационный вопрос:

– Правда ли, что Россия намного больше Англии?

Вопрос был явно подготовлен заранее и поэтому очень важен. К тому же Эбботт не знал, насколько хан в реальности осведомлен о том, о чем спрашивал.

– Россия большая, но и Англия тоже большая… – начал англичанин дипломатически. – Сейчас мы делим с русскими границы в Азии, и от того, как их поделим, наши страны еще больше увеличатся или уменьшатся. Но в отличие от России, Англия владеет всеми океанами и морями мира. Там у нашей королевы нет соперников!

Про дележку границ в Азии Аллакули понял все, как надо. Что же касательно морей и океанов, то это он пропустил мимо ушей, так как просто не знал, что это такое.

Спустя некоторое время в Хиву стали приходить известия о том, что русские остановились посреди степи из-за мороза, а затем и вовсе повернули вспять. После этого Аллакули снова вызвал к себе Эбботта. На этот раз хан был улыбчив и весел.

– Я подумал и решил воспользоваться твоими услугами, – сказал он англичанину. – Я освобожу несколько русских, и ты отвезешь их в Петербург прямо к русскому царю. Там от моего имени будешь вести с ним переговоры. Пусть русский царь пообещает больше не нападать на меня, а также вернет заложников. Тогда я верну ему остальных рабов, и мы подружимся.

Эбботт был поставлен в трудное положение. Предложение Аллакули значительно превышало его полномочия. Как он, какой-то лейтенант, мог вести переговоры с российским императором, да еще от имени правителя Хивы! Как отнесутся к этому в Петербурге? Как отнесутся к этому в Калькутте и Лондоне? Но отказать хану он тоже не мог. Из-за спины Аллакули все время хмуро поглядывал начальник его стражи…

Поэтому Эбботт ответил согласием. А там будет, что будет!

Хивинский хан был очень непрост и, прежде чем отпустить, одного англичанина, решил заполучить в заложники другого. Этим заложником мог стать томящийся в застенках Бухары подполковник Стоддарт.

Так как бухарский эмир вряд ли просто так отдал бы Аллакули «своего» англичанина, хивинский хан предложил послать в Бухару отряд верных всадников, которые выкрадут Стоддарта во время его ежедневной прогулки по тюремному двору.

С большим трудом, но Эбботту все же удалось отговорить Аллакули от этой опасной затеи. Во-первых, Эбботт не слишком доверял ловкости и хитрости «хивинским спецназовцам», а кроме этого, понимал, что, как только бухарскому эмиру станет известно об операции спасения, он немедленно казнит несчастного Стоддарта.

А уже перед самым отъездом Эбботта Аллакули неожиданно передумал посылать с ним даже нескольких рабов. Теперь Эбботт предстояло ехать и уговаривать русского царя о мире и дружбе одному.

7 марта 1840 года лейтенант Эбботт в сопровождении всего десятка хивинских всадников отправился через пустыню к форту Александровск, расположенному в пятистах милях на берегу Каспийского моря. Оттуда Эбботт надеялся добраться до Астрахани, а уже далее до Петербурга.

Увы, вскоре после отъезда из Хивы лейтенант Эбботт в результате предательства своего проводника, который оказался наводчиком разбойников, был схвачен шайкой казахов во главе с батыром Исетом.

При попытке оказать сопротивление Эбботт был ранен, после чего его обобрали до нитки и взяли в плен, а всех сопровождавших забрали в рабство.

К счастью для Эботта, вместе с ним находился и прибывший накануне отъезда из Хивы гератец, присланный майором Тоддом с письмами и деньгами.

Этого посланца Эбботт по какому-то наитию не отправил обратно, а взял с собой.

Когда Исет выслушал гневную речь гератца о том, что за захват столь важного человека хивинский хан вставит ему куда следует раскаленный вертел, разбойник испугался. С ханом шутки всегда плохи. Отношение казахов к пленнику сразу переменилось. Эбботта поспешно освободили, вернув коня, мундир и прочее. Освободили и его спутников. Однако архив с секретными бумагами Эбботту, несмотря на все его требования, Исет не вернул, покаявшись, что пустил бумагу на растопку костров…

После этого англичанин продолжил путь к расположенному на восточном берегу Каспийского моря российскому форту Александровский.

Но пустыня, как известно, всегда полна слухов. Так оказалось и в тот раз. Эбботт еще ехал от бархана к бархану, а в Александровск уже пришло известие от кочевых казахов, что туда едет английский офицер с десятитысячным войском. Комендант форта майор Усков был человеком опытным и знал, что от англичан всегда можно ожидать любой пакости, а потому велел бить тревогу, ворота закрыть и пушки зарядить.

Надо ли говорить, что, когда Эбботт подъехал к Александровску, его в форт не пустили, предполагая, что рядом за барханами действительно скрывается готовое к нападению войско.

Только разобравшись, что к чему, впустили Эбботта и его спутников в форт, где комендант майор Усков с женой приняли уже его со всем русским радушием. При этом жена коменданта лично занялась лечением английского офицера.

При всей своей благодарности русским за гостеприимство Эбботт остался разведчиком, поэтому, едва придя в себя, сразу же обошел форт, все примечая и запоминая: на стенах форта насчитал восемь пушек, гарнизон определил в две сотни уральских казаков и неполную роту солдат. Посетил церковь, казармы, лазарет, провиантские и артиллерийские склады-магазины. Как бы между прочим лейтенант прошелся вдоль стен, потыкал в них пальцем – стены были выложены из местного ракушняка, который вряд ли выдержит огонь современной артиллерии.

На просьбу Эбботта отправить его прямо в Петербург майор Усков лишь рассмеялся:

– Увы, прямой оказии в столицу не имеем-с! Единственно, что могу предложить – отправить-с с почтовой эстафетой в Оренбург-с.

Так как иного выхода не было, Эбботт согласился на Оренбург.

Пока в Хиве проходили выше описываемые события, майор Тодд не имел от Эбботта никаких известий. В то же время, получая информацию о движении отряда Перовского к Хиве, он серьезно волновался как за судьбу Эбботта, так и за успех порученного ему дела. В конце концов, английский резидент в Герате принял решение послать в Хиву второго офицера – 28-летнего лейтенанта Ричмонда Шекспира (двоюродного брата знаменитого английского писателя Уильяма Теккерея). Внешне лейтенант был рыжим, высоким, худым и колченогим.

Английский историк Питер Хопкирк характеризует Шекспира как весьма способного юношу, но одновременно как честолюбивого и беспринципного авантюриста и карьериста.

Например, в отличие от действительно набожного Эбботта, который расценивал свою разведывательную деятельность как некое христианское миссионерство, Шекспир был откровенно циничен.

– Какая разница, в кого и во что верить? Мир от этого не перевернется! – не раз говорил он ошарашенным собеседникам. – Что до меня, то я готов менять веру ежедневно, так как это всего лишь условность в достижении наших целей.

Как и в случае с Эбботтом, Шекспир отправился в Хиву в азиатском халате на теле и с чалмой на голове. Для пущей убедительности он отпустил и бороду. Официально Шекспир был купцом, который едет договариваться о будущем караване под охраной нескольких вооруженных гератцев.

На четвертый день своего путешествия Шекспир встретил ехавшего с севера всадника, который рассказал, что главная новость последних дней – это отъезд английского офицера из Бухары в Петербург.

При этом, как всегда, реальная новость уже обросла массой вымыслов. Поэтому встречный путник с воодушевлением живописал Шекспиру, что Эбботт уже добрался до Петербурга, уже договорился с русским царем не только прекратить всякие войны с Хивой, но и взорвать все русские крепости на восточном берегу Каспийского моря.

Этими новостями Шекспир был ошарашен, так как теперь вся его дальнейшая поездка теряла смысл. При этом лейтенант понимал и то, что в дальнейшем у него еще такого шанса отличиться просто не будет. А потому в своем дневнике, явно для будущего оправдания, он записал: «Я этому не поверил. В любом случае я доберусь до Хивы».

Вскоре Шекспир и его спутники повстречали караван работорговцев-туркмен, которые везли в Хиву очередную добычу – десяток захваченных персидских женщин и детей. Впоследствии Шекспир оправдывался, что посчитал освобождать рабов неразумным и излишне рискованным.

Проехав город Мерв, Шекспир оказался в жаркой пустыне, далеко на севере ограниченной Амударьей.

Отныне единственными спутниками путешественников стали невыносимый зной, ветер и всепроникающий песок. Единственными ориентирами среди барханов были верблюжьи кости. Всю дорогу по пустыне Шекспира преследовал страх, что в следующем колодце не окажется воды…

Но вот впереди блеснула гладь Амударьи. Теперь до Хивы оставалось какая-то сотня миль.

Прибыв в Хиву, Шекспир выяснил главное – своего изначального поручения, освободить русских рабов, Эбботт так и не выполнил.

– Что ж, – обрадовался Шекспир. – Там, где облажался один, может преуспеть другой! По крайней мере, это шанс заставить говорить обо мне и Англию, и Россию!

Хан Аллакули был столь удивлен появлением в Хиве второго англичанина, что вызвал его к себе прямо в день приезда.

Шекспира хан принял куда приветливее, чем его предшественника. Впоследствии Шекспир объяснил это своим умением общаться с восточными властителями. На самом деле причина благожелательности хивинского хана была иной. Совсем недавно Аллакули получил известие, что русские не просто вернулись в свои пределы, но потерпели в зимней степи полную катастрофу, что надолго отвадит их от подобных затей. Кроме этого, хан ловко обманул первого англичанина, отправив его в Петербург без освобожденных рабов. Удастся Эбботту что-то там сделать – хорошо, не удастся – его проблемы.

Но так как Россия по-прежнему представляла потенциальную угрозу, теперь можно было более внимательно послушать предложения соперничавших с русскими англичан.

Рыжеволосый, длинный и худой Шекспир с первого дня своего появления вызывал жгучий интерес хивинцев. Местные мальчишки бегали за ним толпами, пялясь на рыжие волосы и подпрыгивающую походку.

В свою очередь, хивинские вельможи давились от смеха, видя, в какое затруднительное положение приходил англичанин, когда ему надобно было, садясь по местному обычаю, поджимать под себя чрезвычайно длинные и худые ноги, напоминавшие сучковатые палки.

Будучи человеком авантюрным, Шекспир стал сразу же откровенно блефовать, заверяя хана, что уполномочен заключить военный договор между Хивой и Англией.

Вначале хан загорелся было этой идеей, но потом поутих. А вдруг этот союз еще больше разозлит Россию, и она снова двинет на него войска? Кто еще знает, как помогут эти малопонятные англичане, а Россия-то совсем рядом?

Поэтому поразмыслив, Аллакули решил все же откупиться от Петербурга освобожденными рабами, как ранее и советовал ему Эбботт.

3 августа Шекспир радостно записал в своем дневнике: «Хан… передал мне всех своих рабов, и я должен доставить их в русский форт на восточном побережье Каспийского моря».

Увы, фактически Шекспир пожал успех, наработанный его предшественником.

Расположившись за стенами города в цветущем саду, Шекспир начал собирать доставляемых ему русских рабов. Всего так набралось более трех сотен, включая женщин и детей. Как удалось ему выяснить, большинство мужчин схватили на берегу Каспия во время рыбной ловли, а женщин – в окрестностях Оренбурга.

«Все они (русские. – В.Ш.), похоже, были очень бедны, наперебой меня благодарили, и в целом это была одна из самых приятных обязанностей, которую мне когда-либо доводилось выполнять», – писал Шекспир в дневнике.

Однако доставили Шекспиру далеко не всех рабов, так как многие хозяева пытались свою собственность припрятать. Даже сам хан пытался оставить при себе красивую девочку-подростка, которой намеревался пополнить свой гарем, но, вняв убеждениям Шекспира, отдал.

Надо отдать должное настойчивости Шекспира, который обратился с протестом к хану, что его указ игнорируется, предъявив при этом список удерживаемых людей.

На словах он объяснил Аллакули свою настойчивость так:

– Еще раз напоминаю вам, что, пока хотя бы один из подданных царя будет оставаться в ваших руках, Россия будет иметь легитимный предлог для вторжения на вашу территорию.

Вместо ответа Аллакули обрушил свой гнев на визиря, причем кричал и топал сапогами так, что, казалось, рухнут стены его дворца.

На следующий день Шекспиру передали еще семнадцать русских, потом еще четверых. Таким образом, у Шекспира было 416 освобожденных рабов.

15 августа, спустя два месяца после приезда в Хиву, Шекспир покинул ее. Помимо освобожденных людей с ним двинулся и выделенный ханом отряд охраны. Женщин и детей везли в корзинах на спинах верблюдов, мужчины шли сами.

Что касается Шекспира, то он даже не скрывал своего торжества, упиваясь своим успехом. Об этом он искренне писал впоследствии и в своих воспоминаниях.

Когда караван приблизился к форту Александровск, Шекспир выслал вперед одного из освобожденных с письмом, чтобы предупредить коменданта.

Прибывших людей в форте встретили радостными криками. Их тут же накормили, после чего отправили в баню.

Комендант Усков дал Шекспиру официальную расписку за спасенных рабов.

На следующий вечер в честь освобожденных и освободителя был устроен торжественный обед, на котором пили за здоровье королевы Виктории, царя Николая и английского гостя.

Сопровождавшие Шекспира хивинцы были в ужасе от увиденного. Их повергал наземь артиллерийский салют, они ужасались массовому питью водки, а также вызывали гнев женщины с неприкрытыми лицами и голыми коленями. Последнее вообще ввергло их в ступор. Хивинцы хором кричали:

– Покаяние! Покаяние!

И просили Шекспира отпустить их домой. Пришлось отправить. С гератцем, которого Шекспир отправил к Тодду, он послал письмо с отчетом обо всех делах.

На трех грузовых судах Шекспир вместе с бывшими рабами был перевезен как можно ближе к Оренбургу, а затем после высадки на берег продолжил свой путь туда уже по караванному пути.

В Оренбурге Шекспир был тепло принят генерал-губернатором Перовским. Разумеется, Перовский и бывший с ним рядом начальник пограничной комиссии барон Генс прекрасно понимали всю подоплеку освобождения рабов.

Русские выкупили у казахского батыра Исета архив Эбботта, который те отобрали у англичанина. Тот факт, что Исет сохранил, а не сжег (как было объявлено Эбботту!) архив, заставляет предположить, что вся операция с нападением на Эбботта была спланирована… именно для обретения секретных английских бумаг. К моменту появления в Оренбурге Шекспира весь архив Эбботта был уже нами изучен, и Перовский прекрасно понимал как всю ситуацию в целом, так и роль в ней каждого из английских разведчиков.

Но дело было сделано, причем дело человеколюбивое и благородное, а потому оснований выражать свое недовольство у Перовского не было.

Чтобы не оказаться перед хивинским ханом в долгу, генерал-губернатор, распорядился немедленно освободить шесть сотен хивинцев, содержащихся в нашем плену в Оренбурге и Астрахани, и отправить всех домой.

Разведчик всегда разведчик, поэтому Шекспир все дни своего пребывания в Оренбурге стремился как можно больше находиться вне дома, чтобы обнаружить хоть какие-то признаки подготовки нового похода на Хиву, но так ничего и не обнаружил.

Впрочем, барон Генс, все понимая, заранее принял меры к тому, чтобы англичанин увидел только то, что ему следовало увидеть, но не более.

Надо сказать, что Шекспир имел в Оренбурге и секретную задачу. Ему надо было во что бы то ни стало встретиться с жившими там английскими миссионерами из библейского общества, которое являлось почти официальным разведывательным центром в русском пограничье. Но здесь Шекспира ждало горькое разочарование – к его приезду Перовский уже разогнал это шпионское гнездо.

3 ноября 1840 года Шекспир прибыл в Петербург. Там его официально принял император Николай I, поблагодарив за освобождение русских людей.

Сегодняшние английские историки считают, что российский император на самом деле был взбешен неожиданным освобождением русских рабов, так как это якобы лишало его повода для продвижения в сторону Хивы. Данное утверждение высосано из пальца. Николай I был слишком благородным человеком и настоящим христианином, чтобы не оценить поступок Шекспира. Что же касается утраченного повода, то, как известно, когда имеется веская причина, всегда найдется и повод.

Возвращаясь из Петербурга в Лондон, Шекспир вез с собой записи о путях от Герата до Хивы и от Хивы до Александровского форта, а также пометки о дорогах и крепостях вдоль русской границы между Александровском и Оренбургом. Все это предстояло изучить и проанализировать в тиши кабинетов уже теоретикам Большой Игры.

По возвращении в Лондон Шекспира ожидал восторженный прием, сравнимый лишь с приемом, оказанным восемь лет назад Александру Бёрнсу. Хотя Шекспиру еще не было и двадцати, он был сразу произведен в рыцари и удостоен личной аудиенции королевой Викторией, которая и возложила меч на его плечо.

– Куда бы хотели отправиться служить теперь? – спросила королева новоиспеченного рыцаря.

– Почту за честь снова вернуться в Индию, ваше величество! – скромно ответил Шекспир.

– Что ж, я понимаю ваше рвение, ведь в Индии так романтично! – улыбнулась Виктория, которой самой тогда шел двадцать первый год.

Что касается Эбботта, то его в Лондоне встретили весьма кисло. Остался в живых, ну и ладно. Разведчик написал подробный отчет о своих делах и получил новое назначение в Индию. Еще долгие годы Эбботт будет являться активным участником Большой Игры, и со временем его профессионализм все же оценят. Впоследствии Эбботт станет не только рыцарем, но получит и генеральские эполеты. В его честь назовут даже город в Северном Пакистане – Эбботтабад.

В завершение истории с освобождением русских рабов следует сказать, что существует весьма любопытная версия. Согласно ей, изначально хивинский хан хотел казнить и Эбботта, а потом и Шекспира, но обоих выручили наши купцы-агенты Никифоров и Аитов, подкупившие хивинских вельмож, чтобы дать возможность англичанам освободить русских рабов.

Говорят, что когда Никифоров и Аитов вернулись в Оренбург и генерал-губернатор благодарил их за сделанное, то купцы лишь отмахнулись:

– Мы, русские, не любим говорить о себе; велено – сделано, да и забыли о том!

Что ж, в Большой Игре бывало и такое, когда за одни и те же дела одним давали рыцарство и определяли в национальные герои, а другие считали излишним для себя даже дружеское спасибо…

В декабре 1838 года в ворота Бухары въехал уже знакомый нам по осаде Герата подполковник Чарльз Стоддарт. Так как Стоддарт один из главных героев последующих событий Большой Игры, познакомимся с ним поближе. Родился Стоддарт в 1806 году в семье английского офицера. Образование получил в Норвичской школе, корпусе королевского штаба и военной академии. Офицерскую службу Стоддарт начал в королевском штабе. Затем являлся секретарем королевского института объединенной службы и секретарем института инженеров-строителей. После штабной работы Стоддарт был переведен на дипломатическую и назначен военным секретарем английского посла в Персии. Слов нет, Стоддарт был прекрасным штабным работником, но дипломатом оказался весьма посредственным. Виной тому был упрямый и открытый характер офицера, заносчивость и неприемлемость компромиссов. В отличие от своих коллег, Бёрнса, Поттинджера и Роулинсона, Стоддарт не привык к льстивому раболепию восточной дипломатии.

Тот факт, что в Бухару послали именно Стоддарта, говорит о том, что в английской разведке высокопрофессиональных разведчиков явно не хватало. Иначе просто непонятно, почему Джон Макнейл из Тегерана, истинный ветеран Игры, прекрасно разбиравшийся в строгом этикете Востока, выбрал для выполнения столь ответственной миссии в Бухаре совершенно неподготовленного офицера. Впрочем, под Гератом Стоддарт неплохо себя зарекомендовал (заслужив подполковничьи эполеты), что и определило его выбор для выполнения следующей разведывательной миссии.

На этот раз английский офицер имел весьма непростое задание – провести переговоры с ханом Бухары и, если вдруг они будут удачными, заключить с ним военный союз против России. Англия начинала новый раунд борьбы за Среднюю Азию. По замыслу лондонских стратегов, передовой фронт этой борьбы должен был охватывать Бухарское, Кокандское и Хивинское ханства, которым предназначалась роль санитарного кордона от России. За спиной дружественных Англии ханств должен был находиться не менее дружественный Афганистан. Преодолеть столь мощные бастионы на пути к Индии, по мнению англичан, русские уже бы никогда не смогли. Что касается Афганистана, то туда были брошены лучшие профессионалы от Бёрнса до Поттинджера. Стоддарт же должен был добиться союза с крупнейшим из среднеазиатских ханств – Бухарским эмиратом. Что и говорить, задание было не только чрезвычайно важным, но и чрезвычайно сложным.

Расположившись на постой в лучшем караван-сарае, Стоддарт заявил прибывшему к нему чиновнику эмира, что является английским послом и желает получить аудиенцию у эмира по делу большой государственной важности.

Узнав о прибытии англичанина, эмир Насрулла был недоволен:

– Мне вполне хватает того, что я уже общаюсь с русскими. Зачем мне непонятные инглизы, которые правят где-то в Индии? Какая мне от них польза?

Насрулла прекрасно понимал, что из-за этого незваного англичанина он мог испортить отношения с Россией. А ведь северный сосед так близко от его границ, тогда как англичане так далеко!

Во время первого визита во дворец эмира Стоддарт допустил непростительную ошибку. К удивлению бухарцев, он отправился вручать верительные грамоты в парадной форме, с саблей на боку и с эскортом. В то время как по среднеазиатскому этикету прибывший к эмиру посол должен был демонстрировать свое смирение и миролюбие.

Почему так поступил Стоддарт, осталось неизвестным, то ли по своему незнанию, то ли в силу упрямства и гордыни. Но сделал он это напрасно.

Ко всему прочему, именно в этот момент сам эмир возвращался во дворец с соколиной охоты. Увидев важно пересекавшего площадь Стоддарта, Насрулла был неприятно удивлен. Когда же увидев эмира, англичанин, вместо того чтобы немедленно слезть с лошади и склонить перед властителем Бухары голову, остался в седле и лишь небрежно приподнял над головой треуголку, Насрулла вообще впал в ступор. Такой наглости в отношении своей особы он еще не видел. Все усугубилось тем, что Стоддарт продемонстрировал свое пренебрежение к эмиру на глазах всего города!

Далее все было не лучше. В приемной, где всем входящим к эмиру надлежало сдавать свое оружие, Стоддарт отказался отдавать саблю и, грубо оттолкнув церемониймейстера, вошел в приемную с оружием.

Дальше – больше. Когда Стоддарт уже вошел в приемную залу, где его ждал эмир, два чиновника, согласно этикету бухарского двора, взяли его с обеих сторон за руки. Так традиционно среднеазиатские правители демонстрировали свое уважение к гостям.

Однако Стоддарт посчитал, что его хотят арестовать. Поэтому он выхватил из ножен саблю и изготовился к схватке. Телохранители эмира, предполагая злой умысел, немедленно выхватили свои сабли и взяли англичанина в кольцо.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но сидевший на троне Насрулла захлопал в ладоши и приказал охране оставить англичанина в покое. Самому Стоддарту он насмешливо сказал:

– Неужели ты думал один противостоять всей Бухаре и силой выручить свою жизнь, даже если бы тебе действительно угрожала какая-либо опасность?

– Я не думал о жизни, – гордо ответил возбужденный Стоддарт. – Я спасал свое доброе имя от упрека. Я спасал честь нации, оскорбляемой в моем лице, и не потерплю никакого насилия, пока в состоянии владеть руками!

– А кто узнает о твоем поведении, если оно будет стоить тебе жизни, кто одобрит его? – удивился эмир.

– Мое собственное, внутреннее убеждение! – гордо заявил Стоддарт.

Насрулла лишь посмеялся над этим ответом.

В ходе дальнейшего разговора эмир неожиданно выяснил, что Стоддарт прибыл в Бухару вовсе не от английского королевства, как он думал, а всего лишь от какой-то Ост-Индской торговой компании.

– Можешь ли ты предъявить документ с печатью своего королевства и подписью вашего властителя, что ты настоящий посол и я могу вести с тобой переговоры? – задал Насрулла вполне логичный вопрос.

В ответ Стоддарт начал что-то невнятно говорить об Ост-Индской компании и ее политической самостоятельности.

У стен приемной залы перешептывались вельможи – англичанин прибыл к эмиру без настоящей грамоты и без обязательных подарков, что выглядело как откровенное оскорбление.

– Зачем ты рассказываешь про каких-то индийских купцов, когда мне пишет письма лично русский царь! – гневно бросил англичанину эмир и встал с трона, давая понять, что аудиенция завершена.

Эмир чувствовал себя глубоко оскорбленным. И зря! Если бы англичане на самом деле хотели предельно ухудшить свои отношения с Бухарой, то только тогда Стоддарт оправдал их надежды.

Что может быть на Востоке хуже, чем оскорбленный и озлобленный властелин? Поэтому в тот же день Насрулла приказал самозванца, выдававшего себя за посла, бросить в темницу.

Стоддарт не успел даже переодеться после возвращения из дворца, когда к нему ворвались стражники, схватили и отвели в тюрьму. При этом англичанину было разрешено отправить письма своим начальникам. Насрулла желал выяснить, является ли заезжий англичанин реальным послом или авантюристом-самозванцем.

Какое-то время эмир терпеливо ждал подтверждения полномочий посла от английской королевы, но тщетно. Стоддарт так и не получил никакого письма. Обманщиков, как известно, не любят нигде, особенно на столь высоком уровне. Но почему ни Лондон (в лице министра иностранных дел), ни Калькутта (в лице лорда Окленда), ни Тегеран (в лице английского посла) не предприняли никаких реальных шагов, чтобы спасти своего разведчика?

Кабинет министров в Лондоне просто не желал затевать в Азии какие-то новые военные авантюры – их и так хватало и там, и в других местах. В дополнение к тяжким обязательствам в Афганистане много сил отнимала начавшаяся «опиумная война» в Китае, куда уже также дотянулись длинные щупальца Ост-Индской компании. Да и в других регионах в Англии назревали серьезные неприятности с Францией и с Американскими Соединенными Штатами.

Поэтому миссия Стоддарта была признана бесполезной. Именно в судьбе Стоддарта проявилось наплевательское отношение английского руководства к рядовым участникам Большой Игры, на которых в Лондоне смотрели как на расходный материал, особенно на тех, кто так или иначе не оправдал доверия. Поэтому судьба разведчика, даже в чине подполковника, в Лондоне, в Тегеране и в Калькутте мало кого заботила. Премьер-министр Пальмерстон полагал, что освобождение разведчика гарантируют обычные дипломатические переговоры.

Единственно, кто пытался бороться за освобождение Стоддарта, были его коллеги по Большой Игре, те, кто на своей шкуре испытал все превратности судьбы политического разведчика.

Бёрнс и Поттинджер, Роулинсон и Конолли возмущенно возражали, что нельзя приносить английского офицера в жертву прихотям бухарского тирана и английское правительство не может оставаться равнодушным к его судьбе. Но их требования предпринять решительные действия остались без внимания.

Вняв гласу офицеров-разведчиков, тогдашний глава английской миссии в Афганистане Макнахтен предложил отправить в Бухару карательный отряд, но генерал-губернатор Индии лорд Окленд был против:

– В нынешних непростых политических условиях наша вылазка в глубь Центральной Азии станет для Петербурга отличным поводом возобновить свое наступление на Хиву и Бухару.

В конце концов, раздраженный обманом Насрулла приказал бросить непонятного англичанина в зиндан – колодец глубиной в двадцать футов с решеткой наверху. Теперь Стоддарт сидел на дне колодца среди собственного дерьма, одолеваемый скопищами клопов и вшей. Компанию ему составляли несколько потерявших человеческий облик убийц. Еду пленникам бросали сверху, и за нее подполковнику приходилось драться. Какое-то время спустя, несмотря на свою храбрость и смелость, Чарльз Стоддарт не выдержал условий и поддался на требование спустившегося к нему палача принять мусульманскую веру. Впоследствии Стоддарт упорно утверждал, что его «вероотступничество» недействительно, поскольку совершено под чрезвычайным принуждением.

После принятия ислама англичанина вытащили из ямы и поместили в тюрьму. И хотя условия содержания там были тяжелыми, это не шло ни в какое сравнение с жутким зинданом.

Через некоторое время Стоддарту удалось переправить письмо из темницы в Индию. Вероятно, это позволил сделать сам Насрулла, который все же хотел разобраться в истории со Стоддартом до конца.

В ответ на вопль о помощи Стоддарта Ост-Индская компания направила эмиру письмо, в котором попросила правителя Бухары, чтобы он выпустил несчастного англичанина и оказал ему должное уважение. После этого Насрулла несколько улучшил содержание пленника, но не освободил. Сам Стоддарт полагал, что его единственная надежда на освобождение связана с английской спасательной экспедицией из Кабула. В своем письме в Калькутту он писал: «Мое освобождение, вероятно, не состоится, пока наши войска не подойдут достаточно близко к Бухаре». Но проходил месяц за месяцем, а никаких признаков спасательной операции не было. Время от времени Стоддарт впадал в отчаяние, хотя потом снова обретал веру в лучшее.

Надо признать, англичане преуспели в освобождении из хивинской неволи российских подданных, но потерпели неудачу в попытках освободить своего соотечественника. Все усилия Лондона, не говоря уже о попытках Петербурга, Хивы и Коканда и даже турецкого султана убедить Насруллу отпустить Стоддарта, оказывались безрезультатными. При этом условия содержания зависели от прихотей Насруллы, а также его текущей оценки английских возможностей в Азии. Так, когда до эмира дошли новости об уничтожении английской армии на горных перевалах, условия содержания Стоддарта мгновенно ухудшились, а когда пришло известие о взятии Кабула английскими войсками, положение пленника улучшилось.

В сентябре российский посланник Константин Бутенев, прибывший с миссией в Бухару, уговорил эмира разрешить Стоддарту переехать в дом, занимаемый российской миссией.

Некоторое время Стоддарт все же жил в русской миссии. Возможно, что полковнику Бутеневу и удалось бы вытащить Стоддарта из Бухары. Но внезапно снова заупрямился сам Стоддарт, которому показалось, что все опасности для него уже позади, а просить помощи у русских недостойно английского разведчика.

…Шел уже третий год пребывания Стоддарта в плену у эмира Бухары, когда весной 1841 года в Оренбург дошли сведения, что в ответ на неоднократные просьбы российских властей Насрулла разрешил Стоддарту отправиться в Оренбург, но тот неожиданно отказался воспользоваться заступничеством, не желая подачки от соперников. Сохранилось несколько писем Стоддарта. Те из них, которые он написал в июле 1841 года, действительно говорят о его уверенности в том, что вскоре ему будет разрешено уехать, причем тем же путем, которым он прибыл. Так что в тот период Стоддарт действительно вполне мог отвергнуть заступничество России.

В это время свою очередную разведывательную поездку по Центральной Азии по заданию правительства совершал уже хорошо знакомый нам по прошлым путешествиям в Средней Азии капитан Артур Конолли. Помимо рутинного сбора информации, инициативный Конолли пытался реализовать и свою давнюю мечту – попытаться помирить и объединить под английской дланью три враждующих ханства – Хиву, Бухару и Коканд. Конолли был убежден, что это не только бы способствовало продвижению в этом Центрально-Азиатском регионе христианских ценностей (сам Конолли был фанатичным англиканом), но создаст вместе с дружественным Афганистаном надежный щит от российского вторжения в Индию. Он считал, что полная отмена рабства в Туркестане устранила бы все предлоги для вмешательства Петербурга. На первый взгляд эта идея казалась привлекательной, и Конолли нашел серьезных покровителей в Лондоне. Многие члены правительства, парламента и контрольного совета были увлечены идеями Конолли по созданию на Амударье английской военной флотилии. Последнее бы не только способствовало приобщению аборигенов к благам христианства, но и создало новые рынки для английских товаров.

Конечно, были и те, кто активно выступал против фантастических планов Конолли. Среди них был и Александр Бёрнс. Один из лучших английских разведчиков в истории Большой Игры принадлежал к так называемой «наступательной» школе, но был куда меньшим «ястребом», чем большинство его коллег, полагая, что присутствия Англии в Афганистане уже вполне достаточно для сдерживания России.

Исходя из большого личного опыта общения с азиатскими ханами, он заявлял:

– Я не вижу перспектив какого бы то ни было союза между тремя враждебными соседями. Что касается отмены рабства, то пчелы не могут воевать с медом! Мечты Конолли – это мертворожденные химеры, которые не принесут нам ничего, кроме горьких разочарований! Экспансия России в Центральной Азии может быть ограничена только Лондоном, оказанием прямого силового давления на Петербург, а не посредством шатких союзов с капризными и продажными ханами.

Однако Конолли было не так просто сдержать. Используя свой дар убеждения и лобби покровителей, он сумел переубедить правительство, что его идеи продуктивнее идей Бёрнса. Некоторое время генерал-губернатор Индии лорд Окленд колебался относительно разрешения на вояж Конолли по ханствам, справедливо полагая, что неудача похода Перовского на Хиву устранила непосредственную российскую угрозу в этом направлении. К тому же миссия Конолли могла спровоцировать новую активность Петербурга. Однако перед лицом мощного давления из Лондона и поддержавшего идеи Конолли английского наместника в Кабуле Макнахтена лорд Окленд разрешение на поездку Конолли дал.

При этом генерал-губернатор Индии дал Конолли четкие указания. Разведчик мог подталкивать враждующие ханства ко взаимному миру и объединению против русских, он мог убеждать ханов отменить рабство, чтобы навсегда устранить любой предлог для российского вторжения. Но Конолли было строжайше запрещено предлагать им английскую защиту или помощь против России.

Кроме всего прочего, Артур Конолли давно дружил с Чарльзом Стоддартом, поэтому, получив известие о пленении друга, решил его спасти, понадеявшись на свой ум и убедительные, на его взгляд, аргументы. Тем более что Стоддарт прислал ему письмо, в котором говорил о безопасности приезда в Бухару. Зачем послал такое письмо Стоддарт, непонятно, то ли пытался таким образом спасти себя, то ли на самом деле был уверен, что Конолли ничего не будет угрожать.

Еще раз отметим, что Конолли действительно был выдающимся разведчиком, имевшим неоспоримые заслуги перед Англией. В истории Большой Игры он остался и как автор самого термина «Большая Игра», первым став употреблять его в своей служебной переписке. Именно с легкой руки Конолли термин «Большая Игра» быстро обрел мировое признание. Понимал ли Конолли, чем рискует, направляясь в самовольную поездку в Бухару? Судя по всему, понимал…

К этому времени Конолли превратился из стройного и подвижного лейтенанта в крупного и грузного мужчину. Длительные экспедиции в странах с тяжелым для европейца климатом не лучшим образом сказались на его здоровье. Теперь Конолли быстро утомлялся, страдал одышкой и болью в груди, лицо его стало багрово-красным. Ночами он мучался бессонницей и головными болями. Чтобы хоть как-то сохранить работоспособность, разведчик научился пускать себе кровь. Это помогало, хотя и ненадолго. Вообще-то заслуг у Конолли было уже столько, что он вполне мог перевестись на куда более спокойную службу в Индию или в Англию. Но Конолли был настоящим разведчиком и классическим игроком Большой Игры, а потому он решил остаться в Игре, без которой просто не мыслил своей жизни.

3 сентября 1840 года Конолли выехал из Кабула в Хиву с твердым намерением переменить весь ход истории Центральной Азии. Сопровождать Конолли намеревался еще один известный разведчик Генри Роулинсон, но в последний момент он понадобился в Афганистане. Поездка Конолли началась достаточно теплым приемом в Хиве. После недавних визитов Эбботта и Шекспира хан Аллакули был благожелательно настроен к англичанам. На предложения Конолли о создании некой Центрально-Азиатской федерации из трех ханств Аллакули заявил однозначно:

– На объединение ханств я согласен, если главой всех трех стану именно я!

Слушая хана, Конолли нервно теребил бороду. Было очевидно, что такой ответ же он услышит и от двух других властителей Средней Азии.

После этого осенью 1841 года разочарованный Конолли направился с такой же миссией в Кокандское ханство. Правящий там Сайид Мухаммад Али-хан принял англичанина весьма холодно. Конолли появился в весьма плохое для переговоров время – Коканд воевал с Бухарой. При этом войско эмира было уже на подступах к Кокандскому ханству. При этом Насрулле удалось захватить стратегически важные укрепления Ура-Тюбе, Ходжекент. Вместе с Бухарским джизаком этот треугольник позволял контролировать торгово-транзитные караванные пути сразу в три оазиса (Ташкентский, Ферганский и Зеравшанский) и парализовать всю торговлю Коканда.

Так что, как и предупреждали Бёрнс и многие другие, Конолли не добился ничего, кроме сбора сведений по текущей политической ситуации в Центральной Азии. Теперь у Конолли осталась последняя надежда оправдать свою миссию – освободить своего друга и коллегу Стоддарта. За два месяца пребывания в Коканде Конолли смог через подкупленных купцов вступить в контакт со Стоддартом, который как раз был в очередной раз относительно свободен.

Стоддарт писал Конолли: «Эмир благосклонно отнесется к твоему визиту в Бухару. В эти дни расположение эмира ко мне возросло. Я полагаю, с вами здесь обойдутся хорошо».

Увы, Стоддарт был наивен и ни одна строчка его письма не соответствовала действительности. Стоддарт не понимал, что хитрый Насрулла просто использует его, чтобы заманить в свою ловушку еще одного англичанина. В принципе понять Насруллу в данном случае можно. Его шпионы постоянно следили за передвижением Конолли, и эмир знал, что тот уже посетил Хиву и Коканд, где вел некие тайные переговоры с его врагами. Поэтому с самого начала Насрулла позиционировал Конолли как опасного и коварного врага, замышляющего против него заговор с участием Хивы и Коканда.

Что касается кокандского хана, то он вначале уговорами, а потом и угрозами фактически изгнал Конолли из пределов своего ханства. При этом его несколько дней продержали в темнице, где местный мулла попытался склонить Конолли к принятию ислама. Проявив мужество, английский разведчик от этого отказался. Сайид Мухаммад Али-хан оценил храбрость англичанина и даже на прощание с ним встретился.

Во время аудиенции Сайид Мухаммад Али-хан дал англичанину дельный совет – возвращаться в Афганистан:

– Я не советую тебе ездить в Бухару. Эмир Насрулла очень коварен. Он уже поймал одного инглизи. Ты станешь следующим. После этого я не дам за твою голову и ломаного медяка!

Увы, Конолли не прислушался к совету умудренного опытом хана.

Итак, ветеран английской разведки отправился на юго-запад в неблизкую Бухару, чтобы убедить тамошнего эмира предоставить Стоддарту свободу. Это было поистине безрассудное предприятие, но Конолли, подобно другим ведущим участникам Большой Игры, не страдал от недостатка храбрости.

Английские историки считают, что в этом безрассудном поступке Конолли присутствовал еще один фактор – на сей раз личный. За несколько месяцев до поездки женщина, на которой Конолли мечтал жениться, предпочла другого. Этой изменой Конолли был глубоко потрясен и, возможно, в результате этого, не слишком заботился о своей жизни. Как бы там ни было, 10 ноября, проехав через Ташкент, чтобы не оказаться в зоне боевых действий эмира с его соседом, Конолли прибыл в Бухару.

Вскоре после приезда Конолли разрешили встретиться со Стоддартом, за месяцы неволи исхудавшим и изможденным. После этого Стоддарт покинул русскую миссию и два англичанина стали проживать отдельно. Это была их большая ошибка.

Приняв Конолли, кошберги (первый министр) осведомился, привез ли тот письмо от английской королевы, которая бы подтверждала дипломатический статус Стоддарта или хотя бы его самого.

К великому удивлению и кошберги, и эмира, Конолли таких писем не имел.

Дело в том, что Насрулла ожидал, что Конолли привезет ему ответное письмо английской королевы, которой он написал дружественное письмо несколькими месяцами ранее. Но никакого письма от королевы у Конолли не было.

Отсутствие ответа эмир посчитал сознательным унижением, из-за которого он «теряет лицо» перед своими визирями и приближенными. Теперь Насрулла окончательно удостоверился, что Стоддарт и Конолли никакие не королевские послы, а самозванцы и кокандские шпионы.

Надо сказать, что в отдельных литературных источниках утверждается, что к этому времени подполковник Стоддарт якобы получил разрешение от эмира Насруллы покинуть Бухару и уже собирался вместе с очередным торговым караваном отправиться в Европу через Россию. Но внезапный приезд Артура Конолли решил дело иным образом. Насколько такая информация правдива? Трудно сказать, так как никаких реальных подтверждений этому нет.

Узнав о приезде еще одного английского офицера без верительных писем, Насрулла пришел в бешенство:

– У меня уже сидит под замком один самозваный посол инглизов, теперь же появился и второй! Неужели они считают меня полным дураком, над которым можно так дерзко насмехаться?

10 декабря Стоддарт получил депешу от министра иностранных дел лорда Пальмерстона, который подтверждал его полномочия, но для Насруллы это была простая бумажка.

– Кто такой этот Пальмерстон? – спрашивал он своих вельмож.

Те отрицательно качали головами, мол, не знаем.

– И я не знаю такого! – гремел с трона Насрулла. – Скорее всего, это один из слуг их королевы! Но по какому праву он на равных пишет мне – властителю огромной державы? Почему на мое письмо не ответила королева? Она что, не считает меня ровней себе? Или же она не считает этих самозванцев своими послами?

Возможно, что все бы еще как-то обошлось, но двух разведчиков фактически предало их начальство. В следующем письме, присланном Насрулле лордом Оклендом, значилось, что Стоддарт и Конолли никакие не официальные эмиссары, а всего лишь… частные путешественники. Лорд Окленд просил эмира их помиловать и выслать, но это уже было излишне – разведчиков предали.

Почти одновременно с письмом Окленда Насрулла получил известие из Афганистана о том, что англичане изгнаны из Кабула и всем им перерезали глотки на горных перевалах. После этого эмиру стало окончательно ясно, что затянувшуюся историю с самозванцами надо заканчивать. Если бы эмир теперь их отпустил – это было бы негативно воспринято во всей Азии как проявление слабости. Поэтому выход напрашивался сам собой – пленников следовало уничтожить.

20 декабря 1841 года в дом, где располагались Стоддарт и Конолли, ворвалась стража эмира. Англичане были схвачены и брошены в зиндан. Известие об этом взволновало бывшего в то время в Бухаре Бутенева. Он добился аудиенции у Насруллы, но тот заявил, что англичане шпионы, замышлявшие его свержение, их вина доказана и они получат то, что заслужили. Несколько последующих попыток Бутенева если не освободить, то хотя бы облегчить участь пленников, также не увенчалась успехом. В апреле 1842 года, так ничего и не добившись, русская миссия покинула Бухару. На прощание эмир заверил Бутенева, что англичанам ничего не угрожает, но это был обман.

В своем последнем послании из неволи в мае 1842 года Стоддарт написал: «Русская миссия покинула это место ближе к концу апреля. Я убежден, что любезное желание полковника Бутенева добиться нашего освобождения потерпело неудачу исключительно из-за необоснованности эмира».

Через двадцать дней 17 июня 1842 года Стоддарт и Конолли со связанными руками были доставлены на городскую площадь Бухары перед дворцом эмира. Англичанам развязали руки и, дав лопаты, заставили рыть себе могилы.

Затем им приказали опуститься на колени и готовиться к смерти. Первым был обезглавлен подполковник Стоддарт, успевший перед смертью прокричать какие-то проклятия в адрес эмира. Обезглавленный труп Стоддарта скинули в могилу, а голову с криками водрузили на копье. Затем палач подвел к могиле Конолли:

– Его величество готов сохранить тебе жизнь, если ты прямо сейчас публично откажешься от христианства и примешь ислам.

Видя перед собой отрубленную голову друга, который принял мусульманство, набожный Конолли разлепил спекшиеся губы:

– Чарльз Стоддарт три года был мусульманином, но вы его убили. Поэтому приму или не приму я вашу веру, вы меня все равно убьете. Что ж, я готов умереть, но не стану еще одним вероотступником!

После этого Конолли решительно подставил свою шею палачу, и через мгновение его голова скатилась в пыль…

Наблюдавший за казнью с балкона своего дворца Насрулла был разочарован зрелищем:

– Они умерли слишком спокойно для простых обманщиков, но вполне достойно для воинов!

На следующий день останки офицеров были забраны из незарытых могил и брошены где-то за городом в общей могиле на кладбище для преступников.

Когда известие о казни двух известных офицеров-разведчиков достигло берегов Туманного Альбиона, там поднялся шум. Общественность требовала немедленной карательной экспедиции и свержения кровожадного бухарского тирана. Увы, на тот момент никакой реальной возможности для возмездия у Лондона не было. Несмотря на реальный риск вновь потерять лицо в Центральной Азии, правительство решило, что о полученной пощечине от эмира Бухары вообще лучше забыть. Разумеется, английские участники Большой Игры и друзья казненных обвиняли в гибели Стоддарта и Конолли лично министра иностранных дел Пальмерстона. Вскоре появились и вполне ожидаемые слухи, что известие о казни офицеров – это ложь, а на самом деле они живы и здоровы.

Данный слух вызвал бурные споры, а священник Джозеф Вульф из Ричмонда даже вызвался отправиться в Бухару, чтобы выяснить правду. Надо сказать, что Вульф оказался человеком слова и на самом деле добрался до Бухары. Надо ли говорить, что христианского священника, к тому же еще англичанина, там встретили настолько враждебно, что он едва унес ноги. Вернувшись в Лондон, преподобный отец Джозеф в 1845 году издал свою книгу «Рассказ о миссии в Бухару», которую мгновенно раскупили.

Двадцать лет спустя к сестре Конолли в Лондоне пришел по почте пакет со стареньким молитвенником, который был у ее брата. В конце книги на чистых страницах и полях остались карандашные заметки о пребывании Конолли и Стоддарта. Последняя запись обрывалась на середине фразы… Кто сохранил это последнее свидетельство гибели двух участников Большой Игры и переслал сестре погибшего, так и осталось неизвестным. Впоследствии в английской печати появилась информация, что молитвенник Конолли попал в руки русских и был переправлен в Петербург.

Буквально за несколько лет Англия лишилась целой когорты своих лучших игроков Большой Игры – Бёрнса, Макнахтена и Поттинджера, Конолли и Стоддарта. Все они стали жертвами непродуманной наступательной политики в Азии в стремлении любой ценой остановить Россию на пороге Индии. К жертвам Большой Игры следует отнести таких известных ее участников, как Уильяма Муркрофта, который умер насколько ранее, Элдреда Поттинджера, младшего брата Конолли – Джона и убитого вслед за этим еще одного брата Конолли – Генри. Не обошла смерть и наших игроков. Свои жизни за успех в Большой Игре положили Грибоедов и Виткевич. К сожалению, эти жертвы не были последними. Большая Игра втягивала в свою смертельную орбиту все больше и больше людей. На место одного погибшего разведчика приходило двое и трое новых, а это значило, что главные битвы Большой Игры еще впереди, как впереди и еще большие жертвы…

Еще в начале 30-х годов XIX века в Лондоне поняли, что для успешного ведения Большой Игры необходимы не только военные и политические органы руководства, но и особый научный центр, который бы готовил профессиональных разведчиков, предлагал варианты максимально эффективных разведывательно-научных экспедиций и, что самое главное, грамотно обрабатывал, суммировал и анализировал всю поступающую информацию, вырабатывая конкретные рекомендации для политиков и военных. И такой разведывательно-научный центр в 1830 году был создан. Новая организация получила официальное наименование – Географическое общество Лондона. Основателями общества являлись ученые-географы Джон Барроу, Джон Франклин и Фрэнсис Бофорт. Официально общество было якобы создано исключительно для развития географической науки под покровительством короля Вильгельма IV. Определенную работу для развития географии общество действительно делало. И эта сторона ее деятельности рекламировалась в Англии на каждом шагу. Общество активно способствовало организации различных путешествий и всячески поддерживало английских исследователей и путешественников. Рассказы об экспедициях, организованных Географическим обществом Лондона в леса Амазонки и африканские пустыни, не сходили с обложек газет. Однако это была всего лишь дымовая завеса.

Главная работа общества, которая касалась изучения территорий Центральной Азии и земель, приграничных к Индии, а также России как главного геополитического соперника, наоборот, была строго засекречена. При этом львиную долю организованных Географическим обществом Лондона экспедиций составляли именно экспедиции, связанные с Большой Игрой, а руководили ими лучшие игроки Игры. Кстати, все трое отцов – основателей общества – Джон Барроу, Джон Франклин и Фрэнсис Бофорт – являлись кадровыми английскими разведчиками, что тоже конечно же не случайно.

И сегодня об этой стороне деятельности Географического общества Лондона известно не слишком много. Англичане умеют хранить свои секреты. Но кое-что все же известно. Так, сама структура Географического общества Лондона полностью соответствовала именно задачам не отвлеченных поездок по изучению флоры и фауны какого-то тропического острова, а конкретным и жестким задачам Большой Игры. Общество подразделялось на пять профильных комитетов: комитет по образованию, занимавшийся обучением и подготовкой путешественников-разведчиков, комитет по исследованиям, занимавшийся планированием разведывательных экспедиций, комитет по экспедициям и полевой работе, соответственно, занимавшийся непосредственно организацией самих экспедиций, комитет информационных ресурсов, занимавшийся обработкой собранной информации, их анализом и обобщением, и, наконец, комитет по финансам, финансировавший работы всех вышеперечисленных комитетов. При этом до 1856 года основным спонсором общества выступала… Британская Ост-Индская компания. Ну, а там, как мы знаем, деньги зря на ветер не бросали…

Профессиональными разведчиками (причем самой высшей квалификации!) были практически все президенты Географического общества Лондона (а впоследствии и Королевского географического общества): Джордж Мюррей, Джон Барроу, Уильям Гамильтон, Джордж Гриноу, Родерик Мерчисон, Генри Роулинсон и другие. Почти все они ранее состояли на службе в Ост-Индской компании и занимались именно разведывательными делами в Индии и в Центральной Азии.

Следует сказать, что задумка англичан с Географическим обществом была на редкость удачна. Географическое общество Лондона позволило собрать воедино лучшие научные силы Англии: разведчиков и географов, картографов и геологов, этнографов и метеорологов. В результате этого уровень работы британской разведки сразу значительно возрос. И это сразу почувствовали соперники по Большой Игре.

Забегая вперед, отметим, что в 1859 году после восстания сипаев в Индии королева Виктория забрала Географическое общество Лондона под свое личное руководство. Отныне оно стало именоваться Британским Королевским географическим обществом, получив как королевские привилегии, так и огромный государственный бюджет. Впрочем, и задачи этой организации в интригах и сражениях Большой Игры также возросли.

А что же у нас в России? Неужели наши игроки были настолько глупее англичан, что не дали им достойный ответ. Разумеется, ответ был дан, хотя и с определенной задержкой во времени.

При этом если у англичан создание научного штаба Большой Игры с самого начала было делом особой государственной важности, то у нас, увы, оно явилось вовсе не результатом государственной политики, а инициативой частных лиц. Впрочем, главное, что организация, подобная английской, была все же создана.

Началось с того, что в 1843–1844 годах в Петербурге по субботам начал собираться кружок статистиков и путешественников. Встречи обычно посвящались обсуждению новых исторических и географических книг и карт либо результатам экспедиций. Проходили эти встречи обычно на квартире у академиков – Петра Кеппена, Николая Надеждина или Карла Бэра. Особым успехом пользовались собрания на квартире Бэра. В марте 1843 года Бэр задумался о том, чтобы как-то ограничить число участников, среди которых становилось все больше случайных людей. Идеей создания общественного географического общества с четко прописанным уставом он поделился со своими друзьями, мореплавателями адмиралами Федором Литке и Фердинандом Врангелем.

Следует сказать, что Литке с Врангелем были не просто мореплавателями, а руководителями морского гидрографического департамента, решавшего в тот момент стратегически важную задачу – поиск так называемого Северо-Западного прохода, вокруг Северной Америки из Тихого в Атлантический океан. Аналогичную задачу решали в то время и англичане, в частности один из руководителей Географического общества Лондона Джон Франклин. Через несколько лет Франклин организует экспедицию по поиску Северо-Западного прохода и навсегда исчезнет во льдах у северного побережья Канады. И наши, и английские экспедиции по поиску Северо-Западного прохода планировались и организовывались в строжайшем секрете. И мы, и англичане пытались обогнать друг друга. По сути, гонка за приоритет в открытии Северо-Западного прохода являлась морской составляющей Большой Игры и заслуживает отдельного рассказа. Поэтому и Литке, и Врангель являлись не только мореплавателями, но и профессиональными морскими разведчиками. Надо ли говорить, что идея академика Бэра сразу пришлась им по душе. Одним из активных сторонников учреждения Русского географического общества, а затем и активным его членом стал ветеран Большой Игры (участник экспедиции в Бухару в 1820 году Негри) полковник Генерального штаба Егор Мейендорф.

Из письма Карла Бэра Федору Литке от 14 апреля 1844 года: «У меня просьба – при основании не нужно многих лиц. Тогда из этого ничего не выйдет. Я думаю, достаточно пять, самое большее, шесть лиц. Они набросают устав, который и будет действовать в течение первых трех лет, а затем может быть переработан специальной комиссией… Вначале нужен только четкий и краткий проект…»

На то, чтобы идея «вызрела», ушел почти год. 24 марта 1845 года в доме у академика Бэра чествовали разведчика Александра Миддендорфа, который только вернулся из путешествия по Восточной Сибири, где выполнял и секретное задание по уточнению наших северных границ. Экспедиция была исключительной как с точки зрения площади изученного пространства, так и по количеству научных данных. Услышать рассказ Миддендорфа пожелали многие, и 4 апреля Академия наук организовала по этому поводу банкет. По просьбе Бэра на стене повесили несекретную карту Сибири, принадлежавшую Врангелю, чтобы любой из гостей, не имеющих отношения к географии, мог ознакомиться с территорией, где состоялась экспедиция. Среди приглашенных были друзья Миддендорфа, а также члены кружков статистиков и путешественников.

Сама идея обеда была позаимствована Бэром у… Географического общества Лондона, где именно так было принято чествовать исследователей-разведчиков, вернувшихся из дальних экспедиций. Именно на банкете Бэр завел речь об эффективной работе англичан в области изучения различных регионов, в том числе и приграничных к России. После чего поставил вопрос:

– Не должна ли и Россия, где так много делается для расширения географических знаний, иметь такое же общество с такими же задачами?

Из дневника адмирала Федора Литке за 1845 год: «Мысль о необходимости основания у нас географического общества давно бродила у меня в голове. Особенно расшевелилась она после банкета, который мы весною дали возвратившемуся Миддендорфу».

После банкета дело стало быстро двигаться вперед. Уже 25 апреля у адмирала Литке собрались академики Карл Бэр, Петр Кеппен и Григорий Гельмерсен, а также этнограф и автор знаменитого словаря Владимир Даль (активный участник Большой Игры в команде генерал-адъютанта Перовского), военный разведчик Петр Чихачев и военный топограф Федор фон Берг.

Первым делом нужно было составить устав нового общества. Этим занялся адмирал Литке. В рамках новой организации было создано четыре секции: физико-математическая, географическая, статистическая и этнографическая.

Некоторая заминка вышла с названием общества: министр внутренних дел Перовский, который должен был представить устав и записку императору, внес предложение сделать его «Географо-статистическим». Чтобы дело имело успех, адмирал Литке посоветовал учредителем общества определить сына императора Николая I – великого князя Константина Николаевича. Дело в том, что Литке являлся воспитателем великого князя и уже получил его согласие.

В докладе, который Перовский предоставил Николаю I в июле 1845 года, он сократил название общества – в его документе оно стало просто «статистическим». Однако Николай, прекрасно осведомленный о деятельности Географического общества Лондона, сразу понял, что хотят создать адмиралы и академики, поэтому распорядился именовать общество «географическим». Кроме этого, император распорядился выделить на него 10 тысяч рублей серебром.

6 августа 1845 года вышел указ Николая I о создании в Петербурге Русского географического общества, или, как его начали именовать для краткости, – РГО.

7 октября 1845 года в большом конференц-зале Академии наук состоялось первое собрание членов РГО. После этого научный штаб русской разведки начал свою активную работу.

Теперь у Географического общества Лондона появился достойный конкурент, а значит, Большая Игра вошла в свою новую фазу…

Из курса политической экономики хорошо известно, что после фазы большого перенапряжения обязательно следует фаза депрессии или определенного спада. Законы экономики в определенной мере распространяются и на политику. Именно в силу закона цикличности активности к середине 40-х годов XIX века в Большой Игре произошел спад наступательной инициативы с обеих сторон.

Что касается англичан, то они приходили в себя после афганского разгрома, после провалов в среднеазиатской политике и после массовой гибели своих лучших игроков. Что касается России, то после провального похода на Хиву она также нуждалась в передышке.

К середине 40-х годов в XIX века в отношениях России и Англии наметилось потепление и в силу других политических факторов. Дело в том, что Англия вступила в серьезный конфликт с Францией, после того как та изгнала английских миссионеров с острова Таити и захватила его. Кроме этого, Париж отправил свой экспедиционный корпус в Марокко, что напрямую угрожало английским интересам в Северной Африке. В довершение всего принц Жуанвиль (сын французского военного деятеля Луи-Филиппа) выпустил брошюру, в которой обосновал необходимость нападения на заморские владения Англии и в первую очередь на Индию. Появление экстремистской брошюры Жуанвиля вызвало небывалое возмущение в Англии. Все только и говорили об опасности французского реванша. В воздухе запахло большой европейской войной, и Лондон начал лихорадочно искать себе союзника.

Ну, а кто может быть в такой ситуации лучшим союзником как не Россия? Поэтому в течение всего 1843 года Лондон настойчиво приглашал российского императора нанести визит в Лондон. В свою очередь, давно желавший союза России и Англии Николай I хотел воспользоваться ситуацией и попробовать улучшить отношения с Лондоном.

После согласования дипломатических формальностей согласие было достигнуто. И в июне 1844 года император Николай прибыл с государственным визитом в Англию. Приплывшего на пароходе «Циклоп» императора разместили в особняке российского посольства на Дувр-стрит.

На следующее утро Николаю нанес визит муж королевы Виктории – принц-консорт Альберт, после чего сопроводил гостя в Букингемский дворец.

Королева Виктория встретила Николая объятиями и поцелуями. При этом она была на седьмом месяце беременности и чувствовала себя не очень хорошо. Затем Николай I нанес визиты герцогу Глостерскому, принцессе Софии, герцогу Кембриджскому и герцогу Веллингтону.

На вечернем банкете Николай встретился с ведущими государственными деятелями Англии – премьер-министром Робертом Пилем, министром иностранных дел лордом Абердином и другими. Так как встречи были неофициальными, отчетов об этих дипломатических беседах не осталось.

На следующий день Николай вместе с послом Брунновым снова встретился с премьер-министром Пилем.

После этого королевская чета забрала российского императора в свою загородную резиденцию, где он провел последующие четыре дня, посещая скачки и банкеты, устраиваемые в его честь.

Затем Николай I уже приступил к серьезным переговорам с английскими министрами. Переговоры шли в Большом зале Виндзорского замка в течение нескольких часов. Основной темой разговора было будущие Османской империи, которую Николай публично именовал как «больного человека», который занимает лишние пространства.

Относительно перспектив Турции император Николай I заявил:

– Гибель Османской империи неотвратима, но Россия не претендует ни на малейшую часть ее территории… Однако если оттоманский престол падет не по собственной вине, я никогда не допущу, чтобы Константинополь оказался в руках Британии или Франции.

В результате дальнейших переговоров английский премьер-министр и российский император пришли к соглашению, что в случае распада Османской империи Англия и Россия совместно обсудят план ее раздела.

Предполагалось, что России отойдут Черноморские проливы и Константинополь, а Англии – Египет и Сирия.

Что касается политического противостояния в Центральной Азии, то Николай заверил своих оппонентов в том, что Россия не имеет никаких планов на захват Индии:

– Все наши устремления в Азии направлены исключительно на обеспечение безопасности наших границ от набегов разбойничьих шаек и на искоренение рабства в приграничных ханствах. В остальном мы готовы к взаимовыгодной торговле и мирному соседству.

Поверили ли в слова российского императора английские министры или нет, осталось неизвестным.

В знак добрых намерений Роберт Пиль пожал Николаю руку, однако никаких документов в итоге подписано не было… Через несколько дней Николай покинул Англию.

Любопытно письмо королевы Виктории своему дяде, бельгийскому королю Леопольду, в котором она поделилась своими впечатлениями о Николае I: «Визит императора стал великим событием, и здесь все весьма польщены оказанной нам честью. Он просто поражает: по-прежнему очень красив (Николай уже посещал Лондон в 1816 году. – В.Ш.), профиль изыскан, манеры величавы, отменно учтив – любезен и внимателен до такой степени, что это внушает тревогу. При этом выражение его глаз пугает, такое я видела впервые в жизни… Улыбается он редко, и эта улыбка не кажется радостной. Впрочем, рядом с ним чувствуешь себя вполне непринужденно. Когда я думаю, что мы сидим за завтраком или идем на прогулку с величайшим на земле властелином, это кажется мне сном…»

Что ж, российский император сумел внушить не только уважение, но и трепет даже английской королеве. Этот трепет и боязнь перед Россией королева Виктория будет отныне испытывать до конца своей жизни…

Неудачный поход Перовского в 1839 году наглядно показал, что летучие экспедиции в глубь азиатских степей без прочного закрепления пройденного пространства крепостями не могут дать положительных результатов. Поэтому был выработан новый план продвижения на юг, предполагавший медленное, постепенное движение в степь со строительством в ней новых укреплений. Последнее было вызвано необходимостью обуздания султана Кейнесары-хана, объединившего многие казахские роды и похищавшего в рабство русских поселенцев. В 1843 году было решено раз и навсегда покончить с разбойным степным султаном.

Для выполнения этой задачи из Орской крепости были посланы отряды войскового старшины Лобова (две казачьи сотни и орудие) и полковника Базанова (пехотная рота, казачья сотня и орудие). Совместными действиями им удалось рассеять скопища казахов и захватить самого султана Кейнесары-хана, впоследствии казненного за свои злодеяния.

В 1845 году оказалось возможным построить по линии рек Иргиз и Тургай крепости: на первой – Уральскую, а на второй – Оренбургскую. Одновременно с этим укрепление Новоалександровское было перенесено на Мангышлакский полуостров с переименованием его в Новопетровское, благодаря чему почти половина западного побережья Каспийского моря стала принадлежать России.

Спустя два года для занятия северо-восточного побережья Аральского моря и устьев Сырдарьи был двинут в степь отряд тогдашнего генерал-губернатора Оренбурга Обручева (четыре роты, три казачьих сотни и четыре орудия). На берегу Сырдарьи Обручев построил укрепление Раимское. Тогда же было решено учредить Аральскую экспедицию для изучения и присоединения Арала к русским владениям, а также перевозов военных грузов и войск вверх по Сырдарье.

Одновременно Обручев разделил всю Казахскую степь на 54 дистанции, во главе которых поставили русских начальников, а для решения спорных дел, возникавших между казахскими родами, учредили съезды старшин, чем упорядочили управление кочевниками.

Занятие русскими войсками устьев Сырдарьи привело к постоянным столкновениям и с новым серьезным врагом – Кокандским ханством, по владениям которого в большей части протекала эта важная среднеазиатская река. Хивинцы и кокандцы не могли смириться с усилением русских, мешавших им разбойничать и грабить караваны на дорогах к Оренбургу. Разумеется, появление укрепления на Арале вызвало негодование в Хиве.

О первом нападении на форт мы поговорим еще ниже. Пока отметим, что оно было отбито.

Во второй половине ноября 1847 года на Сырдарье появилось новое хивинско-казахское войско во главе с дядей правящего хана Рахманберды-бием. Ханский дядюшка вновь ограбил местных казахов, но был отогнан русским гарнизоном. В марте 1848 года набег на окрестности Раимской крепости совершили уже туркмены из племени йомудов, а в мае казахско-хивинское конное скопище атаковало отряд прапорщика Яковлева, совершавший топографическую съемку местности. Интересно, что в последнем столкновении обе стороны продемонстрировали владение специфическими «степными» способами ведения боя. Так, Яковлев, увидев приближавшуюся хивинскую конницу, построил своих людей в каре. Хивинцы, зайдя с наветренной стороны, подожгли траву так, чтобы огонь пошел на русских. Однако сопровождавшие Яковлева уральские казаки быстро выжгли вокруг отряда всю траву, и огонь, шедший со стороны врага, погас. После продолжительной перестрелки нападавшие отступили. Недалеко от отряда Яковлева в то время находились две сотни оренбургских казаков под началом старшины Иванова, которые везли грузы в Уральское укрепление на реку Иргиз. За ними следовал раимский караван под прикрытием роты пехоты и двух сотен казаков. Узнав о произошедшей схватке, Иванов поспешил вступить с хивинцами в бой. По словам одного из сослуживцев, он был человеком «нетрезвым, нераспорядительным, но вместе с тем беззаветно храбрым».

Сначала казачий старшина Иванов с небольшой группой казаков вырвался вперед основных сил и едва не попал в плен, но затем смог нанести хивинцам поражение. Во время боя он, по свидетельству очевидцев, «с пикой в руках вносился в ряды неприятельские и много тел положил на месте».

После этого было захвачено и разрушено хивинское укрепление Ходжа-Ниаз. Постепенно заселяя земли вокруг степных укреплений казаками и поселенцами, Россия должна была принимать меры к их защите, а также препятствовать прорывам кокандских и хивинских шаек в Оренбургскую степь, где от их набегов страдало и казахское население. Для этого необходимо было продвинуться еще южнее и оттеснить кокандцев и хивинцев, нанеся им серьезное поражение, которое бы заставило их уважать русский штык. Но, прежде чем углубиться в просторы степей, следовало освоить просторы Аральского моря.

Поэтому одним из первых реальных дел Русского географического общества стала организация экспедиции на казахское озеро Арал, которое на тот момент представляло собой настоящее «Mare incognita». В разработке состава экспедиции, составлении плана ее работы участвовали адмиралы Литке, Врангель и академик Бэр.

Задачи перед будущей Аральской экспедицией стояли серьезные. В них гармонично совместились как задачи научные, так задачи военные и, прежде всего, разведывательные. Аральская экспедиция стала первым ярким проектом нового российского научного штаба Большой Игры. Прежде всего, экспедиция должна была исследовать Арал, а в случае необходимости обеспечить действия нашей армии в степях, прикрывая приморский фланг и занимаясь доставкой припасов. При этом перед участниками экспедиции стояли и серьезные разведывательные задачи в Приаралье. Наличие судов на Арале позволяло использовать коммуникации не только Арала, но и Сырдарьи, а это значило достаточно легкое проникновение далеко на юг в ранее недоступные районы. Кроме этого, ее предполагалось использовать для защиты от набегов хивинцев во избежание их переправы через Сырдарью и грабежей караванов, а также для развития торговли на Аральском море. Да и само появление же на водах Средней Азии невиданных до того времени вооруженных судов должно было произвести большое впечатление на местных жителей.

В Главном Морском штабе стали подыскивать кандидатуру на должность командующего. Офицер должен быть молод, но уже опытен, знающ в топографии, гидрографии и судостроении, а помимо этого, инициативен, самостоятелен и надежен.

Когда начальник Главного Морского штаба князь Меншиков начал подыскивать кандидатуру на командира экспедиции, знаменитый кругосветчик и первооткрыватель Антарктиды адмирал Фаддей Беллинсгаузен рекомендовал ему лейтенанта Бутакова как толкового и инициативного моряка. Алексей Бутаков был представителем знаменитой семьи, давшей России более десяти талантливых адмиралов и несколько десятков морских офицеров. Сам служил на Балтийском флоте, участвовал в кругосветном плавании на бриге «Або».

– Говорят, что Бутаков излишне щепетилен в вопросах чести, – засомневался Меншиков. – Не навредит ли это делу в столь диких краях?

– Зато к его рукам никогда не прилипнет и казенная полушка! – парировал Беллинсгаузен.

– Что ж, действительно лучше иметь на Арале щепетильного правдолюба, чем вороватого соглашателя! – рассмеялся Меншиков и кандидатуру Бутакова утвердил.

Надо сказать, что ехать за три девять земель в дикие степи желающих, прямо скажем, было немного. Но Алексей Бутаков на это согласился с радостью. Куда лучше исследовать неизвестные моря и земли, чем из года в год торчать в скучных практических плаваниях у Кронштадта!

– Помимо всего прочего, постарайтесь найти на аральских берегах уголь. Будет уголь – в перспективе перевезем туда небольшие пароходы. Не саксаулом же их топить! Кстати, на время экспедиции вы переходите в подчинение военному министерству, что создаст определенные трудности, но иного выхода просто нет, так как в Оренбурге моряками никогда и не пахло! – сообщил, как бы между прочим, адмирал, чем, разумеется, опечалил собеседника.

Проинструктировав Бутакова, Беллинсгаузен вручил ему инструкции различных ведомств, в том числе и Академии наук. Тот подержал на ладони внушительную стопку бумаги:

– Тут не то что исполнить, прочитать бы успеть!

– Ничего, – усмехнулся Беллинсгаузен. – Все пишут одно и то же!

– Слово «Арал» на тюркском означает остров! – назидательно пояснил Беллинсгаузен Бутакову.

– А что представляет из себя Арал в реальности? – спросил тот.

Адмирал почесал лысую голову:

– Точно сказать не могу. Полагаю, что это некое синее озеро посреди песчаной пустыни, так что перед вами, мой юный друг, широкое поле деятельности не только для войны, но и для исследований!

Уже перед тем как проститься, Беллинсгаузен вдруг посерьезнел:

– И последнее, Алексей Иванович. Есть сведения от надежных людей из Лондона, что англичане вдруг сильно заинтересовались Аралом, так что будьте готовы ко всему.

К моменту приезда Бутакова в Оренбург первая шхуна «Константин» была уже готова и начали строить вторую. Бутакову предстояло достроить вторую шхуну, перевезти ее на Арал, а затем приступить к исследованиям.

Часть матросов должна была прибыть из Астрахани, остальных надо было набрать из оренбургского гарнизона. Помощником к Бутакову назначили толкового прапорщика корпуса флотского штурмана Ксенофонта Поспелова, хотя и весьма пьющего. Впрочем, этим на краю империи в Оренбурге кого-то удивить было трудно. Удивлялись скорее непьющим, к которым относились с известным недоверием. И в самом деле, что можно ожидать от субъекта, который от водки морду воротит?

Оренбургские офицеры встретили новоприбывшего моряка со всем радушием. Когда на пирушке в честь новоприбывшего Бутакову дали слово, тот поднял бокал:

– Господа! Я нашел здесь прекрасное общество и, прямо сказать, удивлен тому, как вы все здесь оказались?

– Дорогой, Алексей Иваныч! Все мы сосланы сюда на исправление. Кстати, а за что сосланы вы?

– Я не сослан! – обиделся Бутаков. – Я по своей воле!

Офицеры переглянулись:

– Что ж, тогда выпьем за романтизм. Это нынче такая редкость!

Генерал Обручев тоже был приветлив. Пригласил Бутакова домой, где напоил чаем. Супруга Обручева Матильда Петровна самолично подливала гостю из самовара, расспрашивая о столичных новостях. Губернатор лишь периодически пытался перевести разговор на более важные темы:

– Арал для нас очень важен, ибо, опираясь на речные коммуникации, мы сможем легко проникнуть туда, куда ранее и не помышляли! Осознаете ли свою ответственность?

– Еще как сознаю! – кивнул Бутаков и потянулся за вареньем.

В гостиной над столом висел большой портрет губернаторши. Бутаков его похвалил:

– Прекрасно написано! Чувствуется академическая школа!

Хозяйка заулыбалась:

– Вы зря думаете, что у нас здесь совсем уж глушь. Писал портрет действительно выпускник академии художеств живописец Шевченко.

– Он приехал запечатлеть оренбургские пейзажи? – удивился Бутакова.

– Он приехал, чтобы отбыть четверть века в солдатах за столичные безобразия! – ответил вместо супруги Обручев.

Рассказав Бутакову о его будущих задачах, генерал-губернатор пообещал всяческое содействие:

– По дороге в Раим и на месте будьте настороже. Край у нас самый разбойничий, так что головы лишиться можно в два счета.

– А как быть с художником? – спросил Бутаков. – Может быть, откомандируете вашего ссыльного? Мне нужен толковый рисовальщик береговой линии.

– Этого нельзя, – вздохнул генерал-губернатор. – Государь лично распорядился за пасквильные порнографические картинки не давать Шевченко ни бумаги, ни карандашей!

– Так я же не для своего удовольствия прошу, – огорчился лейтенант, – а для дела государственной важности!

– Понимаю, но… – развел руками Обручев, затем, помолчав, добавил: – Буду думать…

Почти одновременно с Бутаковым приехал в Оренбург и штурманский штабс-капитан Макшеев:

– Прибыл в ваше распоряжение для описи берегов Аральского моря!

Бутаков протянул руку:

– Меня зовут Алексей Иванович. А как вас по батюшке?

– Тоже Алексей Иванович! – рассмеялся Макшеев.

– Выходит, мы с вами тезки?

– Полные!

Первым делом Бутаков занялся постройкой четырнадцатиметровой двухмачтовой шхуны «Николай». По существу, это была даже не шхуна, а шхунка с двумя пушками и командой в два десятка человек. Строили шхуну в Оренбурге, а так как толковых корабелов там не было, то и первая, и вторая шхуны строились с большими огрехами.

– Ты теперь у нас един в трех лицах! – шутили над Бутаковым армейские офицеры. – И судостроитель, и капитан шхуны, и командующий экспедицией!

Все обстояло именно так – дел у Бутакова действительно хватало.

Еще до постройки «Николая» встал вопрос, а где будут базироваться шхуны, ведь на берегах Арала нет ничего даже отдаленно похожего на какую-нибудь рыбацкую деревню? Выслушав все сетования Бутакова, генерал-губернатор Обручев вздохнул:

– Делать нечего, Алексей Иванович, придется строить вам порт самим! Кстати, относительно художника возьму все же ради дела грех на душу. Вот мой приказ командиру Орского гарнизона об откомандировании Шевченко в ваше распоряжение. Так что, в случае монаршего гнева все шишки мне!

– Не знаю, как и благодарить! – обрадовался Бутаков.

– Какая там к черту благодарность, – махнул рукой Обручев. – Лишь бы польза была!

Место для будущей базы будущей флотилии нашел в устье реки Сырдарьи инженер-топограф Карл Герн. Вскоре там начали строить прибрежный форт, названный Раимом в честь похороненного некогда киргизского батыра Райымбека.

Форт построили на вершине прибрежного холма, вокруг разрушенного мавзолея. Все необходимые материалы от кирпича, смолы и извести до ветряных мельниц пришлось везти из Оренбурга, для чего Обручев выделил почти полторы тысячи верблюдов.

Особая беда была с лесом, которого в степи не сыщешь. Поэтому бревна возили из Башкирии за тысячу верст.

– Поистине наши бревна не сосновые, а золотые! – говорили доставлявшие лес крестьяне.

Так как топить печки дровами было бы неслыханным мотовством, обогревались исключительно сухим камышом и тростником, которого, впрочем, на аральских берегах было в достатке.

Единственно, в чем повезло, так это в том, что вокруг Раима было полно глинистых болот, из которых делали вполне сносный кирпич.

Один из современников так описал внешний вид Раима: «С восходом солнца мы близко уже подошли к Раимскому укреплению. Вид со степи на укрепление грустнее еще, нежели на Калу-Иргиз. На ровной горизонтальной линии едва-едва возвышается над валом длинная, камышом крытая казарма. Вот и весь Раим… Подъезжая к самому укреплению, открывается зеленая широкая полоса камыша, и кое-где из темной зелени выглядывает серебристая Сыр-Дарья… Между двумя широкими озерами высовывается мыс…»

В том же 1847 году в Раим прибыли первые поселенцы – 26 семей оренбургских казаков. Это значило, что в будущем Раим станет пограничной казачьей станицей.

Когда строительство «Николая» завершили, шхуну снова разобрали на части и, разложив по телегам, подготовили для перевозки. Как оказалось, доставить до Арала судно было не легче, чем построить. Для доставки судна в Раим потребовались сотни телег, тысячи верблюдов и лошадей. Везти предстояло не только разобранную на составные части шхуну, ее оборудование, две пушки, боеприпасы, но и запас продовольствия. Гнали с собой и скот.

По дороге обоз с разобранной шхуной завернул в Орск, совсем уж заштатный городок. Местные остряки так и говорили:

– Мы тут живем на краю географии!

Бутаков предъявил коменданту приказ генерал-губернатора. Тот пробежал глазами, затем сочувственно посмотрел на лейтенанта:

– Ну и хлебнете вы с этим субъектом лиха!

Бутаков напрягся:

– Неужели такой смутьян?

– Хуже, – крутнул головой комендант. – Пьяница наигорчайший, пропивается до исподнего!

– А где вы найдете у нас в России тверезого живописца! – ответил Бутаков, хотя новость была не из приятных.

Пьяниц лейтенант не любил.

Обрадованный новым назначением, Шевченко на радостях даже пить бросил, хотя и ненадолго.

– Я так люблю писать пейзажи! – признался он Бутакову.

– Мне нужен не пейзажист, а рисовальщик, четко и правдиво срисовываюший береговую линию и не более того! – ответил лейтенант.

– А в свободное время? – заискивающе заглянул в глаза Бутакову Шевченко.

– В свободное не возбраняется! – кивнул тот сухо.

Вот и Орск остался позади. Теперь до самого Арала была одна бескрайняя степь, полная смертельной опасности. За сутки обоз проходил не более двадцати пяти верст. На ночлег становились по всем правилам военной науки, с караульными и заряженными пушками, так как в степи было неспокойно. Дорогой солдаты и матросы собирали лошадиный и верблюжий навоз – единственное доступное топливо.

– Что за служба у нас. По степи ходить да какашки собирать, кому рассказать, засмеют! – шутили меж собой солдаты и матросы.

Художник Шевченко, хоть и был в солдатском чине, ехал привилегированно, в повозке с штабс-капитаном Макшеевым. Так решил Бутаков.

Когда прапорщик Поспелов высказал лейтенанту, что сие неправильно, тот нахмурился:

– А кто мне линию береговую рисовать будет? Ты сумеешь?

– Я нет! – честно признался прапорщик.

– То-то и оно! – многозначительно хмыкнул Бутаков.

Как ни торопился Бутаков, но до Раима добрались только к концу мая и сразу же приступили к сборке шхуны, которую завершили лишь в июле.

В том же месяце, не теряя времени, вышли в первое плавание. На борту «Николая» было двадцать семь человек, включая четырех офицеров. В единственной тесной каютке, помимо Алексея Бутакова, штабс-капитана Макшеева и штурмана Поспелова, разместились топограф Акишев, фельдшер Истомин и… солдат Шевченко.

Берега Арала мертвы и печальны. Бесконечная водная гладь сливается в туманной мгле с таким же бесцветным, неподвижным небом. Ни одного облачка не пронесется по раскаленному небу, и только пышет от нагретых песков берега тяжелым и удушливым жаром.

Из воспоминаний штабс-капитана Макшеева: «Мы терпели большой недостаток в пище и даже иногда в воде…. Не могли запастись ничем и должны были довольствоваться тою, почти совершенно испортившеюся провизиею, которая была приготовлена в Оренбурге задолго до экспедиции, хранилась, вероятно, в сыром месте и потом провезена во время сильной жары более тысячи верст. Черные сухари обратились в зеленые от плесени, в солонине завелись черви, а масло было так солоно, что с ним невозможно было есть каши, только горох, конечно, без всякой приправы, не изменял нам, но его давали всего два раза в неделю, по средам и по пятницам. Бутаков вывешивал иногда на ванту кусок солонины и, когда били рынду, закусывал им, предварительно сняв с него ножом белый слой червей и посыпав перцем тех, которые уже забрались в поры мяса; но, мне кажется, он это делал не ради гастрономической причуды или даже голода, а единственно для ободрения команды… Убогая наша трапеза принимала праздничный вид, когда кому-нибудь удавалось застрелить на берегу птицу-другую или выудить около шхуны несколько маленьких рыбок вроде сельдей, но это случалось редко и только раздражало наш аппетит».

Чтобы избежать болезней, Бутаков приказал ежедневно стирать постельное белье, а одежду менять дважды в день. Но это мало помогало, и команду буквально заедали вши. Приходилось быть начеку и с редкими местными жителями. Легко можно было нарваться на разбойников и в результате встречи оказаться в хивинском рабстве.

До конца сентября Бутакову удалось сделать многое – провести общий обзор Арала, определить широты многих мысов, бухт и прибрежных ориентиров, провести промеры глубин, а также открыть целый архипелаг, названный им Царским.

Кроме этого, Макшеев с Поспеловым выполнили гидрографическую съемку самого большого острова на Аральском озере – Барсакельмеса.

– Как переводится название острова? – поинтересовался Бутаков.

– Кто пойдет, не вернется! – ответили ему.

– Умеют же местные вселять оптимизм! – посмеялись офицеры.

Впрочем, погода на острове действительно большую часть года была ненастной – дули сильные ветра, поднимая тучи песка и местной соли, от которой быстро разъедало глаза.

Впередсмотрящего матроса Бутаков наставлял особо:

– Смотри не только рифы и отмели, но и особо выглядывай паруса.

– Какие могут быть паруса, когда мы сейчас единственные, кто бороздит сие степное море? – удивился Макшеев.

– Не скажите, – хмыкнул Бутаков. – Вполне возможно, что идея обследовать Арал пришла не только нам.

– Кому же? – еще больше удивился штабс-капитан. – Уж не хивинскому ли хану?

– Отнюдь, – покачал головой Бутаков. – Есть сведения, что Аралом весьма предметно интересуются англичане. Так что теоретически мы вполне можем здесь с ними встретиться. По крайней мере, к этому надо быть готовыми!

Между тем художник Шевченко педантично делал наброски береговой черты, а вечерами рисовал и красивые морские пейзажи.

За время плавания бывало всякое. Так, в августе Бутаков оставил Макшеева и нескольких матросов исследовать Барсакельмес, а сам отправился к полуострову Куланды поискать каменный уголь, который там вроде бы видели.

Но начался затяжной шторм, задержавший шхуну у Куланды намного больше того, чем рассчитывали. В результате Макшеев с матросами на острове оказались на грани голодной смерти.

Но все обошлось. Обняв при встрече Макшеева, Бутаков признался честно:

– Даже в самый сильный шторм я больше боялся за вас, чем за себя. Если бы шхуну разбило, я бы в любом случае собрал из обломков лодку и достиг Сырдарьи, а вы все умерли бы с голоду.

– Выжили и ладно! – махнул рукой штабс-капитан. – Скажите лучше, нашли ли уголь?

– На Куланды, на глубине шести футов нашли пласт каменного угля толщиною в фут, а значит, будут у нас здесь и пароходы!

Описные работы продолжились до октября, когда штормы стали особенно сильными и опасными.

6 октября Бутаков завершил кампанию и остался зимовать на небольшом острове Кос-Арал близ устья Сырдарьи. Там находилось небольшое укрепление, охранявшее артель русских рыбаков, организованную оренбургскими купцами. Последние поставляли рыбу в Оренбург.

Из Кос-Арала Макшеев отправился в Оренбург с результатами гидрографических работ, а Бутаков занялся починкой шхуны и научной обработкой результатов своих исследований.

Из отчета А.И. Бутакова: «…Господствующие ветры дуют на Аральском море из северной половины компаса. Вообще Аральское море принадлежит к самым бурливым и беспокойным. Ветер крепчает и разводит большие волны, потом, стихнув, оставляет после себя самую неприятную зыбь, при которой лавировать нет никакой возможности… Наибольшие глубины Аральского моря находятся в северо-западной части, где оно образует яму глубиной до 37 саженей, в середине же моря не найдено глубины более 15 саженей».

Надо сказать, что помимо чисто гидрографических исследований, Бутаков активно занимался изучением геологии, флоры и фауны Арала. Обобщив всю научную информацию, лейтенант отправил ее в Русское географическое общество. Там вклад молодого моряка в науку сразу оценили по самой высшей шкале.

Когда хивинскому хану Мухаммаду Амину донесли, что в устье Сырдарьи начали строить крепость, он вознегодовал:

– Они хотят моей земли! О, тогда я заставлю русских есть каракумский песок! – угрожал он.

Мухаммад вызвал к себе верного человека:

– Поедешь под видом купца туда, где Сырдарья впадает в Арал, и узнаешь у русских, зачем они строят крепость рядом с моими владениями.

Верный человек исполнил поручение и, вернувшись, доложил:

– Они хотят плавать по Аралу и рисовать его берега!

– В своем ли уме эти русские! – воскликнул хан. – Зачем строить крепости, чтобы рисовать рисунки! Или они считают дураком меня?

Вельможи согласно кивали головами.

– А есть ли в крепости пушки? – спросил хан.

– Пушек я не видел, но амбразуры для них в стенах уже готовы!

– Они действительно считают меня дураком! Скоро в крепость придут солдаты, привезут пушки и начнут мне угрожать!

Не теряя времени, хан отправил в Россию послов. Сначала с караваном от Хивы до Оренбурга – это около двух месяцев пути. От Оренбурга до Петербурга еще три. В результате до Петербурга послы добрались лишь в марте 1847 года. Они настоятельно потребовали у Николая I, чтобы оренбуржцы снесли укрепленный форт на Арале. Император, разумеется, ответил отказом. В итоге послы уехали ни с чем. В Хиву они вернулись лишь к лету 1847 года. К тому времени работы в порту Раим уже были завершены. Более того, из Оренбурга в разобранном виде доставили первую двухмачтовую шхуну «Николай», вооруженную двумя пушками.

Донесение послов об отказе русского императора снести крепость разозлило Амин-хана, и он отправил двухтысячный отряд к Сырдарье.

В августе 1847 года, всего через месяц после основания крепости Раим, отряд подвластных Хиве казахов во главе со своим предводителем Илекеем Касымовым и хивинским беком Ходжи-Ниязом вторгся на правый берег Сырдарьи, разграбил кочевья местных казахов и вновь ушел за реку в хивинскую крепость Джан-Кола. Подобные взаимные набеги, с угоном скота («барантой»), были в степи делом обычным.

Однако, с точки зрения коменданта Раимской крепости подполковника Ерофеева, произошло нападение на российскую территорию. Этого комендант форта подполковник Ерофеев стерпеть не мог.

Войско хивинцев и прибившиеся разбойничьи банды казахов переправились через Сырдарью, но прямо атаковать Раимское укрепление не решились. Ограбив местные казахские кочевья, они ушли обратно за реку и укрылись в хивинской крепости Джан-Кола.

Собрав отряд в двести солдат и казаков при двух пушках, Ерофеев двинулся к Джан-Коле. По дороге к нему примкнуло свыше 700 казахов из разоренных кочевий. Следует заметить, что оренбургский военный губернатор Обручев строго запретил Ерофееву переходить Сырдарью, которая была объявлена границей между русскими и хивинскими владениями.

Параллельно с отрядом по Сырдарье двинулась шхуна «Николай» со своими двумя пушками. Русских солдат и казаков сопровождали и ограбленные хивинцами казахи, горевшие жаждой мщения. По мере приближения к Джан-Коле количество казахов увеличивалось – по степи прокатился слух, что русских ждет богатая добыча.

Когда отряд Ерофеева остановился напротив крепости Джан-Кола, у него было уже более семи сотен казахов. Теперь хивинцев и русских разделяла только Сырдарья. Ерофеев приказал открыть артиллерийский огонь через реку по крепости, то есть формально, не нарушая приказа генерал-губернатора. Открыл огонь и «Константин». Вид небывалого чудища, плывущего по реке и палящего из пушек, напугал хивинцев, и часть из них бросилась наутек.

А затем Ерофеев разрешил казахам атаковать хивинскую крепость. Кочевники не подчинены приказам генерал-губернатора, а просто мстят за недавний грабеж. Наши же артиллерийским и ружейным огнем прикрыли переправу.

Когда казахи ворвались в крепость, она была уже пуста. Это была ошеломляющая победа без потерь. Более того, казахи отбили у противника 50 тысяч баранов! Весть о великой победе русских над хивинцами с быстротой молнии облетела степь. Теперь некоторое время Ерофеев мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Тем временем до генерал-губернатора Обручева дошли сведения, что хивинский хан Мухаммад Амин-хан, контролирующий южные берега Арала, по-прежнему грозится в самое скорое время уничтожить русский форт. Выражал недовольство и его сосед – хан кокандский.

Чтобы закончить форт как можно быстрее, Обручев выделил на строительство более полутора тысяч солдат и рабочих. Благодаря этому вскоре Раим был готов. Помимо укреплений, казарм и арсеналов построили адмиралтейские склады, кузнечную и плотницкую мастерские, заложили даже маленькую верфь, где можно было собирать привезенные шхуны и строить небольшие парусные лодки.

Форт Раим надежно прикрыл границы России по линии Сырдарьи, став последним в цепи фортов и казачьих поселений, протянувшихся от Уральских гор до Арала. С первых дней своего существования форт оказался на линии огня. Едва возвели стены и поставили пушки, как рядом появилась кокандская конница под командованием Якуб-бека. Нападать на сам форт кокандцы, правда, не решились. Якуб-бек напал на казахов, лояльных русским, и изгнали их с пастбищ близ Раима. В ответ командир форта Раим подполковник Ерофеев выслал патрули для защиты казахов. Кокандцев отогнали, но надолго ли, не знал никто. В следующем году казахский разбойник Иззат Кутебар напал на очередной наш обоз, причем сделал это весьма дерзко, недалеко от самого форта. Разбойников отбили, но тоже не без труда. А по степи уже ходили слухи о большом походе Хивы, хан которой якобы поклялся на Коране разорить Раим.

В начале весны 1849 года почтой был доставлен указ о присвоении Бутакову капитан-лейтенантского чина, а также что он избран действительным членом Русского географического общества. К этому времени начали сказываться предупреждения Беллинсгаузена о сложностях переподчинения экспедиции военному министерству. Генералы Бутакова считали временно прикомандированным, а потому полагали, что заботиться о нем должны его штатные морские начальники. В Морском министерстве же о Бутакове вообще позабыли, пребывая в уверенности, что им занимаются армейцы. Если кто-то и заботился о Бутакове и его людях, то только генерал-губернатор Оренбурга Обручев, но многие вопросы он решить просто не мог.

Тем не менее в мае Бутаков продолжил исследования на Арале. Увы, и «Константин», и его систершип «Николай», сработанные оренбургскими плотниками, вообще впервые строившими суда, вполне предсказуемо оказались ненадежными и плохо управляемыми. Но выбора у Бутакова и его подчиненных не было.

Из записок А.И. Бутакова: «18 мая он (прапорщик Поспелов. – В.Ш.) бедствовал так же, как я: у него также рвались канаты, и он, как и я, был на краю гибели». Помимо естественного риска мореплавания на ненадёжных судах в неисследованном море, экспедицию подстерегала и другая опасность: в любой момент можно было ожидать нападения как хивинских войск, так и бандитов. Вот упоминание об этом начальника экспедиции: «…Чтоб не возбудить подозрений хивинцев, я отправил ночью гг. прапорщиков Поспелова и Акишева на шлюпке, чтобы промерить далее к югу, дав им глухой фонарь, компас, достаточное количество огнестрельного и белого оружия, и приказав обвертеть вальки весел, чтоб не было слышно гребли. Сам же я остался на судне, приведя его в совершенную готовность отразить всякое нападение… Ночью, приготовив шлюпку со всеми предосторожностями тайны и военными, и выбрав гребцов, умевших хорошо плавать, я взял с собою прапорщика Акишева (оба мы также умели плавать), и мы потихоньку направились к берегу. Приблизясь настолько, что шлюпка не могла дальше идти, мы с прапорщиком Акишевым разделись и таким образом с футштоком перешли поперек через все устья, готовые пуститься вплавь, если б глубина которого-нибудь из них оказалась слишком велика… Глубоких устьев, однако, мы не нашли, хотя в одном из них, имевшем 3 фута, быстрина была так сильна, что сбивала нас с ног… Мы возвратились из этой поездки за час до рассвета, не замеченные никем…»

К концу августа все намеченные исследования экспедиция завершила. Была проведена общая рекогносцировка Арала, сделан промер глубин, произведена полная съемка острова Барса-Кельмес, открыта и изучена группа островов Возрождения, проводились астрономические определения с организацией сети астрономических пунктов, произведены метеорологические наблюдения, опись ледовой обстановки в зимнее время, проведен сбор образцов полезных ископаемых, переданных затем в Петербургский горный институт, и флоры. Осенью, погрузив на лошадей и верблюдов материалы исследований, Бутаков направился в Оренбург. С собой он забрал Поспелова, топографов и художника Шевченко.

Когда отчет был доставлен в Петербург, в обоих министерствах о Бутакове разом вспомнили. По ходатайству генерал-губернатора Обручева капитан-лейтенант был награжден орденом Владимира 4-й степени и пожизненной пенсией 157 рублей в год. Наградили деньгами и всех остальных участников экспедиции на Аральском море.

В январе 1849 года Алексей Бутаков был принят в действительные члены Русского географического общества. Так адмиралы и академики оценили его работу. В дальнейшем практика приема в действительные члены Русского географического общества наиболее выдающихся разведчиков – игроков Большой Игры станет доброй традицией РГО, которая продлится до начала ХХ века.

О своих открытиях Бутаков, с разрешения членов РГО, сообщил в Берлинское гидрографическое общество, где его тут же избрали почетным членом. Разумеется, что немцев информировали далеко не обо всех открытиях, а только о тех, которые не составляли стратегической тайны. Русское географическое общество вступило в открытую конкуренцию с Географическим обществом Лондона, и, чтобы быть в авангарде европейской географической науки, следовало участвовать в европейской научной жизни.

Теперь Бутаков состоял в переписке со знаменитым путешественником Гумбольдтом и с не менее знаменитым Чарльзом Дарвином.

Вильгельм Гумбольдт был в восторге от карт Бутакова и писал ему: «Вы истинно счастливы тем, что не имели здесь предшественников, что сами связали свое имя с исследованиями Аральского моря и, при пособии точных средств, предлагаемых новейшей наукою, и усовершенствованных инструментов, окончили измерение берегов по всему пространству этого моря. Это истинные открытия в географии…»

Что касается Дарвина, то, как оказалось, он работал на английскую разведку, в результате чего ряд сведений, сообщенных ему Бутаковым, оказались в офисе Британской Ост-Индской компании.

А вскоре в Оренбурге разразился грандиозный скандал, виновником которого стал вечно пьяный Тарас Шевченко. Пытаясь ухаживать за женой штабс-капитана Карла Герна, Шевченко получил от нее отказ и, обозленный, начал следить за женщиной. В результате этой слежки Шевченко установил ее связь с прапорщиком Исаевым, после чего рассказал мужу об измене жены и не только ему. В ответ прапорщик Исаев написал сразу два доноса: один губернатору, а второй – в Третье отделение, о том, что приказание императора о запрете солдату Шевченко рисовать игнорируется и местные власти ссыльному повсеместно попустительствуют.

В результате этого соглядатая Шевченко отправили в отдаленный Новопетровский гарнизон, генерал-губернатор Обручев вскоре был отстранен от должности, а Алексей Бутаков получил Высочайший выговор – наказание по тем временам весьма и весьма серьезное, ведь снять его мог только сам император!

Однако, как бы то ни было, работа на Арале была уже сделана.

В следующем году на основании исследований Бутакова гидрографический департамент издал первую морскую карту Аральского моря. В том же году Бутаков был откомандирован в Швецию для приобретения двух пароходов с выдвижными килями, способных ходить как по морю, так и по рекам, для будущей Аральской флотилии.

Судьба затерянного в степях Арала делала крутой поворот. Забытое всеми озеро становилось отныне важным российским форпостом почти в самом центре Азии. Владычице океанов и морей Англии звонко щелкнули по носу…

Как известно, пространство не терпит пустоты. И если кто-то не осваивает свои приграничные земли, то можете не сомневаться, за вас это сделает другой. Именно так получилось с Россией в первой половине XIX века в казахских степях. Пока Россия была занята делами европейскими, среднеазиатские соседи наперегонки расширяли свои границы.

Более иных в этом преуспели ханы Коканда. В первой половине XIX века в состав Кокандского ханства вошли южные районы сегодняшнего Казахстана. Для закрепления завоеванных регионов в начале XIX века кокандцы начали строительство северной ветви крепостей: Ак-Мечеть, Мерке, Туркестан, Сузак, Чалдовар, Шиш-Тюбе, Ток-Мок, Пишпек. Наиболее близко выдвинутой к границам России была Ак-Мечеть, заложенная на правом берегу Сырдарьи на пересечении караванных путей. Ак-Мечеть являлась главным форпостом Коканда в казахских степях и опорным пунктом для набегов в русские пределы. При этом среди кочевников она считалась неприступной.

После изменения российской внешней политики в сторону освоения степного приграничья на Востоке в середине 30-х годов XIX века, после неудачного похода Перовского в 1839 году и строительства форта Раим на Арале встал вопрос о продолжении движения на юг. И главным препятствием этого продвижения и освоения верховьев реки Сырдарьи стала именно Ак-Мечеть.

Еще в марте 1851 года оренбургский генерал-губернатор Обручев составил записку на имя императора Николая I, где обосновывал необходимость захвата Ак-Мечети. Во-первых, это бы позволило сомкнуть Сибирскую пограничную линию с Оренбургской и этим положить конец разбоям кокандцев, воровавших скот и угонявших в рабство людей. Во-вторых, надо было обеспечить и мирную жизнь принявшим русское подданство казахам!

Но дождаться реакции на свою записку Обручев не успел. В том же 1851 году он был назначен сенатором и навсегда покинул Оренбург. А туда вернулся не кто иной, как уже знакомый нам генерал-адъютант Перовский. Злые языки судачили, что Перовского Николай I отправил на дальнюю границу империи исправлять старые ошибки. Друзья утверждали, что он сам попросился в степные края, дабы завершить недоделанное. Как бы то ни было, но Перовский, прибыв, взялся за дело рьяно. Прежде всего, он решительно поддержал планы своего предшественника относительно Ак-Мечети.

Человеком Перовский был масштабным, поэтому, в отличие от Обручева, сразу начал настаивать не только на уничтожении Ак-Мечети, но и на зачистке всех кокандских и хивинских крепостей по обоим берегам Сырдарьи.

Император Николай к идее захвата Ак-Мечети отнесся с одобрением, и разрешение на подготовку экспедиции Перовским было получено.

Дело том, что тогда Николаю необходимо было срочно уязвить Англию. Между двумя державами снова пробежала черная кошка. Очередное недопонимание началось с того, что Николай I напрямую предложил английскому послу Генри Сеймуру разделить владения Турецкой империи между двумя державами, о чем он в свое время предварительно договаривался в Лондоне. Но теперь британский кабинет передумал, решив, что ему выгоднее сохранить единство Турции и, соответственно, единоличное влияние на ее политический курс. Демонстративным отказом англичан Николай был оскорблен. Нужен был ответный ход. В этих условиях продвинуться на юг в сторону Индии значило дать звонкий щелчок по носу своему сопернику по Большой Игре. Тем более что находившийся в Оренбурге хивинский посол во время переговоров с Перовским открыто заявил, что хан всерьез раздумывает над тем, чтобы отдать свои владения у Сырдарьи и англичанам. Поэтому наказать среднеазиатских ханов следовало показательно и немедленно. Вздыхая, Перовский вспоминал пушкинские строки:

Тем временем в самом Кокандском ханстве началась настоящая война между всегда враждовавшими кочевниками-кипчаками и оседлыми сартами. В 1851 году, когда вождь кипчаков регент хана Мусульманкул отправился воевать с Ташкентом, в самом Коканде сарты устроили страшную резню кипчаков. При этом резня произошла с разрешения хана Худояра, который хотя и был посажен на престол кипчаками, всемерно потворствовал сартам, так как тяготился опекой волевого Мусульманкула. Надо ли говорить, что последний, узнав о массовом убийстве своих сторонников, развернул коней и поспешил в Коканд, чтобы поквитаться с обидчиками. В октябре 1852 года в урочище Былкыллам произошло сражение между кипчаками и сартами под началом старшего брата хана Малля-бека. Битва была сумбурной и нерешительной, обе стороны после первого же столкновения отступили, но в итоге победа осталась за Малля-беком. Взятого в плен Мусульманкула посадили на высокий столб, у подножия которого воины-сарты резали пленных кипчаков. По возвращении в Коканд Мусульманкула повесили. Подобные страсти, естественно, никак не способствовали консолидации кокандцев и были очень нам на руку.

Итак, решение о захвате Ак-Мечети было в Петербурге принято. Более того, началась и подготовка к походу на крепость, хотя точные сроки похода не были определены. Теперь дело оставалось лишь за формальным поводом, и тот ждать себя не заставил.

Весной 1852 году двухтысячное войско коменданта Ак-Мечети Якуб-бека неожиданно вторглось в русские владения в лучших традициях баранты (угона скота) и борьбы за кочевья. Помимо подвластных Коканду казахов, в походе участвовали и кокандцы из Кош-Кургана, Чим-Кургана и Ак-Мечети и даже небольшой отряд хивинцев.

Но на этот раз кокандцы просчитались и были вовремя замечены казачьими дозорами. Навстречу из Аральска немедленно выступил отряд коменданта крепости майора Энгмана численностью около ста человек с пушкой. Противники столкнулись в сорока верстах от Аральска в урочище Ак-Булак. Воины Якуб-бека окружили русских, но были отогнаны ружейным и артиллерийским огнем. А с наступлением сумерек неприятель скрылся, бросив угнанных баранов и лошадей. Именно этот набег и стал той последней каплей, которая переполнила чашу терпения России. Узнав о набеге, император Николай сразу же отписал Перовскому, чтобы тот ускорил поход и стер разбойничье гнездо с лица земли.

Перовский немедленно приказал отправиться в Аральск корпусному обер-квартирмейстеру Ивану Бларамбергу, сформировать там отряд и, неожиданно явившись под Ак-Мечетью, провести рекогносцировку, а если удастся внезапно крепость захватить, то еще и лучше.

Одновременно генерал-губернатор занялся составлением инструкции по степным походам. Обжегшись на зимних походах, теперь Перовский стал ярым сторонникам летних. При этом он разработал новые правила, в частности солдатам разрешалось в жаркое время идти без мундиров, в одних рубахах, имея в руках только ружья, а ранцы везти в обозе. Сейчас это кажется естественным, но в суровое николаевское время, когда офицеры должны были находиться при полной форме даже дома, а солдаты постоянно быть в мундирах, застегнутых на все крючки, решение Перовского было невиданным послаблением! Улучшил Перовский и организацию снабжения отрядов провиантом и фуражом.

Раскатав на столе карту русского пограничья, генерал-губернатор советовался со своими генералами:

– Смотрите, господа! Если мы развернем фланги Сибирской линии таким образом, чтобы левый достиг реки Или, а правый примкнул к Сырдарье, то получим весьма выгодную нам пограничную конфигурацию.

Генералы были с этим согласны, и в тот же день в Петербург полетело очередное предложение из Оренбурга.

Но Николай I счел по каким-то своим соображениям строительство крепостей на реке Или преждевременным, хотя движение по Сырдарье одобрил. Наступал новый раунд битвы за казахские степи.

Летом 1852 года первой на рекогносцировку была отправлена группа казаков и солдат прапорщика Голова. Но когда русские приблизились к Ак-Мечети, кокандцы, угрожая расправой, приказали им уйти. Голов ушел, но кокандцы радовались рано.

3 июля 1852 года по направлению к Ак-Мечети выступил уже большой рекогносцировочный отряд известного картографа полковника Ивана Бларамберга. По воспоминаниям современников, Бларамберг был исполнительным офицером и педантом, обладал большим личным мужеством. Поэтому кокандцам его визит не светил ничем хорошим, тем более что полковника сопровождали две сотни уральских казаков, рота солдат поручика Богдановича и три пушки. Также при отряде было несколько десятков казахов.

Когда отряд двигался по Каракумам, жара стояла такая, что солдаты падали в обморок. Зато, когда подошли к Сырдарье и стали идти по ее берегу, их чуть не съели комары. «Мы попали теперь в район, – вспоминал позднее Иван Бларамберг, – где было несчетное количество комаров… Мы много натерпелись от них, ибо с каждым шагом, который делала пехота в высокой траве, на нас нападали миллионы комаров».

Отряду пришлось преодолевать и ряд глубоких, заполненных водой каналов. Перед одним из них солдаты остановились в нерешительности, так как он был особенно широк и глубок. Тут неожиданно на другой стороне канала появился казах, бросившись в воду, он переплыл к нашим. Беглец рассказал, что в Ак-Мечети уже знают о подходе русских и готовятся к их встрече. Также казах сказал, что укажет, где есть брод, и проведет отряд прямо к крепости. По воспоминаниям Бларамберга, казах «добавил, что принадлежит к роду Жабас и зовут его Тайпе, что его самого и соплеменников безжалостно угнетают кокандцы и что все тамошние казахи преисполнены надежды на помощь русского правительства, которое освободит их от угнетателей». Дальше колонну русских вел уже казах Тайпе.

Узнав о движении отряда, кокандцы сломали плотину, отделявшую Сырдарью от озера Барказана, и затопили окрестности Ак-Мечети. Отряд благополучно переправился через лежащие на пути пять рукавов Сыра, причем пушки, амуницию и тяжести перевозили на камышовых плотах, а верблюды, лошади переправлялись вплавь. Пройдя затем через затопленную местность, отряд 19 июля расположился под стенами крепостицы. Дав команду всем отдыхать, Бларамберг взял с собой есаула Буренина с двумя десятками казаками и объехал вокруг крепости.

Крепость Ак-Мечеть была расположена на огромной впадине Бекалы-Когана на расстоянии четверти версты от правого берега реки Сырдарьи, окруженной со всех сторон камышовыми и кустарниковыми зарослями. При этом впадина во время половодья заполнялась водами Сырдарьи и делала крепость совершенно неприступной. Укрепления Ак-Мечети составляли внешняя и внутренняя глинобитные стены высотой около 9 метров с башнями на углах и на серединах фасов, имевших более пятидесяти саженей (сто метров) длины. При этом внутренние стены возводились гораздо выше наружных, создавая этим многоярусную защиту. Кроме этого, крепость была окружена рвом с водой. Дополнительной защитой городу служили также протоки Сырдарьи. Внутри крепости находились колодцы с пресной водой, две мечети, медресе и полсотни глинобитных домиков. Гарнизон Ак-Мечети состоял из трехсот воинов при нескольких орудиях.

Опытный полковник сразу убедился, что взять столь серьезную крепость силами небольшого отряда невозможно.

Однако коль уж пришли сюда, то следовало попытать удачу. Через бухарского купца Бларамберг послал коменданту записку, в которой предложил гарнизону оставить крепость и спокойно разойтись по домам. Новый комендант крепости Батыр-Баса попросил четыре дня на раздумья: сдать русским крепость или нет. Бларамберг ограничил его шестью часами. По их истечении русские пушки произвели несколько выстрелов. На наши залпы русских кокандцы ответили фальконетным и ружейным огнем с крепостных стен.

20 июля Бларамберг решил штурмовать крепость. Провел офицерский совет, поставил задачи. Перекрестился:

– Господи, благослови!

В предутренней темноте солдаты и казаки устремились на приступ. Сумев преодолеть внешнее укрепление, они подошли к внутренней крепости и уже было кинулись на ее стены, но в этот момент обнаружили, что штурмовые лестницы слишком коротки. Чтобы не терять попусту людей, Бларамберг дал приказ отступить. Казаки под огнем противника подобрали убитых и раненых товарищей и вышли из-под обстрела. Потери оказались весьма серьезными – два десятка убитыми и полсотни ранеными.

По поводу неудачного штурма Бларамберг писал: «Я был, естественно, очень подавлен из-за того, что не удалось взять цитадель и тем самым положить конец угнетению и ограблению наших казахов. Я был, так сказать, русским пионером, проникшим в этот район».

23 июля отряд отошел от Ак-Мечети. Напуганные смелым штурмом горстки русских, кокандцы не сделали ни единого выстрела в сторону уходящих. Вместе с Бларамбергом ушли и все казахи ближайшего аула Тайпе. Так как в колонне было много женщин и маленьких детей, то отряд двигался медленно. Бросить казахов было нельзя – кокандцы бы немедленно с ними расправились за сотрудничество с русскими. Бларамберг так писал о попавших в трудную ситуацию казахах: «Отряд шел прежним курсом, делая большие обходы из-за разлива Яксарта. Тайпе следовал со своим аулом за моим отрядом, и я делился продуктами с этими бедными людьми в лохмотьях, которым грозили голод и несчастья».

3 августа отряд приблизился к кокандской крепости Чим-Курган. Полковник отправил на разведку уральских казаков и группу казахов во главе с хорунжим Осиновым. Тот изучил местность вокруг Чим-Кургана и стал дожидаться подхода главных сил отряда. На подходе к Чим-Кургану путь нашего отряда то и дело пересекали достаточно глубокие каналы. Поэтому казахи из ближайших аулов спешили с кетменями и лопатами, чтобы облегчить нам переправу через каналы.

4 августа Бларамберг послал одного из казахов в крепость потребовать, чтобы все воины с женщинами и детьми покинули крепость. Комендант попросил сутки на размышления. После этого Бларамберг еще три раза просил кокандцев убраться из крепости без кровопролития, но те всякий раз просили еще сутки на раздумья. Вместо четвертого предложения в ворота Чим-Кургана полетели ядра. После небольшой артподготовки казаки и солдаты бросились на штурм. В одно мгновение они преодолели рвы и вскарабкались на зубчатые стены. Внутри крепости произошла короткая, но жаркая рукопашная схватка, в результате которой весь гарнизон был перебит. А один из русских солдат достал штыком и несговорчивого коменданта.

Только одному кокандцу удалось бежать. Он бросился со стены в реку и переплыл на другую сторону. В конце боя Бларамберг поднялся в крепость. «Перед дверями (хижины), – делился он своими впечатлениями, – я увидел нескольких молодых женщин с маленькими детьми, один из которых, еще грудной, получил легкое ранение в спину и сильно кричал. Я успокоил бедных женщин, которые были насильно оторваны от своих семей и отданы в наложницы коменданту крепости. Подобным образом, кокандцы повсюду злоупотребляли своей силой в отношении несчастных казахов. Поскольку ворота ярко пылали, я приказал переправить женщин и детей через стену и отвести их в лагерь, где врач перевязал царапину несчастному младенцу».

На следующий день крепость была сожжена. По воспоминаниям Бларамберга: «Около 50 киргизов, вооруженных огромными кетменями, поспешили сюда из ближних аулов, чтобы помочь уничтожить владение их прежних тиранов и угнетателей. Они с триумфом выбросили за стены крепости трупы коменданта и его приспешников, завалив их обломками. Так как стены были очень толстыми, киргизы работали два дня не покладая рук, чтобы разрушить хотя бы верхнюю их часть; затем я велел заложить восемь мин вдоль всех четырех сторон, с тем, чтобы поднять стены на воздух».

6 августа часть русского отряда двинулась к кокандской крепости Кумыш-Курган. Проделав путь в двадцать верст, русские вышли на берег Куандарьи. За ней располагалось кокандское укрепление. На разведку был послан джигит, который лихо переплыл через реку и прокричал с того берега, что ворота крепости открыты и в укреплении никого нет. Бларамберг с частью людей переправился на другой берег и вошел в покинутое укрепление. Сразу же появились местные казахи. Они рассказали, что кокандцы, напуганные штурмом и пожаром Чим-Кургана, вчера бросили все и бежали в сторону Ак-Мечети. Бларамберг приказал казакам уничтожить огнем и эту крепость. «Казахи Куандарьи провожали меня с добрыми пожеланиями, благодарили, что я освободил их от врагов и разрушил разбойничьи гнезда, – написал об этом событии русский полковник. – Поздно вечером из окрестностей Ак-Мечети ко мне в лагерь пришли еще четыре казаха и сказали, что комендант крепости послал в Ташкент курьера, чтобы известить эмира Коканда о рейде русских».

21 августа отряд Бларамберга, уничтожив еще одну крепостицу Кош-Курган, выполнил поставленные перед ним задачи и прибыл в Аральск. Казаков, пехоту и джигитов торжественно встречали комендант и местный священник. 22 августа у коменданта был дан бал с ужином, а казакам и солдатам выдали водку. Вечером в Аральске был устроен фейерверк. А на следующий день был отслужен молебен по павшим у стен Ак-Мечети.

За храбрость и мужество в этом походе, по представлению Бларамберга, двум десяткам солдат и казаков были даны Георгиевские кресты, а сам Бларамберг получил генерал-майорские эполеты.

По прибытии в Оренбург некоторые штабные офицеры упрекнули было полковника, что он малыми силами рискнул штурмовать столь мощную крепость, как Ак-Мечеть. На это Бларамберг ответил:

– Мои подчиненные, воодушевленные занятием внешней крепости, не могли остановиться и отважились на штурм цитадели, и только с трудом я вернул их в лагерь. И если бы у меня были штурмовые лестницы, то штурм мог бы быть удачным.

Надо отдать должное упорству Перовского. Другой, возможно, после такой неудачи опустил бы руки, но только не он. Выслушав доклад вернувшегося генерала, Перовский сказал:

– Мы слишком легкомысленно отнеслись к захвату серьезной крепости, поэтому и получили соответствующий результат! Скажу честно – мы недооценили противника! Посему начинаем подготовку серьезной армейской операции, согласно всех правил военного искусства. И в следующем году поход повторим! Ак-Мечеть должна быть уничтожена, и она будет уничтожена! – заявил упрямый генерал-губернатор.

Масштаб нового предприятия был серьезным. В состав экспедиционного отряда на этот раз вошли три роты 4-го Оренбургского линейного батальона, пять сотен уральских и две сотни оренбургских казаков, пять сотен башкиро-мещерякского войска, а также саперная команда и артиллерийская прислуга. Саперы привезли с собой пороховые заряды, гальванические батареи и провода для подрыва мин. Что же касается пушек, то чтобы не тащить из Оренбурга, решено было брать их в попутных приграничных укреплениях. Со стороны Арала отряд должен был поддерживать железный пароход «Перовский» под командованием капитан-лейтенанта Алексея Бутакова. Перевозочные средства заключались в полутора тысячах верблюдах, двух с половиной тысячах лошадей и пятистах телегах. Кроме того, при отряде находился союзный казахский султан Илекей и с ним свита в 200 батыров. Весь отряд насчитывал 2168 человек.

Из воспоминаний генерала Ивана Бларамберга: «Весной 1853 года, когда я снова занимался отправкой огромного каравана с провиантом и другим необходимым из Илецкой Защиты в степные форты, граф Перовский делал большие приготовления к походу против Ак-Мечети. Для этой цели у крепости Орск были собраны войска, артиллерия и верблюды; из столицы прислали офицеров-саперов с конгривовскими ракетами и гальваническими батареями для взрыва мин; был создан штаб экспедиции».

К обеспечению похода Перовский подошел продуманно. Так, для обеспечения отряда подножным кормом казахам было запрещено кочевать вблизи дорог, а особая команда из четырех сотен башкир была послана вперед для заготовки сена.

Во главе экспедиции встал сам генерал-адъютант Перовский, а руководство осадными работами должен был возглавить едущий из Петербурга генерал-майор Степан Хрулев.

6 мая отряд выступил из Оренбурга двумя колоннами. Первая колонна под командой атамана оренбургского казачьего войска генерал-майора Падурова и вторая – под начальством подполковника Ионнея.

Перовский выехал из Оренбурга несколькими днями позднее, в сопровождении конвоя из сотни уральских казаков и свиты, состоящей из двух десятков офицеров и чиновников, в числе коих находились председатель оренбургской пограничной комиссии Григорьев и известный своими трудами по истории и орнитологии Туркестана и Киргизской степи Вельяминов-Зернов.

К сожалению, уже в самом начале похода Перовский почувствовал себя плохо и поэтому большую часть пути следовал в легком экипаже. Из письма Перовского своему другу А.Я. Булгакову: «30-го мая 1853 года. Пишу вам, дорогой друг, при 42° R жары на солнце, почти на самом том месте, откуда писал вам тринадцать лет назад, при 33° мороза. Немногие люди имеют в своей жизни случай пройти чрез этот двойной опыт, который вдвойне любопытен по своему физическому и нравственному влиянию на человека…Не знаю, как вы представляете себе Киргизскую степь? Вы, быть может, думаете, что мы идем по мягкому газону, между двух прозрачных рек, услаждающих нас своим тихим журчанием? Но здесь нет ничего подобного: зелень является в виде редкого исключения, а ручей или проточная вода не существуют совсем в это время года; что было рекой месяц тому назад, то обратилось в маленькие лужи, лягушечьи дыры, окаймленные камышом и дикой мятой; вода в них соленая или горькая; весьма редко – сладкая и, во всяком случае, неприятно теплая. На протяжении сотен верст ничего не видно, кроме песку, глины и солончаков, поразительно напоминающих снег. Вот какой неприглядный пейзаж у меня перед глазами! Мы проходим ежедневно от 50 до 60 верст. Мое крошечное войско опередило меня на несколько дней, но через неделю я догоню его. Со времени выступления из Оренбурга (640 верст) я ни разу не останавливался для дневки; мне сопутствует сотня казаков с одним орудием, в виде моей охраны. У меня нет ни одного больного, и я не потерял еще ни одной лошади; во всем отряде есть только десяток слабых. Короче – все идет наилучшим образом даже и для моего здоровья, и я начинаю верить в возможность свидеться с вами, что при отъезде моем из Петербурга казалось мне невероятным. Для исполнения нашей задачи необходимо, чтобы в людях, кроме физической, была еще и внутренняя сила, – и этой силой обладает русский солдат. Во время моего зимнего похода в этом крае, когда нам пришлось столько перестрадать, солдаты, а в особенности уральские казаки, пели день и ночь, как будто и не подозревали, что ртуть в термометре замерзает. Это пение можно объяснить, как желание согреться, так как всякое движение, даже пение con amore (с итальянского «любовно». – В.Ш.) немножко согревает. И теперь вот они поют – с восхода и до заката солнца, и если тогда пение могло согревать, то теперь, вероятно, оно освежает.

До свиданья, дорогой друг! Ваш В. Перовский».

Двигаясь от Оренбурга по реке Или, отряды прошли в десятидневный срок 430 верст до укрепления Карабутак в десять дней, оттуда за четыре дня еще 190 верст до Уральского укрепления, а оттуда за восемь дней, через печально знаменитые пески Каракумов, еще 315 верст до Раима. При этом трудностей хватало с избытком. Во время всего похода стояла сильная жара, а большая часть растительности была уничтожена саранчой и пущенными кокандцами палами.

Однако, несмотря ни на что, уже 6 июня Перовский вышел на берег Аральского моря, вблизи устья Сырдарьи.

К огромной радости генерал-губернатора, там его салютом приветствовала Аральская флотилия капитан-лейтенанта Бутакова – пароход, названный в его честь, и две шхуны. Через пару дней постепенно подтянулись последние эшелоны. Там же на Сырдарье к отряду присоединился только что прибывший из Петербурга генерал-майор Хрулев.

На берегу Арала Перовский дал войскам отдохнуть. К этому времени относится его письмо, помеченное им 25 июня того же 1853 года: «…Вода хороша, травы довольно – и мы празднуем 25-е июня (рождение императора Николая). Всех этих причин более чем достаточно, чтобы дать отдых людям и животным. Итак, сегодня перерыв – нет похода! Пользуюсь этим, чтобы сказать вам несколько слов, милый друг. Нынче утром мы молились за здоровье государя, и могу вас уверить, что наш молебен, отслуженный в степи, в присутствии небольшой кучки людей перед крестом, который впервые является в этом крае, был зрелищем гораздо более трогательным, чем парадный выход в петергофской церкви по этому же случаю. Молебен служили в 9 часов утра, и термометр Реомюра показывал 38° тепла. В 1839 году, 6-го декабря (день тезоименитства государя), я молился в этой самой степи при 32° мороза… У нас уже было 49° на солнце и 30° при Луне… Тени вокруг ни малейшей; я бы купил ее на вес золота. Всего труднее переносить миллионы различных комаров и слепней. Однако, в отряде только пять больных, а лошади все целы, что весьма хорошо, когда подумаешь, что трава достается им не всякий день, а овес редко. Сыр-Дарья – великолепная река, глубиной от 3-х до 6-ти сажен, а ширина почти везде доходит до 250-ти сажен. Эта громадная масса воды протекает с незапамятных времен без всякой пользы и даже не делает плодородными берега, лишенные всякой растительности. Оазисы с травой встречаются в расстоянии 20 и 30 верст один от другого и занимают весьма ограниченное пространство, так что летом невозможно было бы пройти эту степь с отрядом более многочисленным, чем мой. Теперь мне остается только дней семь довольно трудного перехода до кокандской крепости Ак-Мечеть – окончательной цели моего похода, и я, сделав теперь, в общем, более 1200 верст, нахожусь все в том же неведении насчет того, что меня ожидает, как и при отъезде моем из Оренбурга… Всего больше боимся, чтобы неприятель не улизнул, вместо того, чтобы идти нам навстречу. После всех перенесенных и еще переносимых нами трудностей и невзгод это было бы, правду сказать, жестоко, а как подумаешь, что на возвратном пути надобно будет сделать те же 1500 верст, но уже с усталыми лошадьми, с худшими пастбищами и под лучами еще более палящего солнца, то, признаюсь, мороз пробегает по коже… И приходит на ум, что мне собственно, pour ma perssonne (с французского «для моего друга». – В.Ш.), не стоит труда возвращаться, и можно бы остаться и здесь, под каким-нибудь курганчиком… В. Перовский».

В Раиме Перовский забрал из гарнизона роту пехоты и сотню казаков, а также всю артиллерию, так что теперь отряд, двигавшийся к Ак-Мечети, насчитывал уже почти три тысячи человек и 25 пушек.

Небольшие кокандские крепостицы Чим, Кош и Кумыш-Курган, расположенные по берегу Сырдарьи, были уже разорены и разрушены за год перед тем отрядом Бларамберга и не успели отстроиться. При появлении на горизонте казаков их гарнизоны просто бежали под защиту Ак-Мечети.

Вверх по Сырдарье наши войска сопровождал пароход «Перовский» под командованием Бутакова. Маленький пароходик натужно тянул за собой несколько железных барж с припасами, что сильно облегчило путь солдат и казаков. Из двух высоких труб ввалил сизый дым – для растопки котлов Бутаков использовали саксаул, который непрерывно подвозили местные номады, – это был хороший приработок.

Сам Перовский, которого всегда утомляло медленное движение, поспешил вперед с легким отрядом казаков и несколькими пушками к стенам Ак-Мечети. Свою ставку он расположил против восточной стороны крепости.

2 июля Перовский прибыл к крепости. Произведя рекогносцировку, выяснил, что кокандцы значительно усилили свои верки. Лазутчики сообщили, что на стенах стоят три медные пушки, заготовлены штурмовые бревна и комья глины для сбрасывания на штурмующих. Выяснилось, что бывший комендант Якуб-бек уехал в Коканд, а обороной руководит другой кокандский военачальник – Батырбасы Мухамед-Вали.

Будучи нетерпеливым и раздражительным, генерал-губернатор потребовал от гарнизона немедленной сдачи крепости и ухода его с миром в Туркестан.

Из воспоминаний генерала Бларамберга: «Занятая мною в прошлом году внешняя крепость полностью исчезла – ее снесли, чтобы затруднить наступление врага; стены были отремонтированы, рвы углублены, гарнизон значительно усилен. Парламентеру, посланному к стенам крепости для передачи коменданту Ак-Мечети требований графа, прокричали со стен, что пусть граф сам приблизится к крепости и повторит свои требования, дабы можно было их расслышать. Граф Перовский, мужественный и смелый, как всегда, действительно приблизился со своей свитой, но был обстрелян и вернулся назад в лагерь. После этого события граф послал к войскам нарочного, чтобы ускорить их марш; они пришли в лагерь вечером и на другое утро. В прошлом году я стоял очень близко к крепости, и ядра, выпущенные с высоких стен в мой лагерь, перелетали через него и ударялись в землю далеко сзади. На этот раз ядра кокандцев накрыли лагерь графа, и он вынужден был отойти».

Через несколько дней после прибытия под Ак-Мечеть там появился и генерал-майор Хрулев.

Генерал был послан в помощь Перовскому лично Николаем I. Недавно, в 1849 году Хрулев отличился в походе на Венгрию, и вот теперь император предоставил ему новый случай проявить себя. Забегая вперед, скажем, что впоследствии Хрулев обессмертит свое имя во время героической обороны Севастополя в 1854–1855 годах.

Надо сказать, что путь от Петербурга чрез Оренбург до Ак-Мечети Хрулев проделал в кратчайшее время.

При встрече с Перовским, пожимая руку, он не удержался от наивного хвастовства:

– Я, Василий Алексеевич, летал по степи к вам со скоростью ветра!

– Можно было и потише, – не слишком ласково ответил Перовский, вяло пожав руку приезжему генералу.

Холодный прием Хрулева был вполне объясним. Перовский опасался, что в его лице император приставил к нему соглядатая, который будет фиксировать все недостатки похода, а затем докладывать о них в Петербург. Однако очень быстро генерал-губернатор разобрался в ситуации и понял, что в лице Хрулева получил деятельного, знающего и неутомимого помощника, на которого можно положиться буквально во всем.

Вскоре доверие Перовского к Хрулеву простерлось до того, что он фактически передал ему командование осадой Ак-Мечети.

Строительство батарей производили преимущественно по ночам, т. к. днем кокандский гарнизон, численность которого достигала 300 человек, очень метко обстреливал осаждающий из ружей. Артиллерия крепости, напротив, сразу же показала свою слабость. У кокандцев было всего три пушки небольшого калибра, которые они переносили с башни на башню.

Перовский собрал совет. Первым взял слово опытный генерал-майор Бларамберг:

– Рассчитывать на разрушение стен артиллерией не стоит. По опыту было известно, что в упругом и вязком материале глине, из которой сделаны стены, ядра лишь проделывают отверстия и застревают в стене, не приводя к ее разрушению.

– Штурмовать пятисаженные стены одной пехотой будет непросто! – расстроился Перовский.

После недолгого совещания было решено заставить противника капитулировать после артиллерийского обстрела внутреннего двора, а если это не даст результата, то взорвать одну из башен подведением минной галереи, а затем прорваться внутрь через пролом.

5 июля первая артиллерийская батарея начала обстрел крепости. В тот же день по Сырдарье пришел с баржой на буксире пароход «Перовский» капитан-лейтенанта Бутакова и встал на якорь в двух верстах. С баржи начали выгружать порох и провиант. Не теряя времени, присланный из Морского ведомства капитан-лейтенант Николай Ивашинцев сразу же начал заниматься определением астрономических пунктов на реке. Видя его манипуляции с секстаном, казахи в страхе перешептывались:

– Русский колдун! Русский колдун!

Вечером офицеры парохода пригласили командующего в свою маленькую кают-компанию на флотский ужин. Перовский приглашение принял и общением с флотскими офицерами остался доволен, а бутылка припасенного Бутаковым старого «мартеля» привела генерал-лейтенанта в состояние полного благодушия.

– Не пойди я в гвардейские егеря, пошел бы в моряки! – шутил он, прикладываясь к очередной рюмке.

Но служба есть служба. Уже уходя, Перовский приказал Бутакову выделить команду стрелков для будущего штурма.

– У меня ребята меткие, не подведут! – козырнул в ответ Бутаков. – А старшим команды назначу лейтенанта Эрдели!

Между тем по мере подхода остальной артиллерии устанавливались вокруг Ак-Мечети и новые орудия. К 8 числу крепость подвергалась ударам уже пяти батарей. Результатами стрельбы Перовский был недоволен, приказал:

– Передвинуть батареи к крепости еще на полторы сотни саженей!

Теперь ядра и гранаты уже легко перелетали через стены. Но кокандцы не сдавались.

Так как у них не хватало чугунных ядер, защитники крепости стреляли примитивными шарами из кожи, обвязанными бечевкой и просмоленными снаружи. Толку от такой стрельбы было немного, зато шума, хоть отбавляй.

Еще через день к одной из башен солдаты подвели первую траншею. На стенах, увидев это, засуетились.

Перовский сразу же отправил осажденным очередной ультиматум:

– По приказанию государя моего императора всероссийского, пришел я взять Ак-Мечеть, построенную кокандцами на русской земле, для притеснения киргиз, наших подданных. Ак-Мечеть уже взята, хотя вы и сидите в ней. Вы видите, что я, не теряя моих людей, могу истребить вас всех до единого. Русские пришли сюда не на день и не на год, а на вечные времена; назад они не пойдут. Хотите остаться живы – просите пощады; хотите умереть в Ак-Мечети – и это в вашей воле; мне не к спеху; я вас не тороплю. Но повторяю: пришел сюда не сражаться, а бить, покуда не отворите ворота. Все это сказал бы вам в первый день моего прибытия, когда я подъезжал без оружия к стенам крепости, если бы вы не стали стрелять в меня предательским образом, а это не делается между честными воинами.

На это комендант Кокандской крепости Мухамед-Вали ответил:

– Наш нынешний хан не обязан отвечать за несправедливости прежних владетелей страны – кипчаков. Кроме этого, русский отряд подошел к крепости без объявления войны, и это послужило поводом к недружелюбной встрече парламентеров. Я же готов сдать крепость, но с тем, чтобы вы дали мне на это 15 дней и отошли на это время от крепости. В противном случае, мы будем защищаться, пока цело оружие и не истощился кизяк (куски сухой глины).

– Какие еще пятнадцать дней! Ишь чего захотел! – разозлился Перовский. – Открыть огонь!

Как рассказывал впоследствии участвовавший в осаде капитан Генерального штаба Алексей Макшеев, по крепости было выпущено около 160 снарядов из пушек и мортир и сорок ракет. Как и предупреждал Бларамберг, артиллерийский огонь оказался малоэффективным. Ядра не пробивали глинобитные стены крепости, а только иногда сбивали зубцы. При этом осажденные отвечали довольно метким ружейным огнем, поэтому строительство батарей производили только по ночам.

В осадной траншее-апроше, которую подвели к крепостной башне, засело полроты солдат, вооруженных нарезными штуцерами под началом майора Кузьмина-Караваева. Между солдатами в траншее и кокандцами шел непрерывный бой, наши выцеливали неприятеля штуцерами, кокандцы кидали со стены самодельные гранаты. Одной из таких гранат был контужен Кузьмин-Караваев.

Чтобы скрасить однообразную и скучную осадную жизнь, солдаты придумывали себе развлечения, порой весьма опасные. Так, группа солдат, находившихся в подведенной к башне траншее, среди бела дня на глазах кокандцев перебралась в крепостной ров в мертвой зоне под выступом крепостной стены и на смех всему отряду издевалась над безуспешными попытками последних «выкурить» их оттуда выстрелами и киданием глиняных комьев. В другой раз солдат Григорьев увидел, что со стены на вал около башни упало несколько мешков с землей. Несмотря на огонь из крепости, он поднялся на вал и на глазах опешивших от этакой наглости кокандцев высыпал из мешков землю и под выстрелами вернулся в траншею.

– Привести ко мне этого шалопая! – велел наблюдавший эту картину Перовский.

– Чего под пули полез и зачем мешки у кокандцев воруешь? – делая грозный вид, поинтересовался генерал-адъютант.

– Так что, ваше превосходительство, подштанники у меня прохудились, вот и решил материал для починки позаимствовать! – бодро ответил солдат.

– На тебе за храбрость целковый, но больше под пули зря не лазь! – дал Григорьеву рубль командующий.

– Премного благодарен, ваше превосходительство! Только теперича подштанники у меня будут подшиты, так чего мне снова под пули лезь! – отрапортовал солдат.

– Логично! – хмыкнул Перовский и, дав еще целковый за находчивость, отпустил служивого.

Презрением к смерти отличались и бывшие при отряде башкиры. Под смех солдат они прохаживались на близком расстоянии от стен и демонстрировали, как надо защищаться от кокандских пуль с помощью лопаты. Для этого железную лопату они держали к голове плашмя, а деревянную – ребром, чтобы казенное имущество не попортило пулей! Еще одним любимым развлечением башкир был сбор арбузов и дынь с огородов, расположенных под стенами крепости.

Одно время в отряде была нехватка мяса – казахи никак не хотели его подвозить, боясь, что, когда русские уйдут, кокандцы это припомнят. Однако через некоторое время поняв, что русские остаются на Сырдарье надолго, стали не только привозить мясо, но и помогать в работах.

11 июля нашим все же удалось разбить ядрами восточную башню. Там сразу сосредоточили все двенадцать орудий, пробивших, наконец, в крепостных стенах приличную брешь.

– Завтра с рассветом атакуем! – распорядился Перовский.

В этом была его ошибка – за ночь кокандцы брешь заделали.

А через несколько дней из крепости сделали вылазку, захватив двух солдат. После этого прямо на стенах с пленников живьем содрали кожу, после чего уже мертвым отрубили головы. Слыша жуткие крики истязуемых, солдаты и казаки лишь в бессилии сжимали кулаки:

– Ну, подождите гололобые, мы до вас доберемся!

Вот что писал Перовский из-под стен крепости своему другу Булгакову, от 16-го июля: «16-го июля 1853 года… Мы стоим под Ак-Мечетью и не можем заставить сдаться триста человек, решившихся защищаться до последней крайности и засевших в крепости, стены которой имеют пять сажен толщины и столько же высоты, не говоря уже о глубоком рве. Нам, поэтому, пришлось приступить к земляным работам (чтобы не терять людей при штурме). Вот уже неделя, как я роюсь в земле, подвигаясь черепашьим шагом, но довольно успешно. До сих пор я потерял только четырех человек и несколько раненых. Взятие Ак-Мечети не составит, может быть, блестящего дела, но мне жизнь солдата дороже всякой награды и журнальной статьи с напыщенным бюллетенем. Экспедиция моя – секретная, но кокандцы все-таки узнают, что они разбиты, и что крепость их взята. А мне ничего более и не нужно. Ваш В. Перовский».

В ходе осады Ак-Мечети Перовский получил известие, что на помощь осажденным движется большое войско из Ташкента под начальством некого Мухамед-Кулы. 18 июля он отправил отряд из 500 казаков под командованием генерал-майора Падурова навстречу предполагаемому неприятелю – к переправе через рукав Сырдарьи Бер-Казан. Очень скоро Падурову стало ясно, что слухи о подходе ташкентцев ложны, но прежде чем возвратиться к основным силам, он приказал своим казакам исследовать переправу.

21 июля отряд казаков и башкир, пользуясь полученными сведениями, форсировал Бер-Казан на лодках и камышовых плотах, после чего маршем вышел к маленькой кокандской крепости Джулек и 24 июля захватил ее без боя. По совету находившегося в отряде капитана-топографа Макшеева Джулекские укрепления были взорваны минами.

К 23 июля саперы под началом генерал-майора Хрулева заложили под одну из башен Ак-Мечети две пороховые мины.

После этого Перовский приказал начать подготовку к штурму. План его был следующий. С утра с разных сторон крепости начать ложные атаки, чтобы утомить гарнизон. Затем по условному сигналу произвести подрыв башни и быстро занять образовавшуюся брешь стрелковой ротой, подкрепленной штуцерной командой. Впрочем, Перовский еще раз предложил крепости капитуляцию. В ответ со стен начали кричать:

– Пусть ваш сердарь сам попросит нашего!

– Не вопрос! – пожал плечами Перовский и в сопровождении казака подъехал к крепостной стене. Выглядывавшему из-за крепостных зубцов коменданту Мухамеду-Вали он прокричал:

– По приказу государя моего императора Всероссийского пришел я взять крепость, поставленную вами на русской земле для притеснения казахов. Ак-Мечеть мной уже взята, хотя вы пока и сидите в ней. Вы видите, что я, не теряя моих людей, могу истребить вас всех до одного. Напрасно исправляете вы стены! В Ак-Мечеть я войду через ворота, потому что в свою крепость никто через стены не лезет!

После этого в Перовского начали палить из ружей. Погрозив стрелявшим нагайкой, генерал-адъютант вернулся в лагерь.

– Вот продувные бестии, снова меня обманули и снова обстреляли! Больше никаких переговоров! Будем штурмовать! – сказал стоявшему у штабной палатки Хрулеву.

Неожиданно выяснилось, что одновременно с нашими саперными работами кокандцы также пытались подвести свою мину под русские траншеи, однако саперы Хрулева их опередили и обрушили кокандскую галерею ручными гранатами.

К этому времени осадные апроши достигли уже пересохшего крепостного рва. Чтобы помешать работам, кокандцы сбрасывали ночью со стен горящий хворост, а днем стреляли из ружей, но выбить наших из траншей так и не смогли. А саперы, прикрываясь апрошами, уже заложили пороховую мину под одну из крепостных башен.

Эту каторжную работу проделала команда лейб-гвардии саперного батальона под началом штабс-капитана Николая Орловского. Работы были трудные, т. к. подкоп велся в местности, изрезанной оросительными каналами. Только после двадцати дней круглосуточного труда они достигли крепостного рва. Затем соорудили крытый проход через ров и уже под ближайшей башней устроили минную камеру, в которую заложили 40 пудов артиллерийского пороха.

Выбравшись из подземелья, штабс-капитан Островский вытер потное лицо грязной рукой. Перовскому он доложил так:

– Работа адова исполнена. Мина заложена и фитили подведены. Осталось только поджечь!

– Осечки не будет? – прищурился Перовский.

– Ручаюсь честью гвардейского сапера! – хмуро ответил смертельно уставший штабс-капитан.

– Тогда отдыхайте, а я пойду совещаться с генералами! – сразу подобрел генерал-губернатор.

Наступало время решительных действий.

На собранном совете Перовский объявил о решении штурмовать Ак-Мечеть в ночь на 28 июля. Ни у кого возражений не было. В назначенный день с наступлением темноты войска скрытно выдвинулись на исходные позиции атаки. Напротив определенной к взрыву башни поставили орудия. А затем грянуло! Взрыв был такой силы, что глинобитную башню приподняло на несколько метров от земли, а затем она с грохотом рассыпалась. Из цитадели доносились истошные крики женщин и детей. Едва дым и пыль рассеялись, стало видно, что глиняная стена, сорванная с фундамента, обрушилась, образовав широкую брешь шириной около сорока саженей. Земля перед ней была усеяна глиняными глыбами. А в пробитый проем уже ударили картечью поставленные напротив орудия.

– Барабанщикам бить атаку! – распорядился Перовский.

Под рокот ротных барабанов солдаты и спешенные казаки устремились на приступ. Впрочем, полной внезапности не получилось. Дело в том, что во избежание увечий перед самым взрывом Перовский приказал отвести роты несколько назад, и пока они бежали к бреши, защитники крепости смогли несколько прийти в себя.

Дрались кокандцы отчаянно и первый натиск стрелковой роты, подкрепленной штуцерниками, отбили. Отбили и вторую атаку. Тогда Перовский подкрепил атакующую роту еще одной, и только тогда удалось сломить сопротивление защитников бреши.

Во главе штуцерной команды матросов шел храбрый лейтенант Эрдели, первый бросившийся в брешь. Его матросам удалось первыми ворваться в крепость. Согласно диспозиции, лейтенант со штуцерниками должен был отыскать пороховой погреб и приставить к нему караул, что Эрдели и сделал.

Одновременно наши атаковали и стены. Вскоре солдаты и спешенные казаки взобрались на стены и заняли башни. После этого бой быстро переместился во внутренний двор крепости.

Из воспоминаний генерал-майора Ивана Бларамберга: «Был дан сигнал к штурму. С громкими криками «ура!» наши воины ринулись в брешь, но кокандцы, оборонявшиеся саблями, презирая смерть, дважды отразили их натиск. Тут капитан Эрдели взял своих стрелков, и, когда штурмовая колонна в третий раз пошла вперед, они перелезли возле бреши через стену и напали на защитников с фланга; после этого наши войска яростно бросились вперед и поразили всех штыками. Так как кокандцы защищались мужественно до последнего человека, скоро почти весь гарнизон вместе с командиром был уничтожен, не тронули только стариков, женщин и детей. Крепость разграбили, а узкие, грязные жилища (сакли) спалили».

Спустя час с начала штурма крепость была взята. Над центральной башней затрепетал на степном ветру российский флаг.

Увидев это, Перовский вынул из кармана увесистый золотой «мозер», посмотрел.

– Ак-Мечеть пала перед русским оружием в 4 часа 30 минут! – усмехнулся и захлопнул крышку с николаевским вензелем.

После этого послал адъютанта Ефремова разыскать и привести коменданта крепости. Вскоре Ефремов вернулся:

– Мухамед-Вали погиб в схватке. Наши его штыками прям всего издырявили!

– Что ж, – перекрестился Перовский. – Смерть, достойная воина!

Из письма Перовского: «Крепость Ак-Мечеть, взятая штурмом 28-го июля 1853 г., в семь часов утра… Не знаю, до какой степени можно сохранить в тайне осаду и взятие крепости, но так как это событие – результат моей экспедиции, которая была секретна, то считаю за лучшее воздержаться от сообщения всяких подробностей на этот счет… Скажу вам только, что после взрыва одной части стены наши солдаты и казаки усиленно атаковали брешь, но здесь встретили упорную и отчаянную защиту со стороны гарнизона, который ни за что не хотел сдаваться и упорствовал даже после того, как мы вошли в крепость… Наши штыки и сабли уничтожили много более трехсот неприятелей… Короче, это было блестящее военное дело, и жаль – да и бесполезно – было бы о нем умалчивать. Если мой адъютант Ефремов, посланный с этою вестью в Петербург, успеет увидеть вас в Москве до отъезда своего по железной дороге, то передаст вам подробности, которые я не могу сообщить вам еще и вследствие своей чрезмерной усталости. В. Перовский».

В ходе штурма Ак-Мечети был перебит весь гарнизон. Уцелевшие бежали, спустившись по веревкам с юго-западной башни к Сырдарье, но там были пленены казаками и башкирами, самых упорных добивали в реке. Всего в плен было взято восемь десятков воинов и полторы сотни женщин с детьми. Трофеями победителей стали: 2 бунчука, 8 знамен, 2 медных орудия, несколько фальконетов, 66 крепостных ружей, 150 шашек, тысяча ядер и полторы сотни лошадей. Наши потери составили полтора десятка убитых и менее сорока раненых.

Среди немногих пленных оказался и солдат-дезертир (имя его история не сохранила). Из расспросов кокандцев выяснилось, что дезертир сам бежал к ним из России, принял ислам, активно участвовал в обороне Ак-Мечети, выступая против сдачи крепости, и больше всех настаивал на жестокой казни двух наших пленных солдат.

Узнав о преступлениях негодяя, Перовский хотел его немедленно расстрелять. Поняв это, перебежчик бросился в ноги генерал-губернатору и со слезами начал кричать, что осознал свой грех и давно желает возвратиться в лоно православной церкви. Стоявший рядом священник проникся раскаянием и стал просить Перовского, что до возвращения в недра церкви казнить ренегата нельзя.

– Ну, так возвращайте скорее, – топнул ногой Перовский, – а потом я его расстреляю!

– Увы, я не имею права этого сделать без полномочия от архиерея, – развел руками полковой батюшка, – дело надо решать в Оренбурге!

Плюнув, Перовский ушел.

Впоследствии говорили, что дезертир избежал казни, так как Перовский вскоре убыл в Петербург, а когда вернулся, ренегат уже сбежал…

Через несколько дней после взятия Ак-Мечети Перовский приказал отпустить домой всех пленных, велев при этом дать им верблюдов и провиант. Но перед тем как отпустить, Перовский решил продемонстрировать им силу русского оружия. На середину реки вывели и поставили на якорь кокандскую барку, в которую предварительно заложили мину. По знаку генерал-губернатора мину взорвали с берега с помощью гальванической батареи. Неожиданный взрыв барки показался кокандцам и казахам настоящим чудом.

Взятие Ак-Мечети потребовало значительных усилий и жертв. Однако оно явилось первым шагом к завоеванию всей Средней Азии, а первый шаг, как известно, всегда самый трудный.

Несомненным достижением явилось то, что Перовский преодолел существовавший тогда легкомысленный, предвзято-пренебрежительный взгляд на противника. Осада Ак-Мечети велась по всем правилам военного искусства, с применением инженерных сооружений и довольно многочисленной артиллерии.

Кроме этого, падение одной главной пограничной крепости Коканда имело важное значение и для усиления русского авторитета. Восток, как известно, уважает только силу, и эта сила была ему наглядно продемонстрирована. Поэтому после взятия Ак-Мечети кокандцы сразу притихли, а туркмены прекратили переправляться через Сырдарью и нападать на казахские роды, принявшие российское подданство.

Вскоре вдоль нижнего течения Сырдарьи был возведен ряд укреплений, названный Сырдарьинской линией, – Казалинск, Карамакчи, Карабутак и с 1861 года Джулек. На линии несли службу солдаты оренбургских линейных батальонов, полк уральских казаков и сотня башкир, часть которых использовалась в качестве рабочих команд. Новые линии завершили формирование единой системы военно-оборонительных укреплений Российской империи в Центральной Азии, являясь прямым продолжением Оренбургской линии, связанной с ней кордоном укреплений от Аральского моря до нижнего течения Урала. Новококандская замкнула цепь западных и восточных военных дистанций.

Успешный штурм Ак-Мечети вызвал удивление в Европе, а Англии же он вызвал немалый переполох. Взаимные отношения двух держав и так были напряжены тогда до крайнего предела, и тут Россия делает еще один шаг (да какой!) прямо в направлении Индии!

В октябре 1853 году началась Крымская война – Россия вступила в войну против Англии и Франции, поэтому на некоторое время наше наступательное движение в Средней Азии приостановилось.

За взятие Ак-Мечети генерал-адъютант Василий Перовский как уже имевший все высшие российские ордена удостоился императорского рескрипта с благодарностью и решением о переименовании крепости Ак-Мечеть в форт Перовский, который был восстановлен, и в крепости разместили гарнизон в тысячу человек. В 1855 году уже новым императором Александром II Перовский был пожалован графским титулом. На этот раз Перовский прослужил в Оренбурге недолго. В апреле 1857 года он вышел в отставку по болезни и уехал лечиться в Крым. В декабре того же года Перовский скончался в Алупке холостым и бездетным.

Генерал-майор Степан Хрулев был произведен за взятие Ак-Мечети в генерал-лейтенанты. Всем офицерам солдатам и казакам отряда было «не в зачет» выдано годовое жалованье. 36 офицеров получили ордена и золотые сабли, 64 – очередные чины, 14 – денежные награды. Солдатам было роздано полсотни Георгиевских крестов. Наград были удостоены и моряки, участвовавшие в операции.

Помимо участия в штурме, капитан-лейтенант Алексей Бутаков совместно с гидрографом капитан-лейтенантом Николаем Ивашинцовым произвели рекогносцировочный промер, определили скорость течения Сырдарьи, исследовали характер дна и составили навигационно-гидрографическое описание реки. За эти работы Ивашинцов получит орден Святого Владимира 4-й степени с бантом.

Любопытно, что среди награжденных солдат был и рядовой Алексей Плещеев (известный впоследствии поэт) друг Федора Достоевского по кружку петрашевцев, сосланный солдатом в оренбургские линейные батальоны. При штурме Ак-Мечети Плещеев одним из первых ворвался в крепость, за что был произведен Перовским сразу в чин прапорщика, а затем взят в канцелярию генерал-губернатора.

Среди награжденных значились и казахи. Султан Мухамбетжан Баймагамбетов, например, за боевые подвиги получил звание генерал-майора. Царское правительство оценило его заслуги перед Россией высшей наградой – орденом Святой Анны 1-й степени.

Солдатам, павшим при захвате Ак-Мечети, впоследствии рядом с крепостью был поставлен памятник.

Узнав о падении Ак-Мечети, ташкентский наместник-беклярбек Шодман-ходжа решил проявить рвение и уже в середине августа 1853 года предпринял поход, чтобы отбить у русских Ак-Мечеть. Численность его армии достигала семи тысяч человек. Ударную силу отряда составляли триста лучших батыров, одетых в кольчуги.

Навстречу кокандцам из Ак-Мечети выступил отряд войскового старшины Бородина, включавший 150 уральских казаков, 120 солдат пехотинцев, 3 единорога. 24 августа на берегу Сырдарьи произошло сражение. В течение целого дня кокандцы атаковали многократно уступавший им по численности отряд русских, но каждый раз меткий ружейный и картечный огонь заставлял их отступить. На следующий день Шодман-ходжа увел свое войско домой. Разгневанный правитель Коканда Худояр приказал своего горе-полководца одеть в женскую одежду, а в руки дать прялку. В таком позорном виде Шодман-ходжа был выставлен в дворцовом зале совета.

После этого Худояр-хан предпринял еще одну отчаянную попутку реванша. В декабре 1853 года сам мингбаши (главнокомандующий) Касым-бек подступил к форту, имея 12 тысяч всадников и 17 пушек. Форт Перовский еще не был достроен и выдержать серьезной осады не мог. Поэтому комендант подполковник Огарев решился произвести вылазку. 18 декабря на рассвете 450 человек под началом капитана Шкупа при 4 орудиях, выступили из форта, тихо прокрались по льду и снегу через Сырдарью и, подойдя к спящему лагерю противника, открыли артиллерийский и ружейный огонь.

Заметив малочисленность отряда, кокандцы решили воспользоваться численным превосходством и начали обхватывать фланги отряда, чтобы отрезать от форта. При этом значительное число атакующих попыталось ударить в тыл русским, так что в лагере их количество значительно поредело. Капитан Шкуп немедленно этим воспользовался. Оставив на позиции всего три взвода пехоты и сотню казаков, Шкуп во главе остальных шести взводов и казачьей сотни бросился вперед, опрокинул неприятельских стрелков и захватил все 17 орудий и весь лагерь. В то же время на помощь к оставшимся на позиции взводам Огарев выслал из форта еще две роты пехоты с парой пушек под начальством штабс-капитана Погурского и прапорщика Алексеева, которые ударили в тыл обходившим отряд Шкупа кокандцам. При этом один из отрядов был составлен полностью из матросов парохода «Перовский».

Казаков столь воодушевило это маленькое пополнение, что они кинулись в атаку, опрокинули врага и тоже ворвались в лагерь противника. Одному из казаков пришло в голову поджечь вражеские палатки, которые были тесно установлены на поле. Огонь моментально распространился на весь лагерь, который и так был похож на огромный растревоженный муравейник, а теперь и вовсе напоминал картины с изображением преисподней. Кокандцы ударились в бега, побросав верблюдов и все имущество. Казаки и башкиры казачьего сотника Карамышева преследовали бегущих еще долгое время.

В результате боя противник потерял до двух тысяч убитыми и ранеными, 7 знамен, 17 орудий и 130 пудов пороху. Наши потери составил 18 убитыми и 49 ранеными. Подполковник Огарев за этот успех был произведен сразу в генерал-майоры (минуя чин полковника!) и получил Георгиевский крест 4-й степени, капитан Шкуп получил эполеты подполковника и золотую саблю «За храбрость».

После этого жестокого урока кокандцы уже навсегда потеряли надежду возвратить себе Ак-Мечеть.

Несмотря на такое страшное поражение и потерю артиллерии, Худояр почти тотчас приступил к отливке новых артиллерийских орудий, собрав для этого всю медную посуду у жителей, а в Коканде начали собираться новые войска. Потеряв после утраты Ак-Мечети влияние в степи, хан решил восстановить его еще более жестоким угнетением подданных. Ответом стало восстание в 1857 году кочевавших около Аулие-Аты казахов. Восстание было жестоко подавлено братом Худояра Малля-беком. Но, несмотря на это, степи уже не повиновались правителю Коканда, как раньше, а с надеждой смотрели на север в сторону Россию. В Средней Азии наступала новая эпоха – эпоха грандиозных перемен, и эти перемены были связаны именно со скорым приходом России.

Увы, Британская Ост-Индская компания, как страшная раковая опухоль, уже не могла существовать, не поглощая все новые и новые страны и не порабощая все новые и новые народы. Получив отпор в Афганистане, директора компании обратили свои взоры на юго-восток. При этом, как обычно, все началось с массированной пропагандистской кампании.

Еще в 1838 году рупор политического британского истеблишмента газета «Таймс» написала: «От границ Венгрии до сердца Бирмы и Непала русский дьявол неотступно преследует и терзает весь человеческий род и неустанно совершает свое злобное дело, раздражая нашу трудолюбивую и исключительно мирную империю».

Ну ладно Австро-Венгрия, которая реально граничила с Россией, и между ними, естественно, все время существовали противоречия и споры. Но Бирма и Непал, в аннексии которых «Таймс» обвиняла… императора Николая?

Возможно, читатель подумает, что в Петербурге в то время на самом деле что-то задумывали в отношении этих весьма и весьма далеких от России государств. На самом деле ничего подобного русские дипломаты и генералы не видели даже в своих снах… Кстати, в отличие от Англии, которая в 1814–1816 годах уже отхватила себе большой кусок Непала…

Однако статья о «русском дьяволе», скалящем зубы на Бирму и Непал, появилась не случайно. Дело в том, что в 1838 году английские дипломаты и генералы уже видели сны о лабиринтах гималайских хребтов, сравнимых с гигантской лестницей к заоблачным высотам, и о вечнозеленых полях Бирмы.

Но английские генералы и дипломаты не только видели экзотические сны. Они уже давно корпели над картами этих стран, высчитывая маршруты движения армий, изучая дороги и переправы. Ну, а статья в «Таймсе», голословно обвинив русских в дальнеазиатской экспансии, должна была начать формирование определенного общественного мнения. Как говорится, ничего личного – в Большой Игре, как в Большой Игре… В результате последующей пропагандистской кампании вскоре в Англии уже каждый уважающий себя джентльмен знал, что русские хотят прибрать к рукам богатую Бирму, а потому будет справедливо, если прежде русских ее приберет к рукам Англия.

В 1851 году Ост-Индская компания решила, что время для аннексии пришло и настала пора увеличить подконтрольные территории за счет несчастной Бирмы. Повод для этого нашелся быстро – малозначительный инцидент с английскими купцами в Рангуне. Англичане демонстративно отказались платить таможенные пошлины, и бирманскому наместнику пришлось заставить их это сделать.

Тогда генерал-губернатор Индии лорд Дальхузи потребовал извинений, компенсации в 100 тысяч фунтов стерлингов и согласия на наличие в Аве резидента компании. В Лондон он написал, что не может «демонстрировать уступки или сохранять надежду на поддержание мира и повиновения, среди бесчисленных принцев и народов, населяющих обширные пределы империи, если хотя бы единожды выразит сомнение в абсолютном превосходстве своего оружия и в своей неизменной решимости поднять его». Проще говоря, Дальхузи уведомлял английское правительство, что намерен действовать силовым путем. Из Лондона возражений не последовало.

В ноябре 1851 года перед Рангуном неожиданно появилась небольшая английская эскадра. Бирманский король Паган Мина сделал вид, что принял английский ультиматум. Одновременно же двинул к границам с Индией свою 150-тысячную армию.

В ответ генерал-губернатор Индии лорд Дальхузи потребовал вернуть войска обратно, но был проигнорирован. Тогда Дальхузи двинул к берегам Бирмы уже целый флот с десантным корпусом генерала Годвина. В апреле английские войска захватили Мартабан, а затем атаковали Рангун.

Бирманцы дрались отчаянно, и в Рангуне развернулись серьезные уличные бои. При этом самые яростные схватки происходили в окрестностях знаменитой пагоды Шведагон, известной своими золотыми куполами. В конце концов, бирманцы были выбиты из столицы и ушли на север. В декабре того же 1852 года Дальхузи послал к королю парламентера. Тот без обиняков заявил:

– Генерал-губернатор Индии намерен забрать Нижнюю Бирму (провинцию Пегу) а если у вас хватит глупости возражать – он вообще захватит всю страну.

Едва осенью закончились дожди, англичане заняли южную провинцию Проме, подавив слабое сопротивление бирманских войск. В начале декабря лорд Дальхузи известил короля Паган Мина о присоединении всей провинции Пегу к Британской империи.

В январе 1853 года была выпущена прокламация о начале переговоров. Однако Паган Мина вдруг проявил строптивость, и яростно оспаривал требования англичан. Тогда в дело вступили агенты компании в столице, профинансировав дворцовый переворот. В результате король Паган Мина был свергнут, а престол занял его брат Миндон Мин, который уже беспрекословно подписал все требования компании. Отныне Британская Ост-Индская компания властвовала над всей Нижней Бирмой, а ее купцы приобретали право монопольной торговли во всем королевстве.

Несмотря на то что официально война закончилась, ряд бирманских полевых командиров сдаваться не собирались. Самым удачливым из них был некий Мьят Тун, сумевший нанести англичанам ряд болезненных поражений. Чтобы покончить с Туном, была подготовлена экспедиция под началом бригадного генерала сэра Джона Чипа из Бенгальского инженерного корпуса. Отряд генерала Чипа отправился из Рангуна в начале марта 1853 года на речных пароходах вверх по течению Иравади. Через несколько дней отряд высадился на берег и двинулся в сторону войск Мьят Туна. Двенадцать изнурительных дней англичане брели через джунгли, борясь с москитами и холерой. Наконец, они достигли лагеря Мьят Туна – хорошо укрепленную деревню. Первая атака на позиции Мьят Туна не удалась. Когда Чип отдал приказ готовиться к штурму, вперед вышел молодой офицер Гарнет Уолсли и вызвался вести солдат на приступ. Первая атака захлебнулась. Когда Чип объявил о второй атаке, Уолсли снова вызвался ее возглавить. На этот раз атака увенчалась успехом, однако Гарнету Уолсли не повезло – пуля попала ему в левое бедро и прошла навылет, заставив молодого офицера свалиться наземь. Понимая, что подняться уже не сможет, Уолсли продолжал, сидя на земле, ободрять своих солдат, крича и размахивая саблей. Вскоре деревня была взята. Мьят Тун схвачен и казнен. Что касается храброго Уолсли, то его отправили домой залечивать рану. Пройдут годы, и молодой офицер станет самым известным британским колониальным военачальником, дослужившись к концу жизни до фельдмаршала.

Еще в 1850 году принц-президент Франции Луи-Наполеон неожиданно для всех заявил, что отныне Франция будет покровительницей всей католической церкви в Турции. В Европе, зная, что сам Луи-Наполеон ни набожностью, ни тем более благочестием никогда не отличался, откровенно недоумевали – с чего бы вдруг такая забота? Ответ, впрочем, лежал на поверхности – племянник жаждал славы своего великого дяди и искал повода с кем-нибудь подраться.

Пока о новой причуде принца-президента судачили в газетах, Наполеон произвел рокировку послов в Константинополе. Вместо умного, но прямодушного генерала Опика был назначен пройдоха и интриган маркиз Лавалетт. Отправляя нового посла в турецкие пределы, Наполеон сказал ему прямо:

– Ваша главная задача – спровоцировать конфликт русских с турками. Отныне вы мой личный агент-провокатор!

– Почту за честь! – раскланялся благородный маркиз.

Что ж, порой и откровенные провокаторы считают себя людьми чести!

Прибыв на берега Сладких Вод, маркиз Лавалетт вручил свою верительную грамоту великому визирю Мехмет-Али-паше.

Спросив о самочувствии султана и ответив на вопрос о здоровье президента, Лавалетт сразу перешел к делу:

– Вы обязаны гарантировать мне первенствующие права католиков на храмы в Иерусалиме и Вифлееме! – огорошил он Али-пашу.

– На чем же основаны ваши претензии? – рассеянно вопросил визирь, совершенно не понимая, о чем идет речь.

– На том, что крестоносцы еще в одиннадцатом веке завоевали Иерусалим!

– Мы со всем вниманием рассмотрим ваше предложение! – вздохнул Мехмет-Али-паша, никакого представления о крестоносцах не имевший.

– Не знаю, что там франки вычитали в своих книгах, но отдуваться за эту ученость придется нам! – проводив маркиза, высказался он в сердцах министру иностранных дел Фуад-эфенди.

В тот же день российскому послу Титову стало во всех деталях известно о встрече французского посла с султаном. Осведомители у него в диване имелись в достатке.

– Если Париж будет покровителем католиков и через них влиять на внутритурецкие дела, то кому, как не нам, покровительствовать православным единоверцам! – здраво рассудил посол. – Наши попы ничуть римских не хуже!

Тогда же Титов составил меморандум, в котором как дважды два доказал, что еще задолго до крестовых походов Иерусалимом владела греческая православная церковь. А в конце приписал, что сгоревшая сорок лет назад церковь Гроба Господня, кстати, была отстроена на деньги православного, а не католического люда. Перечитав свое сочинение, Титов остался доволен. Пришлепнул бумагу посольской печатью:

– А ну-ка попробуй теперь нас купи за рупь с полтиной!

Но и маркиз был не прост. Чтобы отбить наскоки Титова, Лавалетт незамедлительно вытащил на свет замшелый трактат 1740 года, в коем тогдашний султан обещал франкам свою помощь в защите католиков.

– Подумаешь, удивил! – посмеялся Титов и припечатал сверху французский трактат толстенным Кючук-Кайнарджийским мирным договором 1774 года, в котором уже другой султан черным по белому клялся России дать привилегии православным во всех святых местах Высокой Порты.

Так начался совершенно надуманный и никчемный спор о церкви, приведший, в конце концов, к весьма нешуточным последствиям. Пока же и Лавалетту, и Титову было совершенно ясно, что дело вовсе не в вопросах веры, а в борьбе за влияние на Турцию, но оба играли по указанным им правилам.

Тем временем турецкие законники стряхнули с бумаг раскрошившийся сургуч и, почесав затылки, признали первенство российских бумаг над бумагами французскими.

Француз был посрамлен, и в какой-то момент казалось, что все еще можно решить полюбовно. Но тут внезапно для всех вмешался император Николай, прислав в Константинополь с собственноручным посланием князя Гагарина. Князь потребовал от султана незамедлительно принять его сторону.

– Зачем будоражить болото, которое едва успокоилось?! – в сердцах доказывал Гагарину расстроенный Титов.

– А что я могу! – разводил руками Гагарин. – Я всего лишь фельдъегерь его величества, и от меня ничего не зависит!

Требования Николая I выглядели как самое настоящее политическое давление.

Лавалетт радостно потирал руки:

– Теперь-то русским не отвертеться от скандала!

Ободренные французы теперь вовсю интриговали, англичане, по своему обычаю, выжидали, чья возьмет, турки же пребывали в полнейшем смятении.

В те дни султан Абдул-Меджид жаловался своему великому визирю:

– Не понимаю, что надо от меня франкам и московитам? Христиане молятся в своих храмах своему богу, что еще нужно?

– Мой падишах! – склонялся перед ним Мехмет-Али-паша. – Всем им нужны не храмы, а власть над Порогом Счастья!

– Что же нам делать? – нахмурился султан.

– Самое лучшее было бы столкнуть обоих лбами! Если франки начнут драку с московитами, обоим будет не до нас!

– Положимся во всем на волю Аллаха! – закончил разговор властитель Высокой Порты.

О чем же спорили в Константинополе послы великих держав? Дело в том, что раздоры между православными и католическими монахами в Иерусалиме действительно существовали с незапамятных времен. Касались эти распри дел концессионных и чисто обрядных, а потому посторонним были не слишком понятны. Из века в век ругались римские и московские монахи, кому из них принадлежит право чинить провалившийся купол в Иерусалимском храме, кому владеть ключами от Вифлеемского храма и кому, наконец, водворить свою звезду в Вифлеемской пещере. Все это было настолько старо и неинтересно, что даже сами монахи если и переругивались между собой, то уже скорее в силу привычки.

Надо ли удивляться, что для римского папы Пия IХ внезапная пылкость французского принца-регента стала полной неожиданностью.

– Зачем раздувать тлеющие искры в большой пожар! Или нет во Франции иных более важных дел? – качал головой седой понтифик.

Не менее был удивлен ретивостью в вопросах веры и главный церковный иерарх Руси митрополит Московский и Коломенский Филарет, узнав, что главным ратоборцем за права русского православия стал лютеранин Карл Нессельроде.

– Коль политики занялись делами Божьими, добра не будет никому! – сказал митрополит многомудро и трижды перекрестился.

Наверное, более иных был озабочен ситуацией Вселенский греческий патриарх в Константинополе. Седой старец, прибыв к послу Титову, со слезами умолял его не вмешиваться в церковные дела.

– Мы сами решим все свои споры. Не надо будоражить турок, иначе дело может закончиться страшной резней, как уже не раз бывало!

Что касается британского посла в Константинополе полковника Роза, то он просто расхохотался над выкрутасами своего французского коллеги:

– К чему, милый Анри, вам вытаскивать на свет всю эту археологическую дребедень? И вы, и я желаем столкнуть лбами турок с русскими, однако это никак не значит, что мы должны для этого лезть в библейские дебри!

– Вы циник, Джордж! – делано насупил брови Лавалетт.

– Возможно, что это так, однако я, прежде всего, реалист!

Однако Лавалетт тоже был реалистом. Уже через несколько дней с его помощью французская казна обеднела на несколько тысяч франков, которые благополучно перекочевали в карманы советника султана по духовным делам Афиф-бея. Игра стоила свеч. Приезд князя Гагарина и письмо Николая были поданы Лавалеттом как оскорбление Высокой Порты.

– Если вы не покажите сейчас свою волю, авторитет султана совершенно падет в глазах всей Европы. С вами отныне никто не будет считаться! – нашептывал Мехмету-Али-паше пронырливый француз.

Интрига свое действие возымела, и спустя несколько дней султан отправил в Иерусалим Афиф-бея, который сообщил тамошним монахам волю падишаха Вселенной. Отныне в Вифлеемской пещере в нишу, где по легендам стояли ясли с новорожденным Христом, водрузили католическую серебряную звезду. Одновременно ключи от ворот церкви Святого Гроба были торжественно переданы католическому епископу. Оба действа были проведены нарочито шумно и торжественно.

Возмущение местного православного духовенства и многочисленных паломников не знало предела. В ответ на это маркиз Лавалетт публично заявил:

– В ознаменование нашего торжества над Россией я устраиваю праздничный прием в посольстве!

Получив приглашение на прием, Титов порвал его в сердцах:

– Мы проиграли сражение, но шанс выиграть кампанию у нас еще есть. Главное, чтобы не слали больше бочек дегтя из Петербурга!

Основания для таких слов у посла были. Турки не слишком доверяли своим новым союзникам.

– Сколько раз отверженные Аллахом урусы сговаривались за нашей спиной с неверными франками и англами! Кто поручится, что, ввергнув нас в новую войну с московитами, они не сговорятся снова! – говорил на заседании дивана великий визирь Мехмет-Али.

Визиря всецело поддерживал влиятельный Решид-паша:

– Нам нельзя ругаться с Русью. Лучше уступит в малом, чем потерять большое!

Партии мира возражали приверженцы партии войны. Во главе с министром иностранных дел Фуад-эфенди и воинственным Омер-пашой.

– Мы не можем упустить дарованный небом шанс! – говорил Фуад-эфенди. – Франки и англы всецело за нас и клянутся не оставить нас один на один с московитами! Мы должны воспользоваться случаем и взять реванш за позор Адрианопольского мира! Настала пора вернуть пределы Блистательной Порты в пределы, завоеванные Сулейманом Великолепным!

Однако приверженцев войны пока было гораздо меньше, чем сторонников мира. Но это пока, а что будет дальше!

Абдул-Меджид, как это было принято у султанов, подслушивал разговоры своих министров в зале заседаний Диван-и-Хумайук через специальное потайное окошечко (султанам не полагалось бывать на заседаниях дивана). Вот и сейчас, наслушавшись речей и перебирая четки, султан устало качал головой:

– На все воля Аллаха! Пусть Провидение предопределит нашу судьбу!

Сейчас Абдул-Меджид был более всего озадачен достройкой своего нового дворца Долмабахче в стиле барокко, который должен был затмить все резиденции европейских монархов. На отделку дворца у султана уже ушло 14 тонн золота, и государственная казна была пуста. На самом деле, зачем вся бессмысленная суета, когда все предопределено свыше! Абдул-Меджид закрыл слуховое окошечко. Пусть министры еще поспорят, а у него сегодня есть дело и поважнее!

Дело в том, что королева Виктория прислала ему для нового дворца поистине сказочный подарок – огромную в пять тонн весом люстру богемского стекла неописуемой красоты. Только сегодня английские мастера закончили ее сборку, и султану не терпелось самому увидеть это великолепие.

В канун Рождества 1853 года Николай I вызвал к себе князя Меншикова.

– Наша цель в грядущей войне – Константинополь, но тащиться туда через Балканы не с руки! – хмурился император Николай, дырявя циркулем карты Валахии и Болгарии. – На все про все уйдет от года до двух, а за это время Париж с Лондоном могут решиться вступиться за турок! Самое лучшее, что можно предпринять – это высадить десант на Босфоре. Никто ничего не успеет и понять, как мы уже в дамках будем!

– Из Одессы известия доходят до Константинополя за двое суток, а оттуда до Мальты еще три-четыре дня! – говорил ему князь Меншиков. – Таким образом, прежде чем англичане что-либо узнают, у нас будет почти неделя! Этого, думаю, будет вполне достаточно для захвата проливов.

– Все это так, – кивнул император и продолжил, помолчавши: – Главная трудность, однако, будет заключаться в том, чтобы вооружить флот и подготовить войска, не возбуждая никаких подозрений, и внезапно явиться у Босфора, иначе на британской эскадре в Архипелаге узнают о наших намерениях раньше, чем мы отплывем из Одессы и Севастополя! Сколько сил мы можем перевезти в первом броске?

– Думаю, что тысяч шестнадцать при тридцати орудиях осилим! Столько же сможем перебросить на Босфор еще через неделю-полторы. Для захвата проливных крепостей и их последующего удержания этого будет вполне достаточно. К тому же мы сможем и в дальнейшем все время наращивать свои силы, используя Черноморский флот. Остальная армия тем временем перейдет Дунай и, не отвлекаясь на турецкие крепости, стремительными маршами двинется через Балканы прямиком на Константинополь. Двойного удара туркам не выдержать!

– Хорошо! – кивал головой Николай, возбужденно расхаживая взад-вперед по кабинету. – Очень хорошо!

Одновременно военному министру император велел собрать и проанализировать материалы о подготовке возможного десанта и сухопутного похода в Турцию в 1840 году, о турецкой армии, об укреплениях в Босфоре.

Уже через два дня Меншиков выложил перед императором царю эти «соображения» на бумаге. Вскоре на стол к императору легла еще одна бумага. Полковник Генерального штаба Сакен охарактеризовал в ней укрепления Босфора как находящиеся в состоянии «большого упадка», «не имеющие большой важности», а оборону босфорских фортов как ненадежную.

В конце декабря 1852 года, изучив представленные ему бумаги, Николай I сделал набросок плана операции: «Могущий быть в скором времени разрыв с Турцией приводит меня к следующим соображениям: Какую цель назначить нашим военным действиям? Какими способами вероятнее можем мы достичь нашей цели? На первый вопрос отвечаю: чем разительнее, неожиданнее и решительнее нанесем удар, тем скорее положим конец борьбе. Но всякая медленность, нерешимость даст туркам время опомниться, приготовиться к обороне, и вероятно французы успеют вмешаться в дело или флотом, или даже войсками, а всего вероятнее присылкой офицеров, в коих турки нуждаются. Итак, быстрые приготовления, возможная тайна и решимость в действиях необходимы для успеха. На второй вопрос думаю, что сильная экспедиция с помощью флота прямо в Босфор и Царьград может все решить весьма скоро».

Там же на листе Николай, чиркая пером, наскоро произвел и предварительный расчет войск для экспедиции: 13-я пехотная дивизия в составе 12 батальонов при 32 орудиях должна сосредоточиться в Севастополе, 14-я пехотная дивизия в таком же составе – в Одессе. Обе дивизии в один день садятся на суда десантных отрядов Черноморского флота, которые соединяются у Босфора, и захватывают Константинополь, после чего турецкое правительство будет просить примирения или, в противном случае, начнет стягивать свои силы у Галлиполи или Эноса в ожидании помощи от французов… «Здесь рождается другой вопрос, – писал император, – можем ли мы оставаться в Царьграде при появлении европейского враждебного флота у Дарданелл и в особенности, если на флоте сем прибудут и десантные войска? Конечно, предупредить сие появление можно и должно быстрым занятием Дарданелл».

Тогда же император запросил мнения у командования Черноморским флотом. Помимо расчетов, его интересовало, горят ли желанием ученики адмирала Лазарева встать во главе столь грандиозного и ответственного предприятия?

Черноморские адмиралы были в восторге! Еще бы, у них появился шанс принять участие в исполнении вековечной русской мечты – возвращения Константинополя под сень православия.

19 марта 1853 года начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал В.А. Корнилов представил управляющему Морским министерством великому князю Константину Николаевичу свою докладную записку по данному вопросу: «…по личному моему мнению:

1) Турецкий флот в руках турок к плаванию в море едва ли способен, но может быть ими употреблен в числе 5 линейных кораблей и 7 фрегатов, к защите Босфора в виде плавучих батарей, особенно при содействии имеемых у них больших пароходов.

2) Укрепления Босфора, хотя и получили против 1833 года некоторые улучшения, но при благоприятных обстоятельствах для Черноморского флота из линейных кораблей, фрегатов и больших военных пароходов покуда легко проходимы;

и 3) заняв Дарданелльские укрепления посредством высадки на выгодном пункте, например, в Ялова-Лимане или против греческой деревни Майдос, и имея дивизию на полуострове Геллеспонте, флот Черноморский отстоит пролив против какого угодно неприятельского флота».

Успех нападения Корнилов обусловил соблюдением полной тайны: «И тот и другой случай покушения на Константинополь посредством Черноморского флота и высадки десанта в Босфоре никак не должно предпринимать иначе, как при соблюдении самой глубокой тайны, и потому я бы полагал, дабы усыпить турок, такое действие провозглашать невозможным, а обратить общее внимание на Варну или Бургас».

До сих пор историки спорят между собой, насколько был реален план захвата Босфора в 1853 году. Разумеется, что случиться могло всякое, но в любом случае не хуже, чем случилось в Крымскую войну.

Большинство сейчас сходятся на том, что, находясь в Босфоре, наш флот и десантный корпус могли бы успешно отбиваться от всей Европы долгие годы. Защищая Босфор, русское командование могло держать свои силы в одном районе, не разбрасывая войска и артиллерию по всему побережью от Одессы до Новороссийска. Ахиллесовой пятой Севастополя являлось снабжение. Особые трудности вызывала транспортировка орудий, боеприпасов и продовольствия через Крым. Напротив, снабжение армии и флота в Босфоре могло весьма легко осуществляться морем из Одессы, Херсона, Николаева, Таганрога и других русских портов. Значительную часть нужд армии можно было удовлетворить за счет трофеев. В Константинополе было все. Пушки и порох можно было взять в арсеналах, на камень для укреплений – разобрать дома и старые крепости. Не стоит забывать, что почти половину населения Константинополя составляли христиане. Из десятков тысяч греков, армян, болгар, сербов и прочих можно было составить вспомогательные войска. Разумеется, их боевая ценность была бы не слишком велика, но в любом случае они были бы полезны при строительстве укреплений и дорог, для усмирения турок.

Увы, все планы грандиозной Босфорской операции, которая могла изменить не только историю России, но и всю мировую историю, так и остались на бумаге. Канцлер Нессельроде и другие престарелые сановники уговорили Николая отказаться от десанта в Босфор. Нессельроде настаивал:

– Ваше величество, я уверяю вас, что Европа простит нам любые нам шалости в дунайских княжествах, а вот за Босфор и Дарданеллы непременно накажет. Пока мы не уверились в нейтралитете Англии, надо выждать!

И Николай отступил…

– В доблести армии и флота я не сомневаюсь! – скрепя сердце сказал он в узком кругу. – Однако прежде десанта мы должны одержать еще одну победу – дипломатическую. В нейтралитете прусского и австрийского монархов я уверен вполне. Весь вопрос в том, как заткнуть глотку Англии, ибо одного Наполеона я ни боюсь нисколько.

– Что же мы можем предложить Лондону? – вопросительно поглядел на императора Меншиков.

– Все что угодно, кроме Босфора и Дарданелл! – нервно дернул головой Николай. – Сейчас обстановка благоприятствует нам как никогда. Турция – смертельно больной человек. Мы можем гарантировать Лондону Египет, Сирию и даже Месопотамию! Только что пал кабинет нашего недруга лорда Дерби, и к власти пришел наш старый друг лорд Эбердин!

– Но и наш заклятый враг Пальмерстон, однако, тоже вошел в его кабинет?! – с сомнением спросил Меншиков.

– Вошел, но всего лишь как министр дел внутренних, а потому мы можем надеяться, что в вопросах внешних его голос решающим не будет!

– Переговоры с английским послом вы поручите вице-канцлеру?

– Нет! – решительно мотнул головой император. – Вопрос слишком важен, чтобы я доверил его Нессельроде. Переговоры я буду вести сам! А ты, Александр Сергеевич, собирай чемоданы. Поедешь с миссией в Константинополь. В Иерусалиме французы отвесили нам публичную оплеуху. Не ответить на нее мы не можем. Полномочия даю самые большие, поедешь и разберешься во всем на месте.

Узнав о решении Николая послать чрезвычайным послом в Константинополь Меншикова, канцлер Нессельроде пришел в ужас. При всей своей боязни императора он на сей раз был отважен. Прибыв в Зимний дворец, канцлер кинулся в ноги Николаю:

– Ваше величество, не посылайте в Константинополь князя Меншикова! Пошлите графа Орлова или хотя бы генерала Киселева!

– Отчего это у тебя, Карл Васильевич, такое предубеждение против князя Александра? – навис над тщедушным канцлером император.

– Предубеждений у меня нет, но князь не дипломат, а в Константинополе нам нужен сейчас как никогда тонкий и умный политик!

– Князь Меншиков – один из умнейших людей, каких я знаю. К тому же он решителен и знает мою позицию, а потому к султану поедет именно он. Вопрос уже решен!

– Да! Да! Конечно! – залепетал Нессельроде, вся отвага которого сразу же пропала. – Ваше величество, как всегда, на редкость прозорлив!

Едва молва о предстоящей поездке Меншикова разошлась по Петербургу, к Нессельроде явился английский посол Сеймур.

– Господин канцлер! – обратился сэр Гамильтон. – Вы можете ответить мне на прямой вопрос: будет ли Меншиков говорить в Константинополе только о святых местах или предъявит туркам какие-то новые претензии?

Что мог ответить ему канцлер, который сам ничего толком не знал! Нессельроде так и ответил:

– Мне ничего иного не известно! Может быть, остаются какие-то частные претензии, но я не знаю о других домогательствах!

– Так значит, иных дел к туркам у вас нет? – продолжал настаивать британец.

– К туркам могут быть только мелкие текущие канцелярские дела, но не больше!

– Ваше заявление меня полностью удовлетворило! – заявил Сеймур и откланялся, чтобы быстрее отписать последние новости в Лондон.

9 января 1853 года посол Гамильтон Сеймур был вызван в Зимний дворец.

– Я хочу говорить с вами как друг и джентльмен! – начал Николай I разговор. – Если нам удастся договориться, то все остальное для меня уже неважно!

– О чем же хочет говорить ваше величество? – сразу напрягся Сеймур, поняв, что эта встреча с российским императором будет особой.

– Я хочу говорить о том, что если Англия думает в близком будущем водвориться в Константинополе, то я этого не позволю. Со своей стороны я заявляю, что если обстоятельства принудят меня занять Константинополь, то только в качества временного охранителя.

– Но что тогда остается делать нам? – вежливо молвил Сеймур.

– План мой таков: Молдавия и Валахия, Сербия и Болгария становятся независимыми под российским протекторатом. Что касается Египта, то я вполне понимаю его значение для британской короны и не вижу причин, почему он не мог бы принадлежать вам. Помимо этого, британскому флоту вполне пригодилась бы и Кандия-Крит. Имея этот остров, вы могли бы контролировать все Восточное Средиземноморье! Не буду я иметь ничего против и в отношении ваших видов на другие части Турции.

– Я немедленно извещу правительство о ваших предложениях! – взволнованно кивал посол.

– Я не прошу никаких обязательств, ни соглашений! Это всего лишь свободный обмен мнениями, и мне достаточно от вашего премьера слова джентльмена!

– Ваше величество, я потрясен вашей откровенностью и важностью всего сказанного мне! – говорил сэр Сеймур, откланиваясь.

Итак, жребий был брошен! Россия сделала свой первый ход, и теперь оставалось ждать, чем ответят на него европейские дворы.

Спустя две недели в британском правительстве бурно совещались. Письмо Сеймура было зачитано до дыр, а министры, охрипшие в криках, уже давно общались лишь натужным шепотом.

– Захват Россией Черноморских проливов означает ее полную неуязвимость в будущем! Проливы лишь прелюдия к полному захвату Турции! – ярился фанатичный враг России лорд Пальмерстон.

– По-моему, вы слишком сгущаете краски! – утихомиривал его известный русофил лорд Эбердин.

– Нисколько! – еще больше наседал Пальмерстон. – На повестке дня будущее Англии на многие века вперед! Напомню, что Персия с подачи тамошнего русского посла Симонича уже двинулась на Герат. Для чего, я вас спрашиваю? Только для того, чтобы расчистить России путь в Индию. Вы что, желаете отдать русскому царю Индостан?

Присутствующие министры заволновались. Отдавать Индию они не желали.

– Если мы лишимся Индии, то сразу превратимся во второразрядную державу! – зашумели министры. – Этого допустить нельзя!

– Но все же царь Николай готов отдать нам Египет с Кандией! – резюмировал министр иностранных дел лорд Джон Рассел. – А это не так уж и мало. Кроме того, он готов отдать нам в придачу Сирию с Месопотамией! Что нас ждет в будущем – увидим, а пока можно извлекать неплохую выгоду из того, что само идет нам в руки.

– К тому же все эти приобретения не будут стоить нам ни пенса! – подал голос лорд Эбердин.

– Но как вы все не понимаете, что это ловушка! – вскочил с места неутомимый Пальмерстон. – Предлагая Египет и Сирию, Россия сталкивает нас лбами с Францией. Пока мы будем выяснять отношения с Парижем, Сербия, Болгария, Черногория, Молдавия, Валахия и Константинополь превратятся в русские губернии! Дележ Турции по-русски – это лишь ловкий дипломатический маневр, прикрывающий полное поглощение Турции Россией. Но и это не главное! Лишившись хлеба дунайских княжеств, мы станем зависимы от русских цен на хлеб! После этого Россия станет первой державой мира, и никто никогда с ней уже не совладает!

– Если садишься ужинать с чертом, запасайся самой длинной ложкой, иначе на твою долю ничего не останется! – прокомментировал своего единомышленника лорд Кларендон.

В итоговом решении кабинета министров было признано предложение российского императора не принимать как не отвечающее английским интересам. При этом тут же образовались две партии. Первая во главе с Пальмерстоном кричала о войне с Россией, вторая во главе с Эбердином стояла за то, чтобы решить дело миром.

Результатом совещания стало письмо Сеймуру, где указывалось, что Англия отказывает России по всем пунктам.

Николай категоричным отказом англичан был сильно раздражен. Это была оплеуха ему лично. Вице-канцлер Нессельроде тем временем просил посла Сеймура успокоить английского премьера в том, что его беседа с императором носила лишь частный характер.

– Мы не желаем зла Турции, а лишь желаем защитить ее от французских угроз! – неуклюже выкручивался вице-канцлер.

Сэр Гамильтон Сеймур заученно улыбался и кивал головой. Он был настоящим дипломатом, а потому знал, как и где себя вести.

Именно в те дни началось быстрое сближение между старыми заклятыми врагами – Лондоном и Парижем. Наступив на горло своей гордости, Наполеон III собственноручно писал лорду Мэмсбери: «Мое самое ревностное желание поддерживать с вашей страной, которую я всегда так любил, самые дружеские и самые интимные отношения». На что лорд Мэмсбери отвечал, что «пока будет существовать союз Англии и Франции, то обе страны будут непобедимы».

Блестящую игру против нашего посла в Лондоне барона Бруннова провел английский посол в Париже Каули. Будучи в отпуске дома, он вдруг напросился в гости к Бруннову. Никогда, не будучи с ним на короткой ноге, в этот раз лорд Каули был на редкость не сдержан на язык.

– Никто не имеет влияния на Наполеона! – разглагольствовал он. – Его министры само ничтожество, а министр иностранных дел Друэн де Люис полный идиот!

– Но сам Наполеон-то фигура? – спрашивал барон, сбитый с толку откровениями англичанина.

– Вовсе нет! – хлопал его по плечу Каули. – Наполеона интересуют исключительно спекуляции на бирже! А так как война неблагоприятна для финансовых спекуляций, то он никогда не доведет дела до столкновения с Россией. Не враг же он собственному карману!

– Как интересно! – придвинулся в кресле Бруннов.

Поразительно, но на сей раз Каули легко провел вроде бы искушенного в политических интригах Бруннова. Почему? Может быть потому, что последний просто сам желал быть обманутым. Как бы то ни было, но Бруннов тотчас отписал депешу в Петербург, где, пересказав бредни Каули, сделал вывод, что тот, несомненно, говорил чистую правду.

К письму Бруннова достаточно серьезно отнеслись и Нессельроде, и Николай. Интрига продолжала раскручиваться, набирая все большие и большие обороты.

Пока Петербург пребывал в приятных иллюзиях, новая политическая ось Лондон – Париж обретала все более и более реальные черты. Помимо нарочитой дружбы английского министра иностранных дел с французским послом Валевским, в Лондоне произвели и серьезную рокировку ведущих политических фигур. Министром иностранных дел вместо осторожного Джона Рассела был назначен давнишний недруг России лорд Кларендон. А затем Туманный Альбион нанес еще одну оплеуху русскому царю. Новым послом в Константинополь был назначен личный враг Николая лорд Стрэтфорд-Рэдклиф-Каннинг. Назначение заклятых врагов на ведущие дипломатические посты значило, что Лондон свой окончательный выбор в раскладке политических сил уже сделал.

Аппетиты у английских русофобов были преогромные. Уже в марте 1853 года Пальмерстон разработал план будущего раздела России, который сводился к следующему: Аландские острова и Финляндия отходили к Швеции. Прибалтика передавалась Пруссии. Восстанавливалось польское королевство как барьер между Германией и Россией. Молдавия и Валахия отходили к Австрии; Крым, Грузия отдавались Турции; Черкесия становилась или «независимой», или передавалась под суверенитет султану. Граница России на юге устанавливалась по линии Кубани и Терека. Для Англии же Пальмерстон мечтал прибрать к рукам Архангельск, откуда бы британские купцы могли торговать с Востоком.

Мало кто знает, что новообразованный англо-французский союз его участники именовали ласково – «Антант кординаль», что в переводе с французского значит – «Сердечное согласие». Это была та же самая знаменитая Антанта, к которой на свое горе в начале ХХ века примкнет и Россия, после чего будет окончательно сокрушена предавшими ее союзниками. Пока же Антанта делала лишь свои первые шаги, но направлены они были, разумеется, уже против России.

С каждым днем становилось очевидным и то, что руль британской политики надежно перехватил из рук миролюбивого Эбердина рьяный русофоб Пальмерстон. Нашего посла в Англии барона Бруннова никто более не замечал и с его мнением не считался.

– Мне кажется, что если бы я завтра исчез, то этого в Лондоне никто бы не заметил! – горевал престарелый посол.

Перед отъездом лорд Стрэтфорд получил два инструктажа. Во время первого из них премьер-министр Эбердин призывал его к сдержанности и миролюбию. Второй инструктаж провели лорд Кларендон и Пальмерстон. Не в пример первому он был долог и обстоятелен.

– Первая задача состоит в том, чтобы убедить турок уступить все спорные моменты о святых местах. Когда же окажется, что русскому царю этого мало и Меншиков от его имени выдвинет территориальные требования, надлежит спровоцировать турок на войну с Россией, – изложил министр иностранных дел свой план действий.

– Это и есть главная моя задача? – спросил посол.

– На первом этапе да! – засмеялся Пальмерстон. – Но только на первом! Пока русские будут драться с турками, мы втянем в войну Францию с Австрией, а затем и сами выступим на стороне коалиции. Такого удара русским уже не выдержать! Мы вышибем Россию с главной сцены и заставим навсегда занять место в зрительских рядах!

– Однако русские умеют быстро вставать на ноги! – неуверенно покачал головой Стрэтфорд-Каннинг.

– Милый Чарльз! – засмеялись лорды-министры. – Поглядите сюда!

Пальмерстон раскатал перед послом карту. Стрэтфорд удивленно поднял глаза:

– Я ничего не понимаю! Здесь совершенно иные очертания границ!

– Совершенно верно! Это границы недалекого будущего. Смотрите внимательно!

Красным карандашом Пальмерстон яростно чиркал разложенную на столе карту.

– Начнем с севера! – сказал он. – Аландские острова и Финляндию мы возвращаем Швеции, Прибалтику отдаем Пруссии, Польшу мы восстанавливаем как королевство. Ей же мы отдадим и всю Украину. Это польское образование станет барьером между Россией и германскими землями.

– А что вы предполагаете делать с югом? – заинтересовался лорд Рассел, лорнируя карту.

– На юге все будет просто! – улыбнулся ему премьер-министр, и карандаш устремился далее. – Вот смотрите! Австрия получит Молдавию, Валахию, а на десерт устье Дуная, Крым и Кавказ отойдут к Турции. При этом на Северном Кавказе мы устраиваем особое государство – Черкесию. Оно будет формальным вассалом султана, но фактически нашим лимитрофом. Для себя мы оставим Архангельский порт и вологодские леса. Там будет генерал-губернаторство.

– Но зачем нам какая-то Черкесия? – поднял близорукие глаза Стрэтфорд.

– Отбиваясь от набегов черкесских разбойников, русским будет уже не до европейских дел. Мы развалим восточного колосса и вернем Россию к временам татарского ига.

– Это поистине грандиозно! Да поможет нам Бог! – растянул губы в улыбке Стрэтфорд-Каннинг. – Что касается меня, джентльмены, то я сделаю все от меня зависящее, чтобы воплотить эти прожекты в жизнь! Можете не сомневаться в моем усердии!

– А мы и не сомневаемся! – закивали головами лорды-министры. – Мы верим в общий успех!

– Вся проблема сегодня лишь в русской армии и флоте! – раздраженно дернул головой премьер-министр и в сердцах бросил свой красный карандаш.

Тот резво прокатился по Финляндии и Польше, затем, ускоряясь, миновал Молдавию с Валахией и, пересекая Дунай, остановился посреди Черного моря.

– Вот вам, господа, и знак! Именно здесь на Черном море и будет скоро решена судьба Европы! – пафосно воскликнул премьер-министр.

Спустя несколько дней статс-секретарь министерства иностранных дел лорд Кларендон в своем выступлении в парламенте уже публично озвучил и план будущего раздела России. Согласно плану Кларендона, от России отторгалась почти вся ее европейская часть с Финляндией, Архангельском, Прибалтикой, Польшей, Украиной, Молдавией, Крымом и Кавказом. Свое выступление Кларендон закончил витиеватой фразой о традиционной английской умеренности, бескорыстности, ну и, разумеется, о демократичности и миролюбии.

Зигзаги истории имеют свойство повторяться в различных эпохах. И нам, уважаемый читатель, надо помнить, что тогда, в середине ХIХ века, британский истеблишмент готовил нам свой план «Барбаросса», который почти сто лет спустя будет лишь повторен Гитлером. Увы, хотелось бы это кому-то или нет, но об этом говорят факты!

До сих пор историки не пришли к единому мнению относительно личности князя Меншикова, кстати, бывшего активного участника Большой Игры в Закавказье. Диапазон отзывов о нем чрезвычайно велик – от восторгов о честности и образованности, уме и остроумии князя до откровенных проклятий. Что и говорить, князь Александр Сергеевич Меншиков был фигурой сложной и неоднозначной.

Князь слыл заядлым библиофилом и обладателем громадной библиотеки на всех языках Европы, был скептиком и циником, откровенно презиравшим тех, кого считал глупее себя. При этом себя князь ценил так высоко, что, когда однажды ему было предложен пост посла в Саксонии, он возмутился таким оскорблением и подал в отставку. Будучи очень богатым, Меншиков никогда не воровал казенных денег, что было в то время редкостью. При этом Меншиков был не лишен административных способностей и лично храбр.

Что касается императора Николая, то он на протяжении всего царствования был о князе самого высокого мнения. Николай поручал ему самые разнообразные дела, и Меншиков с ними неплохо справлялся. Он был финляндским генерал-губернатором и командовал войсками, возглавлял Главный Морской штаб и успешно штурмовал Анапу с Варной в прошлую турецкую войну, затем и вовсе исполнял обязанности морского министра.

И вот теперь Николай I решился доверить своему любимцу дипломатическое поприще, причем доверить в самый ответственный момент для России. От того, как справится князь с возложенной на него задачей, зависело слишком много.

Сам Меншиков о новом назначении говорил с иронией, хотя в успехе своей поездки нисколько не сомневался.

– Я должен заниматься ремеслом, к которому у меня нет ни малейших способностей! – шутил князь в узком кругу перед отъездом из Петербурга. – Мне предстоит беседовать с неверными о церковных материях! Но не это главное! Мы готовимся воевать не с Европой, а с больной Турцией! Сомнений в исходе этой драки у меня нет, а потому церемониться с Абдул-Меджидом я не намерен! Я слишком хорошо знаю Восток. Там уважают только силу, а любую мягкость считают проявлением слабости!

– А что вам советовал Нессельроде? – спрашивали его.

– Я не считаю нужным консультироваться у этого ничтожества! – отвечал Меншиков. – Что он может, кроме причитаний и стенаний! Все, что надо, мне устно сказал государь!

11 февраля 1853 года князь Меншиков покинул Петербург и выехал к месту своего назначения.

Уже при прощании Нессельроде украдкой сунул в карман князю какую-то бумажку.

– Что это еще у вас? – недовольно спросил князь.

– Это мои советы, как завершить вашу миссию миром! – грустно вздохнул канцлер.

– Думаю, что ваши советы мне не понадобятся! – холодно ответил Меншиков.

Не прост, ох, не прост был сиятельный князь Александр Сергеевич!

Вся Европа, затаив дыхание, ждала приезда князя Меншикова в Константинополь. Одновременно туда спешил и новый британский посол Стрэтфорд-Рэдклиф-Каннинг. От исхода дуэли этих двух дипломатов во много зависело будущее мира. Пружина интриги была уже сжата до предела. Вот-вот она должна была начать стремительно разжиматься, но, когда именно это произойдет и кто станет, в конце концов, хозяином положения, было еще совершенно не ясно.

По пути Меншиков остановился в Кишиневе, где произвел смотр 5-му армейскому корпусу.

– Генерал, я доволен бравым видом солдат и тем, как командуют офицеры! На сегодня ваш корпус – лучший в армии! Я непременно отпишу об этом государю! – объявил он командиру корпуса Непокойчицкому, причем объявил так, чтобы на следующий день его слова появились во всех газетах.

Из Бессарабии князь отправился в Севастополь, где произвел еще один смотр, на этот раз уже Черноморскому флоту. Маневрами черноморцев Меншиков тоже остался доволен.

Убывая в Константинополь, князь раскланялся с местным начальством на Графской пристани. Посреди бухты дымил черной трубой пароход «Громоносец».

Рядом с Меншиковым стояли Корнилов и Непокойчицкий, которым было велено сопровождать князя в составе свиты. Присутствие двух военачальников должно было сделать турок более сговорчивыми.

Под звуки марша Меншиков в сопровождении свиты сел в катер и отбыл на пароход. Вот над «Громоносцем» взлетел флаг начальника Главного штаба, дым из трубы повалил чернее и гуще. Закрутились колеса, вспенивая плицами воду, и «Громоносец» взял курс в открытое море.

Собравшиеся по берегам люди всматривались в уходящий пароход, что привезет он им обратно: мир или войну?

На траверзе Константиновского равелина набежавшая волна качнула пароход.

– По крайней мере, за время этого вояжа я осмотрю подступы к Константинополю, как знать, не придется ли нам вскоре его штурмовать! – поделился своими мыслями с Корниловым Непокойчицкий, схватившись за поручни ходового мостика.

– Меня, скажу прямо, больше интересуют берега Босфора и береговые форты! Может быть, и нам придется высаживать десант! – ответил Непокойчицкому Корнилов. – Во всяком случае, нам обоим есть чем заняться!

– Господа! – обратился к стоявшим поднявшийся на мостик адъютант князя подполковник Сколков. – Их сиятельство просит вас в салон отобедать!

– Султан Абдул-Меджид царствует, но не правит! – делился своими мыслями за обедом в салоне Меншиков. – Он слаб как монарх и всегда находится в плену интриг, сплетен и слухов. Это и облегчает, и затрудняет нашу задачу. Удастся ли нам перешептать английских и французских шептунов, вот в чем вопрос!

«Громобой» плавно качало. Чтобы тарелки обедающих не скользили по скатерти, вестовые ее мочили, но помогало это мало. И если привыкший к качке Корнилов весьма ловко управлялся со своими приборами, то у Меншикова и Непокойчицкого с этим были проблемы.

– Увы, – иронизировал князь, пытаясь уже не в первый раз зачерпнуть из ускользающей от него тарелки, – мы призваны решать судьбы мира, но не можем порой даже накормить самих себя!

28 февраля «Громоносец» причалил к пристани у дворца османлисов Топхане. Капитан-лейтенант Керн выполнил маневр безукоризненно, чем заслужил одобрительный кивок Меншикова. С береговых фортов российский пароход приветствовали салютом. Наши отвечали.

На берегу Меншикова с криками радости встречала огромная толпа греков, болгар и сербов, живших в турецкой столице. Встречавшие порывались было нести князя на руках, но Меншиков вежливо отказался от такой чести и предпочел коляску.

Так началось посольство, которому предстояло занять особое место в российской истории.

Свой первый визит Меншиков нанес великому визирю Мехмету-Али. На Востоке все важные дела принято решать без спешки, а потому во время первой встречи говорили только о здоровье императора и султана и их близких, пили кофе да курили кальян.

Второй визит, согласно церемониалу, Меншикову надлежало сделать министру иностранных дел Фуад-эфенди, известному русофобу и англоману.

Турки готовились к приему русского посла весьма тщательно. Апартаменты министра подготовили к приему со всей пышностью, когда вдруг стало известно, что визита не будет. Удивленный великий визирь отправил к князю справиться о причине такого решения:

В ответ Меншиков объявил:

– К Фуад-эфенди я не намерен ездить вообще, как и не желаю иметь с ним никаких дел.

– С кем же вы намерены вести переговоры? – спросил удивленный посланец визиря.

– Только с Мехметом-Али! – был ответ русского посла. – При этом я хотел бы, чтобы визирь встретил меня лично у подъезда!

Демарш российского посла вызвал настоящую сенсацию у местных послов. Ничего подобного никто из них не мог даже припомнить. Всем было очевидно, что затевается какая-то большая интрига.

Узнав о требовании Меншикова, Мехмет-Али всплеснул рукавами шитого золотом халата:

– Но я не имею права этого делать!

Все затаив дыхание ждали, что будет дальше. Вскоре к неудовольствию князя выяснилось, что в спешке сборов забыли захватить с собой карту Турции. Ее пришлось выпросить у австрийского генерала барона Гесса. Барон карту дал, но при очередном дипломатическом рауте не удержался от публичной реплики:

– Мне кажется, что русские не к чему не готовы, а потому импровизируют на ходу! Толку от такой импровизации будет не много!

На третий день своего пребывания в Константинополе Меншиков снова отправился к визирю. При этом одет он был не по форме, а в партикулярное пальто, на голове красовалась мягкая шляпа. На негласном языке дипломатии это значило, что Меншиков наносит не официальный визит, а едет к визирю, что называется, в частном порядке. Но и это не все! Зайдя к визирю, князь даже не удосужился снять с себя пальто, так и оставшись в нем на протяжении всей встречи.

Великий визирь с истинно восточной учтивостью постарался сделать вид, что не заметил княжеского демарша. Оба снова пили кофе с шербетом и вели пустопорожние беседы. Наконец, визит был окончен. Меншиков вышел в приемный зал, где его ждала целая толпа вельмож, чтобы торжественно ввести в уже заранее открытые настежь двери кабинета министра иностранных дел Фуад-эфенди. Но Меншиков, не останавливаясь, демонстративно прошел мимо кабинета, не обращая никакого внимания на обступивших его. Выйдя вон, князь убыл в посольство.

Тем же вечером султан Абдул-Меджид совещался с великим визирем.

– Меншик-ага очень зол на Фуада-эфенди и не хочет иметь с ним дел! – говорил султану Мехмет-Али. – Надо чем-то пожертвовать, иначе дело может закончиться войной!

– На все воля Аллаха! – закатил глаза к потолку Абдул-Меджид. – До меня дошли слухи, что русские уже приготовили в Бессарабии два армейских корпуса. Белый царь не шутит, а потому пойдем навстречу Меншик-аге и сменим столь не любимого им Фуада-эфенди!

На следующий день Фуад-эфенди был изгнан из своего кабинета, а его место занял более лояльный к России Рифаат-паша. Это была несомненная победа Меншикова, но как эта победа отзовется в дальнейшем, пока не мог сказать никто.

В британском посольстве тем временем готовили ответный удар.

– Восточный вопрос сегодня вступил в новый весьма острый фазис! – резюмировал сдающий дела британский посол Роуз.

– Меншиков занимается провокацией и запугиванием! – качал головой прибывший на его место Стрэтфорд-Рэдклиф. – А как дерзко он обращался с визирем! А его неснятое пальто – это же форменное безобразие!

Теперь сразу два человека старались изо всех сил обострить отношения между Россией и Турцией. Но если Меншиков действовал при этом по-военному прямо и топорно, то Стрэтфорд-Рэдклиф осторожно и исподволь. При этом у английского посла была своя не менее важная, чем у Меншикова, задача – свалить со своего места великого визиря Мехмета-Али, которого Лондон считал не слишком лояльным к себе. Это сделать пока не удавалось, а потому английский посол был зол и желчен.

Тем временем Меншиков, казалось, набирал очки и был принят уже самим султаном. Ему князь вручил личное письмо Николая Первого, в котором император вежливо, но настойчиво приглашал Абдул-Меджида соблюдать освященные веками права православной церкви и подумать над последствиями своего возможного упорства. Помимо этого, Меншиков деликатно намекнул султану, что Турции было бы весьма выгодно заключить секретный союз с Россией против Франции.

– Это будет способствовать внутреннему спокойствию Высокой Порты, а мы будем готовы прийти к вам на помощь, ежели какая-либо европейская держава вздумает воспрепятствовать вам исполнить свои обещания, данные моему императору!

В дальнейшей беседе князь потребовал от султана «взять обратно» уступки, сделанные латинянам-католикам.

Абдул-Меджид теребил рукой крашенную хной бороду.

– Что бы досточтимый Меншик-ага желал бы получить? – поинтересовался он через драгомана.

– Мы бы хотели забрать ключ от большой двери Вифлеемской церкви и поменять звезду над храмом.

Султан, нервно перебирая четки, отмалчивался. На вечер у него была запланирована встреча с послом английским, и никаких обещаний никому Абдул-Меджид пока давать не собирался.

На том визит и завершился. Хмурый Абдул-Меджид велел звать к себе визиря.

– Гяуры готовы растерзать Порту на части, а потому мы должны столкнуть их всех лбами, а самим смотреть со стороны, как неверные истребляют друг друга! – объявил султан ему линию поведения.

– Что же прикажет мне делать, о величайший из падишахов Вселенной? – пал ниц визирь.

– Будем ждать! – отвечал султан мудро. – И надеяться на милость Аллаха!

Пока князь вел переговоры, Корнилов на «Бессарабии» вышел из Константинополя в Грецию якобы для осмотра находившихся там русских судов. Фактически же вице-адмирал изучал состояние турецкого флота и укреплений Босфора и Дарданелл. Вернувшись в Николаев 18 марта, он подготовил подробный отчет об этом походе. Отчет этот Корнилов направил генерал-адмиралу, изложив в докладной записке свое мнение о сопротивлении, которое сможет оказать турецкий флот и береговые батареи нашему флоту при высадке десанта в Босфоре и Килиосе.

В остальное время Корнилов и Непокойчицкий старались собрать новые сведения о турецкой армии и флоте. Женам они писали успокоительные письма, но на душе у обоих было неспокойно. Корнилов нервничал особенно. Пользуясь его отсутствием в Николаеве, был произведен «дворцовый переворот». Бесхарактерного Берха легко прибрал к рукам генерал-лейтенант Лидерс, который начал править флотом так, что зачесали затылки даже самые невозмутимые. По этой причине Корнилову надо было как можно скорее возвращаться и наводить порядок в доме. Но Меншиков в обратный путь явно не торопился.

С весны 1853 года серьезно изменилась обстановка и на Черном море. В июне к Дарданеллам подошла французская эскадра. Одновременно турки стали перебрасывать войска на Дунай. На Кавказе сразу поднял голову Шамиль. Турецкие и английские агенты не скупились ему ни на обещания, ни на деньги. Узел запутывался все больше и больше.

Почти три месяца длилось посольство Меншикова в Константинополе. Все это время было заполнено дипломатической сутолокой вокруг вопроса: согласится ли султан подписать договор с российским императором или нет? Начав хорошо, по мере дальнейшего развития ситуации Меншиков начал затем постепенно терять влияние на ситуацию. Даже великий визирь, который поначалу был вполне расположен к русскому князю, и тот потихоньку переметнулся к английскому послу Стрэтфорду.

По правде говоря, при всей своей напускной дерзости Меншиков мог не слишком-то и много, так как имел весьма жесткие инструкции Николая Первого с его личной пометкой: «Быть по сему». А потому князь не мог ничего уступить, если бы даже очень того и захотел.

В начале апреля Меншиков получил копию письма лорда Кларендона английскому послу в Петербурге Гамильтону Сеймуру, которое последний вручил канцлеру Нессельроде. Из письма следовало, что англичане были крайне раздражены миссией Меншикова. Противостояние Петербурга и Лондона стремительно нарастало.

Апрель месяц прошел в вялых переговорах. Меншиков потихоньку наступал, турки медленно сдавали позиции. Но чем больше нападал на султана Меншиков, тем большее влияние приобретал на Абдула-Меджида посол Стрэтфорд.

Меншиков выжидал, пока Южная армия закончит сосредоточение на дунайских границах, а это не могло быть завершено раньше конца мая. Стрэтфорд советовал туркам рискнуть и решительно пойти на все уступки русским, поставив тем самым Меншикова в безвыходное положение.

– Это застанет князя врасплох, и он начнет делать неверные шаги! – советовал хитрый британец.

Султан тянул время, но, в конце концов, решился и объявил, что Турция готова отдать православным ключи от Вифлеемской церкви и водрузить на ее куполе звезду. В тот же день последовал протест Меншикова. Князь, явно перегибая палку, требовал уже от султана право вмешательства России в дела всех исповедующих православие, то есть в дела почти половины населения тогдашней Турции. При этом Меншиков ставил ультиматум и грозил своим отъездом и полным разрывом отношений. Увы, но расчет британского посла оказался верен. Меншиков явно перегнул палку.

А Стрэтфорд между тем нанес еще один удар. Встретившись с поверенным в делах Озеровым (сам князь видеть британца не захотел), он заявил:

– Мы полностью сочувствуем нуждам турецких христиан и нам понятна обеспокоенность их судьбами. Вы можете быть уверены, что Англия не вмешается в вашу войну с султаном и не окажет Турции ни материальной, ни финансовой помощи!

Это была наживка, причем самая примитивная. Но Меншиков на нее клюнул! Он немедленно отписал Николаю соответствующее письмо. Тот был в восторге: если Англия умывает руки, то с одной Турцией совладать будет не сложно, французской же поддержки Россия не боялась.

В тот же день Стрэтфорд успокаивал турецкого визиря:

– Не бойтесь русских! Уступив им сейчас, вы потеряете Константинополь! Мы вас не оставим один на один с русским медведем и окажем любую помощь вплоть до военной!

Рифаат-паша меланхолично качал тюрбаном:

– На все воля Аллаха!

Вот как описывал позднее хитросплетения переговоров с Меншиковым визирь Мехмета-Али: «Меншиков в первых совещаниях, которые у него были со мной, пускал в ход угрозы против Турции, говорил о Франции и об Англии с ненавистью и презрением. Таким способом он пробовал заставить меня согласиться на сенед (договор). Встретив с моей стороны упорное сопротивление, он оставил проект сенеда и предложил оборонительный и наступательный союз. Однако, так как этот проект отдавал Турцию, связанную по рукам и ногам, во власть России и в то же время неминуемо вел к разрыву с Францией и Англией, я попробовал вернуться к первому предложению князя, к сенеду. Я в самом деле заметил, что князь Меншиков не имел намерения искать разрыва, но хотел избежать его, если это возможно. Что касается Решид-паши, то он мешал мирному исходу». Мехмет-Али очень распространяется о роковой роли и интригах других второстепенных лиц, но утверждает, что Меншиков уже шел на уступки, уже соглашался удовольствоваться нотой… «Я действовал относительно него с самой полной откровенностью. В особенности я ему доказывал, что Россия своими требованиями заставляет нас оставаться душой и телом преданными морским державам и что настанет момент, когда мы будем только орудием в их руках, – как этот момент, действительно, и наступил… Я давно уже видел, что князь Меншиков хотел выйти из тупика, в который он попал, следуя советам, которые ему давали гг. Озеров и Балабин под влиянием тщеславия и желания не портить своей карьеры. Я видел, что Россия не желает разрыва». Дальше события развернулись так. Решид-паша, интриговавший с целью сместить великого визиря и стать самому по крайней мере министром иностранных дел, дал знать Меншикову, через греческого логофета Николая Аристархи, что он, Решид, если бы получил должность министра, склонил бы султана подписать не то что ноту, а даже сенед, от которого Меншиков уже соглашался отказаться. «Меншиков попался в эту ловушку», – пишет Мехмет-Али во французском документе, напечатанном среди бумаг Тувнеля. Не понимая, что Решид – орудие в руках Стрэтфорда-Рэдклифа, прямо толкающего Турцию и Россию к войне, Меншиков на аудиенции у султана добился немедленного назначения Решида министром. Но, став министром, Решид «нагло отрицал», что брал на себя это обязательство, и даже прибавил, что «скорее дал бы себе отрезать руки, чем подписал бы сенед». По определению Мехмета-Али, Решид был «великий лжец», – и, судя по дальнейшим словам цитируемого документа, Мехмет-Али считал, что солгал тут Решид Николаю Аристархи, а вовсе не Николай Аристархи – Меншикову, когда передавал князю обещание Решида подписать сенед. Меншиков очень скоро понял, как жестоко и издевательски он одурачен, и раздражение князя в эту последнюю неделю его посольства, после 13 мая, было уже в самом деле искренним, а не притворным, каким оно являлось до сих пор, когда князь больше играл роль гневающегося, чем в самом деле гневался».

Игра британского кабинета во время пребывания Меншикова в Константинополе была очень сложная. С одной стороны, нужно было всячески поддерживать сопротивление Турции, обещая ей помощь и покровительство, и вести в английской прессе и в европейских дипломатических кругах настоящую информационную войну. С другой стороны, необходимо было внушать российскому послу в Лондоне Бруннову мысль, что английский кабинет ни за какую Турцию воевать не будет. Первым делом занимались министр иностранных дел Кларендон, министр внутренних дел Пальмерстон и лорд Стрэтфорд-Рэдклиф. Вторую функцию выполнял премьер лорд Эбердин, который мечтал достигнуть дипломатического поражения России без войны. Именно он внушал царю уверенность, что Англия не выступит на защиту Турции, что заставляло Николая делать ошибочные ходы.

Едва требования Николая I к Турции стали известны французскому императору Наполеону, тот созвал в Тюильри своих министров.

– Я не могу оставаться в стороне от наглой выходки русского царя! Я не какой-нибудь Бурбон, я – Наполеон и не потерплю унижения Франции! – эмоционально начал племянник Бонапарта.

В углу кабинета, нервно качая ногой, сидел министр иностранных дел Друэн де Люис. Он не разделял императорского пыла:

– Император Николай требует невозможного – властвовать над половиной турецкого населения. И все же я не вижу оснований ругаться с русскими из-за их спора с турками! По, крайней мере, не будем спешить! Пусть русский царь сам разоблачит свою истинную цель и предстанет перед Европой как настоящий варвар! Пока же заурядная ссора монархов не стоит большой войны!

Остальные министры согласно закивали. Наполеон дернул нафабренными усами:

– Мы должны отправить эскадру в Архипелаг. Близость нашего флота к Турции умерит аппетиты русских!

– Вы совершенно правы, сир! – подал голос министр внутренних дел известный кондотьер Персиньи. – Дело вовсе не в «святых местах», а в престиже Франции и ее императора. Уступивши во внешних делах, мы сразу же обострим наши дела внутренние! К тому же нас поддерживает Англия!

– Решено! – вскинул голову Наполеон. – Я посылаю флот!

Он повернулся к застывшему в дальнем углу морскому министру Дюко:

– Сейчас же отправьте в Тулон телеграфный приказ: эскадре следовать в Саламин!

Так был сделан первый шаг к будущей войне. 23 марта 1853 года французский флот оставил Тулон и взял курс на восток.

Вслед за Парижем решил было отправить свои корабли в эгейские воды и Лондон. Но командующий Средиземноморским флотом адмирал Дондас неожиданно оказался более трезв, чем правительство. Адмирал отказался покидать Мальту, пока не получит четких письменных указаний.

– Пусть господа из Сити вначале определятся, что они конкретно хотят от флота, а затем уж кидают его в драку русских с турками!

Подумав, министр иностранных дел Англии лорд Кларендон согласился с мнением адмирала:

– Ладно, не будем пока торопиться, а поглядим, как лягут русские и французские карты!

В результате Англия решила с посылкой своего флота несколько повременить. В Петербурге сразу повеселели: англичане остаются нейтральными! Увы, радовались там напрасно, ибо Лондон еще ни в чем не определился, он просто затаился до поры до времени, выжидая, по своему обыкновению, чья возьмет.

Известный капиталист и русофоб Фридрих Энгельс призывал в те дни на страницах «Нью-Йорк дейли трибьюн» об общеевропейском крестовом походе на Россию: «…После того, как Одесса, Рига, Кронштадт и Севастополь будут взяты, Финляндия освобождена, неприятельская армия расположится у ворот столицы, все русские реки и гавани будут блокированы, – что останется от России? Великан без рук, без глаз, которому больше ничего не остается, как стремиться раздавить врага тяжестью своего неуклюжего туловища, бросая его наобум туда и сюда, где зазвучит вражеский боевой клич. Действуй морские державы Европы с такой силой и энергией, Пруссия и Австрия могли бы освободиться от русского ярма настолько, чтобы даже примкнуть к союзникам…»

Ему вторил друг-интернационалист Карл Маркс:

– Славяне не принадлежат к индоевропейской расе, а потому их нужно отбросить за Днепр и заставить навсегда забыть об Индии!

Хотелось бы нам того или нет, но закадычные друзья Маркс с Энгельсом уже за сто лет до Гитлера мечтали о плане «Барбаросса» и даже более…

Развязка константинопольской интриги наступила 13 августа во время торжественного заседания дивана во дворце великого визиря, куда был приглашен русский князь. Меншиков планировал нанести в этот день туркам решающий удар, выдвинув новые требования. В назначенный час во дворце в Куру-Чесме собрались великий визирь и министр иностранных дел Рифаат-паша, сераскир и представитель улемов. Долго ждали Меншикова. Наконец показались его экипажи. Но князь остался верен себе. Он не остановился под окнами дворца, где его ждали, а проехал дальше во дворец к султану, который его, разумеется, совсем не ожидал. Султан князя принял, требования выслушал, но ответа не дал. После отъезда Меншикова он вызвал к себе министров. Те были оскорблены поведением русского посла и склонялись к отказу от всех русских требований.

– Повелеваю собрать новое заседание! – объявил Абдул-Меджид, а затем, подумав, добавил: – Так как русским все равно не угодишь, отрешаю от должности угодного им Рифаата-пашу, вместо него будет отныне Решид-паша, а вместо Мехмета-Али ставлю великим визирем Мустафу-пашу.

Это была катастрофа! Вместо лояльного и добродушного Рифаат-паши Меншиков получил изощренного интригана и англомана Решида-пашу, который, по мнению англичан, был уже «почти джентльменом», так как сидел не на корточках, а на стуле, пользовался при еде вилкой и имел одну жену.

Решид-паша был деятелен. Уже на следующий день он провел новое заседание дивана. Там было решено окончательно рвать отношения с Россией. После заседания дивана Решид-паша поспешил к Меншикову и заверил того в самых мирных намерениях. После этого хитрый министр сразу же помчался к лорду Стрэтфорду и сообщил, что отныне султан полностью во всем полагается на Англию. Тут же Стрэтфорд написал письмо Меншикову от имени Абдул-Меджида, где недвусмысленно давал понять, что Турция свой выбор сделала.

15 мая Меншиков отправил Решид-паше ноту, в которой заявил, что вынужден разорвать дипломатические отношения с Высокой Портой, но при этом согласен отложить свой отъезд, если турки согласятся продолжить переговоры.

Тогда же князь оставил российское посольство и со свитой перебрался на стоявший у Буюкдере пароходофрегат «Громоносец».

Султан и его министры пребывали в прострации. Война с Россией их страшила. Лорд Стрэтфорд и французский посол Лакур как могли успокаивали павших духом турок, что Лондон и Париж их в беде не оставят.

Утром 21 мая над трубой «Громоносца» появилась шапка черного дыма. Пароход дал ход и взял курс в Черное море. Князь Меншиков покидал Константинополь. Это означало разрыв дипломатических отношений с Высокой Портой.

В те дни российский посол в столице Австрии барон Мейендорф в раздражении писал домой о Меншикове и его вояже: «Самый остроумный человек в России, ум отрицательный, характер сомнительный и талант на острые слова. Дело шло о том, чтобы избавить страну от войны, даже рискуя лишиться популярности и временно вызвать неудовольствие императора. Как плохо обслуживаются государи!»

В середине двадцатых чисел мая 1853 года Европу облетели телеграммы о разрыве сношений между Меншиковым и Оттоманской Портой и о переезде Меншикова из посольства на корабль. Лондонское Сити, парижская биржа пришли в страшное возбуждение. Прибыло известие, что по требованию французского посла в Константинополе де Лакура французский флот, стоявший до сих пор в Саламине, идет к Дарданеллам. В Лондоне и Париже крепли слухи о готовящемся вторжении русских войск в Молдавию.

Князь Меншиков возвращался из Константинополя в самом мрачном настроении. Уже давно российская дипломатия не знала столь сокрушительного провала. Все переговоры о святых местах и покровительстве царя над христианами Высокой Порты завершились ничем.

Николай I был взбешен сообщением об упрямстве Турции.

– Мы не требуем невозможного, а только пытаемся защитить права своих единоверцев! – говорил он в узком кругу. – Султан слишком быстро забыл, что двадцать лет назад усидел на троне благодаря русскому флоту! Что ж, мы можем ему и напомнить!

В тот же день Петербург предъявил Константинополю ультиматум: или Порта идет на уступки России, или последняя вводит армию в дунайские княжества. Драться один на один с могучим северным соседом не входило в планы султана, и он готов был пойти на попятную:

– Пусть русский царь берет на себя заботы о греках и всей прочей райи, если ему мало своих забот! Не драться же нам с ним из-за этой ерунды!

Но не тут-то было. Великого визиря уже вовсю обрабатывали английский и французский послы.

– Неужели вы позволите посторонним распоряжаться в своем доме? Неужели гордость и честь османов ныне просто пустой звук? – внушали они в оба уха.

Возвышенные монологи дипломатов подтверждались увесистыми полотняными мешками с гербовыми печатями Виндзоров и Наполеонидов. Скользнув глазом по туго набитым мешкам, верховный визирь быстро прикинул количество металла в них и сглотнул набежавшую слюну:

– Господа! Я ваш верный союзник и завтра же буду просить падишаха Вселенной проявить великую мудрость!

– Каковы гарантии? – осведомился Стрэтфорд, которому предстояло отчитываться за потраченное золото.

– Никаких! – бодро заверил его Мустафа-паша и воздел руки к небу. – Все в руках Аллаха!

– Сообщите султану, что наши флоты уже спешат на всех парусах к Дарданеллам! Не в наших правилах бросать друзей в беде! – холодно улыбнулся визирю посол. – Пусть это известие вселит в сердце султана спокойствие и уверенность.

– Вы готовы драться из-за нас с русскими? – рассеянно почесал крашенную хной бороду визирь.

– Не из-за вас, но вместе с вами! – растянул в улыбке тонкие губы английский посол. – Надеюсь, впрочем, что у царя Николая хватит ума пойти на попятную, вы же в любом случае сохраните свое лицо!

Султан поначалу не захотел даже слушать своего визиря:

– Русские в прошлый раз уже стучали своими сапогами в ворота Стамбула, а теперь и вовсе выкинут меня из сераля!

– Но в прошлую войну мы были одни, а теперь у нас за спиной франки и инглизы! – внушал ему главный советник. – Неверные так злы друг на друга, что готовы перегрызть глотки. Пусть грызутся, мы же будем наслаждаться этим редким зрелищем и иметь хорошую выгоду!

– Я должен хорошо все обдумать! – махнул рукой султан. – Будем молиться на милость Аллаха!

Два дня султан пребывал в сомнениях. На третий ему сообщили:

– Флот инглизов и франков бросил якоря у Тенедоса!

– Много ли у них кораблей? – осведомился падишах.

– Без счета, и на каждом по сто огромных пушек!

– Тогда передайте русскому послу, что я отвергаю его наглый ультиматум! – вскинул голову султан. – Властителю османлисов не пристало выслушивать оскорбления нечестивцев!

Прибыв в Одессу, Меншиков остался на «Громоносце», бросившем якорь на рейде города. Туда к нему везли депеши и свежие европейские газеты. Озабоченный ситуацией, фельдмаршал Паскевич слал князю тревожные письма. Тот успокаивал старого фельдмаршала: «У Порты нет ни денег, ни хорошо организованных войск, ее солдаты… дезертируют целыми бандами, ее вооружения истощаются, и, если это положение еще немного продлится, она будет доведена до печальной крайности. Как бы то ни было, лица, вообще хорошо осведомленные, предполагают, что количество войск, которые Порта могла бы выставить в поле, считая тут и гарнизоны крепостей, не превысит цифры в 84 тысячи человек. А, кроме того, мусульманское население, сначала фанатизированное, мало-помалу падает духом…»

Читая послания Меншикова, Паскевич только вздыхал:

– Не туда лезем, ой, не туда! Причем тут Константинополь, когда все будет зависеть от Лондона, Парижа и Вены!

К итогам миссии Меншикова в Петербурге отнеслись по-разному. Большинство (менее посвященное) было в восторге от его решительности и непримиримости, меньшинство (более сведущие) были менее оптимистичны. Граф Алексей Орлов (из сведущих), не стесняясь, говорил:

– Князь наделал в Константинополе массу гибельных глупостей, которые всем нам скоро аукнутся!

Самого императора Николая интересовали укрепления Константинополя, и, ознакомившись с ними по присланным картам, он с горечью говорил:

– Пока об этом нечего и помышлять. Надо ждать какого-нибудь благоприятного случая!

Едва получив известие о провале миссии Меншикова, Николай I отдал приказ о занятии русской армией Валахии и Молдавии. По плану канцлера Нессельроде этот шаг должен был побудить турок к возобновлению переговоров и уступкам России.

По приезде в Николаев Корнилов обнаружил к своему изумлению, что всем как в Николаеве, так и в Одессе заправляли армейские офицеры. Они решали, как грузить войска на суда, вовсю использовали для своих нужд самовольно занятые флотские помещения. Командир 5-го корпуса Лидерс полностью подмял под себя слабохарактерного адмирала Берха и уже сам вооружал (как он это понимал!) флот, готовясь к войне. Корнилову пришлось, пользуясь именем Меншикова, навести порядок. Не обошлось и без выяснения отношений с талантливым и решительным Лидерсом. Не без труда, но, в конце концов, вице-адмирал и генерал пришли к пониманию.

А Корнилов уже мечтал о завтрашнем дне Черноморского флота:

– Новых двухдечных кораблей более строить уже не будем, а на имеющиеся вставим паровые машины. Зато трехдечные отныне будем строить только винтовыми, как и иные мелкие суда. Все машины будем заказывать в России, чтобы ни от кого не зависеть!

Николай I повелел первоначально построить шесть трехдечных винтовых кораблей, по одному на бригаду Черноморского флота. В Николаеве сразу же спешно заложили сразу три винтовых корабля. Но, увы, время было уже безвозвратно потеряно…

26 июня последовал высочайший манифест о предстоящем занятии русскими войсками дунайских княжеств: «По получении окончательного отказа Порты в принятии наших условий, переправить через Прут войска, на молдавской границе собираемые, и занять дунайские княжества, не объявляя войны, но объяснив, что войска наши займут эти области в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливых требований России». Жребий был брошен!

В циркуляре российского Министерства иностранных дел ко всем дворам было объявлено, что занятие дунайских княжеств нашими войсками будет прекращено, как только Оттоманская Порта удовлетворит наши требования, что мы сами не требуем ни чьей земли и что мы не откроем военных действий, пока нас к тому не принудят. Наши послы в европейских столицах пытались разъяснять, что акция не направлена ни против кого, а предпринята единственно с целью устрашения турок.

Для занятия дунайских княжеств и южной границы Бессарабии по Нижнему Дунаю был определен стоявший в Киевской, Подольской и Волынской губерниях 4-й пехотный корпус генерала Данненберга, в полном его составе, а также 15-я пехотная и 5-я легкая кавалерийская дивизии и три казачьих полка. Во главе армии был поставлен князь Горчаков.

Горчаков имел хорошее боевое прошлое, участвовал в персидской и Отечественной войнах, отличился при Бородино и при Бауцене. Полководческая же карьера князя началась с отличий в прошлой турецкой войне. Хорошо показал себя Горчаков и в 1831 году в Польше. 64-летний князь был лично храбр, честен, заботлив о солдатах, но с годами стал рассеянным, забывчивым, суетливым и, что самое плохое, начал бояться ответственности и ничего не любил решать сам и всегда оглядывался на Петербург.

При штабе Дунайской армии уже давно отирался австрийский военный агент майор Тома, который, прекрасно владея русским языком, всюду совал свой нос и не только сообщал в Вену обо всем, что происходило в нашей армии, но и вошел в контакт с молдавскими и валахскими боярами, побуждая их переметнуться на сторону Австрии. Но когда о проделках шпиона докладывали Горчакову, князь только отмахивался:

– Что вы, что вы! Пусть себе ходит и смотрит! Вы представляете, какой будет скандал, если мы его вышлем с главной квартиры!

30 июня князь Горчаков предписал начальнику авангарда графу Анрепу-Эльмпту предупредить вторжение турок в Валахию и Молдавию стремительным движением на левом берегу Дуная. 8 июля авангард переправился через Прут и двинулся форсированным маршем на Бухарест.

Главные силы, перейдя через Прут, двинулись тремя колоннами: правая генерал-лейтенанта Липранди к Фокшанам, средняя генерала от инфантерии Данненберга чрез Берлад к Текучу, и, наконец, левая колонна, под начальством графа Нирода также к Текучу. Для продовольствия русской армии, направленной в дунайские княжества, был заготовлен двадцатидневный запас сухарей, круп, вина, перца, уксусу и порционного скота, сверх того свезено в Кишинев еще двухмесячный запас.

По соглашению с молдавским и валахским господарями местная полиция должна была оказывать содействие нашей армии. На самом деле положиться на молдавских полицейских-дарабанцев и местных пограничников-граничар было никак нельзя. Кроме как воровать все, что плохо лежит, пить вино да трескать мамалыгу, они ничего не умели. Но к этому относились с пониманием, не пакостят, и то ладно!

В Константинополе тем временем вовсю мутил столичный плебс зять султана Мехмед-Али (будущий великий визирь), известный как поборник древних устоев ислама. Мехмед-Али был давно помешан на священной войне с неверными. В этом у вельможи был свой расчет. По праву османлисов султанский престол зятю не светил ни при любом раскладе, зато стать владетелем какой-нибудь отвоеванной у неверных провинции, да еще с правами шейха – это было возможно.

– Вначале мы с помощью англов и франков свернем шею московитам, а потом разделаемся и с этими гордецами! – откровенничал Мехмед-Али в кругу своих приспешников. – Что касается меня, то не успокоюсь до тех пор, пока не водружу над всем миром зеленое знамя Пророка! Русские осквернили своими пятками наш Дунай, пусть же за это они наполнят его воды своей собачьей кровью!

От таких речей бросало в дрожь не только великого визиря и Ресми-эфенди, но и самого султана, уж больно воинственен был его зятек! Сам Мехмед-Али воевать, впрочем, не собирался и от предложенной ему должности трехбунчужного паши в Дунайской армии отказался, сославшись на недомогания. Несмотря на это, с Мехмедом-Али надо было считаться. Зять султана был популярен среди улемов и софтов, а также в толпах черни.

Мехмед-Али был человеком дела, и вскоре уже его люди собирали в подворотнях нищих и бродяг, щедро сыпали им карманы звонкое серебро:

– Кричите по улицам и площадям: смерть московитам и славу воинам Аллаха! Собирайте людей и ведите их ко дворцу. Султан должен услышать ваш глас!

Бродяги пробовали гнилыми зубами серебряные монеты, деловито спрашивали:

– А смерть султану кричать?

– Пока рано! – объяснили им.

Спустя какой-то час Константинополь огласился истошными воплями поборников войны.

– Вот он великий глас твоего народа, мой всемогущий отец! – показал рукой на беснующиеся под окнами дворца толпы прибывший к султану Мехмед-Али.

– Закройте окна! – велел султан и, шаркая ногами, удалился в покои с видом на Босфор.

Мехмед-Али во дворце не задержался. Вечером ему предстояла встреча с британским послом, который должен был передать еще несколько мешков серебра на подкуп толпы.

Устало возлежа на софе, Абдул-Меджид слушал вызванного на беседу визиря.

– Русские настроены решительно и пойдут до стен Стамбула, как в прошлую войну! – советовал султану великий визирь. – Напишем слезницу государям Европы, пусть они нас и защищают.

Султан с сомнением смотрел в открытое окно, там, слава Аллаху, не было видно беснующийся черни. Посреди пролива стояли на якорях несколько фрегатов. Было видно, как на мачтах копошатся маленькие фигурки.

– Но решатся ли англы и франки на открытую вражду с Петербургом? – спросил султан.

– Все уже для этого подготовлено, мой повелитель! Гнев и ненависть неверных друг к другу так велики, что они готовы вцепиться друг другу в глотки не хуже бродячих собак! – склонил голову визирь.

– Тогда пиши, что считаешь нужным! – милостиво махнул рукой Абдул-Меджид.

14 июля Порта ответила на занятие русскими войсками дунайских княжеств протестом, обращенным к европейским державам, готовым ратовать за неприкосновенность турецких владений. Следствием этого стала конференция в Вене, собранная уполномоченных Англии, Франции, Австрии и Пруссии. На которой после многих совещаний был принят проект ноты, составленной французским кабинетом, с незначительными изменениями, сделанными австрийским министром.

1 августа венская нота была отправлена в Петербург и принята Николаем I. Вместе с тем император изъявил согласие и на приезд в Петербург турецкого посланника. Казалось, кризис конфликта уже преодолен и ситуация начинает выправляться. Россия демонстрировала явное миролюбие и готова была пойти на уступки.

Но такой расклад никак не устраивал ни Лондон, ни Париж! Семена раздора, посеянные Рэдклифом, принесли пагубную жатву. На совете министров Порты в середине августа было решено отвергнуть венскую ноту. Диван предложил сделать в ней такие изменения, каких Россия не могла допустить, не унизив своего достоинства.

Получив отзыв турок, венская конференция сообщила в Петербург изменения в ноте, сделанные в Константинополе, причем выразила мнение, что они неважны и не изменяют существа дела. Но не на того напали! Император Николай был раздражен:

– Я без всяких оговорок принял ноту, составленную министрами четырех держав, но не могу допустить, чтобы Порта позволила себе делать произвольные поправки в документе, утвержденном великими державами! – выговаривал он Нессельроде.

Тот близоруко щурил глаза:

– Легкость, с которой Лондон пошел на принятие первичной венской ноты, вселяет в меня подозрение в том, что турки действуют по английскому сценарию!

– Как это ни грустно признать, но нас загоняют в угол! – еще больше помрачнел Николай I. – Вместо продекларированного посредничества четырех великих держав, якобы стремящихся замирить нас с турками, на наших глазах формируется союз Великобритании с Франциею в защиту турок и против нас!

21 сентября император Наполеон, получив телеграфическую депешу о беспорядках и погромах в Константинополе, попробовал перехватить инициативу и предложил британскому правительству перевести в Босфор англо-французский флот, стоявший в заливе Бешике. Лондон и Париж ответили молчанием.

– Царь Николай желает приравнять приход наших кораблей в Стамбул своему занятию дунайских княжеств! – посмеялся, получив это предложение, Наполеон III. – Мы ему такой возможности не дадим!

А пять дней спустя, 26 сентября, на чрезвычайном совете дивана решено было объявить войну России. Главнокомандующий турецкой армией Омер-паша, собирающий войска в Болгарии, получил повеление – потребовать от русского главнокомандующего, чтобы тот очистил княжества в продолжение двух недель, и в случае отказа в том, начинать воевать.

Что касается Николая I, то он в надежде противопоставить союзу западных держав свой многолетний союз с германскими державами помчался в Ольмюц, надеясь там договориться с императором Францем-Иосифом. Николая на встрече сопровождал граф Нессельроде, Франца-Иосифа – министр иностранных дел граф Буоль.

Молодой австрийский император, обязанный своим троном русской армии, спасшей его от венгерской революции, благодарностью не отличался никогда. Наоборот, былое унижение взывало в нем об отмщении. При этом Франц-Иосиф откровенно боялся прямого и решительного Николая.

Встретившись, вначале императоры поговорили о приятном:

– Как, мой брат, складываются твои отношения с баварской принцессой. На мой взгляд, принцесса Елизавета прекрасна и является для тебя лучшей из партий!

– О да, моя Сисси просто чудо! – расплылся в улыбке Франц-Иосиф.

– Ты по-прежнему принципиальный «жаворонок» и просыпаешься с первыми петухами?

– О да, мой брат, Николай! Я рано ложусь и рано встаю, много молюсь, и все это ради моей любимой Австрии!

– Молиться никогда не помешает, – кивнул ему Николай I. – Я ради моей России готов пойти и не на такие тяготы. Но давай поговорим о делах скорбных, делах политических!

Лицо австрийского императора сразу потускнело, так как от этого разговора он не ожидал для себя ничего хорошего.

Так оно и случилось. Николай I, памятуя о неоплаченном долге австрийской короны перед российской, буквально брал своего венценосного собрата за грудки. Франц-Иосиф вяло отбивался и старался отделаться общими фразами, ничего конкретного не обещая.

– Да, я помню, о том, кому обязан своей короной, но я не желал ради вашей ссоры с турками ввязываться в неприятности с Наполеоном. С Вены хватало не слишком приятных воспоминаний о временах его дядюшки! – заявил он, когда Николай уже припер его к стенке. – Что касается не менее воинственного племянника, то он уже примеряется откусить от нас кусок Италии, и я опасаюсь лишний раз его задирать!

– Но дружественный нейтралитет ты мне гарантируешь? – не отставал Николай.

– Гарантирую! – жалобно выдавил Франц-Иосиф. – Только не дружественный, а строгий!

– Перо и бумагу! – крикнул Николай I. – Да позовите наших министров, будем составлять бумаги!

Последствием совещаний императоров и их министров была сообщенная австрийским правительством Франции, Англии и Пруссии нота, на основании которой иностранные резиденты в Константинополе должны были сообщить Порте, что дворы их убедились личным уверением российского императора в том, что принятие без изменений венской ноты не оскорбляет достоинства Порты.

– С поганой овцы хоть шерсти клок! – подвел итог своим переговорам с австрийским императором император российский.

Но Франц-Иосиф рано радовался, что Николай от него отстал. Уезжая из Ольмюца, царь пригласил своего собрата к себе в Варшаву, причем в таком тоне, что отказаться Франц-Иосиф не посмел.

Министру иностранных дел Буолю-Шауенштейну австрийский император с горечью признавался:

– Милый Карл, русский царь выкручивает мне руки, как заправский палач. Прямо не знаю, сколько еще выдержу его пытки!

– О ваше величество! – сочувствовал ему министр. – Уповаю только на вашу стойкость и мужество, за вами империя Габсбургов!

После поездки в Ольмюц Николай пригласил Франца-Иосифа и прусского короля Фридрих-Вильгельма IV к себе в Варшаву. Там уже пришлось не сладко королю прусскому. Покровитель искусств, набожный и тихий Фридрих-Вильгельм вызвал подозрение у собеседников своими странными ответами и неадекватным поведением.

– Король Пруссии явно не в себе! – отметил австийский император.

– Боюсь быть пророком, но, как мне кажется, у бедного Фридриха явная шизофрения! – делился своими впечатлениями с Нессельроде Николай I.

Как бы то ни было, но и здравый император Австрии, и не очень здравый король Пруссии заверили Николая в своем дружеском нейтралитете и личной братской любви, но не больше. Чтобы дожать прусского короля, Николай несколько дней спустя поехал к нему в Сан-Суси. Увы, сколько ни старался Николай, за Фридриха-Вильгельма все решали его министры, а те были не только в здравом уме, но и вели собственные политические игры. В результате, несмотря на все наши потуги, берлинский кабинет уклонился от подписания ольмюцской ноты.

20 октября французский и английский резиденты в Константинополе на основании полученных ими инструкций предписали стоявшему в заливе Бешике флоту прибыть в Босфор, что и было исполнено 8 ноября. Это была не только демонстрация силы, это был вызов.

В Париже и Лондоне известие о движении русских войск вызвало очень сильное раздражение.

– Это посягательство на целость владений Оттоманской Порты! – кричали в те дни европейские газеты.

При этом все сразу напрочь забыли то, что подобные меры неоднократно были принимаемы в прежние времена другими державами. Так, например, в войну за независимость Греции французы заняли Морею, а союзный флот трех держав истребил морские силы Турции, хотя ни одна из них не была в войне с Портою. В 1830 году Франция и Англия приструнили голландского короля и отделили от него Бельгию. Тут же поднялся шум вселенский! Ах, Россия, ах, агрессор! Что касается Наполеона III, мечтавшего заставить парижан забыть расстрелы мирных демонстраций, то он буквально бредил разжечь маленькую и победоносную войну.

Несмотря на это, министерство лорда Эбердина старалось сохранить мир с Россиею, так как особых противоречий у Петербурга и Лондона на тот момент не было. Однако Наполеон рассчитывал на известного русофоба английского посла в Константинополе Стрэтфорда-Рэдклифа. И он не просчитался, Стрэтфорд оправдал его самые смелые надежды.

– Занятием княжеств царь Николай желает разрушить Османскую империю!

Министр иностранных дел Великобритании лорд Кларендон немедленно вызвал к себе российского посла Бруннова.

– Я не буду скрывать от вас нашу озабоченность происходящим. Однако королева Виктория рада, что ее дружеские отношения с русским двором становятся все теснее!

И Бруннов поддался на эту наивную уловку. В Петербург он тут же отписал, что, хотя англичане и возмущены нашим вступлением в Валахию, никаких конкретных шагов они предпринимать не будут, доказательством тому отсутствие английского флота у Дарданелл!

Лондон действительно медлил подогнать свои корабли к теснинам Геллеспонта, но это был только очередной тактический ход, еще больше запутывающий политическую интригу. В бухте Безик, что у входа в Дарданеллы, стояла пока только французская эскадра. Английское адмиралтейство лишь передвинуло фигуры на шахматной доске большой политики – английский флот, базировавшийся на Портсмут, покинул базу и перешел в Гибралтар. Так опытный мастер скрытой от посторонних глаз рокировкой готовит решающую атаку. Доверчивый Бруннов не знал, что к этому времени уже было подписано секретное англо-французское соглашение об их совместном действии в восточном вопросе. Премьер-министр Эбердин уже объявил свое решение:

– Если только русские посмеют войти в придунайские княжества, мы немедленно переместим наш флот к Дарданеллам!

В те дни в банках лондонского Сити не без основания говорили:

– Мы примирились бы с завоеванием русскими Турции, если бы не русский тариф и изгнание наших товаров с левантийских рынков! Мы боимся не русских солдат, а русских таможенников!

Тем временем император Наполеон Ш вызвал к себе фельдмаршала Сент-Арно.

Первому он велел готовиться принять командование армией в предполагаемой русской кампании:

– Настала пора посчитаться за 1812 год и унижения моего великого дядюшки! Вас я избираю главным мстителем!

Наш посол в Париже генерал Киселев встретился с министром иностранных дел Друэном де Люисом. Тот пригласил Киселева на дружеское и сердечное собеседование. Он полностью переигрывает старого генерала. Николай Дмитриевич выходит из дворца министерства иностранных дел в самом радужном настроении духа и немедленно пишет в Петербург о счастливой перемене в настроениях французского правительства. Он пишет в Петербург: «В свидании, которое я имел вчера с Друэном, он держал речи самые мягкие, самые мирные, самые примирительные, какие только возможно. Друэн сообщил, что сам император Наполеон III жаждет горячо, даже пылко сохранения мира и сделает все от него зависящее, чтобы добиться этой цели. Ни за что по своей инициативе он не вмешается в русско-турецкую распрю, а сделает это разве только, если сам султан призовет его и Англию на помощь в случае прямой угрозы целостности Турции. Правда, английский и французский флоты получили приказ приблизиться к Дарданеллам, но это ничего не значит. Просто это предосторожность на всякий случай…» Французы буквально заманивают наших в дунайские княжества. Как это можно не видеть? Два огромных флота собираются для прорыва в Черное море, и это «ничего не значит»!

Впрочем, Киселев быстро опомнился и уже 9 июня отписал царю, что Наполеон давит на Австрию, грозя восстанием в Ломбардии, вооружая ее против России. Мало кто знает, что в этом деле сыграл свою гнусную роль старый подлец и развратник голландский посол Геккерн. Да, да, тот самый Геккерн, который в 1937 году спровоцировал убийство Пушкина! Изгнанный из России, он стал послом в Вене и теперь вовсю интриговал против Петербурга, мстя за старые обиды. Из Парижа ему активно помогал «приемный сын», убийца Пушкина Дантес, уже влиятельный сенатор! Не все у Геккерна получалось. Франц-Иосиф был недоверчив, но свою каплю яда Геккерн все же влил.

В те дни старый лис Меттерних, пребывающий уже не у дел, но все еще влиятельный, говорил министру иностранных дел графу Буолю:

– Я не верю в то, что царь Николай хочет большой войны, речь идет лишь о запугивании! Политика России относительно Порты носит характер минной системы – обрушить здание и превратить его в обломки, из которых забрать себе все лучшее!

– А как вы оцениваете демарш Меншикова? – спрашивал Буоль.

– Скажу честно, я ни черта не понял ни в приезде, ни в отъезде Меншикова из Константинополя. Я ненавижу ребусы, загадки и шарады? Если для ведения войны назначают опытных генералов, то почему царь назначил Меншикова – дилетанта в дипломатии? Если царь стремился к разрыву с Портой, зачем было вообще начинать переговоры?

Стараясь заручиться поддержкой Австрии, Николай обещал ей шесть армейских корпусов, если на нее посмеет напасть Италия, и половину Балкан, если рухнет Турция. Посулы были очень заманчивы, но Вена боялась Парижа.

Петр Мейендорф, русский посол в Вене, «человек, звезд с неба не хватавший, но неглупый и порой не лишенный проницательности» (выражение академика Е. Тарле), давно уже понимал, что Меншиков играет с огнем.

Мейендорф получает аудиенцию у Франца-Иосифа, затем беседует с Буолем. Впечатление у него самые неутешительное. В итальянских провинциях Австрии неспокойно, в Пьемонте, который может отнять эти провинции у Австрии, тоже не все ладно. Сепаратистов поддерживает Наполеон III, и Вена его откровенно боится. О какой солидарности с Россией здесь можно говорить!

В самом конце июня в Лондон прибыл брат короля Пруссии Фридриха-Вильгельма IV принц прусский Вильгельм. Если король к России лоялен, то принц – известный русофоб. Нашему послу Бруннову он обещает прусский нейтралитет, но будет ли этот нейтралитет дружественным?

Что касается императора Николая I, то он требовал от Константинополя немедленного нового мирного договора с Россией и признания независимости Валахии, Молдавии и Сербии.

– Образ предстоящей войны будет особый! – говорил император графу Орлову. – Ежели мы объявим независимость дунайских княжеств, то тем дадим знак к постепенному отпадению христианских провинций Оттоманской Порты. Но это пока только моя мысль, а не решимость!

О святых местах и ключах от храма уже давно никто и не вспоминал…

В те дни лидер палаты общин и глава либералов Джон Рассел заявил:

– Надо вырвать клыки у медведя… Пока его флот и морской арсенал на Черном море не разрушен, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе. Хорошо бы вообще вернуть Россию к обработке внутренних земель, загнать московитов в глубь лесов и степей!

Вся русская политика и дипломатия осуществлялась в то время, за немногими исключениями, руками немцев. Так, эстляндский немец барон фон Мейендорф являлся нашим посланником в Берлине. В Австрии представительствовал курляндец граф Медем, в Лондоне – его земляк барон фон Бруннов. Наконец, во Франкфурте русским поверенным в делах – лифляндец барон фон Будберг.

Внешней политикой России в ту пору правил немецкий еврей Карл Роберт Нессельроде. Канцлер разводил цветы, коллекционировал камелии и знал толк в еде. Будучи маленького роста, он ненавидел высоких и презирал тех, кто был лишен аппетита, зато обожал дамское общество и любил дремать в театре под звуки музыки. Это о нем писал великий Тютчев:

Никто из историков никогда не говорил ничего хорошего об этом человеке. И это справедливо, ибо Нессельроде почти никогда не имел своего голоса. Канцлер был лишь тенью императора Николая. Но почему «почти»? Дело в том, что один раз Нессельроде все же сказал свое слово. Канцлер был категорически против столкновения с Европой и не побоялся отстаивать свою позицию перед императором, хотя и не слишком успешно.

Едва стали известны результаты поездки Меншикова, Нессельроде решил воздействовать на Николая другим путем. В первый же вечер он приехал прямо домой к любимцу императора генерал-адъютанту Орлову. Тот был несказанно удивлен появлению у себя канцлера, с которым никогда не были близок.

– Сейчас не время для личных симпатий! – заявил Нессельроде, войдя в кабинет хозяина. – Нам следует с вами поговорить!

Запершись в кабинете, они пробеседовали более двух часов. Все это время Орлов непрерывно курил. А Нессельроде, отмахиваясь от клубов дыма, убеждал всесильного генерал-адъютанта воздействовать своим авторитетом на императора и немедленно убрать армию с Дуная.

– Мы, несомненно, одолеем Турцию, но мы столь же, несомненно, потерпим крах в столкновении со всей Европой. Как человек военный, вы это должны понимать лучше меня. Исходя из этого, лучше сейчас пойти на некоторые ничего не значащие уступки, чем потом платить за ошибки землей и кровью! Союз Парижа и Лондона не может длиться долго, и, когда он треснет, мы спокойно, без всяких осложнений свое получим!

Наконец Орлов отложил в сторону трубку и сказал:

– Вы меня полностью убедили. Теперь и мне совершенно очевидно, что война с Англией и Францией – заведомое поражение! Даю вам слово, что сделаю все от меня зависящее, чтобы уговорить его величество смягчить наши условия туркам!

Проводив канцлера, Орлов вызвал карету и отправился в Мариинку, где император Николай в тот вечер слушал оперу. В антракте генерал-адъютант завел с Николаем разговор о Турции и, пустив в ход все аргументы Нессельроде, в четверть часа убедил собеседника в своей правоте.

– И ты, и канцлер говорите одно и то же! – в раздумье покрутил ус Николай. – И это приводит меня к мысли о необходимости некоторых уступок.

Император обернулся к дежурному адъютанту:

– Отправляйся к Нессельроде, и передай ему: пусть подготовит свои предложения, и завтра поутру прибудет на доклад!

После этого Николай I отправился дослушивать оперу, а Орлов с чувством исполненного долга поехал к себе домой.

В ту ночь жены чиновников Министерства иностранных дел так и не дождались своих мужей дома. Всю ночь в окнах МИДа на Певческом мосту горел свет. Там сочиняли бумаги, круто менявшие политический курс России.

Утром канцлер с пачкой документов уже сидел в приемной Николая I. Когда из императорского кабинета вышел Орлов, лицо генерал-адъютанта было белее полотна, а рот перекошен.

– Что такое, Александр Федорович, уж не плохо ли вам? – взволновался Нессельроде.

– Скоро будет плохо нам всем! – желчно скривился тот. – Государь снова переменил мнение и решил воевать Константинополь!

– Майн Гот! – только и всхлипнул «глава партии мира». – Это крушение всех моих планов!

Оставалась, впрочем, еще иллюзорная надежда на то, что турки не осмелятся бросить вызов России, а англичане с французами ограничатся лишь политическими декларациями. Впрочем, в то и другое никто уже особо не верил, слишком уж все далеко зашло к этому времени.

Уже в сентябре 1853 года граф Адлерберг писал князю Меншикову: «По всем известиям, разрыв с Турцией неизбежен, и можно даже ожидать скорого открытия военных действий. Посему необходимо ныне же решить вопрос: как в таком случае употребить Черноморский флот в нынешнюю осень и наступающую зиму?»

Граф сообщал, что Николай хочет знать мнение по этому поводу начальника Главного морского штаба, добавляя от себя, что «со своей стороны государь император полагает, что более всего пользы можно извлечь из нашего флота учреждением крейсерства перед устьем Босфора и вдоль тех берегов Черного моря, где преимущественно турки могли бы пользоваться выгодами морского сообщения во вред нам».

Целью действий определялось прекращение подвоза запасов, оружия и войск из Константинополя в Варну, Батум и другие порты Турции, а также усиление крейсерства около нашего берега. Однако при этом граф Адлерберг писал об особой оговорке императора, гласящей, что данный вариант действий допускался «лишь в том предположении, что флоты других морских держав ограничатся наблюдением входа в Босфор около Константинополя и не войдут сами в Черное море».

Письмо графа Адлерберга заканчивалось уведомлением, что «Его Величество не дозволяет себе положительного мнения в деле морском, недостаточно ему знакомом» и что поэтому государь желает, чтобы князь Меншиков представил «свое мнение с полной откровенностью, нисколько не стесняясь изложенными здесь высочайшими указаниями».

Увы, бывший кавалерист Меншиков тоже не мог похвастать, что морское дело ему знакомо в совершенстве. Впрочем, князь поступил вполне разумно, велев составить ответ вице-адмиралу Корнилову.

Начальник штаба Черноморского флота долго себя ждать не заставил. Все было им выстрадано и обдумано уже давным-давно. Через несколько дней он отдал Меншикову свою записку. В ней Корнилов признавал, что осеннее и зимнее крейсерство в Черном море – дело достаточно затруднительное, а около Босфора даже опасное и при всем этом еще и малоэффективное, так как парусные суда в ненастье попросту не смогут, в отличие от пароходов, держаться возле берега. Поэтому Корнилов предполагал избрать другой путь пресечь выходы в море турецкого флота – занять на европейском и азиатском берегу несколько портов как наблюдательные посты и пункты перехвата, расположив там корабельные отряды. Наиболее подходящими для этого портами Корнилов считал на западном берегу моря – Сизополь, а на южном – Синоп. Князю Меншикову он обосновывал это так:

– Оба эти пункта находятся на пути движения турецкого флота к театрам военных действий, а потому весьма удобны к удержанию их малыми силами от покушений с сухого пути, а, кроме того, могут вместить на зиму наш значительный флот.

Меншиков, слушая вице-адмирала, кивал головой:

– Я полностью разделяю ваше мнение о неудобстве зимнего крейсерства и нахожу его бесполезным и разорительным для судов. Однако с занятием Сизополя и Синопа торопиться не будем, так как это неминуемо вызовет международные осложнения с Лондоном и Парижем!

9 октября Николай I в письме к князю Меншикову вновь затронул вопрос о роли Черноморского флота. Император вновь запрашивал князя о том, что намерены предпринять черноморцы. Обрисовал Николай в письме и непростую международную ситуацию.

«Хотя нам здесь еще неизвестно, – писал он, – часть ли только или весь флот английский и французский вошли в Босфор, но в Лондоне были уже угрозы войти в Черное море и прикрывать турецкие гавани, на что Бруннов очень хорошо возразил, что это все равно, что объявление нам войны». Этим Бруннов «напугал», как он сам писал, англичан, которые объявили, что «доколь мы не атакуем турецких портов, то их флот не войдет в Черное море».

Николай велел послу Бруннову сообщить лондонскому кабинету, что со своей стороны он примет всякое появление военных судов западных держав в Черном море за открыто враждебный поступок против России и ответит таковым же.

Что касается задач Черноморского флота, то император требовал от Меншикова после объявления войны наносить туркам возможный вред, забирая отдельные суда, пресекая все их сообщения вдоль берега и даже бомбардируя Кюстенджи, Варну или какой-либо другой пункт. В случае встречи с англичанами и французами «не на своем месте вместе с турками» действовать против тех и других как против врагов. «Ежели же турки выйдут со своим флотом и захотят зимовать где-либо вне Босфора, – писал император, – то позволить им исполнить эту глупость, а потом задать им Чесму». Именно эта фраза Николая I стала прологом многих последующих событий осени 1853 года на Черном море.

Князь Меншиков, как всегда, был категоричен:

– Я отказываюсь допустить возможность выхода турок в море в столь позднее время года, а также занятие им позиции к северу от Варны у мыса Кальякр или в Бургасском заливе. Тем не менее мы должны произвести рекогносцировку румелийского берега и в случае отыскания неприятеля действовать смотря по обстоятельствам. Как это ни прискорбно, но действия нашего флота должны подчиняться поведению Англии и Франции, так как с превосходящими силами союзников столкнуться было бы неосторожно. Меня тоже смущает вся неопределенность нашего политического положения, а потому я опасаюсь, чтобы действия на Черном море не помешали ведению мирных переговоров.

В те дни былая успокоенность барона Бруннова относительно мирного исхода политического кризиса сменилась на настоящую панику. Петербург Бруннов теперь бомбардировал своими письмами. Больше всего тревоги вызывал дирижер британской политики в Константинополе лорд Стрэтфорд, который очень нервно реагировал на каждое движение Черноморского флота. Когда же Бруннов узнал о перевозке флотом целой дивизии, то впал в прострацию. Дело дошло до того, что приводить в чувство не в меру впечатлительного посла пришлось лидеру партии мира лорду Абердину. Подставив к носу Бруннова склянку с нашатырем, он как мог, ободрял несчастного.

– Вы должны радоваться, барон, что эта ваша операция закончилась до момента входа эскадр в Мраморное море. Если бы в Константинополе узнали, что ваш флот вышел в море с целым корпусом десанта, то могли бы подумать, что он имеет назначением Варну, Трапезунд, Батум, и только Бог знает, чем все это могло бы кончиться!

– О, я несчастный! – отвечал Бруннов, придя в себя. – Как бы все это не закончилось моей отставкой!

Что мог ему ответить лорд Абердин, сам уже выброшенный на обочину большой политики?

Когда из Берлина пришли в Париж известия, что 4-й русский корпус идет к границе Молдавии, британское адмиралтейство послало приказ стоящему у Мальты вице-адмиралу Дондасу идти в Архипелаг, но не входить в Дарданеллы. Другой приказ повелевал Дондасу отныне находиться в распоряжении британского посла в Константинополе лорда Стрэтфорда-Рэдклифа на случай нападения русских на турецкую столицу. Появление союзной эскадры в бухте Безика у входа в Дарданелльский пролив говорило о том, что Лондон и Париж встревожены.

У входа в Дарданеллы к этому времени собрался уже почти весь английский Средиземноморской флот. Командующий вице-адмирал Джон Дондас держал свой флаг на 120-пушечной «Британии». Рядом слегка покачивался на пологих волнах «систершип» «Британии» «Трафальгар» капитана Гренвилла. Немного поодаль стояли на якорях еще ни разу не опробованные в боях новейшие винтовые «Роял Албен», «Агамемнон», «Ганнибал» и «Принцесса Роял». Густо дымил всеми четырьмя трубами лучший в мире пароходофрегат «Террибл» (что значит «Ужасный»!) – две 400-сильные машины и более двадцати пушек, восемь из коих 68-фунтовые бомбические! Дальше в туманной дымке угадывались очертания еще десятка линейных кораблей и фрегатов.

Несколько поодаль расположился и французский флот, спешно переброшенный из Тулона: 120-пушечный «Вилле де Париж» – флагман вице-адмирала Лассюса, 120-пушечный «Валми» и «Фридланд», 90-пушечные «Юпитер», «Иена», «Байярд» и «Наполеон» и другие. Почти половина из них – тоже винтовые. Такой армады Дарданеллы еще никогда не видели.

Несмотря на все заверения во взаимной дружбе и любви, союзники держались все же врозь, приглядываясь друг к другу. Англичане выказывали нарочитое презрение к своим соседям, демонстрируя при всяком удобном случае отличную морскую выучку и слаженность команд. Французы в ответ бравировали своим равнодушием к демонстрируемым англичанами достижениям, чем весьма обижали гордых бриттов.

Параллельно с официальной дипломатической войной в Европе кипела и другая война – журналистская. Ставки здесь были тоже очень высоки – общественное мнение! Еще начиная с 1837 года подкуп парижских газет регулярно осуществлял по заданию III Отделения граф Яков Толстой, давно обосновавшийся во Франции. Кроме этого, в мае 1853 года наш посол во Франции генерал Киселев сообщал Нессельроде, что сам помещает – под чужим именем – прорусские статьи в парижской печати. Для «обработки» германской и французской прессы отправился летом 1853 года в Берлин и Париж дипломат и поэт Федор Тютчев. Однако все старания мало что давали. Битву за умы читателей мы проигрывали по всем статьям. Россия заранее была объявлена врагом цивилизованной Европы, и паскудить ее было не только модно, но и выгодно, так как за это хорошо платили. Из донесения графа Якова Толстого: «Пресса вынуждена или воздерживаться, или брать сторону турок. Это молчание обязательно не только для газет. Ни одна брошюра не смеет касаться турецкого вопроса, и вообще запрещено печатать что-либо противное политической линии, принятой правительством». Это так, к слову о традиционной европейской демократии…

В России в те дни по рукам ходила лубочная карикатура на Наполеона III. Кривоногий карлик с огромными усами и саблей, потрясал кулаками перед перепуганными французами. За спинами обывателей теснились здоровенные гренадеры со злобными рожами. Надпись под рисунком гласила: «Французы! Империя есть мир, а подтверждение этой истины… позади вас… До свиданья! Да здравствует Наполеон!»

Такие же лубочные картинки рисовали в канун 1812 года, когда к России примеривался дядя нынешнего императора.

Итак, по замыслу императора Николая занятие русской армией вассальных Турции княжеств должно было заставить строптивый Константинополь подписать все выдвинутые ему требования. Армия должна была занять вассальные Турции Молдавское и Валахское княжества, но Дуная, отделявшего от них границы непосредственно самой Турции, не переходить. Отмобилизованные 4-й и 5-й корпуса дружно двинулись к границе Валахии и Молдавии под командой генерал-адъютанта Горчакова. Еще один – 3-й корпус был передвинут ближе к южным границам империи в Волынскую и Подольскую губернии. В Севастополь прибыла 13-я пехотная дивизия, которая должна была стать основой десантного отряда, на случай наступательных действий против турок.

Выбор командующего действующей армии был не слишком удачным. Князь Горчаков, будучи прекрасно эрудированным, лично храбрым и даже поэтом в душе, к старости стал излишне суетливым, забывчивым, рассеянным и поэтому при всех своих высоких качествах для должности командующего был абсолютно не годен.

Напутствуя своих генералов, Горчаков высказал им свою стратегему:

– Увидев, что мы не переходим Дунай, турки, может быть, потеряют терпение и сами перейдут на нашу сторону. В этом случае с Божией помощью я надеюсь их побить, и тогда уж вся дурь у них спадет!

Форсировав Прут, передовые части форсированным маршем пошли на Бухарест. Валахские граничары-пограничники безмолвно пропустили мимо себя русские полки. Главные силы шли тремя колоннами: правая под началом генерал-лейтенанта Липранди, средняя – генерала от инфантерии Данненберга и левая – графа Нирода. Впереди армии конный авангард графа Анреп-Эльмпта. Граф имел приказ как можно быстрее достичь Бухареста. Задачу он выполнил, преодолев 350 верст за 12 дней. Из Измаила вверх по Дунаю одновременно двинулась и речная флотилия контр-адмирала Мессера в составе трех десятков канонерок и двух вооруженных пароходов. Мессеру была поставлена задача – взять под наблюдение среднее течение Дуная.

По мере продвижения наших войск по Молдавии и Валахии к ним присоединились местные конные полицейские-доробанцы и валахские солдаты. Впрочем, толку от этого разношерстного воинства было немного. Поэтому наши относились к ним по принципу: не мешают, и за то спасибо! В городках и селах казаки вывешивали прокламации, в которых говорилось, что приход русской армии временный и направлен против турок, законы, налоги меняться не будут, а снабжение армии будет хорошо оплачиваться.

Движение армии напоминало торжественное шествие. Несмотря на жару и большие переходы, солдаты были бодры и веселы. Население радостно встречало войска и охотно давало жилье на постой. В столице Молдавии Яссах Горчакова встречали колокольным звоном. Молдавский господарь князь Гика выехал навстречу в русском генеральском мундире и со сбритой по этому случаю бородой. В Бухаресте армию встречали господарь Стирбей и местный митрополит.

Однако если крестьянство искренне радовалось приходу русских, видя в них своих заступников против турок, то местные бояре, вынужденные молчать при виде русской мощи, относились к нашим с затаенной ненавистью, мечтая об отторжении от России Бессарабии и восстановлении осколка древнего Рима – великой Дакии.

Заняв Молдавию и Валахию, русская армия выставила вдоль дунайских берегов усиленные пикеты, а на удобных для переправы участках усиленные отряды. С правой стороны Дуная турки, в свою очередь, усилили свои пикеты, поставили пушки. Подтягивалась к Дунаю и турецкая армия. Наши рвались в бой, но были вынуждены ждать, когда на них нападут. Началось многомесячное молчаливое противостояние, разрешить которое могли только политики.

В этой ситуации проявилась вся суетливость Горчакова. Старику всюду виделись турецкие десанты через реку, и он изводил командиров отрядов приказами о перемещениях. Выручало лишь то, что приказы сыпались на головы отрядных начальников и те не успевали исполнять предыдущие, а потому оставались стоять на старых местах. Особенно докучал непрерывными инструкциями Горчаков прикрывавшему Малую Валахию у Калафата генералу Фишбаху. И без того трусоватый Фишбах был так запутан княжескими письмами, что, вообще перестав что-либо понимать, только молился, чтобы ничего не случилось.

Из воспоминаний полковника Менькова: «На расстоянии 500 верст, без знания местных обстоятельств, по карте, выбираются позиции, приискиваются случайности, в которые может быть поставлен отряд, и приписывается отряду действовать так или иначе… и где в заключение всего говорится: «Я вам ни того не разрешаю, ни того не запрещаю; действуйте по обстоятельствам, но помните, что, в случае неудачи, вы виноваты!» При таком отношении и решительные начальники начинали сомневаться в себе, что же было говорить о нерешительных!

При этом больше всех мучился сам честный Горчаков, поставленный Петербургом в фальшивое положение. Помимо этого, из Варшавы слал свои советы Горчакову влиятельнейший любимец императора фельдмаршал Паскевич, игнорировать которого Горчаков тоже боялся. При этом если император Николай мечтал о восстании в Турции христиан и одновременном марше нашей армии на Константинополь, то осторожный Паскевич не рекомендовал даже переходить Дунай. Фельдмаршал полагал, что надо лишь отбивать все попытки турок перейти Дунай. Идти через Балканы в сложившейся ситуации было, по его мнению, самоубийственно, так как дойди мы даже до Адрианополя, далее нас никогда не пустили бы англичане с французами. В оборонительной же позиции мы могли, по мнению Паскевича, держаться сколько угодно, выжидая изменения политического расклада в Европе.

– Вместо того чтобы как следует приготовиться и встретить врага единой массой, я вынужден дробить армию на десятки отрядов, чтобы всюду показать наше присутствие и всюду пугать турок! – в сердцах говорил князь начальнику своего штаба генералу Коцебу. – Но кого могут испугать несколько казачьих сотен, скачущих вдоль берега? Это самообман! А я заложник ситуации!

А затем произошло то, что должно было рано или поздно произойти. Сосредоточив войска у Видино, турки начали переправу через Дунай на большой остров посреди реки напротив валахского Калафата. Вконец растерявшийся Фишбах, причитая, метался по берегу, не зная, что ему делать. Он слал письма Горчакову, тот отвечал многостраничными инструкциями, в которых первая часть противоречила второй. Пока продолжалась эта переписка, турки заняли, а потом и укрепили остров, после чего начали строить на нем мост. Это была пощечина! Несколько сотен турок на глазах огромной армии готовились к вторжению в Валахию, а армия безмолвно взирала на происходящее.

На этой почве у Горчакова начались нервные срывы и припадки. Князь то перевозбуждался, то, наоборот, впадал в прострацию. Здоровье командующего вызывало тревогу у Николая I. Однако император решил Горчакова пока не менять, полагая, что большой войны все же удастся избежать.

После открытия русско-турецких боевых действий на Дунае в том же месяце произошло знаменитое Синопское сражение, в ходе которого эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Павла Нахимова полностью уничтожила турецкую эскадру. Эта победа впоследствии станет одним из поводов вступления в войну против России Англии и Франции.

После получения известия о полном разгроме турок в Синопском сражении английская и французская эскадры вместе с дивизией оттоманского флота 22 декабря вошли в Черное море. Адмиралы, начальствующие над флотом, известили русские власти, что имеют задание ограждать турецкие суда и порты от нападений с русской стороны. 17 января французский император Наполеон III предъявил России ультиматум: вывести войска из дунайских княжеств и начать переговоры с Турцией. Отвергнув ультиматум, Россия прервала отношения с Англией и Францией. 15 марта 1854 года Великобритания и Франция объявили войну России.

Предшествовавшие началу войны медленность и неопределенность политических переговоров привели к тому, что начало боевых действий на Кавказе застало нас врасплох. Турки имели огромное преимущество. Кроме громадного превосходства в силах, они в начале войны имели на своей стороне воинственные пограничные племена курдов, лазов, аджарцев и все враждебное нам горское население Кавказа, сильно возбужденное заграничными эмиссарами и давно ждавшее начала военных действий.

К осени 1853 года главные силы Анатолийской армии под начальством Абди-паши в 40 тысяч человек собрались в окрестностях Карса. Часть отрядов Абди-паша поставил по дороге из Ардагани к Ахалциху и в Баязете.

В конце октября турки медленно двинулись от Карса к Александрополю. Впереди неистовствовали банды курдов и башибузуков. Главные силы Абди-паша расположил близ Баш-Шурагеля, селения на правом берегу пограничной реки Арпачай, что всего в 15 верстах от Александрополя. Теперь противников отделяла лишь неширокая река. Однако банды турок, пользуясь малочисленностью наших войск, каждый раз совершали набеги на приграничные грузинские села, грабя и убивая.

Спустя несколько дней прибыл на границу и князь Бебутов. Собрав командиров отрядов, он сначала заслушал их. Новостью о набегах турок князь остался недоволен, затем взял слово сам;

– Я желаю иметь более точные сведения о расположении неприятеля! Кроме того, несмотря на то что война еще не объявлена, следует положить предел дерзким грабежам! Для этого надо послать экспедиционный отряд за Арпачай и разогнать тамошние банды!

Собранные генералы и полковники были только за. С общего согласия к Баяндуру был послан командир Грузинского полка генерал-майор князь Орбелиани с отрядом в 7 пехотных батальонов, 4 эскадрона, 3 казачьих сотни и местными милиционерами с 28 пушками. Выбор начальника экспедиции был не слишком удачен. Князь Элико Орбелиани был неимоверно храбр, но в военном деле был не слишком грамотен.

Получив начальство, и не подумал о разведке, хотя турки были буквально в двух шагах. Когда ему об этом напомнили, князь лишь отмахнулся:

– Э-э! Зачэм зря туда-сюда бэгат! Когда турки придут, тогда и бит будэм!

В те дни область между Александрополем и Ахалцихом постоянно подвергалась грабительским набегам курдов, особенно плохо приходилось духоборцам и армянам, которые только в русских штыках видели свою защиту.

Одновременно с нападением на пост Святого Николая корпус Абди-паши двинулся к Александрополю. 29 октября турки вышли к реке Арпачай, и уже на следующий день наши казачьи разъезды вступили в перестрелку с курдами и, понеся потери, отошли к Александрополю. Командовавший русскими войсками князь Барятинский, поддавшись на уговоры князя Орбелиани, согласился на операцию против Баяндура, незадолго до этого нами оставленного.

Выведя войска из Александрополя, Орбелиани тотчас построил их в боевой порядок и двинулся к Баяндуру, селению, лежащему на левой (нашей) стороне Арпачая, почти напротив турецкого Баш-Шурагеля.

Обнаружив передвижение наших войск к границе, турки немедленно заняли выгодную позицию на своем берегу. Главная их батарея в числе до 40 орудий расположилась на возвышенности, откуда прекрасно простреливалась вся округа. Всего турки поставили 40 орудий, а большую часть пехоты спрятали в близлежащих балках.

Отсутствие разведки и авангарда привело к тому, что турецкая армия была обнаружена, когда наш отряд, перейдя речку у села Караклис, начал выстраиваться для дальнейшего наступления.

Было около двух часов пополудни, когда внезапный огонь турецкой артиллерии показал, что отряд нарвался на главные турецкие силы. Ситуация сразу стала критической: атаковать противника значило положить весь отряд, обратная переправа с сохранением боевого порядка тоже немыслима. Оставалось одно – держаться на позиции и дать знать в Александрополь о своем положении. Слов нет, солдаты и казаки Орбелиани были опытными кавказцами, но под таким артиллерийским огнем они оказались впервые. Примитивные пушки Шамиля больше шумели, чем убивали. Огонь же турок, поливавших наши колонны картечью, был убийственен. Историк пишет: «…Этот сильный огонь хотя и озадачил в начале наших кавказцев, однако же не смутил их».

Несмотря на потери, батальоны спокойно стояли на указанной им позиции. Бежали лишь милицейские сотни, которые начали сеять панику в приграничных селах. Сидевший на коне рядом с Орбелиани полковник мрачно процитировал Лермонтова:

– Бежали робкие грузины!

Орбелиани был готов рвать и метать:

– Вэрнемся, сам всэх повэшу!

– Для этого нам надо еще вернуться! – мрачно заметил полковник, над головой которого с воем пронесся очередной заряд картечи. Затем турецкая кавалерия и башибузуки пытались обойти наш правый фланг и напасть на обоз. Однако находившиеся здесь эскадроны нижегородских драгун полковника Тихоцкого ринулись в атаку и тут же обратили нападавших в бегство.

Около двух часов дня русские войска под командованием князя Элико Орбелиани подошли к Караклису и начали форсировать глубокий овраг, по дну которого протекала речушка. Перейдя овраг, первая боевая линия попала под огонь артиллерии противника и была атакована его кавалерией. Два дивизиона нижегородцев и казаки отбросили курдов, попытавшихся было захватить наш обоз, при этом Елисаветпольская милиция обратилась в бегство. Когда батальоны эриванцев и егеря поднялись на высоты, их глазам предстали огромные массы турецких войск. Впоследствии выяснилось, что у противника было до 30 тысяч пехоты и кавалерии.

– Отступать стыдно! – крикнул солдатам, выхватив шашку, князь Орбелиани. – Мы атакуем!

Как только русские батальоны пошли в атаку, кавалерия турок отошла и наступающие попали под огонь 40 орудий. На сей раз турецкие артиллеристы палили на удивление метко и наши понесли чувствительные потери. Отряд остановился, и завязалась артиллерийская дуэль, которую прерывали попытки турок атаковать и разбить наши войска. Бой шел уже больше часа, войска несли совершенно не нужные потери и виноват в этом был, по мнению генерала Ольшевского, начальник отряда: «Ему следовало если не отвести немедленно пехоту с артиллерией назад, то атаковать Баяндур, а не держать бесцельно ее под убийственным неприятельским огнем. Произошло же это от неуместного упрямства и излишней гордости начальника отряда». Впрочем, чем дальше от поля боя, тем больше стратегов…

Пытаясь спасти положение, Орбелиани рассыпал роты Кавказского стрелкового батальона в цепи, но стрелки все равно несли потери от огня турецкой артиллерии. Тяжелое ранение в ногу получил поручик Аппельберг. «Сорок два человека стрелков выбыли из строя убитыми и ранеными, не принеся делу никакой пользы», – пишет очевидец.

Конница курдов, атаковавшая обоз отряда, обратила в бегство милицию, которая вернулась в Александрополь, сея панику среди населения города. Курды попытались начать грабеж, но попав под огонь пушек казачьего есаула Кальгачева и будучи атакованы пикинерными эскадронами подполковника Тихоцкого, отошли. Среди тех, кто мужественно защищал имущество своих полков, был артельщик 10-го эскадрона драгун Федор Кузнецов, унтер-офицер 9-го эскадрона Харьковский и прапорщик Вихман. Рядовой Кавказского стрелкового батальона Иван Борисов застрелил двух курдов, но получив в ожесточенной рукопашной схватке сквозную рану пикой в шею, свалился без чувств. Впоследствии, к радости и удивлению однополчан, он вскоре вернулся в строй.

Батальонами первой линии руководил командир 3-го батальона эриванцев князь Тарханов-Моуравов. Видя, что батальоны несут потери, он приказал разомкнуть ряды, а чтобы подбодрить солдат, вызвал вперед песенников.

Унтер-офицер Эриванского полка Кондратий Литвиненко ободрял товарищей по оружию прибаутками. Несколько раз турецкая пехота пыталась атаковать наши боевые порядки, но всякий раз отступала, неся потери. Когда картечью была перебита артиллерийская прислуга у орудий, полковник Тарханов приказал карабинерам стать к ним, и огонь продолжался.

Дрались отчаянно. Вольноопределяющийся Алексей Баркалов, получив ранение в правую руку, не покинул строя, пока не упал от потери крови, стрелок Василий Павлов мужественно переносил контузию обеих ног, а потерявшего обе ноги егеря Игната Янкуса унесли из боевых порядков насильно.

На пикинера Перебейноса налетели двое курдов и свалили с коня. В падении драгун умудрился пронзить пикой одного из нападавших, а встав на ноги, расправился и со вторым. Один из артиллеристов батареи подполковника Брискорма, неся заряд к орудию, был тяжело ранен. Его хотели отнести в лазарет, но он попросил подождать, чтобы увидеть выстрел орудия: «Сам, сам отдам, вы только поддержите меня, а я хочу поглядеть, авось подобьем турецкую пушку!»

Однако общее положение отряда с каждым часом все усложнялось, можно было ожидать подхода свежих турецких частей.

Канонада у Баяндура почти сразу была услышана в Александрополе. Встревоженный Бебутов некоторое время вслушивался.

– Можно заключить, что палят с обеих сторон, причем сильно. А значит это, что Орбелиани наскочил на главные силы турок и ему грозит большая опасность.

– Что будем делать?

– Трубите поход! Мы выступаем немедля!

В Александрополе оставили батальон Белостокского полка. Трубачи вскинули трубы, барабанщики ударили в полковые барабаны. Солдаты выбегали из палаток и строились в походные колонны. Всего у Бебутова было 3 батальона пехоты и 6 эскадронов нижегородских драгун с 12 пушками. Подхода остальных войск Бебутов ждать не стал:

– Дорога каждая минута! Вперед!

Было около четырех часов пополудни, когда князь Бебутов выступил по Баяндурской дороге.

Положение дел складывалось хуже некуда. Большая часть наших сил была в ловушке под Баяндуром. Елисаветпольская милиция уже добежала до местного базара, где в это время собралось множество народа.

– Русские разбиты! Турки идут, вот-вот будут здесь! – вопили дезертиры.

На базаре сразу же началась резня: армяне резали мусульман, а те армян. Грузины же бежали дальше. Паника была всеобщая. Когда Бебутов со своим малочисленным штабом выезжал из ворот Александрополя, женщины с детьми на руках бросались к нему, умоляя спасти от турок.

– Успокойтесь! – как мог уговаривал их князь. – Никакой опасности нет! Мы отгоним турок от города, расходитесь по домам и молитесь за нас!

Свои войска Бебутов повел кратчайшим путем в левый фланг неприятельской армии, где удар с нашей стороны представлял бы для неприятеля наибольшую опасность.

– В случае успеха, отрезав турок от Арпачая, мы ставим их в положение куда более безвыходное, чем находятся наши войска под Баяндуром! – объяснил офицерам Бебутов свой маневр.

Расчет его оправдался. Едва турки узнали о движении его отряда, как их огонь сразу начал слабеть. Бебутов решил не рисковать с воинами пушками, а загодя увезти их в тыл. Опасность, грозившая отряду Орбелиани, была отвращена. Между тем уже совершенно стемнело, и Бебутов, ориентируясь по вспышкам турецких орудий, продолжал движение. Когда отряды соединились, канонада с обеих сторон смолкла. Лазутчики дали знать, что турки ушли к Баш-Шурагелю. Формально поле боя осталось за нами, но радости от этого было мало.

Некоторое время войска оставались на поле сражения для отдыха и для уборки раненых. Затем Бебутов приказал всем идти в Александрополь. Поздней ночью войска вернулись под стены крепости. Повозки с убитыми и ранеными длинной вереницей тянулись по дороге в город. Потери в этот день простирались до восьми сотен человек. Стоны раненых и воспоминания производили тяжелое впечатление. Общее настроение было мрачно. Теперь для всех было ясно, что война, в которой еще вчера сомневались, начата и решительная встреча с неприятелем неизбежна. Между тем в Александрополь еще не успело собраться даже то небольшое число войск, которое было определено действовать против турок. Недостаток был буквально во всем: в медицинских средствах и повозках, в офицерах генерального штаба и в боевых запасах. Не был готов еще постройкой и мост через Арпачай под Александрополем, через который планировали переправлять войска и обоз на турецкую сторону. В день сражения пришло известие, что жена генерала Орбелиани родила ему сразу двух мальчишек. Бебутов, понимая состояние князя, вызвал его к себе.

– Поздравляю таким хорошим прибавлением в семействе! – от души пожал ему руку. – Даю десять дней на поездку в Тифлис к семье!

– А как же война? – насторожился Орбелиани.

– Война от тебя никуда не уйдет, думаю, что за десять дней ничего не изменится. Варваре Ильиничне мои поздравления, а нас догонишь на марше!

– Я одным глазом на джыгытов своих гляну и обратно! – радостно прокричал счастливый отец, кинувшись собираться в дорогу.

А Бебутов, вздохнув, побрел писать донесение о первом столкновении с турками. Историк пишет: «…Нельзя было не сожалеть о случившемся сражении, которое, по исходу своему и по впечатлению, им произведенному на пограничное население, усиливало необходимость решительной встречи с турками, и было весьма чувствительно для нас по потерям в людях, артиллерийских лошадях и боевых зарядах. Но, вместе с тем, сражение под Баяндуром наглядно показало разницу между нашими и турецкими войсками. Небольшая колонна князя Орбелиани, неожиданно попав под выстрелы турецких батарей и вступив в бой с неприятелем, в четыре или пять раз сильнейшим, в течение более четырех часов удерживалась на своей позиции, а турки не отважились против этих войск ни на какое решительное действие. Поэтому, как ни велико было численное против нас превосходство турок, как ни были действительно важны усовершенствования их по устройству своих войск… но все же очевидно было, что как только обстоятельства позволят нам перейти к решительному наступлению, мы не должны были сомневаться в успехе».

Через день, наконец, был получен и тогда же объявлен войскам высочайший манифест о разрыве с Турцией. Вскоре прибыли и последние из малочисленных подкреплений. Работы по сооружению моста через Арпачай тоже заканчивались. Воронцов требовал как можно скорее перейти реку, атаковать неприятеля и разбить его главные силы.

На рассвете 14 (26) ноября русские войска начали переправу через реку, и сразу неприятная новость: турки, не дожидаясь нашей переправы, отступили по дороге к Карсу.

Как стало известно впоследствии, причиной отступления стала свара между турецкими начальниками. Главнокомандующий Абди-паша, будучи человеком, вполне образованным (свое образование он получил в Вене), разругался с начальником своего штаба Рейс-Ахмет-пашой. Тот только что вернулся с хаджа в Мекку, а потому ни во что не ставил своего начальника. Кроме всего прочего, Рейс-Ахмет-паша был очень богат, являлся потомком янычар, имел огромные связи и откровенно желал сместить Абди-пашу. С этою целью он непрерывно интриговал.

Но Абди-паша был осторожен, правильно полагая, что ему куда выгоднее отойти в глубь страны, чтобы уже там постараться разбить русских подальше от Александрополя. Поэтому Абди-паша и отступил по кратчайшей дороге к Карсу, заняв прекрасную оборонительную позицию у села Башкадыкляра. Туда к нему подошли и резервы с обозами.

В свою очередь, князь Бебутов, получив сведения об остановке неприятеля, расположился на несколько дней у селения Баш-Шурагеля, готовясь к решительной атаке.

Пока князь Бебутов готовится к решительному наступлению, обратим свое внимание на другой участок русско-турецкого фронта на Кавказе крепости Ахалцих. Туда для обороны Мингрелии и Гурии, угрожаемых вторжением турок, назначена была часть перевезенной морем 18-й пехотной дивизии с местной милицией. Войска эти сосредоточились в окрестностях Ахалциха.

В конце октября многочисленные толпы башибузуков произвели набеги в ахалкалакский участок и ограбили тамошние селения. 30 октября башибузуки и турецкая регулярная кавалерия-сувари опрокинули казаков и осетинскую конную милицию под Ахалцихом. Казаки отошли в город, а осетины бежали в Боржом и посеяли панику до самого Тифлиса. Это заставило князя Воронцова немедленно послать через Боржом в Ахалцих, для принятия начальства генерал-лейтенанта князя Андроникова. Пока же войсками в Ахалцихе командовал генерал-майор Петр Ковалевский.

Генерал Ковалевский имел в ту пору 46 лет. Кончив курс в Артиллерийском училище, он был выпущен оттуда в гвардейскую артиллерию, был в турецких походах 1828 и 1829 годов, находился в охотниках при штурме Варны, затем служил на Кавказе, участвовал во многих экспедициях, командовал правым флангом Кавказской линии и, наконец, в 1853 году стал командиром бригады 13-й пехотной дивизии. Современник пишет: «Он (Ковалевский. – В.Ш.) имел все привычки старого холостяка, проведшего большую часть жизни в походах и лагерях, чуждался дамского общества, говорил по-французски довольно плохо, но много читал и был одарен счастливою памятью, здравым умом и быстротою соображения. Характер его, вспыльчивый и даже резкий, отличался откровенностью, добротою и готовностью помочь каждому имевшему в том нужду. Ковалевский был весел, смешлив, но мнителен; его здоровье было закалено трудами и лишениями походной жизни».

Тем временем значительные силы турок подошли к Ацхуру. Находившийся там с небольшим отрядом полковник Толубеев, узнав о приближении неприятеля, занял ущелье, по которому пролегает единственная дорога из Ахалциха в Гори, двумя ротами Белостокского и двумя ротами Брестского пехотных полков. Турки, решившись прорваться этим путем, бешено атаковали в течение всей ночи позицию, занятую горстью храбрых, но каждый раз были отбиваемы штыками. К утру Толубеев получил в подкрепление еще одну роту Белостокского полка и пять сотен грузинской пешей милиции, а затем туда прибыл генерал-майор Бруннер еще с тремя ротами. Турки к этому времени тоже значительно усилились пехотой, конницей и артиллерией. Не обращая внимания на огромное превосходство турок, ни на их артиллерию, Бруннер построил свой отряд в две линии и ударил в штыки. Когда же неприятель, не выдержав стремительного натиска, обратился в бегство, Бруннер преследовал его на протяжении более семи верст.

Трофеями этого славного дела были: несколько неприятельских орудий и четыре знамени, множество ружей и снарядов. Неприятель потерял убитыми до ста человек. С нашей стороны убито семь солдат.

Император Николай, получив донесение о деле при Ацхуре, немедленно пожаловал генерал-майору Бруннеру орден Георгия 4-й степени, полковнику Толубееву – золотую саблю с надписью: «За храбрость», командирам рот – ордена Владимира 4-й степени с бантом, а нижним чинам – по три солдатских Георгия на роту.

Еще в начале октября ферик-генерал Али-паша с 18 тысячами войска и башибузуками подошел к Ахалциху. Кроме этого, значительные неприятельские отряды собирались на гурийской границе против Озургета, и в Баязете против Эривани. Турки планировали одновременно вторгнуться как в Грузию, так и в Армению. Всему этому многочисленному воинству противостоял расположенный в Ахалцихе отряд генерал-майора Ковалевского: четыре батальона Виленского егерского полка, батальон Белостокского полка, четыре казачьи сотни, да нескольких сотен конной милиции с 8 пушками. Правда, в самом Ахалцихе стоял еще гарнизон в три роты. Однако его трогать было нельзя, из-за возможной потери крепости. В трех днях пути позади Ахалциха для прикрытия Боржомского ущелья стояли еще 4 батальона, но и их забирать на границу было нельзя во избежание прорыва турок к ущелью.

Узнав о появлении у границы турецкой армии, Ковалевский выдвинул вперед к границе кавалерию под командою предводителя местного дворянства князя Кобулова. Начальник штаба отряда подполковник Фрейганг, расстелив карту, докладывал генералу Ковалевскому, где, по сообщениям лазутчиков, стоят турки.

– Может быть, лучше послать в подкрепление кавалерии два батальона с несколькими орудиями, дабы убедиться в действительной силе неприятеля?

Ковалевский отрицательно покачал головой:

– Пока не выяснены намерения противника, опасно дробить и без того наши скудные силы. Пока останемся с пехотою в городе, ограничимся его обороной и будем ждать подкреплений.

Сама пограничная крепость Ахалцих была построена на возвышенности левого берега реки Посховчай. К северу от крепости у реки лежал Старый город, состоящий из каменных сакель, а на восточном правом, низменном берегу выстроен Новый город. За ним, к югу, возвышались горы, упиравшиеся напротив крепости в правый берег реки, текшей выше города в глубоком ущелье. Впереди западной стороны Старого города шла глубокая балка, за которой местность образовывала равнину до села Суфлис (Суплис).

29 октября кавалерия князя Кобулова, доскакав до передовых турецких разъездов, затеяла с ними перестрелку, а затем вернулась к Ахалциху.

Спустя еще три дня турки поставили несколько орудий на горе против Ахалциха, а их пехота и кавалерия появились у Нового города и завязали перестрелку с нашими войсками. Ковалевский радовался:

– Турки осторожничают, и это нам на руку!

На следующий день в Ахалцих подошел батальон Белостокского полка и пять сотен гурийской милиции. Турки, не предпринимая никаких решительных действий, лениво обстреливали город из орудий. Пользуясь превосходством сил, они занимали приграничные села Ахалцихского округа, учреждали там свое управление и набирали местных мусульман в ополчение.

12 ноября в Ахалцих прискакал князь Андроников, а за ним ускоренным маршем пришли из Боржома полтора батальона Брестского полка.

Князь Иван Малхазович Андроников был среди кавказских генералов личностью популярной. Потомок древнего грузинского рода, по отцу – отдаленный потомок византийских императоров, а по матери – внук грузинского царя Соломона II, он был питомцем Нижегородского драгунского полка, воевал при Ермолове и при Паскевиче, был храбр и хладнокровен в бою, имел несколько ранений и Георгиевский крест. Князь Воронцов искренне любил Андроникова, ценя в генерале прямодушие, благородство и доброту. При этом Андроников был совершенный неуч, не знавший ни счета, ни грамоты, умея лишь каракулями чиркать под документами свое имя. Это князя, впрочем, нисколько не смущало.

– Чтобы приказы строчить, на то адъютанты имеются, а мне в седле читать да писать некогда!

Многие удивлялись, что лучшим другом и кунаком Андроникова был генерал-майор Ковалевский, самый образованный из всех российских генералов, известный инженер и изобретатель, признанный знаток военной истории и политической экономики. Что объединяло его с Андрониковым, понять не мог никто, а потому об их дружбе ходило немало анекдотов.

Встретившись теперь в Ахалцихе, старые друзья расцеловались. Затем по совету друга Андроников собрал военный совет. Помимо Андроникова и Ковалевского на нем присутствовали командиры Виленского егерского и Белостокского пехотного полков генерал-майоры Бруннер и Фрейтаг, полковник Толубеев, командир артиллерийской батареи полковник Смеловский, полковник Генерального штаба Дрейер, подполковник Циммерман и только что прискакавший в Ахалцих с тремя горными орудиями артиллерийский поручик Евсеев. Когда все они дружно расселись по лавкам, князь Андроников оглядел собравшихся:

– Я, как вы знаете, человек не слишком ученый, но уверен, что мы должны идти на турок и разбить их! Теперь же мне хотелось послушать вас, господа!

После Андроникова слово взял генерал Ковалевский:

– У нас собрано в кулак семь с половиной батальонов, 10 пушек и 12 сотен казаков с милицией. Больше подкреплений не предвидится. Что касается неприятеля, то он, наоборот, в течение недели ожидает большие подкрепления из Ардагана, Аджара и Карса. После этого турки, по-видимому, и начнут нас атаковать. Сидеть и ждать их в крепости – значит проиграть кампанию! Я согласен с князем, надо атаковать и как можно быстрее!

– Отсиживаться в Ахалцихе более нельзя, а то весь край перебежит к туркам! – поддержали Ковалевского остальные. – Надо брать инициативу в свои руки!

Заслушав мнения каждого из приглашенных, князь снова взял слово:

– Теперь мне все ясно! А потому слушайте мой приказ! Завтра мы производим рекогносцировку, а потом выступаем всеми войсками из Старого города против турок.

– А как же Ахалцих? – подал кто-то голос.

– Крепость и город оставим на попечение жителей. Хотят остаться в живых – пусть сражаются за свои очаги. У кого есть ружье, тот с ружьем, а у кого нет, тот с колом, пусть готовятся драться за свои дома! – назидательно погрозил в раскрытое окно пальцем Андроников.

25 числа утром было пасмурно и туманно, и потому рекогносцировку произвели только в третьем часу пополудни. Князь Андроников со всеми бывшими на военном совете офицерами поехал на гору против Нового города. Турецкая армия в числе 8 тысяч регулярной пехоты, 3 тысяч кавалерии и 7 тысяч пешего и конного ополчения, с 13 орудиями занимала высоты на правой стороне реки Посховчай хорошо укрепленную позицию. Убедившись в неприступности неприятельской позиции с правого фланга, Андроников подозвал растянувшийся кортеж к себе:

– Полагаю атаковать турок следующим утром со стороны села Суфлис! Есть ли у кого-нибудь возражения?

Возражений ни у кого не было. Генералы и офицеры с мнением князя были солидарны. Видя единодушие, Андроников заулыбался:

– Составлением диспозиции для боя займется подполковник Циммерман! Всех жду у себя себе вечером на чай, там и обсудим наши завтрашние дела!

Вечером за чаем с кизиловым вареньем подполковник Циммерман огласил утвержденную князем диспозицию предстоящего боя. Суть ее состояла в следующем: наступать на селение Суплис двумя колоннами. Левая колонна под началом генерала Ковалевского (4 батальона Виленского егерского полка с 14 легкими орудиями) должна была атаковать аул Суплис с фронта и, заняв высоту левого берега против селения, открыть канонаду по неприятельской позиции. Тем временем правая колонна под начальством генерала Бруннера (2 батальона Белостокского полка и батальон Брестского полка с отрядом милиции и тремя горными орудиями) должна была спуститься к реке у села Кунджи. Затем переправиться на правый берег и решительно атаковать Суплис, как только неприятель будет ослаблен нашей артиллерией. Затем Бруннер должен был перекрыть единственный путь отступления турок – дорогу на Ардагани. Казакам надлежало развернуться лавой на открытой ровной местности и беспокоить турок своими непрерывными атаками.

Ранним утром следующего дня русские войска двинулись к выходу из Старого города, а затем разделились на две колонны. Левая колонна, генерала Ковалевского, перейдя лощину, взошла на левый берег Посховчая, в расстоянии пушечного выстрела от Суплиса. Как только турки заметили появление наших войск на плато, они немедленно открыли огонь. Тогда 14 орудий, состоявших при левой колонне, быстро выехали на позицию и начали оживленную перестрелку. При этом генерал Ковалевский столь грамотно расположил свою артиллерию, что она не несла никаких потерь от турок, при этом ведя по неприятельским батареям точный огонь. Грамотно расположил Ковалевский и свою пехоту. По его приказу генерал-майор Фрейтаг расположил свои батальоны позади батарей, на скате горы, где они были полностью прикрыты от неприятельского огня, а две роты послал к мосту готовить переправу. Артиллерийская канонада продолжалась более двух часов.

В продолжение этого времени правая колонна генерала Бруннера, укрываясь за высотами, двигалась вперед, чтобы обойти неприятеля с левого фланга и перекрыть ему путь к отступлению. Достигнув возвышений против Суплисских садов, батальоны стали было уже спускаться к реке, чтобы атаковать неприятеля, но князь Андроников, прискакав к правой колонне, обратил войска назад.

– О турецком отступлении думать еще рано! Надо их вначале еще разбить! Открывайте огонь из горных орудий! – велел он Бруннеру. – А сами во главе пехоты атакуйте селение!

По сигналу ракеты войска обеих колонн двинулись на штурм. Генерал Фрейтаг с двумя батальонами Виленского полка, спустившись с высот в долину Посховчая, перевел свои войска через реку вброд. Глубина была большая, течение быстрое. Егеря было, замешкались, тогда подполковник Циммерман первым бросился в бурную реку, бурный поток доходил до груди, сбивая с ног, но подполковник выбрался на правый берег под сильным картечным и ружейным огнем неприятеля. Следом за ним кинулись остальные. Выбравшись на высокий и обрывистый берег, егеря бросились на аул в штыки. Шесть рот атаковали прямо через покрытую колючим кустарником долину, а остальные, перейдя через реку левее, по мосту, направились по узкой дороге, пролегавшей у подошвы скал. Неприятельские пули и картечь сыпались градом.

Храбрец Фрейтаг, ехавший на коне впереди своих егерей, был ранен пулей в правую руку. Перехватив саблю в левую, он только сильнее пришпорил коня. Через несколько минут конь Фрейтага был перерублен ядром, а самого генерала с сильной контузией живота отбросило далеко в сторону. Солдаты подобрали его и отнесли к следовавшей за колонной лазаретной повозке. Там лекарь лихо отрезал ему несколько перебитых пальцев на правой руке, после чего Фрейтаг на новом коне догнал своих егерей и снова возглавил атаку. Егеря тем временем уже с большим трудом взбирались по откосам, помогая друг другу. Турки выбивали их на выбор. Пал тяжело раненный штабс-капитан Пасальский. Его место сразу заступил прапорщик Шестериков и первым пошел вперед. Поднявшись на крутой откос, егеря выстроились в сорока саженях от завалов, где стояло семь турецких орудий. Турецкая пехота, скрытая в ограде селения, несколько позади орудий, стреляла батальонными залпами. Не обращая внимания на пальбу, егеря кинулись вперед с криком «ура». Подпоручик Виленского полка Данилов первым взошел на неприятельскую батарею и пал на ней. В жестокой рукопашной схватке егеря взяли завалы, захватив все семь орудий, а затем опрокинули пытавшуюся, было, их контратаковать турецкую пехоту. «Пехота наша под ближайшими картечными выстрелами всей неприятельской артиллерии и под батальным непрерывным ружейным огнем переправлялась через реку по грудь в воде. Приступ был так стремителен и единодушен, что неприятель при всей упорной защите должен был уступить, и первый шаг к отступлению был началом окончательного его поражения и совершенного расстройства», – доносил на следующий день Андроников.

Историк пишет: «Противник оставил укрепления у сел Аб и Саудзель и отошел к Суфлису. Артиллерийская дуэль шла около трех часов. Наконец князь Андроников отдал приказ на решительный штурм. Виленцы, спустившись с высот и пройдя речную долину, пошли на штурм Суфлиса. 1-й и 2-й батальоны Виленского пехотного полка, ведомые своим командиром генерал-майором Фрейтингом-фон-Лерингофом под огненным дождем, неустрашимо шли вперед. 4-я и 5-я егерские роты продвигались по мосту, который прикрывала орудийная батарея противника, остальные роты переходили реку Посхов-чай вброд. В начале атаки командир Виленского полка был ранен, его заменил полковник генерального штаба Циммерман. 6-я рота Виленского полка под командованием штабс-капитана Посальского захватила батарею, шедший впереди своих стрелков подпоручик Данилов первым ворвался на турецкие позиции, но тут же был сражен вражеской пулей. Шедший впереди взвода прапорщик Шестериков получил тяжелейшие ранения, от которых впоследствии скончался. Другие роты полка, выбив противника из-за завалов, ворвались в Суфлис. Одновременно в селение вступили и части генерала Бруннера. Турки дрались отчаянно за каждый дом, желая ускорить победу, генерал Ковалевский лично повел в бой 4-й батальон Виленского полка. Среди виленцев героев этого боя можно назвать рядового 1-й карабинерной роты Антона Сабайду, получившего ранение ноги, но не оставившего строя, и рядового 2-й егерской роты Ивана Рогозина, своим примером ободрявшего однополчан.

Одновременно в атаку пошла и колонна генерала Бруннера. В 1-й линии шли: 1-й батальон Белостокского полка, ведомый полковником Толубеевым и подполковником Давыдовым, и 3-й батальон Брестского полка. 2-я линия: 2-й батальон Белостокского полка и две роты Брестского полка. Впереди шли застрельщики, перейдя вброд реку Посхов-чай, наши атаковали засевших в садах турок. Первая линия ударила в штыки, 2-я мушкетерская рота поручика Янушевского (Белостокский полк) отбила одно орудие. Генерал Бруннер вводит в бой части второй линии, офицеры, как всегда было принято в Кавказском корпусе, идут впереди. Атаку 2-го батальона Белостокского полка возглавляет его командир майор Даненберг. Бой был страшный, противник на редкость упорно сражался за каждый клочок земли. Но все же наши ворвались в Суфлис».

Итак, не задерживаясь на батарее, егеря на плечах бежавших турок ворвались в аул. В ауле турки немного опомнились и начали отбиваться. Теперь их пехота отступала медленно, шаг за шагом, отстреливаясь и даже отбиваясь штыками. Часть неприятельских войск засела в саклях и стреляла из окон и дверей, другая, будучи выбита из аула, продолжала упорно держаться в садах Суплиса. Ожесточенный бой кипел повсеместно.

Одновременно с фронтальной атакой виленских егерей генерал Бруннер с батальонами Брестского и Белостокского полков двинулся в обход левого фланга турок. Войска его перешли вброд, по грудь в воде, реку Посхов выше Суплиса, атаковали турок в садах и соединились с виленцами, овладевшими к этому времени частью аула и штурмовавших сакли. Находившийся при правой колонне во время этого уличного боя был ранен подполковник генерального штаба Фрейганг, но остался в сражении. Между тем как турки, засевшие в ауле, продолжали обороняться отчаянно, человек тридцать местных жителей, собравшихся у минарета, бросились с четками в руках навстречу нашим войскам, умоляя о пощаде. Ни один из них не был тронут русскими солдатами, разъяренными боем, но щадившими безоружных.

Упорное сопротивление турок заставило генерала Ковалевского двинуться с батальоном Виленского полка в помощь атакующим. Сам князь Андроников, находясь на берегу Посховчая и видя кипевшую в ауле и в окружающих его садах яростную рукопашную схватку, беспрестанно посылал туда одно подкрепление за другим. Скоро в резерве у него остались только полторы роты при трех горных орудиях, когда пришло донесение о появлении на нашем правом фланге больших масс турецкой кавалерии и пешей милиции. Для встречи их были посланы казаки 2-го и 21-го полков и собственный конвой князя Андроникова – горийская дворянская сотня под начальством князя Эристова.

– Умрите, но турок остановите! – велел донцам и милиционерам Андроников.

Наверное, это были самые тревожные минуты сражения. Но вот, наконец, виленским егереям удалось выбить неприятеля из Суплисских садов. А затем в аул ворвались подполковник Осипов с батальоном Брестского пехотного полка и майор Давыдов с батальоном Белостокского полка. Дело пошло веселее. Неприятель, выбитый из садов и строений Верхнего Суфлиса, пытался было занять позицию на высотах вблизи селения, но не мог удержаться и там и был принужден бежать.

После занятия Суфлиса войска получили приказание остановиться. Необходимо было собрать воедино силы. Генерал Бруннер, приняв начальство над передовыми войсками, построил колонны и двинулся вперед, а подполковник Циммерман с передовою цепью охотников и милиционерами князя Кобулова быстро устремился вслед за неприятелем. Турки безостановочно отступали на расстоянии пяти верст до селения Малый Памач, где хотели дождаться войск, бежавших туда от селения Садзеля. С этой целью неприятельский арьергард из трех батальонов регулярной пехоты с тремя орудиями и двумя эскадронами регулярной кавалерии занял позицию к востоку от аула Памач, встретив наши войска артиллерийским и ружейным огнем. Но победителей уже ничто не могло остановить. Подполковник Циммерман во главе охотников с ходу ударил в штыки и отбросил турок от пути их отступления. Эта лихая атака заставила турок окончательно бежать. Все поле за Памачем покрылось бегущими толпами турок, а вся артиллерия была брошена. Пехота наша, утомленная движением и боем, нуждалась в отдыхе, и потому князь Андроников приказал прекратить преследование.

Одновременно со взятием аула Суфлиса на левой стороне Посховчая отважно рубились казаки, посланные на перехват атаковавшего наш правый фланг противника князем Андрониковым. Неприятельская конница, поддержанная аджарским ополчением, спустившись с Абас-Туманских высот, атаковала нашу кавалерию. Под напором превосходящего противника казаки и горийцы начали медленно отходить. Увидев это, князь Андроников приказал обратить против атакующих только что отбитые у неприятеля пушки. Несколько картечных залпов охладили пыл неприятеля. Вслед за тем казаки под начальством подполковника Бирюкова и есаула Борисова с дворянской сотней князя Эристова снова атаковали противника. На этот раз турки не выдержали яростного напора и повернули своих коней вспять. Донцы преследовали их, рубя отставших, при этом только убегающих аджарцев было перебито более двух сотен. Казачья атака стала последним эпизодом кровопролитнейшего сражения. В четвертом часу пополудни организованный бой повсеместно прекратился. Ружейная перестрелка и преследование бежавших в горы остатков ахалцихского гарнизона длились еще около четырех часов. К вечеру все было кончено. «С закатом солнца прекратился бой по неимению противников», – гласит донесение.

Пока солдаты переводили дух и перевязывали раны, офицеры подсчитывали свои потери и урон неприятеля. Турки потеряли убитыми более 1500 и ранеными до 2000 человек. Кроме того, несколько батальонов к концу сражения просто разбежались. В плен было взято 120 человек. Вот перечень захваченных нами трофеев: 11 орудий, девять зарядных ящиков и две зарядные фуры, 5 больших знамен и 18 значков, два артиллерийских парка, в которых найдено 90 вьюков с артиллерийскими зарядами и патронами, 42 бочонка пороха и 160 тысяч патронов. Весь неприятельский лагерь, канцелярия командовавшего турецким корпусом Али-паши, множество оружия, лошадей и огромные запасы муки и ячменя. К всеобщему удивлению, наш урон был не столь значителен, как можно было бы ожидать. С нашей стороны были убиты: офицер, 48 солдат и 9 милиционеров, ранены: генерал, 4 офицера, 193 солдата и 28 милиционеров. При всем при этом у Андроникова было в два с половиной раза меньше войск, чем у турок.

Практическим последствием победы при Ахалцихе было занятие Посховского округа-санджака и введение там нашего управления. Так как к этому времени уже выпал глубокий снег на горах, отделяющих Ахалцих от Ардагани и Аджара, то наши войска, расположились на зиму в окрестностях защищенной крепости. Но Ахалцихская победа имела и иное, куда более важное значение, чем удержание территории. Весть о сокрушительном поражении турок мгновенно облетела весь Кавказ и уняла пыл тех, кто ждал и надеялся на скорый приход своих единоверцев. Затаились приграничные аулы, вслед за ними приумолкли воинственные возгласы в горах Чечни и Дагестана. Явно огорчена была Ахалцихским погромом Порты и Европа. В России же известие о новой блистательной победе русского оружия вызвало настоящее ликование. Был рад полученному известию и император. Получив донесение об одержанной победе, Николай I был щедр на награды. Главному виновнику победы – князю Андроникову он дал Георгия 3-й степени, генерал-майору Ковалевскому – чин генерал-лейтенанта, генерал-майорам Фрейтагу и Бруннеру – ордена Станислава 1-й степени, подполковникам Циммерману и Осипову, штабс-капитану Пасальскому, прапорщику Шестерикову и поручику Янушевскому, «по удостоению кавалерской думы», были пожалованы ордена Георгия 4-й степени, а командиру 2-й легкой батареи, полковнику Смеловскому – золотая сабля с надписью «За храбрость». Получили награды и все другие офицеры, участвовавшие в сражении. Солдатам, казакам и милиционерам дали по десять солдатских крестов на роту и сотню, да еще по рублю серебром.

Помимо этого, «в знак особенного монаршего благоволения к отличным подвигам» 2-му и 3-му батальонам Брестского полка, 1-му батальону Белостокского полка, 1-му, 2-му и 4-му батальонам Виленского егерского полка за подвиги в сражении при Ахалцихе были пожалованы Георгиевские знамена с надписью: «За поражение турок 14-го ноября 1853 года при Ахалцихе», а легкая 2-й батарея 13-й артиллерийской бригады награждена серебряными трубами с такой же надписью.

Текст высочайшей грамоты от 14 февраля 1854 года гласил: «В воздаяние за отличное мужество и храбрость, оказанные вами в сражении 14-го ноября 1853 года под Ахалцихом, где вы, несмотря на полученную рану и контузию, с самоотвержением предводили батальоны вверенного вам полка на штурм неприятельских позиций и находились в бою до окончания сражения. Всемилостивейше жалуем вас, по засвидетельствованию Главнокомандующего Отдельным Кавказским Корпусом, Кавалером Императорского и Царского ордена НАШЕГО Св. Станислава 1-й степени, коего знаки при сем препровождая, прибываем к вам благосклонны. Николай».

А что же происходило в это время на третьем участке Закавказского фронта у Александрополя? Историк пишет: «Известие о победе под Ахалцихом над несравненно сильнейшим неприятелем возбудило еще более соревнования в войсках Александропольского отряда, который и по составу, и по численности, сравнительно с Ахалцихским отрядом, был сильнее и давно желал померяться с неприятелем». Известие о победе при Ахалцихе достигло Александропольский отряд в ночь на 19 ноября (1 декабря), когда атака турок была князем Бебутовым уже решено, и отряд оставался на позиции только в ожидании ухода в Александрополь обоза с лишними тяжестями.

– Что ж, князь Андроников отстоял честь кавказцев, теперь очередь за нами! – сказал он, прочитав бумагу от командира Ахалцихского отряда.

Еще 29 ноября князь Бебутов велел произвести фуражировку по направлению к Карсу у пограничного аула Ак-Узюм. Однако разведывательный отряд, напоровшись на изготовившуюся к атаке турецкую кавалерию, отошел. Бебутов, заслушав доклад командира отряда, сделал вывод:

– Стойкость турок дает нам повод думать, что слухи об удалении в Карс турецкой армии неверны!

30 числа от лазутчиков армян он получил новые сведения, что турецкая армия не ушла в Карс, а стоит лагерем на полдороге от Александрополя к Карсу, в окрестностях аула Суботана.

– Жребий брошен, мы атакуем! – распорядился Бебутов.

Отправив излишние тяжести в Александрополь, он выступил в поход. На рассвете 19 ноября (1 декабря) войска Александропольского отряда в составе 10 батальонов, 10 эскадронов, 14 сотен казаков, сборной милицейской сотни и 4 батарей (всего около 10 тысяч человек и 32 орудия) направились по Карской дороге на аул Пирвали. Едва войска тронулись с места, князь Бебутов, обгоняя походные колонны и здороваясь с солдатами, объявил им об Ахалцихской победе. Историк пишет: «Ответные возгласы войск на это известие ясно свидетельствовали, что старые кавказские войска, из коих состоял Александропольский отряд, вполне сознавали и важность объявляемой им победы, и значение предстоявшей им самим встречи с главными турецкими силами, если только неприятель на этот раз не уклонится от боя, как это уже случилось под Баяндуром и при переходе нашем через Арпачай».

Около 9 часов утра войска Александропольского отряда подошли к Пирвали, в 20 верстах от Александрополя, и стали тотчас же переправляться через Карсчай. Ясное, но морозное утро стало переходить в теплый осенний день. В Пирвали Бебутов узнал от местных жителей, что башибузуки, занимавшие селение, ускакали в Суботан, а весь турецкий корпус в 36 тысяч человек при 46 орудиях расположен впереди этого селения в 12 верстах от Пирвали.

Волею случая именно в тот день на рассвете командующий Анатолийской армией Абди-паша отправился в дормезе в Карс, чтобы распорядиться там о расположении своих войск на зимние квартиры.

– Впереди зима, и московиты не дерзнут уже воевать в горах, тем более против наших главных сил. Теперь до весны осталось ограничиться набегами башибузуков и курдов в русские пределы! – отъезжая, объявил он своему помощнику Ахмету-паше. – Начинай выводить войска из лагеря и начинай их отвод к Карсу!

Увы, как показали события, Абди-паша плохо знал противостоящих ему московитов. Князь Бебутов приготовил турецкому командующему пренеприятный сюрприз. Уже в девять утра, когда турки только начали приготовления к отходу, Ахмет-паша получил от разъездов сведение о движении русских войск.

– Ничего страшного! – успокоил он себя, помня слова отъехавшего командующего. – Гяуры хитры и пытаются поездками вдоль границы скрыть свое отступление к Александрополю!

Однако через какой-то час гонцы донесли ошарашенному Ахмету, что русские переправляются через Карсчай.

– Не может быть! – не поверил донесению Ахмет-паша и послал на рекогносцировку своих адъютантов, наконец удостоверившись в наступлении наших войск.

Вскоре вернулись на взмыленных лошадях адъютанты:

– Гяуры переходят реку всею силой с пехотой и пушками!

Но и это не вывело Ахмета-пашу из себя. Помолившись, он сказал своим приближенным: «Русские сошли с ума либо упились своею поганой водкой». Эти слова вошли в хронику сражения при Башкадыкляре. Уверенный в победе над малочисленным нашим корпусом, Ахмет «изъявил радостный восторг». Еще бы: в отсутствие командующего ему выпала удача пожать лавры победителя. Ахмет-паша приказал войскам стать в ружье, объехал их ряды:

– Я обещаю именем Пророка истребить русских! – кричал он. – Сегодня я запрещаю вам быть милосердными и приказываю убивать их всех! Мир ужаснется от нашей жестокости, и гяуры уже никогда не посмеют поднять против нас свое оружие! В плен разрешаю брать только генералов и офицеров!

Новый командующий турецкой армией велел даже приготовить веревки, для того чтобы, связав захваченных в плен генералов и офицеров, отправить их в Константинополь. Затем, выступив из лагеря, с барабанным боем, музыкою и распущенными знаменами, он, вопреки полученному приказанию, решился встретить наши войска на позиции у Башкадыкляра.

Когда войска наши, переправившись через Карсчай, стали подниматься на высоты, идущие вдоль правого берега реки, перед ними открылась небольшая пересеченная оврагами равнина, которая справа замыкалась горою Караял, а слева оканчивалась крутым спуском у низменности, по которой течет ручей Мавряк, впадающий в речку Арпачай. Далее впереди местность пересекалась довольно значительным оврагом, по которому протекал ручей Кадыкляр. Ближе этого оврага, у самого ручья, на Карской дороге, виднелось армянское селение Угузлы с большой каменной церковью, а версты две левее его и также по эту сторону ручья аул Гамза-Киряк. По другую же сторону Кадыклярского ручья местность заметно возвышалась. Там виднелись еще три аула: Баш, Орты и Аян-Кадыкляр. На горизонте синели Саганлугский хребет и горные вершины Алагеса, как-то по-особенному блестевшие в тот день под солнечными лучами.

С появлением наших войск у турок также началось передвижение войск по другую сторону Кадыклярского оврага. Главная масса неприятельских войск направилась в пространство между Угузлы и Гамза-Киряком, затем от нее отделились два отряда, которые двинулись с двух сторон в обход нашей колонны. Намерение же князя Бебутова состояло в том, чтобы захватить селение Угузлы, находившееся на левом фланге неприятеля, и отрезать турок от Карской дороги.

Подойдя к неприятельской позиции на расстояние около двух верст, наши войска построились в боевой порядок.

В центр первой линии были поставлены 16 орудий. Их прикрывали батальон куринцев, два батальона Ширванского полка и сводный батальон из стрелков и саперов. На правом крыле уступом назад двигались три дивизиона нижегородских драгун с четырьмя конными орудиями и сотня милиционеров. На левом крыле стояли два дивизиона нижегородских драгун с 4 конными орудиями и девять сотен линейных казаков.

Вторую линию боевых порядков составили 3 батальона эриванцев, 2 батальона Грузинского гренадерского полка. Командир полка генерал-майор Орбелиани, отпущенный на побывку, узнав о выступлении своего полка в поход, вернулся с полдороги, чтобы быть со своими солдатами. Гренадерский полк поддерживало шесть орудий.

В третьей линии находился обоз, под прикрытием из трех рот Эриванского батальона с двумя легкими орудиями. Командование первой линией князь Бебутов доверил генерал-майору Кишинскому, ветерану многих кавказских войн, вторую возглавил генерал-майор князь Иван Багратион-Мухранский. Начальство над кавалерией правого крыла было поручено генерал-майору князю Чавчавадзе, а на левом крыле – генерал-майору Багговуту.

В полдень наши войска подошли к неприятелю на дистанцию залпа и Бебутов велел незамедлительно открыть огонь. Первые выстрелы 2-й батарейной батареи были направлены против турецких батальонов, спускавшихся с высот в овраг. Неприятельская артиллерия также открыла пальбу из двух десятков своих орудий, стоявших на правом крыле, беглый огонь, на который отвечали обе наши батарейные батареи. Огонь наших артиллеристов был предельно точен. В несколько минут с громким взрывом взлетели на воздух два турецких зарядных ящика. Первый успех войска встретили громкими криками «ура».

Канонада и перестрелка несколько затянулись, а движение войск несколько замедлилось, так как князь Бебутов, осмотревшись на местности и оценив расположение турецких войск, нашел нужным изменить план атаки.

– Главный удар будем наносить не на левый, а на правый фланг турецкой армии! – распорядился он.

Подозвав адъютанта, приказал ему:

– Скачи и передай князю Багратиону, чтобы принял влево и атаковал турецкую батарею эриванцами!

В то же время князь Бебутов поручил генералу Бриммеру как начальнику артиллерии отряда отправиться в первую линию, остановившуюся перед аулом Угузлы, и организовать более действенный огонь двух батарей. Начальника штаба отряда генерала Индрениуса послал заняться обеспечением флангов.

Тем временем командир грузинских гренадер князь Орбелиани выскочил на своем любимом сером коне перед перед готовыми к атаке гренадерами:

– Ребята! От нас зависит судьба сражения и всей кампании на Кавказе. Перед нами турецкая батарея. Мы должны умереть или взять ее! Пошли!

И обнажив шашку, возглавил атаку батальонных колонн на турецкие пушки. Рядом с командиром полка его штаб. Офицеры шли впереди солдат, подавая пример бесстрашия. Несмотря на усиленный огонь и потери, Грузинский гренадерский полк стремительно шел вперед, держа ружья на плече. Вначале гренадеры под картечью спустились в овраг, затем под градом чугуна поднялись на противоположный скат, и скоро уже первые гренадеры ворвались на батарею. Еще несколько минут, и несколько орудий были в наших руках. Бебутов вынул из кармана часы, было 2 часа пополудни.

Увы, но стремительность атаки грузинских гренадер помешала ее полному успеху. Дело в том, что вместе с князем Орбелиани взошли на батарею лишь первые шеренги, всего человек 50. Остальные же, растянувшись в длинную колонну, продвигались в это время еще по дну оврага или взбирались на гору. А дальше произошло то, что произошло. Поначалу турки, озадаченные смелою атакою гренадеров, подались назад, но обнаружив их малочисленность, выдвинули навстречу резерв и в ожесточенном рукопашном бою гренадеры были опрокинуты. Погибли и почти все офицеры, дравшиеся в первых рядах.

Командир 1-го батальона майор Турчановский был убит, командир 2-го батальона майор барон Врангель тяжело ранен. В неравной схватке погибли и несколько ротных командиров. Командир Грузинского гренадерского полка князь Орбелиани был смертельно ранен. В самом начале атаки пуля пробила ему руку, но Орбелиани, не обращая внимания на рану, лишь повернулся в седле и крикнул шедшим за ним солдатам: «Молодцами идти, гренадеры!» В это время другая пуля пробила ему лопатку и остановилась в груди. Солдаты подхватили любимого командира и понесли на себе в тыл.

Увидев в зрительную трубу, как в пестрой массе турок становится все меньше и меньше русских зеленых мундиров, князь Бебутов незамедлительно отреагировал. Он выхватил саблю и сам повел на батарею свой последний резерв – две роты эриванцев с 2 орудиями.

Бебутов шел ва-банк! Атака на аул Угузлы была задержана отчаянным сопротивлением турок, значительно превосходивших численностью и занимавших выгодную для обороны местность. А удар, направленный на главную турецкую батарею, был приостановлен большими потерями и отступлением гренадер. Между тем турки начинали обходить нас с обоих флангов. Справа, кроме угрожавшей неприятельской кавалерии, показались и большие массы турецкой пехоты. Наступила самая критическая минута сражения.

Обратимся к воспоминаниям одного из участников сражения: «Наши линии шли вперед как на ученьи. Турецкие батальоны спускались против них, отделив цепи, равняясь, с распущенными знаменами и военной музыкой…Расстояние между ними было уже меньше пушечного выстрела, а на боевом поле слышна была только музыка. Вдруг взвился столб дыма над одним из наших орудий, и загудело ядро; за ним другое. Но только что второе наше орудие успело выстрелить, как гребень, на котором стоял правый фланг турков, облился огнем, и несколько секунд от визга ядер звенело в ушах».

Своевременное прибытие князя Бебутова с двумя ротами эриванцев восстановило порядок.

Опытный воин, Бебутов остановил отходящих гренадер чисто по-суворовски:

– Ну, что, братцы, кажется, турка мы хорошо заманили! Теперь пора снова идти вперед!

Ответом ему было дружное «ура». Соскочив с коня, Бебутов встал во главе колонны и снова повел ее на треклятую батарею.

В это же время князь Багратион-Мухранский тоже повел на батарею своих эриванцев, но уже окружным путем, скрытым от турецкого огня возвышенностями. Вскоре и гренадеры, и эриванцы с боем ворвались на батарею. Одновременно на правом фланге и в тылу у турок раздалось дружное «ура» казаков и драгун. Это генерал Багговут, опрокинув обходившую нас с левого фланга турецкую кавалерию и курдов, смело проскочил через речку и, взойдя по горному скату на плато, поставил в 50 шагах от турецкого каре дивизион донской артиллерии опытнейшего есаула Кульгачева.

И казаки не подвели. Несколькими картечными залпами в упор они выкосили почти половину каре. После чего Багговут выхватил шашку:

– За мной, кто в Бога верует! Ура! Атакуя в карьер, драгуны ворвались в каре, и понеслось! В неистовой рубке лошадь дивизионного командира новгородцев майора Петрова была поднята на штыки, но неприятельский батальон был вырублен в течение нескольких минут. Подобная же участь постигла неприятельские войска, атакованные казаками.

Из рапорта Багратиона-Мухранского генералу Бебутову от 8 декабря 1853 года: «В решительный момент боя, когда от успешного штурма зависел успех сражения, когда частям полков вверенной мне гренадерской бригады предстоял достославный подвиг, я не нашел нужным воодушевлять солдат. Карабинеры и гренадеры с нетерпением ожидали приказания «в штыки». Я велел только перекреститься карабинерам и напомнил им, что более чем двухсотлетнее существование полка, которого Шефом сын возлюбленного монарха записано кровью их однополчан в истории победоносной Русской армии, и что на этих турецких батареях указаны Георгиевские знамена для полка».

Ударили барабаны, и батальоны с развернутыми знаменами пошли на штурм. Непрерывный огонь противника наносил наступающим ощутимые потери, но атака не замедлялась. Перед укреплениями находился глубокий овраг, по дну которого протекал ручей, раздалась команда «на руку, на орудия вперед». Карабинеры стали подниматься на другой склон под непрерывным огнем турецкой пехоты. Из свидетельств очевидца: «Наша колонна устилала своими телами скат холма, ее головной батальон казался застрельщичьей цепью, так он был разряжен, и однако ж она не зашаталась ни на мгновение, шла и шла тем же ровным шагом, каким вступила под огонь, – и стала на турецкой батарее». Турки бросили сюда все резервы, их артиллерия в упор расстреливала наши батальоны. Поднявшись по склону, карабинеры наткнулись на турецкий батальон, державший ружья наперевес.

«Это был момент критический для нас, – писал впоследствии один из наших офицеров, – так, как и мы остановились и не двигались вперед, держа также ружья на руку и крича «ура»; вот в это то время майор Турчановский, бывший впереди меня шагах в пяти, обернувшись лицом к батальону с поднятой рукой, в которой держал шашку, закричал людям: «ребята, вперед, за мной», но в тот же момент был поражен наповал штуцерной пулей…».

Кавалерия генерала Багговута в этот момент врубилась в ряды турок, взвод донской артиллерии повел фланговый огонь. «Вот в этот-то критический момент у нас с левого фланга раздался грохот скачущей конной артиллерии, тут же послышалась команда «с передков картечью»; вслед за орудийными выстрелами и эриванцы с криком «ура» бросились в штыки на стоящий против нас турецкий батальон». Не выдержав натиска, турецкая пехота стала отступать и на плечах бегущих карабинеры ворвались на верхнюю 16-орудийную батарею, турецкие артиллеристы, оставшиеся без прикрытия, все легли под штыками русской пехоты.

Как всегда, прекрасно проявили себя в бою русские драгуны, ведомые своими офицерами, они показывали чудеса мужества и героизма. Тяжелую контузию получил поручик Авалов, ему предложили покинуть строй, но мужественный офицер заявил: «Стыдно идти на перевязочный пункт с опухшею ногою, когда рядом будут лежать люди с оторванными ногами и руками».

Пока эриванские карабинеры брали нижнюю батарею, семь рот Грузинского гренадерского полка, ведомые своим полковым командиром князем Орбелиани, атаковали верхнюю батарею. Попав под жестокий огонь, потеряв командира полка, обоих командиров батальонов и неся потери, грузины стали отходить под натиском двух турецких батальонов. Увидев это, князь Бебутов ввел в бой последний резерв, две роты 3-го батальона эриванцев и взвод легкой 1-й батареи и сам возглавил атаку. Приведя в порядок смешавшихся гренадеров, командующий вновь послал их вперед.

«Дружно они сломили турецкие батальоны (бывшие впереди) и на неприятельской батарее примкнули к карабинерам, которые между тем управились с напиравшим на них неприятелем. Батарея была, наконец, в наших руках, и 16 орудий, взятых грудью, вознаградили штурмовые колонны гренадерской бригады за мужество и подвиг». (Из донесения генерала Бебутова от 8 апреля 1854 года.)

Из воспоминаний фон дер Нонне: «…В беспорядке бросились бежать, оставив в наших руках 18 орудий; вот и была нами взята вторая батарея; при взятии этих 18 орудий, кроме эриванцев других батальонов не было никого».

Одновременный удар батальонов гренадерской бригады и кавалерии Багговута решил сражение в нашу пользу. Весь правый фланг и часть центра неприятельской армии были полностью опрокинуты. Главная турецкая батарея в 20 орудий также была в наших руках.

В то самое время, когда вторая линия нашей пехоты двинулась для нападения на правое крыло турок, а первая линия под начальством генерал-майора Кишинского была направлена против левого крыла неприятельской позиции, турецкие батальоны, спустившиеся с высоты в самом начале боя, были скрыты до поры до времени в овраге. Теперь они вышли оттуда и устремились в атаку на нашу пехоту. Их, однако, остановили картечью наши батареи. Тогда турки засели за грудами камней и открыли беглый огонь. Наибольший вред наносили нам штуцерники, выбившие меткими выстрелами много артиллерийской прислуги и прикрывавшей орудия пехоты. Видя заминку, туда прискакал начальник артиллерии генерал Бриммер. Подъехав к батарее, стоявшей под прикрытием батальона Ширванского полка и батальона Куринского полка, он без долгих раздумий скомандовал:

– Орудия на передки! Знамена вперед! Ура!

Батарея двинулась вперед беглым шагом, осыпаемая огнем, артиллеристы были злы как никогда, а потому уже первыми своими выстрелами заставили кинувшуюся было на них турецкую пехоту бежать обратно в овраг.

Пользуясь отходом турок, наши батальоны выбили из аула Угузлы засевших там турецких стрелков и быстро перебежали на другую сторону оврага. Между тем стоявшая здесь неприятельская кавалерия кинулась на наших саперов, а два турецких батальона спустились в лощину и ударили во фланг саперному полубатальону, который был приведен в минутное замешательство. Саперов выручили несколько залпов наших батарей. Аул Угузлы, наконец, был нами занят. Произошло это около трех часов пополудни.

Пока продолжались активные действия на нашем левом фланге и в центре, находившийся на нашем правом фланге князь Чавчавадзе вынужден был во все это время сдерживать напор атаковавших его турок, превосходивших его в десять раз. К концу сражения действовавшие здесь наши войска были принуждены несколько отойти назад, но при этом они не только геройски выдержали бешеный напор до конца боя, а кроме всего прочего, сумели отбить у турок два орудия. Здесь против трех дивизионов нижегородцев, конно-милицейской сотни и четырех конных орудий полковника Долотина под общим начальством князя Чавчавадзе турки уже в самом начале боя бросили пять тысяч курдов и башибузуков. Визжа и завывая, вся эта конная масса стремительно помчалась на редкие порядки нижегородцев. Со стороны казалось, что еще мгновение, и они будут сметены этим вихрем. Но драгуны не дрогнули, а положив первых из карабинов, вторых и третьих уже пронзали пиками и пластали шашками. Конные сшибки никогда не бывают продолжительными. Все обычно решается в десяток минут. Так случилось и на этот раз. Вскоре понеся большие потери, турецкая конница была опрокинута драгунами и, умчавшись к горе Караял, все остальное время оставалась уже вне боя. Все попытки Ахмета-паши бросить курдов в огонь, ни к чему не привели.

– Мы можем сражаться с людьми, но драться с дьяволом не можем! – кричали горные разбойники своим предводителям.

Тогда Ахмет-паша бросил в атаку на драгун гордость Анатолийской армии – полк регулярной кавалерии. Лихих наездников он поддержал огнем 8 орудий и атакой 8 батальонов пехоты. Но нижегородские драгуны молодецкой атакой опрокинули и эту кавалерию, а затем преследовали ее, вырубая, до турецкой пехоты, которая вынуждена была остановиться и свернуться в каре.

Ахмет-паша был вне себя.

– Кавалерии атаковать московитов снова! – кричал он кавалеристам. – Иначе я сам отрублю ваши трусливые головы!

Турецкая кавалерия разворачивала коней и снова пускала их в разгон на нижегородцев, но получив отпор, снова бежала. Эти безумные атаки повторялись несколько раз. Тогда-то во время одной из наших контратак драгуны и отбили у турок их пушки, неосмотрительно выдвинутые в передовые порядки.

Генерал Чавчавадзе двинул в контратаку все свои шесть драгунских эскадронов. Участник событий пишет: «Два дивизиона драгун ударили на неприятельские полки, опрокинули их на стоявшие за ними батальоны и сбросили в овраг все, что уже находилось на нашей стороне, конницу и пехоту…» Турки повторили атаку, но попали под огонь четырех орудий донцов. Драгуны вновь обратили турецких кавалеристов вспять, но при форсировании оврага сами попали под залпы турецкой пехоты. Генерал Чавчавадзе отвел драгун для перегруппировки, казаки в это время вели яростный бой с курдами. Турецкая пехота на нашем правом фланге вновь стала медленно продвигаться вперед. И снова вспоминает очевидец: «Казачьи орудия вынеслись из линии и ударили по турецкому фронту в упор. Драгуны подошли к нему шагом, в 3-х саженях, перед штыками вонзили шпоры в бока лошадей и ворвались в середину турецких колонн. Неприятельская масса была отброшена на 100 шагов назад, оставив за собой длинную полосу трупов». Уничтожение пехоты противника продолжалось около часа, все попытки турецкой кавалерии помочь гибнущим были сведены на нет.

На левом фланге курдская конница почти окружила кавалерию генерала Багговута. Из свидетельства участника событий: «Он (Багговут. – В.Ш.) выдвинул против красных курток дивизион конной артиллерии, обсыпал их картечью и заставил отойти на выстрел». Полк регулярной турецкой кавалерии, пытавшийся поддержать курдов, попал под огонь двух казачьих орудий и отошел. К решающему моменту сражения атаки большой батареи турок положение русских войск было чрезвычайно тяжелое, резервы практически исчерпаны и понесены большие потери.

К концу сражения изнемогающий князь Чавчавадзе был поддержан четырьмя сотнями донских казаков, присланных из резерва, а вскоре после того турки, заметив поражение своего правого крыла и центра, начали отступать. По крайнему утомлению драгунских и особенно артиллерийских лошадей, которым приходилось производить беспрерывные движения на поле по липкой грязи, князь Чавчавадзе нашел невозможным преследовать турок, и потому действовавшая здесь часть турецкой армии отступила в некотором порядке. Остальные неприятельские войска после поражения, захвата нами главной батарее и аула Угузлы совершенно рассеялись и бежали так быстро, как только могли.

Историк пишет: «Наши солдаты и офицеры в это день показывали чудеса мужества и героизма. Спасая знамя 1-го батальона Грузинского гренадерского полка, знаменщик унтер-офицер Назар Михайлов провел бой по всем правилам с турецким солдатом, пытавшимся овладеть святыней. Отважный унтер был награжден знаком отличия Военного Ордена. Подпрапорщик Грузинского гренадерского полка князь Андроников и рядовой 1-й роты Миксим Иванов спасли от гибели унтер-офицера Гогниева. После боя, когда в полки прислали Георгиевские кресты для награждения наиболее отличившихся нижних чинов, солдаты роты, в которой служил князь Андроников, присудили и преподнесли ему заветный крестик.

Когда наша пехота прорвала неприятельский фронт, задние батальоны турок перестроились в каре. В дело вступили прославленные Нижегородские драгуны. Их 3-й дивизион атаковал и полностью уничтожил крайний батальон противника. Правый турецкий фланг начал подаваться к своему левому флангу. Драгуны покрыли себя в этот день неувядаемой славой. Командир 7-го эскадрона князь Чавчавадзе в пылу сражения был окружен неприятелем вместе со своим ординарцем Слепужниковым, последний, рубя турок, старался прикрыть своего командира. В другом месте турецкий офицер в упор выстрелил в поручика князя Амилахвари. Пуля попала в ухо коню… Оба они вскочили одинаково разом, и разом выстрелили из пистолетов: турок дал промах, а князь Амилахвари положил его на месте. Двадцать четыре раны получил в этот день рядовой Нижегородского полка Григорий Озеров, при посещении лазарета генерал Бебутов спросил у него: «Ну что брат? Теперь вчистую?» Озеров ответил: «Никак нет, Ваше Сиятельство, левая рука у меня еще действует». Солдат выздоровел, был награжден знаком отличия Военного Ордена, произведен в унтер-офицеры и при увольнении от службы получил пособие в 300 рублей».

После занятия Угузлы сводным батальоном и 8 орудиями остальные войска генерала Кишинского расположились по сторонам и впереди селения. Левее их стали войска князя Багратиона-Мухранского, а еще левее кавалерия генерала Багговута. В 3 часа 30 минут пополудни огонь повсеместно прекратился и войска наши уже без боя дошли до турецкого лагеря, который найден был в том самом виде, в каком турки оставили его утром. В палатках начальников и солдат оставались нетронутыми остатки их завтрака. К вечеру войска возвратились на позицию, где и оставались до 6 декабря.

О преследовании турок никто не помышлял. Люди были измождены маршем и тяжелым боем. Помимо этого, в отряде чувствовался крайний недостаток во всем. Так, на перевязочном пункте, где раненых набралось до тысячи человек, имелось всего 6 медиков, запасов при войсках не было никаких, крайне мал был и обоз. В таких обстоятельствах, когда к тому же по ночам уже начались морозы, а днем все раскисало и на дорогах стояла непролазная грязь, серьёзно думать о продвижении к твердыне Карса, до которой оставалось сорок верст, было просто не реально.

После сражения при Башкадыкляре князь Бебутов, простояв со своим корпусом на бивуаках у аула Угузлы следующие сутки, как для того, чтобы дать отдых войскам, так и для погребения убитых, двинулся обратно к Александрополю.

Возвращение его было торжественно. Историк пишет: «День был пасмурный, настоящий осенний; но, казалось, вся природа облеклась радостным светом. Жители города, от мала до велика, вышли с хоругвями и образами на встречу победителям, и, покрыв собою высоты впереди Арпачая, приветствовали появление войск громкими восклицаниями. В городе раздавались колокольный звон и пальба орудий крепости. Едва лишь князь Бебутов переехал через мост, как его окружили густые толпы народа, мужчины, женщины, дети. Одни из них становились на колени и воссылали к Творцу Небесному восторженную молитву; другие, припадая к стремени коня, на котором ехал князь Бебутов, лобызали его руки и ноги. И действительно – жители нашей пограничной полосы имели причины радоваться одержанной Кавказцами победе. После Башкадыклярского сражения, ни Курды, ни башибузуки, в продолжение всей зимы, не осмеливались нарушить общего спокойствия».

В итоге состоявшегося сражения неприятель потерял весь лагерь, обоз, 24 орудия, множество оружия, снарядов и около 6 тысяч убитыми и ранеными. С нашей стороны погибло 317 и ранено 926 человек.

Что касается тяжело раненного князя Орбелиани, то его отвезли в Александрополь, где он и умер 8 декабря, так и не увидев ни жены, ни своих только что родившихся сыновей. Перед смертью храбрец попросил принести к нему простреленное знамя своего полка, чтобы его поцеловать.

Последствия победного Башкадыклярского сражения были огромны для всего Закавказского края. Мусульманское население, ожидавшее поражения нашего малочисленного отряда для восстания и нашествия в пограничные русские области, было поражено как громом вестью: «Осман пропал!» Наступление сурового времени года и недостаток в жизненных припасах довершили расстройство Анатолийской армии.

В награду за победу при Башкадыкляре князь Бебутов получил орден Георгия 2-й степени. Георгии 3-й степени, «по удостоению кавалерской думы», были пожалованы произведенным в генерал-лейтенанты Багговуту, князю Багратиону-Мухранскому и генерал-майору Чавчавадзе. Генерал-майоры Кишинский и Индрениус получили ордена Святого Станислава 1-й степени. Орден Георгия 4-й степени, «по удостоению кавалерской думы», получили десять штаб и обер-офицеров. Нижним чинам было пожаловано по десять знаков Военного ордена на каждую роту и всем по два рубля серебром на человека.

Горные перевалы Кавказа заметало метелями. Кампания 1853 года была завершена и завершена геройски.

В марте 1854 года русская армия переправилась через Дунай. И в мае осадила крепость Силистрию. Однако в конце июня ввиду опасности вступления в войну Австрии осада была снята и русские войска начали выходить из Молдавии и Валахии. 10 августа Омер-паша вступил в Бухарест. Тогда же перешли границу Валахии и австрийские войска, которые по соглашению с турецким правительством сменили турок и заняли княжества.

В апреле 1854 года союзный англо-французский флот провел бомбардировку Одессы, в ходе которой сжег девять торговых судов. При этом ответным огнем у союзников были повреждены четыре фрегата, а севший на мель английский пароходофрегат «Тигр» потоплен. 22 сентября англо-французская эскадра пыталась обстрелять Очаков, но, получив отпор, ушла.

В начале июля 1854 года 40 тысяч французов под начальством маршала Сент-Арно и 20 тысяч англичан под командой лорда Реглана высадились под Варной, откуда часть французских войск предприняла экспедицию в Добруджу, но массовая эпидемия холеры заставила отказаться на время от всяких наступательных действий.

Неудачи на море и в Добрудже заставили англичан и французов начать вторжение в Крым. Этого требовал политический истеблишмент Англии, полагая, что уничтожение Севастополя и Черноморского флота заставит Россию навсегда отказаться от идеи продвижения на юго-восток и проблема безопасности Индии будет, таким образом, решена навсегда.

2 сентября 1854 года началась высадка экспедиционного англо-французского корпуса в Евпатории. Всего на берег было переправлено более 60 тысяч солдат.

8 сентября 1854 года в сражении на реке Альме союзники нанесли поражение 30-тысячной русской армии под началом князя Александра Меншикова, пытавшейся преградить путь к Севастополю. После этого Меншиков был вынужден отступить.

В середине сентября англичане захватили Балаклаву, которую превратили в главную базу снабжения своей экспедиционной армии в Крыму. После этого союзники подошли к Севастополю и начали его осаду.

5 октября состоялась первая бомбардировка Севастополя, во время которой погиб руководитель обороны города вице-адмирал Владимир Корнилов. В тот же день флот союзников попытался совершить прорыв на внутренний рейд Севастополя, но потерпел поражение.

13 октября произошло сражение между русской и английской армиями у Балаклавы. В ходе сражения были уничтожены две английские кавалерийские бригады. Однако сражение не стало решающим ни для одной из сторон. Англичане и французы не смогли взять Севастополь с ходу, а нашим войскам не удалось развить успех и продолжить наступление на позиции союзников.

5 ноября произошло Инкерманское сражение, где русские войска в очередной раз попытались деблокировать Севастополь. В начале сражения русская армия атаковала английские войска и имела первоначальный успех, однако приход французского подкрепления переломил ход сражения в пользу союзников. Отход русских войск к Севастополю прикрывали своим огнем пароходо-фрегаты, маневрировавшие в Севастопольской бухте.

14 ноября жестокий шторм у берегов Крыма привел к огромным потерям у союзников. Тогда в штормовом море погибли 53 корабля, из них 25 транспортов с припасами и войсками. В частности, были утеряны посланные десантному корпусу союзников запасы зимней одежды и медикаментов, что в условиях надвигающейся зимы поставило союзников в тяжелое положение. «Балаклавская буря» сегодня приравнивается английскими историками к проигранной морской битве.

После блестящих побед на Кавказе в 1853 году император Николай полагал уместным в следующем году перейти в наступление и овладеть Ардаганом, Карсом и Баязетом. Но наместник Кавказа князь Воронцов, которого поддержал и князь Паскевич, настоятельно рекомендовал отказаться от этой затеи, ссылаясь на малочисленность войск, недостаток офицеров и припасов.

Николай был недоволен:

– По-моему, у Воронцова уже не только старческая слепота, но и слабоумие!

1 марта 1854 года высочайшим повелением 72-летний светлейший князь Воронцов был отправлен в бессрочный отпуск поправлять расшатавшееся здоровье. Командование же войсками отдельного Кавказского корпуса император возложил на генерала Реада – храброго и исполнительного служаку. В свое время Реад считался выдающимся командиром полка, потом – отличным командиром бригады, затем – хорошим дивизионным командиром. Увы, дивизионный уровень был пределом для Реада. Дело в том, что стратегический ум у него отсутствовал начисто. Не зря в то время в армии ходила шутка:

…Если умного не надо,

Ты пошли туда Реада!

Назначение Реада командовать столь серьезным фронтом, как Кавказский, было несомненной ошибкой. Пройдет время, и в Петербурге это поймут. А пока Реад начал заниматься тем, в чем знал толк, – учить полки ходить парадным шагом.

Надо сказать, что Реаду повезло, так как турки всю зиму 1853/1854 года вели себя спокойно, если не считать набегов небольших отрядов на пограничные посты и селения. Однако спокойствие османов было обманчивым. При помощи английских и французских советников Турция восстановила и реорганизовала армию. При этом если Крымский фронт англичане и французы оставляли за собой, то Кавказский был перепоручен ими султану полностью. За зиму турецкая Анатолийская армия была доведена до 120 тысяч человек. За зиму были усилена оборона главных турецких крепостей – Карса и Эрзерума. Новым главнокомандующим на Кавказ был назначен опытный и жестокий Зариф Мустафа-паша, а начальником штаба был французский генерал Гюйон, которого турки именовали Куршид-пашой.

Учитывая, что вся Анатолийская армия турок была обучена по французским уставам и вооружена французским оружием, фактически именно Гюйон ею и руководил.

Именно Гюйон разработал блестящий план прорыва турецкой армии к Кутаиси и Тифлису, а дальше на Северный Кавказ, где предполагалось объединиться с Шамилем. Для захвата Тифлиса выделялся ударный 50-тысячный Батумский корпус Магомета Селим-паши. Идти на столицу русского Кавказа он должен был через Гурию. На приморском фланге турок должен был поддержать англо-французский флот.

Для нас в начале 1854 года ситуация осложнялась еще и тем, что связь с владениями в Закавказье была весьма плохая. Сообщение морем с Абхазией и Редут-Кале было прервано с англо-французским флотом. К этому времени нам пришлось бросить укрепления Черноморской береговой линии, т. к. они были слишком малы и плохо вооружены, чтобы противостоять союзному флоту. И теперь у нас на кавказском побережье остались лишь Анапа и Новороссийск.

Военно-Грузинская дорога по-прежнему была не надежна и опасна из-за снежных завалов и горных обвалов. Путь по берегу Каспийского моря давал сообщение только с Дагестаном, и к тому же находился под угрозой нападения горцев. Оставался только путь по Каспию в Дербент, Баку, а затем в устье реки Куры.

Надо сказать, что Реад за несколько месяцев своего командования Кавказским корпусом добился немалого – войска действительно подтянулись и стали лучше маршировать. Теперь парады в Тифлисе не уступали столичным!

Реад был вполне доволен собой, когда из Петербурга неожиданно поинтересовались, что хотелось бы узнать о планах командующего на кампанию будущего года. Понимая, что ничего толкового он составить не сможет, Реад поинтересовался у штабных, кто из подчиненных ему генералов самый толковый.

– Конечно, командир Александропольского отряда генерал-лейтенант Бебутов! – ответили ему.

Получив приказ составить план боевых действий всего Кавказского корпуса на предстоящий год, Бебутов почесал затылок:

– О времена! О нравы! Раньше от наместника приказы получали. Нынче сами приказы наместнику пишем!

Но делать нечего, засел за бумаги и через пару дней послал Реаду план наступательной кампании. Реад, подумав немного, этот план переадресовал военному министру, тот думал дольше и… послал план императору. Николай на бебутовском плане собственноручно начертал: «Прекрасно, предварило мое собственное желание». Далее бумаги пошли обратно по той же цепочке. Так прошли первые пять месяцев 1854 года.

Согласно плану боевых действий на 1854 год, Кавказский корпус был разделен на три отряда. Первый – Александропольский отряд генерал-лейтенанта Василия Бебутова прикрывал центральное направление и насчитывал 22 тысячи солдат и 74 орудия. Второй – Ахалцихский отряд генерал-майора Андроникова оборонял правый фланг от Ахалциха до Черного моря, имея 14 тысяч штыков и сабель при 24 орудиях. Наконец, вновь сформированный третий Эриванский отряд барона Врангеля защищал наш левый флаг и, прежде всего, эриванское направление – 5 тысяч солдат и 12 пушек. Таким образом, у нас было в три раза меньше сил, чем у турок. Но в меньшинстве на Кавказе мы воевали почти всегда, поэтому это никого из офицеров и генералов не смущало.

Будем объективны, при всей своей ненависти к России премьер-министр Англии Пальмерстон, будучи человеком старой школы, придерживался принципа, что не следует использовать внутренние проблемы противника для достижения своих сиюминутных интересов, т. к. это может выйти боком. В период Крымской войны такая позиция английского премьера весьма облегчила наше положение на Кавказе. Если бы англичане поддержали горские племена массовыми поставками вооружения и посылкой инструкторов, это могло буквально обрушить политическую ситуацию на Кавказе. Пальмерстон был слишком опытным игроком Большой Игры, чтобы размениваться на такие мелочи, как призывы к мятежу черкесов Северного Кавказа. Английский премьер играл по-крупному и играл вдолгую…

Политика невмешательства Пальмерстона в русские дела на Кавказе во время Крымской войны вызывала непонимание многих английских политиков, обвинявших премьер-министра кто в сумасшествии, а кто и в открытом предательстве.

Надо сказать, что, начиная Крымскую войну (или как ее называли англичане – Восточную), англичане больше всего боялись, что русские решительно двинут свои полки к индийским пределам. В том, что шансы ворваться в Индию у них будут велики, Пальмерстон просчитал давно. Афганистан еще кипел ненавистью к англичанам, и местные вожди с радостью бы поддержали русских генералов, после чего объединенная русско-афганская армия потоком хлынула бы на равнины Индии, где ее, в свою очередь, сразу бы поддержали многочисленные индийские князья и правители. Что могло произойти дальше, страшно даже представить!

Надо сказать, что с началом Крымской войны снова всплыл на поверхность уже знакомый нам по давней провокации шхуны «Виксен» дипломат Дэвид Уркварт. Долгое время после памятного международного скандала он был в тени, но вот снова его час пробил. Фанатичный русофоб и мастер провокаций снова был «в седле».

Первым делом Уркварт, естественно, объявил, что Пальмерстон подкуплен русским золотом. А затем попытался возобновить поставки оружия на Кавказ. Кроме этого, он основал сеть комитетов по международным делам, занимавшихся системным распространением русофобии в Англии. Про эти комитеты однокашник Уркварта по Оксфорду, знаменитый экономист Джон Стюарт Милль как-то сказал, что «они объединяют элиту британской нации».

Помимо этого, Уркварт основал журнал «Фри пресс», потом переименованный в «Дипломатик ревю». Основным направлением его была антирусская пропаганда, а постоянным сотрудником его – некто Карл Маркс, отличавшийся патологической ненавистью к России. Что касается комитетов Уркварта, то они по своему составу, духу и влиянию на политику буквально являются прародителями нынешних многочисленных «международных комитетов», «неправительственных организаций», порождавшие в начале XXI века многочисленные, так называемые «цветочные революции».

В те дни Карл Маркс публично разглагольствовал:

– Московия была вскормлена и выросла в кровавой и омерзительной школе монгольского рабства… В конечном счете Петр Великий создал систему универсальной агрессии. Он соединил ловкость монгольского раба с притязаниями монгольского владыки, которому Чингисхан передал в наследство по завещанию дело завоевания всей земли.

– А какова ваша позиция в отношении пребывания русских на Кавказе? – спрашивали Маркса интервьюеры.

– О, спасибо за хороший вопрос! – вскидывал Маркс свою кудлатую голову. – Сегодня худшее из худшего, что касается бесчеловечности, обрушивается на крохотную часть Кавказа. Если Англия возвысит свой голос, она спасет уверенность в себе, свою душу и свой проект содружества народов, которое собирается повернуться спиной к ужасам XIX столетия.

– А как вы коротко характеризуете русских?

– Российские войска – это армия оккупантов!

Комитеты Уркварта и его журнал работали весьма эффективно, а вот с поставками оружия горцам на этот раз ничего не вышло. Джентльмены из английских спецслужб быстро разъяснили фанатичному русофобу, что на Кавказе свет клином не сошелся и для британской короны существуют куда более приоритетные регионы. Ну, а ему не следует лезть туда, куда его не просят.

Отвечая в парламенте на вопросы недовольных, Пальмерстон открыто заявил:

– Наше вмешательство в кавказские дела может дать повод русским поддержать мятежников в Индии. Если мы встанем на этот путь, поддерживая мятежников против своего врага, то окажемся в неловком положении. Поддерживать мятежников в другой империи крайне опасно. Это оружие, которое может обернуться против вас самих!

Но всю правду парламентариям Пальмерстон все же не сказал.

Дело в том, что, к несказанному удивлению английского истеблишмента, с началом Крымской войны Россия фактически прекратила свое продвижение в Средней Азии. Разумеется, отчасти это было связано с тем, что теперь все ресурсы уходили на войну, но не только. Фактически император Николай I предложил Пальмерстону молчаливое соглашение: мы не трогаем вашу Индию, а вы не лезете на наш Кавказ. Да, несколько английских инструкторов в турецкой армии на Кавказе все же были, но именно несколько, и именно у турок, но не у мятежных горцев. Забегая вперед, скажем, что это молчаливое соглашение продолжалось до самого окончания войны. Среднеазиатская партия Большой Игры была на время отложена, на время все внимание ее участников было сосредоточено на вопросах Босфора и Дарданелл. Но законы Игры остались неизменны, а это значило, что рано или поздно, но борьба за Среднюю Азию возобновится.

Военные действия в 1854 году на Кавказе начались в конце мая 1854 года, когда 12-тысячный отряд Гассан-бея двинулся из Абхазии в Гурию, намереваясь «напиться кофе в Марани и плотно поужинать в Кутаисе». Этим гастрономическим мечтаниям не суждено было осуществиться. Турецкий марш продолжался недолго.

На Нигоетских высотах отряд Гассана был атакован авангардом Ахалцихского отряда под командой подполковника князя Николая Эристова. Имея всего два батальона и четыре пушки. В начале боя наши были окружены превосходящими силами противника, но несколькими решительными штыковыми атаками решили исход дела в свою пользу. Противник бежал в село Озургеты, находившееся на Батумской дороге, оставив на поле боя тысячу трупов. В том числе лишился головы и сам Гассан-бей. Наши потери – 29 убитых и две сотни раненых. Примечательно, что после боя нашими солдатами было подобрано много новых английских и французских ружей.

Получив донесение о победе Эристова, Андроников со всеми бывшими под рукой силами также двинулся из Марани в наступление на Озургеты.

Не дожидаясь подхода русских войск, турки бросили в Озургетах большие запасы продовольствия и отступили за речку Чолок.

Турецкая армия мюшира (главнокомандующего) Селим-паши составляла 34 тысячи человек, против которых у Андроникова едва набиралось десять.

4 июня Андроников уже подошел к турецкому лагерю. Селим-паша расположил свой корпус на выгодной позиции, прикрытой с фронта полевыми укреплениями и обеспеченной с правого фланга крутым почти недоступным оврагом, а с левого – густым лесом.

Имея трехкратное превосходство в силах и находясь на укрепленной оборонительной позиции, Селим-паша имел все шансы на успех. Единственно, в чем мы имели некоторое превосходство, так это в артиллерии. Против 13 турецких пушек мы имели 18.

На ночном совещании старших офицеров мнения разделились. Часть участников была за немедленную атаку, другие предлагали выманить противника с позиции и только тогда атаковать. Выслушав и тех и других, Андроников подвел итог:

– Атакуем, причем немедленно с рассветом.

На складном столе раскатали карту. Водя карандашом по ней, Андроников ставил задачу командирам колонн генерал-майорам Бруннеру и Майделю:

– Вы, Андрей Осипович, со своей колонной следуете этим маршрутом! А вы, Егор Иванович, вот этим!

Ранним утром 4 июня 1854 года узкую речку Чолок форсировали передовые дозоры гурийцев князя Микеладзе. Гурийские милиционеры дрались за свою землю самоотверженно и быстро опрокинули передовые дозоры противника. После чего дозорные бежали к своему лагерю. Часть милиции завязала перестрелку с противником на правом фланге, создавая видимость подготовки атаки через овраг.

Тем временем наши войска двинулись через реку двумя колоннами. При каждой колонне – 4 пушки и рота сапер. За колонной генерала Бруннера следовали 8 легких орудий, а за ними в резерве три батальона под командованием полковника Карганова. За пехотой шла кавалерия. Пешая грузинская милиция была частью рассыпана впереди пехотных колонн, частью же послана на правый фланг противника для отвлечения его внимания от главного пункта атаки – его левофланговой позиции.

Расчет Андроникова на внезапность полностью оправдался. Появление из леса наших колонн стало для турок полной неожиданностью. При этом Селим-паша быстро ценил ситуацию и понял намерение Андроникова. После этого турки начали лихорадочно усиливать свое левое крыло.

Первыми на дистанцию огня турок выскочили на рысях легкая батарея и горные орудия под начальством полковника Мамацева.

Полковник и сам не ожидал от ездовых такой прыти, когда увидел, что оказался впереди всех против турецких батальонов, но раздумывать было уже некогда:

– Орудия к бою! Пали!

Первые же ядра со свистом ударили в тесные ряды турецкого низама. Не менее точно легли второй и третий залпы. Но, несмотря на наш огонь, турки держали позицию стойко.

В это время подошли батальоны колонны генерала Майделя. Сам Майдель верхом на коне гарцевал впереди батальонов. Оценив обстановку, приказал:

– Барабанщики, бить штыковую атаку!

Прямо с марша, не теряя времени на перестроения, батальоны Майделя ударили в штыки.

Для поддержки атакующих Андроников выдвинул вправо из второй линии батальоны Брестского и Литовского полков. Этих повел в бой уже генерал Бруннер.

Тем временем к пушкам Мамацева подтянулась и остальная наша артиллерия. Чтобы не оказаться позади наступающих колонн, Мамацев приказал взять орудия на передки и снова скакать вперед, чтобы, опередив пехоту, бить турок уже не ядрами, а ближней картечью.

– Поберегись! – кричали ездовые, когда артиллерийские лошади в карьер обгоняли идущие в атаку роты.

От бешеной скачки пушки так колотило по колдобинам, что сидевшие на них канониры едва не вылетали. Заняв позицию между своими и чужими, Мамацев снова открыл учащенную пальбу, нанося туркам огромный урон.

Вслед за тем ударили в штыки батальоны Куринского полка. Егеря, работая штыками и прикладами, с ходу захватили передовую линию полевых укреплений. Турецкая пехота отступила на вторую линию, которая находилась выше первой. Пытаясь удержать в руках ситуацию, Селим-паша выслал на поддержание боевых линий последний резерв, встретив наши наступающие колонны картечью и ружейным огнем. Эту лобовую атаку второй линии турки отразили. Понеся значительный урон, куринцы были принуждены податься назад. Егерский полк имени князя Воронцова, неся потери, залег и стал отстреливаться. На помощь егерям пошли два батальона Литовского полка.

Магомет Селим-паша уже готовил контратаку конницы и пехоты, чтобы окончательно сбросить егерей в реку. Однако наша артиллерия вовремя накрыла вражеские позиции, турецкая конница мгновенно расстроилась и бежала. Затем русские артиллеристы обстреляли вражеские укрепления. Турецкая пехота была ошеломлена сильным огневым налетом, их артиллерия была подавлена. Но пехота противника по-прежнему нажимала.

Понимая, что наступил переломный момент всего сражения, Андроников приказал бить общее наступление. Всю имевшуюся конницу он бросил на правый фланг и в тыл противнику. Легкая батарея снова выскочила вперед, в очередной раз засыпала турок картечным дрейфгагелем. В новой атаке участвовали последние резервы – три батальона Брестского, Белостокского и Литовского полков. За ними снова пошли в штыки с барабанным боем куринские и воронцовские егеря. Охватывая турецкие порядки с двух сторон, понеслись на лагерь лавой казаки.

Грузинская конная дружина, обскакав с тыла завалы, дерзко атаковала один из турецких батальонов, врубилась в него, захватила знамя. Гурийская пешая милиция отбила горное орудие.

Надо отдать должное, турки бились упорно. Особенно на сооруженном ими лесном завале. Но четыре сотни донских казаков и конные грузинские милиционеры пробились в тыл к противнику. Турки построились в каре. В ожесточенной схватке пали командир 11-го Донского полка полковник Харитонов и князь Микеладзе. Вслед за конниками во вражеский лагерь ворвалась и русская пехота.

После этого турки побежали. Преследование убегавших Андроников поручил трем батальонам Литовского полка и батальону брестцев под командой генерал-майора Бруннера и грузинской милиции полковника Карганова. Бруннер гнал убегающих до села Ляхвы, где турки совершенно не рассеялись, после чего конная грузинская милиция преследовала их еще несколько часов. Очевидцы рассказывали, что вся дорога от Чолока до Легвы была покрыта телами убитых турок. Сам Селим-паша с ближайшей охраной бежал в Кобулети. Батумского турецкого корпуса больше не существовало.

Общие потери турок в сражении при Чолоке составили более четырех тысяч человек. Кроме этого, нам достались вся артиллерия, казна и обоз. Наши потери – около трехсот убитых и полторы тысячи раненых.

Император Николай I, получив донесение о победе при Чолоке, был чрезвычайно доволен. Понять его было можно. На фоне безотрадной картины кровопролитнейшей севастопольской осады кавказские победы были лучом надежды. Поэтому на награды Николай был щедр. Так, князю Андроникову был пожалован орден Александра Невского. Георгиевские кресты 4-й степени получили: генерал-майор Майдель, полковник Мамацев, подполковники Бреверн и Джандиеров, майор Макрыз, Брестского пехотного полка капитан Тальвинский, который, будучи ранен, остался перед своею ротой и первым пробился на неприятельскую батарею. Не обошли наградами и других участников сражения.

А 11-й донской казачий полк получил Георгиевское знамя с надписью: «За отличие в сражении против турок 4 июня 1854 года, за рекой Чолоком».

Вот как описывал действия 11-го Донского казачьего полка в сражении при Чолоке генерал П.Н. Краснов: «Командир полка полковник Харитонов послал своего адъютанта, хорунжего Бабкина, за приказаниями, но не успел Бабкин доскакать до начальника отряда, как встреченный им ординарец генерал-лейтенанта князя Андроникова передал ему приказание: «11-му полку скакать во весь карьер к неприятельскому лагерю». Сейчас же 2-я сотня полка под начальством войскового старшины Казимирова помчалась к правой колонне нашего отряда, 1, 5 и 6-я сотни, вместе с полковником Харитоновым, понеслись к левой колонне, на неприятельские батареи. Живо развернули лаву донские сотни, склонили пики и с громовым «ура!» понеслись на батареи. Турецкие артиллеристы не вынесли атаки казаков и, побросав орудия, убежали за вал. Сейчас же за казаками вбежали на батарею батальоны Куринского и Литовского полков. Едва сдавши им орудия, полковник Харитонов увидел громадные толпы отчаянных турецких наездников – башибузуков, с поднятыми шашками в конном строю несшихся на нашу пехоту. Сотни 11-го полка сейчас же бросились им навстречу. Но тут командир полка полковник Харитонов был убит картечью с верхних батарей. Несколько турецких джигитов бросились, желая схватить его, но хорунжий Бабкин с двумя вестовыми командира полка и своим раненым вестовым под картечным и ружейным огнем вынесли тело своего командира. Принявший командование полком подполковник Евсигнеев повел сотни вперед. Казаки пиками поразили неприятеля и погнали его далеко за батареи. Каждый раз, как турки пытались остановиться, казаки так принимали их пиками, что они сейчас же поворачивались кругом и обращались в полное бегство. Преследуя конницу, донцы налетели на пехоту, взяли и ее в пики и отняли турецкое батальонное знамя. Под ударами донцов, грузинской конной дружины охотников и 5 сотен имеретинской конницы неприятель бежал…»

Сражение при Чолоке стало одним из ключевых сражений кампании 1854 года на Кавказе.

Одновременно с боевыми действиями в западной Грузии начались боевые действия и на эриванском направлении, где границу прикрывал отряд генерал-лейтенанта Василия Бебутова. Турки звали князя Бебутова просто – «бебут», что значит в переводе с турецкого «кривой кинжал с обоюдоострым клинком». Право, лучшего прозвища для боевого генерала трудно придумать!

Любопытно, что разбитый Андрониковым в пух и прах Селим-паша, бросив остатки своего разбитого Батумского корпуса, поспешил из Кобулети в Баязет, чтобы возглавить турецкий Эриванский корпус.

Узнав об этом, в штабе Реада почесали затылки:

– Тут уж точно, за двух небитых одного битого дают!

Приходя в себя после поражения при Чолоке, Селим-паша полтора месяца отсиживался в Баязете, пока туда не двинулся авангард Бебутова под командой генерал-лейтенанта Врангеля – 4 тысячи штыков и полторы тысячи сабель при 9 пушках. Лазутчики донесли, что у турок шестикратное превосходство, на это Врангель отмахнулся:

– И не таких бивали!

Карл Карлович (или Кар-Карыч, как называли его за глаза офицеры и солдаты) был храбр и уверен в себе.

В своем мнении о том, как драться, Бебутов с Врангелем были единодушны.

– Я предлагаю немедля ударить по туркам, Василий Осипович, ибо только это обеспечит наши приграничные районы от вторжения небольших вражеских отрядов! – предложил Врангель.

– Согласен, дорогой Карл Карлыч, Эриванский отряд в силу своей малочисленности не может защитить всю область. Поэтому вашу наступательную инициативу я полностью поддерживаю!

– Когда прикажите выступать?

– Немедля! Чем раньше выйдем, тем скорее надаем османам по мордасам!

16 июля авангард Врангеля вступил из Игдыря. Дороги были плохими, поэтому весь обоз оставили, взяв с собой четырехдневный запас продовольствия, боеприпасы и пустые повозки для раненых. Отряд насчитывал 5 батальонов и 16 сотен иррегулярной конницы при 12 орудиях.

Поход проходил в тяжелых условиях. Врангель двигался быстро, стремясь опередить турок на перевале. Пошел дождь, и дорога окончательно раскисла. Утром 17 июля отряд вышел к Орговскому посту, где сделал привал. Впереди были турки. Врангель послал вперед кавалерию, но опередить турок она не успела, и те первыми заняли господствующие высоты.

Вслед за кавалерией Врангель двинул вверх по ущелью и пехоту. Подъем был настолько сложным, что Врангелю приходилось то и дело давать солдатам время на отдых.

Турецкие войска занимали сильную позицию. Она проходила поперек ущелья между скалистыми хребтами, впереди была батарея из 4 орудий, за ней пять развернутых в колонны батальонов. Сзади пехоты пять тысяч курдской конницы. Кроме того, впереди основной позиции на высотах было рассыпано две тысячи стрелков.

Чтобы не дать нам сосредоточится в верховье ущелья, турки в первом часу дня сами перешли в наступление. Артиллерия противника начала обстрел, а стрелки атаковали с окружающих высот поднимавшиеся по ущелью войска. Ситуация была критической, и Врангель принял единственно верное решение:

– Контратакуем теми силами, которые есть под рукой!

Учтя, что главную силу турок составляла пехота, а курдская конница из-за гористой местности не могла поддержать атаку стрелков, барон решил ударить по центру вражеской позиции.

Наши орудия немедленно открыли огонь по противнику. Врангель построил пехоту в две линии и лично повел вверх по ущелью на турок. За пехотными линиями следовала кавалерия. Турки встретили наших яростным артиллерийским и ружейным огнем. Надо ли говорить, что передовой батальон Тифлисского егерского полка за какую-то четверть часа потерял более ста убитыми и ранеными. Сам Врангель был легко ранен пулей, но рану перевязывать запретил:

– Это не рана, а царапина, подождет до конца боя!

Своего сына он послал в самое пекло:

– Скачи и будь первым!

К сожалению, в самый трудный момент постыдно бежала грузинская милиция, но это уже ничего не решало…

Русские солдаты и казаки, теряя товарищей, упрямо шли вперед. Наконец наша первая линия сблизилась с противником, раздался барабанный бой, и по команде: «На руку!» егеря с криком «ура» кинулись в штыковую. Одновременно с ударом пехоты казаки, развернувшись в лаву, атаковали фланги противника.

Штыкового боя и казачьей лавы турки не выдержали. Успех дела был решен в несколько минут. Передние ряды турецкой пехоты и артиллеристы пали под ударами штыков и пик, а остальные побежали, бросая оружие. Вторая линия противника даже не успела вступить в дело. Османская конница попыталась было выручить свою пехоту, но была смешана и увлечена массами бегущих. Часть вражеского отряда была отрезана от основных сил и сложила оружие. Наша кавалерия гнала и беспощадно рубила неприятеля на протяжении шести верст, пока лошади не утомились. Селим-паша снова бежал, бросив всех и вся…

В записке Бебутову Врангель написал лаконично: «Поражение турок совершенное. Баязетского отряда не существует». Общие потери противника простирались за две тысячи. Еще около тысячи сдалось плен. Наши потери – 57 убитых и 71 раненый. Фактически передовой отряд турок исчез без остатка, так как выжившие курды просто разбежались по домам.

Через два дня после боя генерал Врангель вошел в крепость Баязет, где захватил большие трофеи и обильные продовольственные запасы. Взятие Баязета и разгром на Чингильских высотах сильно повлияло на курдских башибузуков, которые после этого уже боялись нападать на наши отряды.

19 июля наш авангард без боя занял Баязет, гарнизон которого бежал к озеру Ван. Это был большой успех. И дело даже не в том, что в крепости были найдены большие запасы продовольствия. Главное было в том, что занятие Баязета давало нам контроль над торговым путем из Трапезунда и Эрзерума в Тавриз. А это был единственный путь торговли Англии с Персией! Таким образом, успех Врангеля в один момент обрушил один из главных торговых путей нашего главного противника.

Подтверждая это, вскоре казаки перехватили между Баязетом и Диадином большой караван в три тысячи лошадей и верблюдов, ценность которого определялась в 8 миллионов пиастров (более миллиона рублей серебром!), а затем еще один караван в четыре тысячи вьюков с английскими товарами. После этого в Лондоне раздался отчаянный вой!

В награду за победу на Чингильских высотах барон Врангель был пожалован Георгием 3-й степени. Его сын, поручик Тифлисского егерского полка, лично захвативший в рукопашной схватке турецкое знамя, получил орден Георгий 4-й степени.

Но боевые действия в тот 1844 год на Кавказе этим не закончились. Вскоре главные силы Кавказской турецкой армии под командованием Мустафы-Зарифа-паши в составе 60 тысяч человек с 84 полевыми орудиями встали лагерем под стенами неприступного Карса.

Чтобы прикрыть нашу границу в этом направлении, к приграничным деревням Кюрюк-Дара и Палдырван был придвинут отряд князя Бебутова, Получив подкрепления, теперь он насчитывал 18 батальонов пехоты, 26 эскадронов кавалерии и 26 сотен иррегулярной конницы. Всего 18 тысяч человек и 64 пушки.

В течение двух месяцев противники не предпринимали никаких решительных действий.

Для того чтобы овладеть прекрасно укрепленным англичанами Карсом, у Бебутова не было ни сил, ни средств, прежде всего тяжелой артиллерии.

Только в конце июня князь Бебутов двинулся к селу Курюк-Дера в надежде, что турки выйдут из Карса и примут бой в открытом поле. Но турки этого предложения не приняли.

Длительное бездействие русских войск приободрило начальника штаба армии генерала Гюйона. Тот явился в походный шатер к сераскиру:

– Я предлагаю ударить по русским самим! Судя по всему, генерал Бебутов бездействует, чувствуя свою слабость. И нам определенно следует этой слабостью воспользоваться!

Мустафа-Зариф-паша выслушал своего советника недоверчиво. Дело в том, что он имел четкую инструкцию, которая предписывала ограничиться исключительно обороной, а в случае сильной атаки противника отступить к Карсу. Но Гюйон был настолько красноречив и убедителен, и сераскир после долгих раздумий с ним согласился.

Готовясь к наступлению, турки отправили в Карс обозы. Идти в наступление они решили двумя сильными походными колоннам: правой колонной командовал двухбунчужный Керим-паша, левой, более многочисленной, – Измаил-паша (принявший ислам, бывший венгерский националист Кметь). Но далее события начали развиваться непредсказуемо для обеих сторон.

Началось с того, что к Бебутову прибежали местные армяне, сообщившие:

– Турецкие обозы идут из лагеря к Карсу. В палатках у турок все уложено, конница поседлала лошадей, у пушек лошади в хомутах, а солдатам низама раздали чачу.

Прикинув все варианты, Бебутов решил, что турки собираются…отступать. Исходя из этого, он начал строить и свои планы. Собрав старших офицеров, князь объявил:

– Противник собирается уйти к Карсу, поэтому наша задача не дать ему сделать это беспрепятственно. Мы будем атаковать отходящих, уничтожая его арьергард и обозы, для чего ударим во фланг и в тыл отступающим колоннам.

В час ночи 24 июня полки стали выстраиваться перед лагерем. Ночь была безлунная, небо чистое и звездное. При этом все тяжелые грузы и ранцы были оставлены под охраной в вагенбурге. Не теряя времени, отряд Бебутова выступил в направлении турецких позиций, имея 18 тысяч солдат с 64 орудиями.

Ситуация сложилась крайне любопытная. Турки начали наступление, предполагая, что русские беспечно стоят на месте. Наши, предполагая, что турки отступают, двинулись вперед, чтобы их преследовать, то есть шли не в боевых, а в походных порядках. При этом по планам Мустафы-Зарифа-паши и Бебутова оба собирались атаковать друг друга в один и тот же день.

Итак, и тот и другой допустили серьезные ошибки в оценке планов друг друга, и теперь все должна была решить импровизация. Кто из двух быстрее сориентируется в новой обстановке и сможет перестроить свои действия.

…Наши не прошли и трех верст, как на востоке заиграла заря и в бледном свете утра казаки передовых дозоров увидели вдали движущиеся черные точки. Когда же взошло солнце, пораженный Бебутов внезапно увидел перед собою наступавшую на него шестидесятитысячную турецкую армию… Это было как страшный сон!

Ни мы, ни турки не ожидали этой встречи. Теперь Бебутову надо было принимать генеральный бой не на позиции, где он планировал, а там, где сейчас столкнулись с неприятелем.

Что касается турок, то Гюйон, увидев наши войска в походных колоннах, обрадовался:

– Кажется, сегодняшний день будет для нас счастливым! Нам осталось лишь окружить русских и порвать в клочья!

После недолгого колебания Бебутов решил несколько сдать назад, чтобы успеть перестроить войска из походных колонн в боевые порядки. Такое перестроение на виду у неприятеля было чрезвычайно опасно, так как могло вызвать сумятицу, которой бы непременно воспользовались турки.

Но понукать никого не пришлось. Все, и офицеры, и солдаты, ясно видели опасность положения, поэтому ни у кого не было тени колебания, сомнения или растерянности. Это была русская Кавказская армия, которую нельзя было озадачить ничем!

Сложнейшие перестроения, в которых участвовали тысячи и тысячи людей, были проделаны столь стремительно и четко, что турки не успели ничего предпринять.

Итак, две армии неожиданно друг для друга встретились лоб в лоб и после некоторого замешательства начали разворачивать свои боевые порядки для сражения на равнине у горы Караял (Кара-Ял). Еще до начала сражения высланные с правого крыла турецкой армии четыре батальона с несколькими орудиями успели занять гору. Обустроившись там, турки открыли огонь, но дистанция была слишком большая, и толку от их пальбы не было никакого.

Тем временем в обоих штабах лихорадочно решали, как быть дальше.

По совету генерала Гюйона Мустафа-Зариф-паша решил использовать свое более чем трехкратное превосходство в численности и атаковать нас основными силами с фронта и с правого фланга. В это время кавалерия и башибузуки должны были с обоих флангов охватить русский отряд, захватив обоз и лагерь. Для атаки турецкая пехота снова разделилась на две колонны.

Правая под командованием Керима-паши в составе 19 батальонов и 16 эскадронов при 32 орудиях, примкнув правым флангом к горе Караял, двинулась против нас с фронта. Левое крыло под началом генерала Измаила-паши в составе 22 батальонов и 22 эскадронов, с 48 орудиями было направлено для решительной атаки на правый фланг русского отряда. При этом Мустафа-Зариф-паша растянул свою армию на восемь верст, что обрекало ее на поражение, если противник сможет вовремя собрать ударный кулак на каком-то одном направлении.

Понимая значение горы Караял, откуда противник мог ударить ему во фланг, Бебутов отправил на штурм горы треть своей пехоты и конницы под командованием генерал-майора Белявского. Остальные войска были выстроены в две боевые линии. Большую часть артиллерии он расположил впереди пехотных порядков. Пока шло это перестроение, турки двинули в атаку. Положение сразу осложнилось, так как занятые перестроением войска весьма уязвимы перед атакующим противником.

К тому же генерал Белявский не смог атаковать гору, так как попал под огонь турецкой артиллерии. Тогда он, оставив против горы пару батальонов, с остальными пятью двинулся на поддержку основных сил.

В это время турецкая пехота, вооруженная английскими нарезными штуцерами, кинулась на Белевский и Тульский пехотные полки, только что прибывшие из России, и опрокинула их.

Чтобы задержать атаку противника, Тверской драгунский полк атаковал фланговую турецкую батарею, которая была наиболее опасна для нас. Драгуны рванулись вперед, молча, без «ура», равняясь как на параде, под началом полкового командира полковника Куколевского и командира сводной драгунской бригады генерал-майора графа Нирода. Несмотря на картечный огонь двух турецких батарей, драгуны смели их конное прикрытие, изрубили прислугу и увезти четыре орудия. Остальные восемь пушек турки спешно утащили в тыл. Блестящая атака тверских драгун приостановила наступление противника и дала возможность Бебутову завершить построение в боевой порядок.

Наконец войска были выстроены как надо. Вытирая лицо платком, Бебутов впервые за день улыбнулся:

– Ну, теперь, за здорово живешь нас не взять!

Тем временем турки атаковали пехоту Белявского. Их артиллерия тоже активизировалась. Атаку возглавили три ударных штуцерных батальона, и у подошвы горы ударил конный полк. Один из наших батальонов, чтобы отразить атаку вражеской конницы, успел построиться в каре. Турецких улан остановили. Однако ударные штуцерные батальоны, поддерживаемые всей пехотой правой турецкой колонны, продолжали свое наступление. Ситуация была критической…

И в эту тяжелую минуту по врагу ударил Нижегородский драгунский полк под началом генерал-майора князя Чавчавадзе. Полковник Тихоцкий с двумя дивизионами драгун врезался в линию штуцерников слева, а полковник князь Дондуков-Корсаков с двумя дивизионами – справа.

Турецкая пехота встретила их страшным огнем. Падали офицеры и солдаты, драгуны не могли одолеть пехоты. И вот в эту кашу людей и лошадей, где падали и умирали одни и на место их вставали и рубились другие, помчался есаул Кульгачев с четырьмя донскими орудиями.

Одновременно полковник Долотин выслал на помощь один из донских артиллерийских дивизионов под командованием есаула Кульгачева. Картечный залп казачьих пушек произвел страшные опустошения в ближайшем турецком батальоне.

Впрочем, турки в долгу не остались. Их дружный ружейный огонь в несколько минут положил на месте большую часть прислуги и лошадей казачьего дивизиона. В свою очередь, турки также усилили огонь по донским батарейцам. Под Кульгачевым была убита лошадь, другой офицер, есаул Ренсков, ранен пулей в голову. Со страшными усилиями донцы оттащили два орудия, но два других остались, и на них набросились турки.

Из истории Нижегородского драгунского полка: «…В стороне от этого побоища стоял их старый командир полка, князь Язон Чавчавадзе, на сером своем коне, и, по словам реляции, время от времени только молча поднимал свою шашку. И по этому немому призыву драгуны смыкались в кучки и снова бросались на турецкие батальоны. Он не распоряжался ничем, да ему незачем было распоряжаться. Он видел, что его драгуны сделали все, что могли, и оставалось сделать немногое: умереть. И он был уверен, что его полк умрет, но не сдаст своего места. Возле него тяжело ранен полковой адъютант, штабс-капитан H.A. Кузьмин-Караваев, убит штаб-трубач, падают один за другим конвойные. Вдруг серый конь взвился на дыбы и сейчас же грохнулся об землю. Князю подвели другого коня, но не прошло и нескольких минут, как и он уже лежит с перебитой ногой. Князю Язону подвели третью лошадь, но едва он поставил ногу в стремя, осколок гранаты контузил его в поясницу, и князь опрокинулся на руки стоявшего за ним унтер-офицера. Он пренебрег страданием, сел опять на коня, и его высокая, сухощавая фигура, с белым крестом на шее, вновь стоит, как отлитая из бронзы конная статуя, на виду у всех. Под таким адским огнем пехоты и артиллерии держаться было невозможно, потери росли с каждой секундой. Князь Дондуков-Корсаков тоже уже ранен в плечо, и драгуны вывезли его из боя. Истерзанные, драгуны отходят, наконец, назад, а спорные пушки все еще стоят посередине, недоступные ни той, ни другой стороне. Весь арабистанский батальон лежит лоском вокруг них. Но вот какой-то высокий турецкий офицер, размахивая саблей, бросается вперед и берется за хобот орудия… «Выручайте, пушки!» – кричит князь Захарий Чавчавадзе, и драгуны, перемешанные между собой, нестройною толпой бросаются за ним, забрызганным своей и чужой кровью, на турок…Место боя на пространстве 150 шагов было усеяно людскими и конскими трупами. Из 33 офицеров, выехавших в дело, уже 23 выбыло из строя, из нижних чинов не осталось и половины (всего убито и ранено было 244 человека и 417 лошадей)».

Выйдя из схватки, остатки нижегородцев примкнули к Тверскому драгунскому полк.

В это время Бебутову сообщили о движении значительных неприятельских сил в обход правого фланга.

Теперь была дорога каждая минута. К генерал-майору Багговуту прискакал ординарец Бебутова с приказанием взять Нижегородский полк и спешить к правому флангу, который теснили турки.

– Нижегородцы все в работе, – ответил стоявший под градом пуль и картечи Багговут. – Нет никакой возможности вырвать их из дела. Возьмите линейцев, доложите, что видите!

Во весь дух на правый фланг помчались линейные казаки Скобелева. В этот момент к Багговуту подскакал еще один взмыленный ординарец командующего:

– Возьмите что можно, и спешите на правый фланг, там дело совсем худо!

Багговут немедленно передал начальство графу Нироду и повел с собою все, что было под рукой: дивизион тверских драгун, три сотни донцов и ракетную команду с 16-ю ракетными станками.

Одновременно продолжался яростный бой на нашем левом фланге. Там генерал-майор Белявский, не обращая внимания на турецкий огонь с горы, сумел остановить, а затем заставить отойти турецкую кавалерию.

Затем Белявский повел в штыковую атаку свои батальоны. Турки, уже расстроенные к этому времени огнем нашей артиллерии, стали отводить свои пушки. Воспользовавшись этим смятением, нижегородские драгуны снова неожиданно ударили в сабли по штуцерным батальонам, окончательно их опрокинув. При этом отбили еще две наши пушки и захватили четыре турецких.

В 8 часов утра все правое турецкое крыло начало отходить. Это была еще не победа, но чаша весов уже начала медленно клониться в нашу сторону. Честь этого первого успеха, безусловно, принадлежала драгунам и донским артиллеристам есаула Кульгачева, второй раз показавшего, как умеет, жертвуя собой, действовать донская конная артиллерия.

Увидев, что батальоны Керима-паши начали отход, и боясь остаться один на один с главными силами русских, засевшие на горе Караял штуцерники также ее покинули. Когда наши стрелки зачистили гору, два дивизиона Новороссийского драгунского полка под командованием подполковника Стрелецкого разогнали еще остававшихся у Караяла башибузуков.

После этого Бебутов перебросил новороссийцев на правый фланг. Генерал-майору Белявскому он приказал не увлекаться преследованием противника и войти в связь с центром, чтобы отразить удар продолжавшей наступление левой колонны турок.

В то время, когда на левом фланге генерал-майор Белявский вел бой с правой колонной противника, в центре бой с турками вели батальоны генерал-лейтенанта Бриммера. Турки здесь атаковали в трех пехотных линиях. В интервалах пехоты были выдвинуты три батареи, а за пехотой двигалась кавалерия.

Бриммер также предусмотрительно выдвинул нашу артиллерию на 450 саженей вперед от своей первой линии. Поэтому сначала на этом участке сражения завязалась именно артиллерийская дуэль. Со стороны турок огонь вели, помимо 18 пушек их центральной колонны, еще и 12 орудий правого фланга. К счастью, били турки не слишком точно.

Когда наши батальоны сблизились с противником, Бриммер передвинул орудия на расстояние кинжального огня – 250 саженей. В ходе этой перестрелки серьезное ранение получил командующий Кавказской гренадерской бригады генерал-майор Кишинский, оставшийся, однако, на поле боя до самого конца.

Когда же до турок осталось совсем ничего, в контратаку двинулась Кавказская гренадерская бригада.

– Братцы! – кричал Бриммер гренадерам. – Теперь мы подвинемся поближе. Смотри, дружнее работать штыками!

Ответом ему было громовое «ура».

Выхватив саблю, Бриммер лично возглавил эту атаку. Вместе с ним в первых рядах атакующих был и генерал-майор Барятинский.

Это была одна из самых удивительных атак в истории кавказских войн!

Семь батальонов русских гренадер и карабинеров прорвали три линии двадцати лучших турецких батальонов!

Огромную роль в этом прорыве сыграла наша артиллерия, которая не только заставила замолчать пушки противника, но и в упор картечью расстреливала его пехоту.

Схватка была на редкость жестокой. Так, 1-й батальон карабинеров штыковым ударом отбросил назад сразу четыре батальона Арабистанской дивизии, но вторую линию прорвать уже не смог. Карабинеры увязли в массе турок. Завязалась рукопашная драка, кровавая и вязкая.

Изнемогая от потери крови, генерал-майор Кишинский бросился на помощь карабинерам с двумя ротами гренадер и только тогда смог наконец-то прорвать все линии противника.

Теперь Арабистанская дивизия была окончательно опрокинута, а ее знамя захвачено. Гренадеры и карабинеры полностью сломила ее сопротивление. И самые лучшие батальоны Высокой Порты теперь бежали, бросая оружие…

В ходе этого сумасшедшего рукопашного боя мы тоже понесли очень большие потери. Только 2-й гренадерский батальон за какую-то четверть часа потерял 450 человек.

Впрочем, некоторое время отдельные схватки в центре еще шли. Несколько турецких батальонов в последнем порыве все же попытались обойти гренадерскую бригаду, возглавляемую князем Барятинским. Сначала наша пехота выдержала обстрел турецкой артиллерии, а затем подверглась атаке конницы. Барятинский построил батальоны в каре. Отразив кавалерийскую атаку, он сам атаковал вражескую артиллерию, заставив ее отступить. Затем наша пехота отразила атаку двух турецких батальонов, которые бросились нам в тыл. Чтобы отбросить их, Бебутов бросил в бой свой последний резерв – две дворянские дружины собственного конвоя. Турецкую конницу грузинские дворяне опрокинули.

В результате этих последних схваток в центре победа также осталась за нами. В 9 часов утра 20 лучших турецких батальонов, поддерживаемых артиллерией и конницей, были полностью разбиты и бежали.

Уже когда турецкие войска были разбиты на нашем левом фланге, а в центре гренадеры пошли в наступление, в атаку на нас запоздало двинулось левое крыло турецкой армии. В 8 часов утра массы башибузуков потеснили казаков и милицию, пытаясь зайти нам в тыл. Князь Бебутов направил на правый фланг шесть рот Ряжского полка, дивизион артиллерии и приказал генерал-лейтенанту Багговуту возглавить заслон. Тот привел подкрепление – дивизион Тверского полка, три сотни донских казаков и две конно-ракетные команды.

Тем временем башибузуки, поддерживаемые турецкой кавалерией, пехотой и артиллерией, продолжали теснить наше конное прикрытие. В ответ Багговут укрепил кавалерию на правом крыле пехотой, на левом – драгунами, казаками и артиллерией.

Затем наши конно-ракетные команды под прикрытием казаков открыли огонь по башибузукам. Выпущенные со специальных станков ракеты, за которыми в полете тянулся длинный дымный шлейф, привели турок в ужас. Потери от осколков при взрывах «хвостатых» снарядов сильно дополнялись потерями психическими. Башибузуков ракеты вообще ввергли в такой ужас, что те развернули коней и бежали.

Поняв, что наступил момент перелома, Багговут, под которым уже убило две лошади, сам повел в атаку кавалерию. Сводный линейный полк полковника Камкова, восемь сотен казачьих сотен полковника Скобелева и подполковника Едигарова, конно-мусульманская бригада и тверские драгуны в едином порыве рассеяли всю массу турецкой конницы, которая пыталась нас обойти. При этом казаки Скобелева захватили три орудия. Пытавшийся было нас контратаковать турецкий уланский полк был полностью вырублен.

Затем бросились вперед роты Ряжского полка. При поддержке Новороссийского драгунского полка и дивизиона казачьей артиллерии они опрокинули противостоявший им турецкий полк.

Довершая разгром противника, Бебутов бросил в сражение только вышедшие из огня легкую батарею Кавказской гренадерской бригады, два батальона Тульского полка и два дивизиона Новороссийского драгунского полка. Туляки ударили в штыки, с флангов зашли драгуны, конвой Бебутова и добровольцы-милиционеры. И турки бросились бежать. Преследуя бегущих, драгуны захватили 4 орудия, устлали все поле вражескими трупами. Преследование остановили, только когда люди и лошади полностью изнемогли. Что касается пехоты, то солдаты после бессонной ночи тяжелейшего боя засыпали прямо подле убитых товарищей.

Потерпев полное поражение на всем фронте, турки бежали в Карс. На поле боя они оставили более трех тысяч человек убитыми. Еще более двух тысяч было взято в плен. При этом мы захватили 15 орудий. Наши потери в сражении составили шесть сотен убитых и две с половиной тысячи раненых.

Кюрюк-Даринская победа еще раз показала всему миру, что русские кавказские войска по-прежнему могут делать невозможное… В результате победы русская армия снова сорвала замыслы Турции по захвату Кавказа. После Кюрюк-Дара турки уже до самого конца войны не осмеливались нас атаковать.

Награды за Кюрюк-Дара были щедрые. Николай I, получив донесение о победе, воскликнул:

– Князь Бебутов хотел удивить меня победой, а я удивлю его наградой!

22 августа 1954 года кавказские войска праздновали день коронации императора. В лагерной церкви уже отошла обедня и началось молебствие, когда послышался почтовый колокольчик, и прискакавший фельдъегерь, войдя в церковь, подал князю Бебутову запечатанный пакет. Его вскрыли. В пакете оказались знаки ордена Св. Андрея Первозванного…

На потерявшего дар речи князя тут же надели голубую муаровую ленту, а когда он вышел из церкви, полки встретили его дружным «ура». Расстроганный Бебутов обратился к стоявшему на правом фланге Нижегородскому полку и дрогнувшим голосом сказал:

– Драгуны нижегородцы! С вами мне всегда счастье, с вами я получил за Кутиши Георгия на шею, за Башкадыкляр вторую степень, с вами же удостоился теперь Андрея Первозванного. С вами и жить и умереть хорошо!

Новое «ура» заглушило слова Бебутова.

В тот же день Георгиевские кресты 3-й степени были вручены начальнику штаба Кавказской армии князю Барятинскому и начальнику артиллерии генералу Бриммеру. Наиболее отличившиеся в бою офицеры получили 26 Георгиевских крестов 4-го класса, остальные – ордена Владимира и Анны различных степеней и золотое наградное оружие. Нижним чинам было роздано 817 знаков отличия Военного ордена.

Наиболее отличившиеся полки получили Георгиевские штандарты и Георгиевские серебряные трубы, а казаки – знаки на папахи с надписью: «За отличие в 1854 году».

В тот день солдатам роздали по две чарки спирта, весь лагерь пировал до самой зари, а песенники пели уже новую песню:

Однако Анатолийская армия еще имела в своих рядах 40 тысяч воинов и была в состоянии дать серьезный отпор под стенами Карса. Поэтому князь Бебутов, несмотря на всеобщую эйфорию, царившую в армии после Кюрюк-Дара, идти к Карсу все же не решился.

Во-первых, Карс был серьезно укреплен, имел большой гарнизон, в который влилась часть войск Анатолийской армии. Для взятия столь мощной крепости необходимы были дополнительные силы, которых на Кавказе тогда просто не было. Ожидать же пополнения в ближайшее время не приходилось. Тем более что в августе объединенные войска Англии, Франции и Турции высадились на Крымском полуострове…

Вскоре стало известно и о готовящейся высадке в Закавказье в районе Батуми турецкого корпуса, который должен был прийти на помощь гарнизону Карса. Теперь для нашего действующего корпуса на Кавказе главной задачей стало удержание турецких войск в Малой Азии, постоянно угрожая своим вторжением в глубь турецкой территории. А пока одной из важных тактических целей для Бебутова была борьба с многочисленными шайками башибузуков, вторгавшихся на территорию Грузии и Армении и занимавшихся грабежами населения.

Поэтому в августе Бебутов отвел свой отряд на реку Карсчай, а в конце ноября, с наступлением холодов – к Александрополю. На этом военная кампания 1854 года на Кавказе была завершена.

А в самом конце года на Кавказе произошла и смена главнокомандующих. Бездарного генерала Реада император послал на «исправление» в Севастополь, а взамен его поставил толкового и опытного генерал-адъютанта Николая Николаевича Муравьева.

С назначением в ноябре 1854 года наместником Кавказа и главнокомандующим генерала Муравьева князю Василию Бебутову было поручено управление гражданской частью и войсками, не вошедшими в состав действующего корпуса.

В 1857 году Бебутов был произведен в генералы от инфантерии и безвыездно жил в Тифлисе, проводя свободное от службы время в чтении книг. Кроме этого, генерал состоял вице-президентом Кавказского общества сельского хозяйства и председательствовал в местном отделе Русского географического общества, то есть принимал посильное участие в Большой Игре. Умер в 1858 году от рака желудка.

Из воспоминаний современника: «Прощались с покойным не только жители Тифлиса. Немало людей приехало из Армении и других мест. Народ шел нескончаемым потоком через квартиру, с утра до позднего вечера в течение недели. Люди шли по зову сердца, а не по принуждению отдать последний поклон заслуженному воину и человеку, так много сделавшему для людей и государства. Люди искренне оплакивали покойного князя».

Начало 1855 года в целом не предвещало России ничего хорошего. Англичане и французы, удвоив свои силы, все больше сжимали тиски осады вокруг Севастополя.

В Крыму 5 февраля 1855 года русские войска предприняли попытку освобождения Евпатории, однако турки сорвали это наступление мощным артиллерийским обстрелом.

Николая I нанесла Крымская война. Получая вместо победных реляций с Крымского театра боевых действий лишь печальные известия о неудачах армии, император Николая I очень переживал. Близкие императора часто видели, как он в своем кабинете «плакал, как ребенок, при получении каждой плохой вести».

В январе 1855 года император Николай I простудился. Болезнь протекала очень тяжело, и состояние императора с каждым днем ухудшалось.

18 февраля 1855 года российский император Николай I скоропостижно скончался. Российский престол унаследовал его сын, Александр II.

Существует предположение, что Николай умер оттого, что не хотел жить. Позору он предпочел смерть. Император просто прекратил сопротивление болезни и даже некоторым образом способствовал ее развитию. Например, вопреки рекомендациям врачей, не долечив грипп, в суровую февральскую пору совершал поездки, наносил визиты. Говорят, что, умирая, Николай I сказал своему наследнику:

– Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот.

Прощаясь же с внуком (будущим императором Александром III), он произнес:

– Учись умирать!

Есть версия, что Николай I был отравлен доктором Мартыном Мандтом по приказу из Лондона, где решили отстранить несговорчивого российского императора. По крайней мере, сразу же после смерти Николая лечивший его Манд фактически бежал из России в Германию. Любопытно, что смерть Николая I каким-то удивительным образом совпала и с падением английского кабинета Джорджа Абердина.

Падению кабинета Абердина предшествовали скандалы премьер-министра с его противниками – лидером партии вигов Джоном Расселом и министром внутренних дел лордом Генри Пальмерстоном.

1 февраля 1855 года Джордж Абердин сдал печать королеве Виктории, которая подсластила пилюлю отставки орденом Подвязки. Новым премьер-министром Англии стал старый интриган и ветеран Большой Игры лорд Пальмерстон, не оставлявший надежды сломить России, отобрав у нее Черное море, Дунай и Кавказ и навсегда заставив отказаться даже от мыслей приблизиться к границам Индии.

Именно тогда в его честь в России сочинили соответствующие куплеты:

…А неудачи для нас в Крыму все продолжались. 12 мая англо-французский флот занял Керчь, гарнизон которой отошел к Феодосии. Застигнутые в Керченской гавани пароходы и транспорты были сожжены своими командами.

28 марта была предпринята вторая бомбардировка Севастополя. Несмотря на большие потери среди защитников, союзники так и не решились на генеральный штурм города.

22—24 мая состоялась третья бомбардировка Севастополя, после которой союзники овладели Селенгинским и Волынским редутами и Камчатским люнетом, подойдя вплотную к Малахову кургану – ключу всей обороны Севастополя.

6 июня состоялся первый генеральный штурм Севастополя, отбитый защитниками города во главе с вице-адмиралом Павлом Нахимовым. Англичане и французы потерпели сокрушительное поражение, понеся огромные потери.

4 августа произошло сражение на Черной речке, в ходе которой наши войска безуспешно пытались снять осаду Севастополя, но были отбиты и понесли большие потери.

Буквально на следующий день 5 августа началась очередная пятая бомбардировка Севастополя, которая продолжалась три дня. Наши потери составили более трех тысяч человек. В дальнейшем союзники уже не прекращали ежедневных бомбардировок, выводя из строя по пятьсот – семьсот человек ежедневно.

24—27 августа последовала последняя – шестая бомбардировка, за которой сразу же последовал еще один генеральный штурм. В ходе отражения штурма нападающие были отбиты по всем пунктам, кроме Малахова кургана, который удалось захватить французам. Наибольших потерь и наименьшего успеха достигли в тот день англичане.

30 августа гарнизон Севастополя оставил укрепления Южной стороны города, по понтонному мосту перешел на Северную сторону Севастополя. Одновременно были затоплены, после снятия с них орудий и боезапаса последние суда Черноморского флота.

После захвата южной части Севастополя союзники более уже не имели сил для продолжения штурма города и боевые действия на этом направлении прекратились. Последней попыткой англичан и французов оказать давление на нас был захват прибрежной крепости Кинбурн, прикрывавшей подходы к Николаеву. На этом боевые действия прекратились вообще везде. Закрепиться в Кинбурне англичанам не удалось, и вскоре они эвакуировали оттуда свой гарнизон.

К середине 1856 года англо-французские войска вообще полностью покинули Крым.

После падения Севастополя между англичанами и французами начались скандалы. Премьер-министр Англии лорд Пальмерстон хотел продолжать войну, а император Наполеон III – нет. Более того, французский император начал сепаратные переговоры с Россией.

Более пристально занялись Лондон и Париж кавказскими делами, стремясь переломить там ситуацию в свою пользу. Боевые действия на Кавказе предполагалось вести на трех направлениях: в Малой Азии, в Мингрелии и близ устьев Кубаря.

В конце 1854 года, дабы избежать ненужных жертв, мы покинули все укрепления вдоль кавказского Черноморского побережья.

Наши главные силы, действовавшие в прошлом году в направлении Александрополя и Карса, были по-прежнему разъединены с отрядом, взявшим Баязет, в долине Восточного Евфрата, и отделенной от долины Аракса хребтом непроходимых Агридагских гор. Этот отряд этот мог соединяться с главными силами, под Александрополем, только повернув вспять через перевал Агридага. Другого сообщения между ними просто не было.

Военный министр князь Василий Долгоруков, прощаясь с отбывающим на Кавказ Муравьевым, был полон оптимизма:

– Вы, Николай Николаевич, имеете все шансы пробить из Малой Азии коридор к Босфору и сим отважным движением угрожать Царьграду! Это непременно вынудит англичан с французами отвлечься от главного предмета их усилий – Севастополя. Таким образом, война пойдет уже под нашу диктовку!

Муравьев мрачно посмотрел на министра, в своем ли тот уме? Но промолчал. Хочется человеку мечтать, пусть мечтает…

К моменту приезда в январе 1855 года на Кавказ генерал-адъютанта Николая Муравьева войска находились на зимних квартирах, куда были возвращены. Причина такого решения была очевидна – Агридаг и возвышенные равнины Карсского пашалыка зимой покрываются глубокими снегами и воевать там просто невозможно.

Турки по той же причине также зимовали в своем тылу – собирали войска в Эрзеруме и усиливали Карс артиллерией, боезапасом и провиантом.

Сдавая в Тифлисе дела Муравьеву, генерал Реад был откровенен:

– В прошлом году я смог добиться максимального успеха при наших убогих силах. Большего, увы, не достичь и вам. Чтобы хоть как-то потрясти турок, надо хотя бы еще одну свежую дивизию, полк драгунов и несколько казачьих полков и осадную артиллерию.

– Никто никаких резервов мне не даст. Будем воевать тем, что есть.

Впрочем, небольшие резервы Муравьев все же нашел на Кавказской линии, перебросив оттуда в Закавказье восемь пехотных батальонов, три казачьих полка и немного артиллерии, все, что смог наскрести.

Приунывшего командующего Кавказской линией генерал-лейтенанта Козловского он ободряюще похлопал по плечу:

– Ты, Викентий Михайлович, продержись до конца года. Думаю, нынешняя кампания станет решающей, а там и твои батальоны верну!

– А что мне делать, – развел руками Козловский. – Как-нибудь продержусь!

В том, что Козловский продержится, у Муравьева сомнений не было. Тот, возможно, не отличался образованностью, но был храбр и хладнокровен. Его любили офицеры и боготворили солдаты, среди которых сложилась легенда о том, что генерал знает заговор от пули и сабли.

Решив вопрос с Козловским и проводив Реада, который был назначен в Крым, Муравьев решил проехать по Кавказу и познакомиться с войсками.

Первым делом посетил зимовавший в Мингрелии и Гурии отряд генерал-майора Багратиона-Мухранского. Впечатления были безрадостными. Отряд был значительно ослаблен болезнями солдат.

Сделав необходимые распоряжения Багратиону-Мухранскому по обороне Закавказского края со стороны моря, Муравьев отправился дальше.

В мае Муравьев прибыл к главным силам Кавказского корпуса в Александрополь. На время своего отсутствия управление всей Кавказской линией и Закавказским краем Муравьев вверил герою прошлой кампании князю Бебутову.

Несмотря на конец весны, боевые действия начинать все еще было нельзя, так как в высокогорье Карсского пашалыка местами лежал снег и подножного корма еще не было.

Однако время не ждало, и Муравьев начал подтягивать войска с зимних квартир к Александрополю. К началу июня он был готов начать боевые действия.

Главные силы корпуса (24 тысячи человек при 76 пушках) под начальством генерал-лейтенанта Бриммера были сосредоточены в Александрополе. Там же находился и Муравьев. Правофланговый отряд генерал-лейтенанта Ковалевского (10 тысяч человек и 16 пушек) занимал крепости Ахалцих и Ахалкалаки, а левофланговый под командой генерал-майора Суслова (5 тысяч человек и 8 пушек) имел задачу, перейдя Агридагские горы, снова занять Баязет и действовать оттуда по дороге на Эрзерум.

Что касается турецкой Анатолийской армии, то ее в течение всей зимы готовил английский генерал-майор Вильямс и его офицеры.

Ряды турецких войск были пополнены, продовольственная часть улучшена. Главные цитадели Карс и Эрзерум были усилены новыми укреплениями и орудиями. Благодаря всем этим мерам моральный дух был высоким, и они теперь жаждали реванша за прошлые поражения.

В Карсе располагался 30-тысячный ударный корпус. Второй по значению Баязетский корпус Вели-паши насчитывал 8 тысяч регулярных войск и до 10 тысяч конных курдов при 22 орудиях.

Помимо этого, еще несколько тысяч человек находилось в Эрзеруме, куда непрерывно прибывали войска из Мосула и Диарбекира.

Главной задачей на кампанию 1855 года Муравьев видел занятие Карса и уничтожение турецкой армии, а затем, если сложится, – овладение Эрзерумом. После этого с турками в Закавказье было бы полностью покончено.

На совещании кавказского генералитета он изложил свои взгляды на ведение войны так:

– Зная турок, я уверен, что после прошлогодних надраний они вряд ли отважатся ныне выйти драться в поле. Поэтому нам придется поражать их в главном их убежище – в Карсе. Возникает вопрос, что лучше – осаждать Карс или штурмовать?

Муравьев обвел взглядом присутствующих. Собранные генералы молчали. Подал голос лишь Бебутов:

– Конечно, решительный штурм!

– Ни осада, ни штурм нам не подходят! – резюмировал Муравьев, пропустив мимо ушей реплику героя Башкадыкляра и Кюрюк-Дара. – Думаю, что в нашей ситуации лучшее – это блокада, которая изнурит противника и принудит его к сдаче. Главное, отрезать крепость от провианта!

– Без штурма никак не обойтись! – снова встрял Бебутов.

– Штурм Карса возможен, но только тогда, когда противник будет находиться на последнем издыхании, иначе захлебнемся кровью, – уже с нескрываемым раздражением ответил Муравьев.

– А реально ли будет покончить с Карсом в эту кампанию? – засомневался генерал Броневский.

– Покорить сию цитадель в этом году считаю необходимым! – Голос главнокомандующего был тверд и решителен.

В ходе дальнейшего обсуждения было решено стать главными силами на главном сообщении Карса с Эрзерумом до полного обложения крепости. Одновременно занять крепость Ардаган (через него турки сообщались с Батумом и с Аджарией) и город Кагызман (откуда шли подкрепления в Карс). В Кагызмане соединяются и горные пути, ведущие в долину Восточного Евфрата, и села, лежащие на дороге к Эрзеруму. Было признано правильным неожиданным и быстрым движением, вместе с Баязетским отрядом, атаковать стоявший против него турецкий корпус Вели-паши. Обсудили и как лучше лишить неприятеля продовольственных запасов.

На том совещание и закончилось.

Первыми в конце мая к границе двинулись главные силы. Для удобства шли двумя колоннами. Первую вел генерал-майор графа Нирод. Вторую – генерал-лейтенант князь Гагарин. При второй колонне находилась и главная квартира. Следом от Ахалкалака выступил и отряд генерала Ковалевского.

Заняв Ардаган, Ковалевский срыл возведенные турками укрепления, после чего соединился с авангардом главных сил. В тот же день туда прибыл и летучий казачий отряд генерал-майора Бакланова, посланный Муравьевым для охраны сообщений с Ковалевским.

4 июня Муравьев предпринял рекогносцировку укреплений Карса. При этом турки атаковали кавалерией, но были отбиты.

Почти одновременно с переходом главных сил через границу командир Гурийского отряда Багратион-Мухранский вошел в Кобулетский санджак.

Рекогносцировка 4 июня позволила Муравьеву убедиться в недоступности Карса.

Крепость имела стены с фортами и рвами семнадцать верст длиной, сотни пушек и гарнизон численностью в целую армию.

При этом крепость располагалась на возвышенности, причем ее укрепления были расположены так, что поддерживали друг друга анфиладным огнем.

Для начала наши войска продефилировали мимо Карса и заняли позицию на дороге между ним и Эрзерумом у селения Магараджик. Турки атаковать нас не решились.

А затем начались дожди. Дороги сразу превратились в непроходимые топи. Однако, несмотря на это, казачьи летучие отряды быстро взяли под контроль окрестности крепости.

Наиболее удачный набег совершил генерал-майор Бакланов, захватив и большие запасы провианта, предназначенного для турецкой армии.

Через несколько дней к штабной палатке Муравьева прискакал фельдъегерь, доставивший письмо военного министра. Князь Долгоруков писал о желании только что взошедшего на трон императора Александра II «скорейшего достижения решительных успехов, необходимость коих с каждым днем увеличивается, при настоящем обороте дел в Крыму».

Короче говоря, в Петербурге ждали победы большой и решительной!

Прочитав письмо, Муравьев долго смотрел в окно палатки, за которым моросил дождь. Он был слишком опытен, чтобы менять свои выверенные планы в угоду политической конъюнктуре. Отдав письмо в канцелярию, Муравьев остался при старом решении – Карс пока не штурмовать и не осаждать, а со всех сторон блокировать.

Между тем все шло по муравьевскому плану. Войска медленно, но основательно занимали позиции вокруг Карса, перекрывая все дороги к нему.

Вскоре лазутчики донесли, что турецкий корпус Вели-паши двинулся на выручку Карсу по долине Восточного Евфрата.

Готовясь к встрече с Вели-пашой, Муравьев заранее занял выгодную позицию на его пути у Саганлугских гор, оставив для блокады крепости отряд генерал-лейтенанта князя Гагарина.

Отныне все пути к Эрзеруму были совершенно отрезаны, и гарнизон крепости мог сообщаться с ним только козьими тропами.

Что касается Вели-паши, то узнав, что на пути у него встал сам Муравьев, он повернул к Эрзеруму. После этого Муравьев перевел главные силы на левый берег реки Карс-чай и уже в полную силу занялся устройством плотной блокады.

И хотя вплотную к крепости наши войска не подходили, вокруг нее постоянно кружили наши летучие отряды, изучая местность, захватывая турецких фуражиров и отнимая у осажденных последнюю возможность получать какие-либо припасы извне.

Прекращение сообщений и истребление складов турецкого продовольствия так встревожило англичан в крепости, что с этого времени генерал Вильямс приказал уменьшить выдачу провианта на треть. Это вызвало бунт горцев-лазов, который был безжалостно подавлен англичанами. Однако после этого началось дезертирство.

Поняв, на чьей стороне сила, в блокадный лагерь под Карсом потянулись, с изъявлением покорности вожди курдских племен.

Тем временем в долину Аракса выдвинулся особый конный отряд полковника Лорис-Меликова, который должен был овладеть городом Кагызманом – последней надежды Карса на снабжение и вскоре занял его почти без сопротивления. Начал движение к Эрзеруму и Баязетский отряд генерала Суслова, чтобы еще больше упрочить блокаду Карса с этой стороны.

После этого Муравьев решился предпринять вторичный поход за Саганлуг, чтобы совместно с Баязетским отрядом оттеснить корпус Вели-паши, прикрывавший дорогу на Эрзерум.

Двинувшийся навстречу Вели-паше отряд возглавил сам Муравьев. Оставшиеся же для блокады войска – генерал Бриммер.

Однако, узнав о движении Муравьева, Вели-паша почел за лучшее оставить свою позицию и укрыться за стенами Эрзерума. При этом отступление турок быстро переросло в паническое бегство. Воспользовавшись этим, многие предпочли бежать и укрыться в горах.

Несмотря на то что разбить корпус Вели-паши не получилось, на время он все равно был выведен из игры, а запертый в Карсе Вильямс окончательно понял, сколь тщетны его ожидания помощи со стороны Эрзерума. Как стало известно позднее, решительный маневр Муравьева вызвал панику и в лагере союзников под Севастополем. Там горячо обсуждали необходимость снятия из-под Севастополя части войск и срочной посылки их в Закавказье для поддержки турок.

А блокада Карса продолжалась, и казачьи отряды Бакланова нещадно истребляли несчастных турецких фуражиров.

Несколько раз вдалеке показывались конные отряды турок, но близко не подходили, а при малейшем нашем движении в их сторону исчезали.

В конце августа стали поступать известия, что в селениях Ольте и Пеняке турки собрали значительные запасы провианта для гарнизона Карса и что туда стянуты значительные силы, чтобы прорваться с продовольственным обозом к осажденным. К селениям немедленно был отправлен отряд генерала Ковалевского (7 батальонов и 7 эскадронов). В скоротечном бою под Пеняком турки были разбиты и обращены в бегство, а командир отряда Али-паша пойман на казачий аркан. Весь лагерь провианта был нами также захвачен.

Время шло, и избранная Муравьевым тактика медленного удушения Карса делала свое дело. Гарнизон все больше голодал, англичане десятками расстреливали недовольных, но это мало помогало.

Видя это, Вильямс приказал распространить слух, что в Батуми уже высадился 30-тысячный корпус Омера-паши и он вот-вот отбросит русских от крепости. Но время шло, а Омер-паши все не было. Теперь каждую ночь из Карса бежали дезертиры, которые охотно рассказывали о ситуации в крепости.

Между тем наступил сентябрь и в горах резко похолодало. Как говорится, беда не приходит одна – в блокадном корпусе начались случаи заболевания холерой. К тому же войска тяготились бездействием, и солдаты желали приступа.

Утром 11 сентября в крепости началась яростная пальба.

– Что произошло? – выскочил из палатки всклокоченный после сна Муравьев.

– Палят холостыми! – доложили ему. – Никак что-то празднуют!

На следующий день стало известно, что турки праздновали взятие англичанами и французами Севастополя…

Известие потрясло и офицеров, и солдат. В Севастополь верили. Теперь же в лагере смолкли смех и веселые разговоры. Все погрузились в печаль.

Теперь появление на Черноморском берегу Кавказа корпуса Омер-паши стало реальностью.

Генерал Вильямс был опытным воякой. Взвесив все за и против, он пришел к выводу, что изменение в военно-политической ситуации толкнет Муравьева попытать счастья в штурме. Того же мнения придерживался и венгерский ренегат Кмети:

– Русские скоро должны уйти из-за холодов, но перед этим Муравьев просто обязан рискнуть штурмом, иначе в следующем году мы увидим уже нового главнокомандующего.

После этого разговора Вильямс приказал усилить бдительность часовых.

А вскоре Муравьеву начали поступать известия одно другого тревожнее. Что Омер-паша действительно высадился с десятью тысячами в Батуми и направился с войсками в Абхазию, где абхазский владетель князь Михаил Шервашидзе немедленно передался в его руки. Что после бомбардирования англичанами Новороссийска наши решили оставить Анапу, предварительно взорвав ее укрепления. После этого был оставлен вообще весь кавказский берег.

Для усиления правого фланга Кавказской линии, которую также могли атаковать союзники, Муравьев приказал раздвинуть формировавшуюся в Ставропольской губернии запасную дивизию, заняв восемью батальонами Ставрополь, Георгиевск, Пятигорск, Нальчик и некоторые станицы. Но это были всего лишь полумеры…

И Муравьев решился на приступ! 15 сентября он созвал военный совет, где присутствовали генералы Ковалевский, Бриммер, Броневский и полковник-инженер Кауфман. Участники совета единогласно поддержали своего главнокомандующего и высказались за штурм.

Приступ назначен был на 17 сентября – срок, когда по нашим расчетам в крепости могли истощиться запасы продовольствия.

Согласно диспозиции Муравьева, штурмующие войска были сведены в три колонны.

Первая колонна генерала Ковалевского в четыре с лишним тысячи человек была определена для атаки правого фланга. Вторая колонна генерала Майделя в шесть тысяч штыков и сабель направлена на левый фланг неприятеля. Резервом этим колоннам должен был служить отряд князя Гагарина в две тысячи штыков. Третья колонна генерала графа Нирода в три тысячи штыков и сабель должна была угрожать неприятелю с юго-восточной стороны Карса, на правом берегу реки.

Общий резерв войск под начальством генерала Бриммера составил пять тысяч человек. Помимо этого, был определен и отдельный двухтысячный отряд генерала Базина с казаками Бакланова, которых Муравьев тоже планировал использовать для наращивания атаки.

До Муравьева уже давно доходили слухи, что турецкое главное командование решило послать на выручку Карса серьезные силы. После оставления нами Севастополя слухи усилились. Было ясно, что приободренные турки будут отстаивать Карс до последней капли крови, да и армия у них тоже освободилась. Наконец в первых числах сентября стало известно, что в Батуме высажен турецкий десант. Муравьев вызвал к себе Бакланова.

К его удивлению, главнокомандующий объявил, что желает штурмовать Карс.

– Я решительно против этой затеи! – заявил казачий генерал. – Давайте я лучше пошлю своих пластунов на новую разведку.

– Разведку разрешаю, но к штурму будем готовиться, – распорядился Муравьев.

В течение двух последующих ночей пластуны совершали опасные вылазки к крепости, чтобы вскрыть слабые стороны турецкой обороны.

Бакланов сам с двумя казаками ползком мимо турецких часовых добрался до крепостной стены и осмотрел батареи. Вернувшись, доложил Муравьеву:

– Штурмовать нельзя. Все пространство перед крепостью пристреляно. Пока будем подходить к стенам, уже положим больше половины.

В ответ Муравьев показывал лежавший у него план карских укреплений, по которому все выглядело совсем иначе.

– Позвольте вопрос, с какого расстояния осмотрены и нанесены на этот план карские укрепления? – скривился Бакланов.

– В телескоп, – отвечал главнокомандующий.

– Значит, на расстоянии семи, а может, и более верст?

– Вы хотите сказать, – перебил Бакланова Муравьев, – что этот план не может быть верен?

– Я все не только видел в двух шагах, но и ощупал крепостные стены вот этими руками! Ручаюсь своей головой, что, если пойдем на приступ, зря погубим людей.

После этого оба начали ожесточенно ругаться.

– Генерал! В конце концов, яйца курицу не учат, а слушают! – не выдержав, закричал Муравьев, топая ногами. – Вы слишком опрометчиво ручаетесь своей головой. Поэтому я возвращаю вам ваше слово назад. Возвращайтесь к отряду. Накануне приступа получите приказания, которые я обязываю вас исполнить в точности. Ступайте!

Но неугомонный Бакланов продолжал свои разведки и вскоре сделал тревожный вывод – турки уже откуда-то узнали о готовящемся штурме. Об этом убийственном открытии Бакланов уведомил Муравьева. Но ответа не последовало. Колебался ли Муравьев после спора с Баклановым, мы не знаем. Известно только, что он сместил на несколько дней дату штурма.

15 сентября главнокомандующий собрал генералов на совещание. Приглашены были шестеро. Седьмого генерала – Бакланова на совещание не пригласили. На заседании Муравьев на обсуждение вопроса о штурме даже не ставил. Он лишь сообщил генералам диспозицию, что и кому надо делать во время приступа. При этом генералы Майдель и Ковалевский все же высказали мнение, что разделяют мнение Бакланова и штурм следует отменить.

– Решение мной уже принято! – сухо ответил Муравьев. – Потрудитесь его исполнить!

Штурм Карса был назначен на предутренние часы 17(29) сентября.

Участник событий писал: «Наступал рассвет, а грозная крепость казалась погруженною в глубокий сон: так тихо и безмолвно было на ее батареях. Многим эта зловещая тишина вовсе не показалась зловещею; они рассчитывали, напротив, что турки беспечно предаются сну, и торопились воспользоваться благоприятною минутою».

К генерал-майору Базину подскакал Бакланов:

– Иван Алексеевич, имейте в виду, турецкая пехота стоит на валах и ждет нападения!

– Имей, не имей, а идти на приступ надо! – хмуро отозвался тот.

Штурмующие колонны были встречены страшной канонадой.

Из воспоминаний участника событий: «Со всех батарей грянул убийственный залп, и неприятельские снаряды с воем и визгом полетели над нашими колоннами». Турки защищались как сумасшедшие. Чтобы сохранить темп наступления, Муравьеву пришлось все время подкреплять штурмующих резервами. Несмотря на это, один за другим были взяты три редута. Колонны Ковалевского, Майделя и князя Гагарина дрались с беспредельным мужеством, но потеряли слишком много людей и почти всех начальников, поэтому захватив первые укрепления, уже не могли захватить редуты следующей линии Тихмас-Табие и Юксек-Табие, закидывающие их ядрами. Кроме этого, надо было еще захватить главный форт Вели-Табию, который штурмовали пехотинцы генерал-майора Базина и казаки Бакланова. Им надо было преодолеть глубокую и широкую лощину. Но сил на это уже не хватило…

Генералы слали к Муравьеву одного адъютанта за другим:

– Дайте подкреплений – и Карс наш!

Но у Муравьева резервов уже не было.

Из своей штаб-квартиры он ясно видел, что проблема не только с Вели-Табией. Отчаянно штурмующий соседний форт Шорах генерал Майдель буквально шел по трупам, но одолеть стены был бессилен.

Сражение длилось уже около трех часов, но надежды взять Карс таяли с каждой минутой. Мало того, теперь турки уже не только отбивались, но и яростно контратаковали. Наконец, к Муравьеву от Базина примчался капитан Ермолов (сын генерала Ермолова).

– Взяли все, что было назначено по диспозиции! – доложил всклокоченный Ермолов. – Но сейчас дело остановилось – слишком мало войск. Мы не можем взять Вели-Табию, но если дадите четыре батальона, мы перейдем овраг и через полчаса соединимся с колонной Майделя на Шорахе. Бакланов и Базин приказали сказать, что ручаются за успех предприятия своими головами!

Муравьев молчал, мрачно опустив голову, затем сказал:

– Батальонов у меня больше нет. Скачи и передай Бакланову с Базиным, чтобы отступали. У нас огромные потери и вышли последние резервы.

Барабаны забили отбой, и, провожаемые ядрами и пулями, колонны начали пятиться от крепости.

Во время этого отхода Бакланов спас арьергардный батальон Рязанского полка, Будучи отрезан от остальных войск, штурмовавших Шорахские высоты, он отчаянно пробивался штыками сквозь вышедшие из крепости толпы турок. Но силы были слишком неравны. Лишь своевременно высланная Баклановым артиллерия спасла рязанцев от верной гибели. Подвиг одинокого геройского батальона, пробившего проход сквозь всю турецкую армию, навсегда вошел в историю Кавказского корпуса.

В тот злосчастный день у нас был убит генерал Ковалевский, еще три генерала были ранены, кроме этого, мы потеряли убитыми и ранеными две с лишним сотни офицеров и почти семь тысяч солдат и казаков.

Из хроники событий: «Изумительная храбрость, проявленная штурмующими колоннами, не помогла: штурм мог удаться только, при гораздо больших силах и, главное, при полнейшей внезапности нападения и неподготовленности гарнизона к атаке. А турки прекрасно знали о готовящемся штурме. Руководитель турецкого гарнизона англичанин Вильямс, видя, что русские идут на Шоpax, снял шляпу и поздравил уже наперед турок с победой, так как считал, что овладеть Шорахом открытым штурмом невозможно».

Едва смолкли пушки, Бакланов прискакал к Муравьеву.

Тот встретил его сухим вопросом:

– Что вам угодно?

Бакланов вспыхнул и ответил:

– Приехал я только для того, чтобы спросить: кто оказался правым – генерал ли Муравьев или генерал Бакланов?

Муравьев промолчал и повернулся к казачьему генералу спиной…

Надо сказать, что в сложившейся непростой ситуации Муравьев проявил удивительное хладнокровие. Он не считал себя ни разбитым, ни побежденным, и хотя его волновала высадка на берегах Абхазии армии Омер-паши, он даже не помышлял об отступлении от Карса, а, напротив, приказал возобновить блокаду строже прежнего.

Более того, сразу же после штурма в русском лагере начали убирать палатки и строить землянки.

Из хроники событий: «С каждым днем люди становились бодрее, и возрастало число выздоравливавших из госпиталей. По всему лагерю снова начали по вечерам раздаваться голоса песенников, слышны были в разных концах шумные пирования на новоселье в отстраивавшихся землянках, и показались веселия всякого рода».

Наблюдавший все это в подзорную трубу полковник Вильсон пришел в ужас:

– Неужели они намереваются провести здесь всю зиму?

– Вы плохо знаете русских, – печально ответил ему командующий гарнизоном. – От них можно ждать чего угодно!

Что касается турок, то после отбития приступа они пребывали в надежде, что русские вот-вот снимут осаду и уйдут восвояси. Но дни проходили за днями, а русские стояли на месте недвижимо. Между тем в крепости начался уже самый настоящий голод, к которому вскоре присоединилась и холера.

Между тем новости о продвижении армии Омер-паши становились все тревожнее. После захвата Абхазии турки перешли через реку Ингур и вторглись в границы Мингрелии. Но время уже работало на нас.

В это время в Карсе совещались, что делать дальше. В крепости уже начались случаи людоедства, и сидеть в осаде больше было нельзя. Теперь у турок было только два выхода. Первое – попытаться прорваться из крепости в горы или сдаться на милость победителей.

От прорыва пришлось отказаться, так как едва стоявшие на ногах аскеры уже не могли держать в руках ружья. Поэтому Вильсон принял решение поторговаться о почетной сдаче.

12 ноября к Муравьеву прибыл парламентер адъютант Вильямса лейтенант Тиздель с запиской от своего генерала, в которой он просил о встрече.

На следующий день Муравьев и Вильсон встретились, обговорив условия сдачи крепости и гарнизона.

Самая церемония сложения оружия состоялась 16 ноября. При этом часть наших войск вступила в Карс, и адъютант Муравьева майор Корсаков водрузил российский флаг на вершине цитадели.

Фактически с покорением Карса исчезла вся Анатолийская армия. Одних пленных было взято почти пятнадцать тысяч. Кроме этого, победителям досталось более 60 знамен, полторы сотни пушек, двадцать тысяч ружей и штуцеров, значительные запасы ядер и пороха.

Падение Карса обеспечило России господство в Карском пашалыке, ставшем преградой английской торговле с Персией через Трапезунд и Эрзерум. В военном отношении покорение Карса с одновременным уничтожением Анатолийской армии было важно тем, что весной следующего года можно было идти захватывать Эрзерум, откуда, смотря по обстоятельствам, предстояла возможность покуситься и на Константинополь.

После сдачи крепости Муравьев около двух недель оставался в своем лагере, чтобы распорядиться отправлением пленных, вывозом трофеев артиллерии, передислокацией войск против армии Омер-паши и учреждением российского правления в покоренном крае.

Что касается Омер-паши, то узнав о падении Карса, он тут же повернул вспять. В одиночку сразиться с победоносным русским Кавказским корпусом турецкий военачальник не решился и правильно сделал…

13 февраля 1856 года начался Парижский конгресс, им уже 18 марта был подписан мирный договор.

Согласно Парижскому мирному договору, Россия возвращала туркам город Карс с крепостью, получая в обмен захваченный Севастополь, Балаклаву и другие крымские города. Черное море отныне объявлялось нейтральным, т. е. открытым для коммерческих и закрытым для военных судов. России и Турции было запрещено иметь на Черном море военные флоты и арсеналы. Плавание по Дунаю объявлялось свободным, для чего русские границы были отодвинуты от реки и часть русской Бессарабии была присоединена к Молдавии, а дельта Дуная – к Турции. Кроме этого, Россия лишалась своего протектората над Молдавией и Валахией и своего исключительного покровительства над христианскими подданными Турции.

В целом в ходе войны Англии и Франции так и не удалось добиться всех своих целей, однако удалось предотвратить усиление России на Балканах и на пятнадцать лет лишить ее Черноморского флота.

Неудачная война выявила отсталость России по сравнению с государствами Европы, особенно в плане экономики. Стране крайне необходима была срочная промышленная революция, строительство заводов, фабрик и развитие железных дорог.

Война привела к расстройству финансовой системы Российской империи. Снова выйти на бездефицитный госбюджет Россия смогла лишь в 1870 году. Из-за трудности обороны отдаленных земель была осуществлена сделка по продаже Аляски Соединенным Штатам Америки.

Отступление с Черноморской линии, сопровождавшееся оставлением таких городов, как Новороссийск, Анапа, Геленджик, задержало закрепление России на Черноморском побережье Кавказа.

Но итоги Крымской войны имели и другой эффект. Военные действия на Дальнем Востоке подтолкнули российское правительство к дипломатическим усилиям по скорейшему присоединению к России Приамурья и Приморья, что и произошло в 1858–1860 годах.

Война стала толчком к экономическим реформам и в дальнейшем к отмене крепостного права. Опыт Крымской войны лег в основу военных реформ 60—70-х годов.

Пребывая в эйфории от победы в Крымской (Восточной) войне, в Лондоне даже не подозревали, что еще одним ее итогом станет последующий перелом в Большой Игре. Буквально через несколько лет в Среднюю Азию придут генералы и офицеры, опаленные огнем севастопольских бастионов, исполненные жаждой реванша за поруганную честь Отечества, с жаждой мщения за смерть с боевых товарищей. Если до этого к англичанам наши офицеры на Востоке относились как к соперникам, но коллегам, то теперь они видели в них уже только врага, которого надо наказать. Ну, а лучшим наказанием для Лондона могла быть только опасность вторжения в Индию. Скоро, очень скоро Англия столкнется в Средней Азии уже совершенно с другой Россией, полководцы которой будут рваться к индийским границам, несмотря на все договоры и запреты, и остановить их будет уже невозможно… Скоро, очень скоро для Англии в Азии начнется настоящий ад…

Что касается Англии, то война обошлась ей в огромную сумму – 68 миллионов фунтов стерлингов. В результате Англия получила свободный доступ в Черное море, который… как оказалось, ей не сильно был и нужен. Военную базу создавать там было опасно, так как рядом находилась мечтающая о реванше миллионная русская армия.

Кроме того, по результатам Крымской войны в Туманном Альбионе узнали, что их собственная армия… как бы помягче выразиться… несовременна, и с этим надо что-то делать. Что и стало причиной ее реформы, которая затянулась аж до 1870-х годов.

Отдельно стоит упомянуть и Индию. Там новости о войне в Крыму и скандалах, с этим связанных, узнавались по телеграфу. Приходили сообщения о бедствиях и болезнях, о бессмысленной атаке Легкой бригады, о неумении английских командиров ни воевать, ни снабжать свои войска. А потом из Индии начали забирать британские войска. Крымская война сократила присутствие чисто британских контингентов в Индии в два раза – на 1856 год там находилось всего 23 тысячи европейских солдат при 150 тысячах туземных войск.

Крымская война напомнила русским патриотам, что Индия – по-прежнему ахиллесова пята Британской империи. Вскоре и генералы, и офицеры завалили Главный штаб планами похода на Индию. В 1855 году профессор Московского университета И.В. Вернадский опубликовал книгу «Политическое равновесие и Англия», где предупреждал: если не нанести упреждающий удар по Индостану, «великобританская власть одолеет и Китай, как она поработила Индию». Прочтя воинственные записки, Александр II не дал ход ни одной.

В сентябре 1856 года в Азиатском департаменте МИДа России произошли серьезные кадровые перемены. Вместо консерватора и ретрограда Сенявина на пост директора был назначен сторонник наступательной политики на Востоке и активный игрок Большой Игры, дипломат и путешественник, писатель и геолог Ковалевский. Тогда же Российское географическое общество возглавил великий князь Константин Николаевич. Это сразу придало обществу большой политический вес и резко увеличило его бюджет и возможности. Ковалевский (в отличие от своего шефа Горчакова) был сторонником активной наступательной политики в Средней Азии. Думается, что его назначение было определенным компромиссом между сторонниками и противниками активного противодействия англичанам на Востоке. И Ковалевский оправдал самые смелые ожидания. Закатав рукава, он взялся за дело серьезно.

Несколько ранее, по инициативе тогдашнего секретаря Российского географического общества Александра Головнина, начал действовать и Кавказский отдел РГО, что позволило сразу усилить нашу разведывательную работу в Закавказье.

Случайностью оба этих изменения в нашей разведывательно-дипломатической деятельности на Востоке, разумеется, не были. В преддверии грядущих политических перемен император Александр II усилил давление на азиатском направлении. Теперь следовало ждать и неизбежного ответа из Лондона. Большая Игра была в самом разгаре, и противники повышали ставки.

Ну а что происходило на нашем восточном фланге в годы Крымской войны? Обострилась или, наоборот, затихла Большая Игра?

С тревогой вчитываясь в донесения из Крыма, в Оренбурге и в Калькутте предпочли воздерживаться от любой вражды и взаимных провокаций, делая вид, что соперника просто не существует, чему способствовали разделявшие их обширными пространствами пустыни и горы. При этом обе стороны приступили к укреплению существующих границ и к покорению беспокойных соседей.

Мы уже писали, что в 1847 году было основано укрепление Раим Сырдарьинской области (переименованное затем в Аральское). Защищая казахов от разбоя кокандцев, русские войска двинулись дальше, в Заилийский край. На реке Каскеленке, в 350 верстах от Капала у кокандцев стояла небольшая крепость Таучубек – главный опорный пункт Кокандского ханства в Заилийском крае.

4 апреля 1850 года отряд под командованием капитана Гутковского выступил из Капала и подошел к стенам Таучубека. На берегу реки Алматы произошла первая схватка. 175 казаков и 50 солдат при двух орудиях вступили в бой с семитысячным войском кокандцев во главе с вождем кипчаков Таучубеком.

Это было первое проникновение русской армии за реку Или. Оно было неудачным. Теснимый кокандцами, Гутковский отступил.

В мае следующего 1851 году за Или двинулся уже более крупный отряд подполковника Карбышева: батальон пехоты и четыре казачьи сотни казаков. Наступление Карбышева поддержали союзные нам вожди кочевых казахов во главе с бием Тайнеке Досетовым. 7 июня переправившись через Или, отряд Карбышева подошел к укреплению Таучубек. Не приняв боя, кокандцы бросили крепость и бежали. Заняв Таучубек, Карбышев распорядился снести его до основания.

Это событие имело далеко идущие последствия. Влияние Коканда в Семиречье было резко ослаблено, а авторитет России среди киргизского населения неизмеримо вырос.

Перед нашими же возник вопрос: что делать дальше? После уничтожения крепости нужно было идти вперед и строить на месте разрушенного укрепления собственное. Начинается усиленная переписка между Капалом и Омском – местом пребывания генерал-губернатора Западной Сибири, между Омском и Петербургом.

Наконец в апреле 1853 года генерал-губернатор Западной Сибири… отписал управляющему Министерством иностранных дел: «Хотя в настоящее время нельзя положительно указать, какой именно пункт на внешней стороне Или представляет необходимые условия для водворения на оном военного поста, но из беглого обозрения Заилийского края, произведенного в 1851 году во время экспедиции против Таучубекова укрепления, и из других сведений можно заключить, что по обилию сенокосных трав, хлебопахотных мест и хороших вод в большей часть Заилийской равнины в выборе такого пункта не встречается никакого затруднения».

2 июля 1853 года после молебна под звуки гарнизонного оркестра, игравшего «Славься!», из крепостных копальских ворот выехали две сотни казаков, солдаты и пушки.

Отряд под началом пристава Большой Орды майора Перемышельского шел строить крепость, поэтому взял с собой богатый шанцевый инструмент. Для переправы через Или были взяты лодки и паромные настилы. При отряде находился инженерный офицер.

Река Или встретила отряд неприветливо. Во время переправы поднялась буря, в результате чего погибло несколько верблюдов.

21 июля отряд, двигаясь вверх по реке Тургень, вышел на караванную дорогу Великого шелкового пути, ведущую из Ташкента в Кульджу к урочищу Иссык. Там майор Перемышельский начал поиски места для постройки укрепления.

29 июля он писал генерал-губернатору: «Лесистая местность ущелий, откуда вытекает Иссык, заставила меня тотчас же приступить к обозрению их. По осмотру я двинулся к Талгару, и, осмотрев вершины его, я обозреваю Алматы. Далее от Алматов лес в горах редеет и делается все доступнее. Выбор к занятию пункта должен пасть на Иссык или Талгар».

Через несколько дней к Перемышельскому явились с изъявлением покорности местные дулатовские баи: Керым рода Кашкарау, манап рода Джаныс, Сат рода Чапраштов, Адильбек рода Бутбай и другие влиятельные люди, держащие в подчинении кочевья и пастбища.

В начале августа в Омск был направлен курьер с донесением, окончательно решающим судьбу будущего города: «Я имел честь доносить Вашему превосходительству, – писал Перемышельский, – о намерении моем обозреть вершины Алматов. Осмотрев с инженер-поручиком Александровским первые и вторые Алматы (реки Большая и Малая Алматинки) и долину между ними, мы нашли по удобству добывания леса, большому количеству прекрасной, изрезанной арыками хлебопахотной земли, пажитей и сенокосных мест, далеко превосходящими урочища на Иссыке и Талгаре, почему и предложили Алматы – местом будущего поселения».

С полусотней казаков майор Перемышельский и инженер-поручик Александровский ехали по долине, раскинувшейся между двумя речками, вытекавшими из ущелий.

– Смотрите, поручик, – Перемышельский вытянул вперед руку с нагайкой.

С холма, на котором остановились всадники, открывался широкий вид на долину. Поля созревшей пшеницы чередовались с яблочными садами, зарослями боярышника и барбариса. Вдоль реки стояли сотни юрт. Поодаль паслись овечьи отары. Вдалеке у подножия гор высился лес.

– Полная идиллия! – рассмеялся Александровский. – Словно пасторальная картинка!

Перемышельский слез с коня. Став в центре холма, перекрестился и сказал:

– Здесь, в сей идиллии, помолясь и начнем строить Заилийское укрепление!

Отряд Перемышельского зазимовал на Иссыке. Зимовка эта была нелегкой. Но выручили окрестные казахи. С наступлением весны началась рубка леса в горах и постройка первых казарм. В строительстве также помогали местные казахи из рода Чапрашты, счастливые, что с приходом русских их перестали грабить кипчаки и сарты-кокандцы.

Со вступлением России в Крымскую войну ее наступательное движение в Средней Азии значительно ослабло. Сил и средств на это просто не хватало. Впрочем, наши продвинули свою линию крепостей через дикую Казахскую степь вплоть до берегов северного близнеца Амударьи – Сырдарьи. В 1853 году они продвинули укрепления от Аральского моря до Ак-Мечети, а потом и несколько далее.

Но Большая Игра, как известно, не прекращается никогда! Поэтому осенью 1853 года в Коканде, Хиве и Бухаре одновременно объявились послы турецкого султана, призывавшие правителей этих ханств к нападению на русских. За этой прекрасно организованной миссией чувствовалась опытная рука Лондона. И если в Бухаре и Хиве к призывам турецких единоверцев отнеслись с недоверием, то кокандский хан Худояр воспринял турецкие советы как указание и сразу же начал действовать.

Уже 14 декабря 1853 года кокандское войско в 13 тысяч человек с 17 орудиями под предводительством самого мингбаши (главнокомандующего) Касым-бека подошло к форту Перовский и встало около него лагерем. Русский гарнизон насчитывал 1055 человек при 14 пушках и 5 мортирах. Руководивший обороной начальник левого фланга Сырдарьинской линии полковник Огарев сразу же попытался перехватить у противника инициативу. По его приказу рано утром 18 декабря отряд из 350 человек пехоты и двух сотен казаков с четырьмя орудиями и двумя ракетными станками вышел из форта и сначала обстрелял, а затем атаковал лагерь осаждающих. Кокандцы были ошеломлены такой дерзостью, но быстро опомнились и начали окружать наш малочисленный отряд. Тогда Огарев выслал из форта еще два отряда по 80 человек в каждом, причем, помимо солдат, в их составе были и матросы с парохода «Перовский». Ободренные подходом подкрепления, наши снова пошли вперед, обратили противника в бегство, ворвались в лагерь, где захватили всю кокандскую артиллерию.

Армия Касым-бека бежала. Ее преследование было поручено башкирам и казакам под командованием казачьего сотника Карамышева. Кокандцы понесли в этой битве огромные потери – более двух тысяч убитых. У нас погибло лишь 18 человек, причем среди них – ни одного офицера.

Сообщая императору Николаю I о победе, генерал-адъютант Василий Перовский особо подчеркивал ее политическое значение, которое заключалось в «ослаблении враждебных для нас расположений, возбуждаемых агентами турецкого и английского правительств в Бухаре и Хиве». Далее, касаясь более или менее дружелюбных отношений с Бухарой, Василий Перовский писал: «На прочность этого полагаться нельзя, если только турки действуют в Бухаре столь же ревностно, как и в Хиве. Здесь стараются они внушить доверие к англичанам, против русских же возбудить недоверие». Для иллюстрации приемов, применявшихся турецкими агентами, интересен сообщаемый генерал-адъютантом Перовским эпизод: «Между прочими средствами к возбуждению в народе религиозного фанатизма кокандские муллы пустили в ход древнее мусульманское предание, заключавшееся в том, что в Софийской мечети в Константинополе хранится меч Али, зятя Мухаммеда, и что когда настанет время восстать всем правоверным против Гяуров, то меч этот сам должен выйти до половины из ножен. Теперь чудо это свершилось, проповедуют фанатики, обрекая проклятию всех, кто не послушается такого очевидного знака воли божьей. Ту же идею стараются распространить в Бухаре турецкие послы, подтверждая справедливость сказанного чуда».

Сильную обеспокоенность высказывал также генерал-губернатор Западной Сибири Густав Гасфорт, доносивший в Петербург, что при «согласии бухарского хана и афганских владетелей англичане, как союзники турецкого султана, под предлогом поддержки прав магометан присылают кокандскому хану своих или турецких инструкторов и оружие и тем, конечно, смогут усилить и направить действия необразованных и неустроенных кокандских ополчений». Перовский дополнил к этому, что в Хиву уже прибыли турецкие мастера, которые отлили для хана несколько пушек.

4 февраля 1854 года император Николай I, получив доклад военного министра о выборе места для крепости в Семиречье, наложил резолюцию: «Согласен. Укрепление назвать Верным».

Русский разведчик П.П. Семенов-Тян-Шанский, посетивший Заилийский край в 1856–1857 годах, оставил в воспоминаниях такие слова: «Для Верного укрепления было выбрано идеально прекрасное место. Хотя на этом предгорье не росло ни одного дерева, но долина, на него выходящая, была богата лесной растительностью, а обилие воды в ней давало возможность для искусственного орошения всей предгорной площади». К осени 1854 года временное укрепление было готово. Оно представляло собой неправильный, обнесенный частоколом и окаймлено рвом пятиугольник, одна сторона которого тянулась параллельно берегу Малой Алматинки. Люди поселились в казармах и бревенчатых избах.

Инициатор создания Верного генерал-губернатор Западной Сибири Густав Гасфорт предлагал устроить мощную линию укреплений по Сырдарье, от устья до города Туркестана, а оттуда, через гору Каратау до реки Чу. Это позволяло в перспективе освоить Заилийский край или Семиречье со стороны Сибири. Разумеется, у воюющей России средств на такие обширные работы не было, и дело ограничилось лишь строительством форта Верный на реке Алматике и занятием долины реки Или с учреждением там административного управления краем. Верный сделался базой для обороны наших границ и в целях защиты казахов и киргизов, подчинявшихся России. Кокандцы, собиравшие с казахов дань, восприняли это как новое вторжение в свои пределы.

Одновременно с основанием укрепления Верный предполагалось закрепиться в районе кокандской крепости Ак-Мечеть по Сырдарьинской линии. Кроме этого, необходимо было построить укрепления на реках Лепсе и Карабулак, неподалеку от китайской границы.

С устройством укрепления Верного появилась необходимость постепенного заселения Семиреченского края надежным русским населением. Для поселения при укреплении на речке Алматинке было в течение 1855 и 1856 годов повелено выслать две сотни казаков Сибирского линейного казачьего войска и 200 крестьянских семейств. Переселяемым казакам даровано единовременное пособие: офицерам – по 100 рублей, а нижним чинам по 55 рублей и в течение первых трех лет усиленные оклады жалованья, а казакам и семействам определена дача провианта, а всем вообще чинам льгота от службы и фуражное довольствие на лошадей. Назначенные в укрепление Верное крестьянские семейства вместе с казаками основали две станицы: Большую Алматинскую и Малую Алматинскую.

В мае 1855 года в крепости Пишпек (ныне Бишкек) кокандцы собрали войско в девять тысяч человек, но, узнав, что из Омска к Верному идут подкрепления, на поход не решились. Зато они смогли поднять против русских местных казахов. Мятеж возглавил энергичный предводитель Исет Кутебаров, поддерживавший также тесные контакты не только с Кокандом, но и с Хивой.

В течение целых четырех лет, с 1854 по 1858 год, на степных просторах Казахстана отряд Кутебарова, умело уклоняясь от столкновений с российскими войсками, нападал то на казачьи разъезды, то на купеческие караваны, то на ставки тех казахских правителей, которые поддерживали мирные отношения с русскими. Весьма опасным противником оказался и другой казахский батыр Джан-ходжа. Первоначально он был настроен к русским вполне благожелательно и страстно ненавидел хивинцев за производимые ими поборы. Однако недоброжелатели из числа самих казахов оклеветали Джан-ходжу перед генералом Перовским, а тот, не особенно вникая в детали, стал всячески притеснять его род. Летом 1856 года обиженный батыр увел своих людей за Сырдарью, а зимой совершил несколько набегов на окрестности форта № 1 Сырдарьинской линии. Впоследствии начальник этой линии майор Фитингоф совершил карательный поход против Джан-ходжи, в котором участвовало четыре сотни солдат и казаков.

Не было спокойствия и между извечными конкурентами Бухарой, Хивой и Кокандом. Началось с того, что кокандцы взяли штурмом принадлежавший Бухарскому эмирату город Туркестан.

В 1852 году в Коканде началась гражданская война сартов и кипчаков. Ставленник кочевников-сартов Худояр-хан выступил против опиравшегося на оседлых кипчаков Мусулманкул-хана. 8 октября в местности Былкылдама кокандские сарбазы сошлись с войском кипчаков. Сражение началось с восходом солнца. Худояр-хан лично руководил своим войском. Вперед была пущена артиллерия, и Худояр приказал открыть огонь из пушек и ружей по наступающим с трех сторон кипчакам. Когда, не выдержав огня, противник остановился, а потом начал пятиться, Худояр пустил в дело конницу кочевников. От поднявшейся пыли вокруг было ничего не видно. Ожесточенное сражение длилось без перерыва целых 26 часов. В конце концов, победа оказалась на стороне Худояр-хана, который остался с немногочисленным отрядом войск. С кипчакской же стороны в живых не осталось никого. Эта битва была самой кровопролитной в истории Кокандского ханства. В результате победы сарбазов над кипчаками власть в орде временно перешла к сартовским сановникам.

После одержанной победы Худояр-хан сверг и казнил опиравшегося на кипчаков Мусульман-куля, после чего организовал настоящий геноцид кипчаков. Во все кипчакские поселения были посланы отряды войск, и приближенные хана, разделив на участки все ханство, старательно истребляли поголовно всех мужчин-кипчаков. Только за три месяца было убито около двадцать тысяч кипчаков. Освободившись от кипчаков, Худояр-хан окружил себя сартами, которых и назначил беками в различные города.

Дальнейшая борьба за власть в Коканде приобрела ярко выраженный этнический оттенок. В последующие годы новые претенденты на ханский трон Малла-хан, Шахмурад-хан, Султан Саид-хан и Насреддин-хан опирались на кипчакско-киргизскую знать. Окончательную точку в затянувшейся междоусобице поставил Малла-хан, которого поддерживали киргизские и кипчакские феодалы. В результате очередного сражения войско кокандского хана Худояра потерпело поражение, а киргизско-кипчакская коалиция провозгласила ханом Коканда Малла-хана.

Пока в Коканде все воевали против всех, в 1856 году эмир Бухары Насрулла покорил Шахрисабду и Китаб. Затем пали Ходжент и Ура-Тюбе. Медленно, но неотвратимо, хитрый Насрулла шел к созданию огромного и могущественного Среднеазиатского эмирата. Это вызывало тревогу как в Петербурге, так и в Лондоне.

Несмотря на то что активных наступательных действий с нашей стороны во второй половине 50-х годов XIX века не велось, разведка России не дремала, понимая, что это всего лишь небольшой перерыв в Большой Игре и военно-политическое противостояние в Центральной Азии вскоре продолжится с еще большим ожесточением. Мало кто знает, но в самый разгар Крымской войны российский посланник в Персии генерал-майор Дюгамель разработал детальный план нашего вторжения в Индию.

Дюгамель являлся профессиональным военным разведчиком. Происходил из лифляндских дворян, окончил Пажеский корпус, служил в Генеральном штабе, в Военно-топографическом депо. В 1825–1826 годах участвовал в экспедиции полковника Федора Берга к Каспийскому и Аральскому морям. После этого находился в командировке в Константинополе, где был до октября следующего года, занимая должность секретаря при военном отделении русской миссии, то есть штатного разведчика.

Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов Дюгамель находился при императорской главной квартире. Участвовал в боях под Констанцей и Шумлой, отличился в бою при Кюстенджи, при осаде Силистрии и в других боях.

Затем в 1831 году он участвовал в походе против поляков, отличившись в сражениях при Калушине, Вавре, Грохове и штурме Варшавы. За это был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». Затем продолжал службу в Главном штабе. Вел переговоры с мятежным египетским командующим Ибрагимом-пашой. Затем занимался составлением описания укреплений Дарданелл. Затем занимал должность русского консула в Каире. В 1836 году был произведен в генерал-майоры. Незаурядные дипломатические и разведывательные способности Дюгамеля и стали причиной того, что в апреле 1837 года он был назначен полномочным министром при тегеранском дворе, сменив там графа Симонича. Прибыв в Тегеран, Дюгамель быстро разобрался с обстановкой, вскоре завоевав у шаха должный авторитет. С началом Крымской войны опытный разведчик не мог сидеть сложа руки. Тщательно изучая обстановку в Центральной Азии, генерал-майор пришел к определенным выводам. Вскоре он заявил членам своей миссии:

– Сейчас в Крыму мы бессильны против Англии. Она для нас просто недосягаема! Единственным уязвимым местом Англии является Индия. Туда и надо бить! Моя интервенция против Индии вынудит Англию как минимум срочно перебросить туда всю свою армию из Европы и Крыма, а как максимум взорвет саму Индию и как следствие этого обрушит всю Англию, лишив ее мирового значения.

После этого Дюгамель засел за бумаги и расчеты. Вскоре он отослал в Петербург секретное письмо, в котором предложил сразу пять возможных маршрутов вторжения в Индию. Самым удобным из них он считал дорогу через Хайберский перевал, с последующим выходом на Лахор и Дели. Автор проекта надеялся, что афганские племена присоединятся к русскому экспедиционному корпусу, желая пограбить богатую Индию. Что касается персов, то они также могли много чем поживиться за горами Гиндукуша. Реальными союзниками в случае нашего вторжения могла стать побежденная и униженная англичанами империя сикхов, а также все порабощенные Ост-Индской компанией индийские народы.

– Сикхи должны были быть привлечены к мести англичанам за аннексию Пенджаба! – заявлял Дюгамель.

Надо сказать, что генерал-майор Дюгамель рассчитывал, что в случае одобрения проекта экспедиционный корпус возглавит именно он. При этом Дюгамель считал, что наши военные силы должны быть только относительно небольшими: «Нужна только небольшая армия, чтобы сформировать ядро вторжения, вокруг которого сгруппируются все покоренные племена и которое может постепенно уменьшаться по мере того, как общее восстание вызывает увеличение атакующих сил». Он также отмечал, что «мы вторгаемся в Индию не с целью завоеваний, а с целью свержения английских правителей – или, по крайней мере, ослабления английской власти».

Пехота и артиллерия должны были отправиться из Астрахани через Каспийское море в персидский город Горган. Таким образом, можно было избежать пустынь и враждебных среднеазиатских ханов. Конница должна была следовать с Кавказа в Персию по суше. Объединившись в Персии, Дюгамель предполагал двинуться далее через Шушан или Шахнид в Мешхед, затем через Герат, Кандагар и Кабул. Через Персию и Афганистан Дюгамель предполагал проходить, делая по 25 верст в сутки. Являясь послом в Персии, Дюгамель считал, что персы неспособны к серьезному сопротивлению русским войскам и у них не останется иного выбора, как разрешить проход. Передовую базу Дюгамель предполагал создать в персидском Большом Хорасане. Его кандагарский маршрут был точной калькой маршрута английского вторжения в Афганистан в 1839 году, только в обратном направлении.

Следует сказать, что Дюгамель рассматривал возможность британской экспедиции через Персидский залив, но считал, что у них вряд ли будет время сделать это. Персидский шах не пойдет на союз с Англией, если Россия гарантирует ему сохранение трона. Дюгамель утверждал:

– Персию можно завоевать смесью угроз и запугивания, подарков и пенсий!

Кроме этого, он считал, что Персия может даже напасть на Турцию, если Россия пообещает ей гарантированное возвращение Багдада, Керселди и части Курдистана.

Увы, император Николай лишь бегло ознакомился с планом посланника в Персии, после чего без всяких комментариев отложил в сторону.

Еще один план вторжения был прислан в 1854 году с далекого Сахалина командиром транспорта «Иртыш» капитан-лейтенантом Николаем Чихачевым и, наконец, третий – в 1855 году героем штурма Ак-Мечети и обороны Севастополя генерал-лейтенантом Степаном Хрулевым. Но ни один из них так и не был одобрен.

Наш современник, английский историк Питер Хопкирк, полагает, что британские власти в Индии могли тогда отразить любое вторжение в Индию через Афганистан. Но его утверждения бездоказательные. Дело в том, что буквально через несколько лет после Крымской войны Индию потрясло самое массовое антианглийское восстание. Если бы его усилили наши солдаты и казаки, а возглавили наши генералы, мировая история вполне могла измениться. Поэтому, что и как бы могло быть, решись Петербург во время Крымской войны подпалить Англию со стороны Северной Индии, не знает никто…

Но планы так и остались планами… В реальности же во время Крымской войны на юго-восточном фланге империи англичане большой активности не проявляли, а крупного конфликта со среднеазиатскими ханствами нам удалось избежать. И то и другое позволило создать условия для последующего великого русского Восточного похода, который начнется уже совсем скоро и станет кульминацией всей Большой Игры.

В этих условиях поражения в Крымской войне для России становился кардинальным вопрос о море Каспийском. В феврале 1857 года наместник на Кавказе князь Александр Барятинский писал военному министру генералу Николаю Сухозанету: «Появления британского флага на Каспийском море будет смертельным ударом не только нашему влиянию на Востоке, не только нашей торговле внешней, но и ударом для политической самостоятельности империи». По указанию императора Александра II, военное министерство изучило записку Барятинского и составило доклад «О возможности неприязненного столкновения России с Англией в Средней Азии». Отвергая предложенные некоторыми особенно ретивыми военачальниками фантастические планы похода в Индию, министерство тем не менее признавало, что британская угроза Средней Азии существует. Для экономического укрепления позиций России в регионе учредили Закаспийское торговое товарищество, которое получило право создавать «заводы и фабрики для выделки изделий из произведений, как получаемых из Азии, так равно и отправляемых туда».

Если раньше Россия смотрела на Среднюю Азию исключительно как на новые рынки сбыта своих товаров, то теперь она готовилась развивать там собственную промышленность – огромные богатства и наличие дешевой рабочей силы делали эту задумку весьма перспективной.

Это значило, что очень скоро Россия активизируется на среднеазиатском направлении и «индийский синдром» снова поразит умы и души английской политической элиты.

Несмотря на то что во время Крымской войны главные события происходили на европейских фронтах, противоборство России и Англии в Азии также вышло на новый уровень.

Началось с того, что в разгар Крымской войны персидский шах Насреддин (не питавший большой любви ни к Англии, ни к России) решил воспользоваться тем, что два главных противника вступили в кровавую драку. Для начала шах прозондировал англичан, надеясь, что в обмен на поддержку те помогут ему вернуть захваченное Россией Закавказье. Но английский посол Мюррей посоветовал не лезть куда не надо, а сохранять нейтралитет.

– Впрочем, если ваше величество хочет лишний раз напомнить Петербургу о ваших правах на Закавказье, соберите на Араксе как можно больше войск.

Насреддин-шаха такой совет не устроил, так как провокация могла закончиться новой войной с Россией, которую в Тегеране после двух прошлых разгромов панически боялись.

Зондаж Насреддин-шаха с Россией также не принес никаких дивидендов. Петербург намекнул, что был бы не против союза, если бы персы атаковали Восточную Турцию. Пока шах обдумывал это предложение, о возможном альянсе стало известно в Калькутте. Ост-Индская компания немедленно прислала в Персидский залив крейсерскую эскадру, и шах почел за лучшее успокоиться.

И все же вскоре в Азии российские дипломаты начисто переиграли своих английских коллег. Интрига началась с того, что поверенный в делах Николай Аничков внушил шаху, что пока Англия занята выяснением отношений с Россией, он может расширить свои владения за счет Афганистана – и надо потребовать возвращения Герата.

Надо сказать, что не так давно, уже при династии Каджаров, Герат являлся провинцией Персии. Но затем, воспользовавшись очередной внутренней смутой, объявил себя независимым, прибегнув вместе с эмиратом Кабула к покровительству Ост-Индской компании. Поэтому присоединение Герата в Тегеране считали делом правым и справедливым.

Интрига Аничкова удалась, и шах, уверившись, что англичанам действительно сейчас не до Герата, начал действовать. Правда, случилось это слишком поздно – Крымская война уже подходила к концу.

25 октября 1856 года Герат после непродолжительной осады сдался персидским войскам. Весть об этом целый месяц добиралась до Индии и застала англичан врасплох. И это притом, что кабульский эмир Дост Мохаммад давно предупреждал – персы хотят прибрать к рукам Герат, обещал свою помощь, прося лишь оружия. Но напрасно напуганный предыдущими поражениями в Афганистане премьер-министр Пальмерстон слал в Калькутту указания любой ценой избегать вмешательства во внутренние дела Афганистана.

В интересах Большой игры англичане стремились, чтобы Афганистан, оставаясь формально независимым государством, но под их протекторатом, играл роль буфера. Исходя из этого, Ост-Индская компания активно выступала против расширения персидского влияния в Афганистане, так как Персия, по мнению англичан, находилась под чрезмерным влиянием России.

Надо сказать, что англичане на тот момент действительно начисто проигрывали с нами борьбу за влияние в Тегеране. Виной тому была их топорная работа. Так, английский посол Чарльз Мюррей внезапно возжелал иметь секретарем британской миссии в Тегеране проанглийски настроенного Мирзу Хашем-хана. Желание похвальное, но в шахском дворце его не оценили.

– С каких это пор главой английской миссии будет мой подданный? – справедливо возмутился шах. – На кого он будет работать – на меня или на Англию?!

Но англичане были настойчивы. Ну, а затем выяснились еще более пикантные подробности. Оказалось, что британский посол почти открыто сожительствует с женой Мирзы Хашем-хана, причем с молчаливого согласия последнего. Но и это не все! Непутевая жена оказалась сестрой главной жены шаха. Разгневанный шах распорядился арестовать распутную родственницу. Обиженный Мюррей потребовал освободить любовницу

– О чем он говорит! – всплеснул руками шах, когда ему передали требования обиженного англичанина. – За свою подлую измену распутница достойна не свободы, а побиения камнями!

В ответ на это Мюррей объявил о разрыве всех дипломатических отношений Англии с Персией.

Увы, история часто повторяется, причем если в первом случае происходила трагедия, то во втором – просто фарс. Так произошло и в данном случае. Если в 1829 году несравнимо меньший конфликт между российским послом Грибоедовым и персидскими фанатиками закончился убийством посла и всех членов миссии, то теперь зашкаливающая наглость английского посла Мюррея сошла ему с рук.

Совпав по времени с гератским кризисом, демарш обиженного любовника-дипломата стал поводом к началу англо-персидской войны.

В Калькутте тогда шутили:

– Наши задачи весьма необычны и поэтому чрезвычайно сложны. Англия уже воевала за ухо Дженкинса, теперь мы продолжим эту славную традицию и будем воевать за задницу жены Хашем-шаха!

Впоследствии все именно так и случилось. В английских изданиях начавшуюся вскоре англо-персидскую войну действительно стали иронично называть «войной за персидскую леди».

То, что наказать персов за аннексию Герата необходимо, в Англии понимали все, но в вопросе, кто именно будет наказывать, возникли разногласия.

– Я полагаю, что британской армии не следует показываться в столь враждебной стране, – говорил Пальмерстон, – где не столько тревожатся за судьбу Герата, сколько вспоминают 1838 год и все, что за ним последовало.

Ему вторил генерал-губернатор Индии лорд Каннинг:

– У компании просто нет денег на еще одну войну! Поэтому я не склонен посылать наши войска в Афганистан, даже вместе с армией Дост Мохаммада.

Теперь же Россия, имея влияние на Герат, вполне могла не только разместить там свое консульство (с кучей шпионов!!!), но и со временем ввести туда свои войска, не только взяв реванш за Севастополь, но нанести удар и по Индии. А этого в Лондоне боялись больше всего на свете. Надо было что-то срочно делать, но что?

В Лондоне и Калькутте ломали голову, как быть? В принципе вариантов было всего два. Первый – с согласия Дост Мохаммада провести свои войска через Афганистан и оттеснить иранцев к прежним границам. Второй – послать эскадру в залив и бомбардировать порты шаха, пока тот не поймет бессмысленность противостояния и не отведет войска.

В результате было решено принять более дешевый вариант – послать в Персидский залив военно-морскую и армейскую экспедицию. Командующим британскими силами был назначен генерал-майор Джеймс Аутрам.

Но и здесь лорд Пальмерстон сомневался, т. к. возвращение к «дипломатии канонерок» окажется непопулярным даже среди его кабинета, особенно сразу после тяжелейшей войны с Россией.

Чтобы не ввязывать в войну непосредственно Англию, т. к. закон требовал в случае объявления войны роспуска парламента и затем его нового созыва, войну Персии объявила Ост-Индская компания. И все же политического скандала избежать не удалось. Едва известие о войне достигло улиц, во многих городах прошли антивоенные манифестации.

У англичан было два варианта действий – сухопутная экспедиция в Персию через Афганистан или атака провинций Персидского залива. После катастрофической англо-афганской войны британское правительство не желало послать сухопутные войска для освобождения Герата и поэтому решило было атаковать побережье Персидского залива. Поэтому руководству Ост-Индской компании было велено развернуть морские экспедиционные силы для атаки главного персидского порта Бушир.

1-я дивизия экспедиционного корпуса под командованием генерал-майора Фостера Сталкера насчитывала две с половиной тысячи британских солдат и три с половиной тысячи индийских сипаев из президентской армии Бомбея. Чуть позднее началось формирование 2-й дивизии под командованием генерал-майора Генри Хэвлока. Общее командование экспедицией перешло к бомбейскому генерал-майору Джеймсу Аутраму.

Маленького роста и на редкость тщедушный Аутрам был смел, энергичен и предприимчив. Свою карьеру он начал в индийском Пуне, затем служил в Кхандеше, командуя пехотным корпусом, набранным из местных жителей-бхилов, участвовал в боях с афганцами, а в 1838 году стал известен, после того как захватил афганское знамя в одном из боев под Газни. Во время войны с Синдом героически защитил летнюю резиденцию Ост-Индской компании в Хайдарабаде от атак белуджей, заслужив прозвище «Боярда Индии». В 1854 году он был назначен резидентом в провинции Лакхнау, а два года спустя осуществил аннексию Аудха, став главным комиссаром этой провинции.

Перед отправкой в Персидский залив Аутрам получил инструктаж у нового генерал-губернатора Индии Чарльза Каннинга.

– Цель нашей экспедиции карательная! Шах должен убраться из Герата и научиться уважать британского посла! – возбужденно объяснял генералу суть британской политики Каннинг. – Мы должны победить противника, но так, чтобы шах и его армия оставались достаточно сильными, чтобы сдерживать будущее наступление России. Поэтому для нашего экспедиционного корпуса будет введено ряд ограничений. Во-первых, не должно быть никаких попыток свергнуть правящего шаха, во-вторых, ни в коем случае не допускать полного истребления персидских войск, а в-третьих, ни в коем случае не зачислять персов в ряды нашей армии.

– После общения с Каннингом я чувствую себя гладиатором, которого выпустили на арену со львом, предварительно связав руки! – выйдя от генерал-губернатора, поделился впечатлениями о визите генерал-майор. – При этом все требуют льва победить, но так, чтобы тот не обиделся!

– Что за чушь! – не сдержавшись, воскликнул адъютант.

– К сожалению, это не чушь, а высокая политика! – вздохнул Аутрам.

Первая дивизия под командованием Сталкера отплыла из Бомбея в ноябре после объявления войны на эскадре или флотилии из семи пароходов под командованием коммодора Янга, буксируя тридцать парусных судов. Англичане высадили десант и захватили остров Хараг 4 декабря, а 9 декабря высадились на побережье в нескольких милях к югу от основного порта Персии Бушира.

После этого Сталкер бомбардировал старый форт в Решире. Командир буширского гарнизона полковник Мохаммед Али-хан, имея под началом всего два неполных полка, продержавшись два дня, решил, что свой долг исполнил с лихвой, поэтому почти без боя оставил форт, город и порт.

Тем временем персы подтянули к Буширу более четырех тысяч человек и артиллерию. Наступила тактическая пауза. Персы выжидали, что англичане предпримут дальше. Что касается англичан, то генерал Аутрам, считая, что одной дивизии для наступательных действий в глубь Персии явно недостаточно, велел Сталкеру сесть в оборону и ждать подкреплений.

Что касается шаха, то он откровенно не делал открытой конфронтации с англичанами, заняв выжидательную позицию. Поэтому персидские войска у Бушира также ничего против захватчиков не предпринимали.

В отличие от шаха, предводитель местного арабского племени Чааб Аль-Наваситль, наоборот, был настроен против англичан весьма решительно. При этом арабы убивали как отбившихся от основных сил англичан, так и персов.

– Чем больше голов и тех и других отрубим, тем приятней будет Аллаху!

В начале января 1857 года в Бушире высадилась и 2-я дивизия. При высадке персы никакого сопротивления не оказали.

Высадившись и объединившись с 1-й дивизией, Аутрам велел начать движение к городу Бораджану. Около города англичан ждала персидская армия Мехр Али-хана. Не приняв боя, Мехр Али-хан оставил город и отошел от него. Впоследствии в свое оправдание Мехр Али говорил, что его дезинформировали лазутчики, завысившие силы противника, и поэтому он принял неверное решение. Как было на самом деле, история умалчивает.

Боевые действия ограничились лишь наскоками немногочисленной британской кавалерии на прикрывавший отход персов арьергард.

После отхода Мехр Али-хана Бушир сдался без всякого сопротивления.

Несмотря на это, Аутрам боялся, что персы, нарастив силы, смогут вернуть себе Бушир со всеми вытекающими последствиями. Генерального сражения с персами еще не было. Впрочем, на английских кораблях не сомневались, против кого на самом деле затеяна экспедиция.

– Не правда ли Бушир – это хорошая оплеуха русским, сэр! – обратился Аутрам к командиру флагманского «Лайона».

– О да! – согласился капитан 1-го ранга Эдвард Брикмэн, не забывший яростной битвы за Севастополь. – Слишком много английской крови на руках этих русских!

Как только над городом взвился английский флаг, с кораблей дали победный салют. Решив, что это сигнал к началу резни, защитники и жители Бушира бросились в пустыню. В результате англичане вступили в совершенно пустой город.

– Они совершенно нас не знают, принимая за мстительных дикарей! – возмущался безлюдьем городских улиц Аутрам.

– Наоборот, сэр, они очень хорошо нас знают! – желчно заметил ему бригадный генерал Генри Хэвлок.

Но взятие Бушира не решило вопроса. Понадобились еще две бомбардировки, прежде чем шах покорился неизбежности и согласился оставить Герат. Казалось, что теперь-то можно передохнуть и насладиться красотами и дарами Индии, но все вышло совсем иначе.

На тот момент армия Каджаров насчитывала около 90 тысяч воинов. Однако в реальности Тегеран мог выставить против англичан не более 20 тысяч, так как остальная часть армии держала в повиновении многочисленные провинции. Корпус персидской артиллерии Азари насчитывал 120 орудий по большей части малокалиберных. При этом, за исключением полков императорской гвардии, моральный дух персидской армии был достаточно низким. Годовой оклад обычного солдата составлял семь туманов (по курсу того времени один туман – 4 рубля). Однако в реальности из-за повального воровства до солдат доходило в лучшем случае два тумана.

Во главе действующей армии шах Насреддин поставил одного из самых толковых персидских военачальников генерала Шоджу Молка, племянника великого визиря Мирзы Насроллаха. Вместе с Шоджа ол-Молком к армии выехал дядя шаха генерал-губернатор Хорасана Хамза Мирза Каджар, имевший полномочия для ведения переговоров с англичанами. Впрочем, в реальности договариваться о чем-то с англичанами шах пока не желал. Собирал в кулак ополчение в регионе и губернатор провинции Фарс Тахмасп Мирза.

Надо отдать должное, персидская армия двигалась навстречу противнику так быстро, как только могла.

И когда ничего не подозревавшая британская армия возвращалась к Буширу после взятия Бораджана, персидская конница вождя кашкайского племени Сохраб-хана внезапно атаковала ее арьергард. Пытаясь предупредить главные силы о случившемся, горнисты начали трубить тревогу. Но здесь судьба сыграла с англичанами злую шутку. Дело в том, что, когда английские инструкторы натаскивали персов в европейской тактике, они учили их своим сигналам. И теперь, слыша сигналы английских трубачей, Сохраб-хан Кашкай мог предугадывать все маневры противника.

В конце концов, ему даже удалось подставить английский арьергард под огонь собственной артиллерии. Едва англичане, наконец, разобрались, то сразу попали под огонь персидских пушек.

В результате англичане все же кое-как отбились, но потери были огромными. В довершение всего на генерала Аутрама упала убитая лошадь, повредив ему позвоночник. Командование британскими войсками принял начальник штаба экспедиционного корпуса полковник Лугард.

Ободренные успехом персы обстреливали британские позиции до рассвета. Сама же персидская армия, построившись возле британского лагеря, готовилась к битве.

Всего на тот момент у Аутрама было шесть тысяч пехоты и две кавалерии. Утром 8 февраля персидская армия под командованием Шоджи ол-Молка выстроилась в линию, упираясь правым флангом пехоты к деревне Хушаб. Левый фланг персидской армии прикрывала круглая крепостная башня.

В центре позиции на возвышенности Шоджа ол-Молк приказал разместить большую часть персидских орудий. Кавалерию по-прежнему возглавлял Сохраб-хан.

Едва утренний туман рассеялся, обе стороны начали оживленную перестрелку. К этому моменту Аутрам, почувствовав себя немного лучше, вновь взял команду в свои руки, однако вместо лошади предпочел сидеть в мягком кресле.

В это время в тыл англичанам вышел во главе местного ополчения губернатор Бораджана. Толку от его крестьян было мало. Единственно, что они могли, – это, не приближаясь к англичанам, яростно потрясать воздух своим самодельным оружием.

Тем временем по мере продвижения вперед британских линий англичане начали нести существенные потери от огня персидских пушек. Когда дистанция сократилась, в бой вступила и британская артиллерия.

В этот момент в атаку на правый фланг англичан бросился с кашкайской кавалерией Сохраб-хан, но был встречен на полпути английскими драгунскими эскадронами и сипаями. В результате отчаянной схватки Сохраб-хана был вынужден отступить к перевалу Шодж ол-Молка в семи милях от поля боя.

Над колоннами персидских пехотных полков незама взметнулись знамена с серебряными руками Али на навершиях и надписью: «Божья рука превыше всего».

Вскоре правый фланг англичан вступил в боевое соприкосновение с противоборствующим ему левым флангом персов.

Под мушкетным и пушечным огнем Кашкайский полк Фарса выдержал атаку английской кавалерии и заставил остановиться английскую пехоту. В этой схватке отличились адъютант командующего лейтенант Артур Мур и капитан Джон Малкольмсон. Во время атаки Мур первым врубился в ряды персов, но лошадь была застрелена и, падая, подмяла всадника. Персы пытались захватить офицера в плен, но лейтенанту 3-го бомбейского кавалерийского полка Малкольмсону удалось спасти товарища. Впоследствии за свой подвиг оба офицера были награждены высшей боевой наградой Англии – крестом Виктории.

Последующие атаки английской кавалерии были также отбиты залпами персидской пехоты. Единственным успехом всех этих атак стал захват знамени персидского полка с серебряной рукой Али.

Увы, пока правофланговые кашкайские полки героически отбивали наскоки английской кавалерии и стойко стояли под артиллерийским огнем противника, левый фланг персов не выдержал натиска английской пехоты и начал отходить. Вскоре отход превратился в беспорядочное бегство. После этого сдерживать напор англичан стало просто некому.

Сражение было проиграно, хотя даже в этой критической ситуации кашкайские полки отступили в полном порядке, огрызаясь огнем на преследователей. До последнего момента оставалась на поле боя и персидская кавалерия, которая маневрируя, заставляла англичан то и дело останавливаться и тем самым облегчала отход пехоты. Уже на следующий день Шоджа ол-Молк навел порядок в своей армии, и она, как и прежде, была готова к новому сражению. После этого персы организованно отошли к городу Мохаммареху (Хоррамшаху), где и расположились лагерем.

Итоги боя были таковы. Англичане потеряли более двухсот человек убитыми и вдвое больше – ранеными. Персы, по английским данным, потеряли около семисот человек. Персы опубликовали иную версию Хушабской битвы, считая ее своей победой, в которой потери англичан составили тысячу убитых и раненых.

Фарс Шираз являлся одним из богатейших городов Персии, и хотя официально он был всего лишь столицей одной из провинций, на самом деле, будучи расположен на торговом пути в Персидский залив, Шираз являлся одним из богатейших городов Персии. Губернаторство в Ширазе традиционно являлось шахской прерогативой на протяжении всей династии Каджаров. Взять Шираз значило поставить Персию на колени.

Но, несмотря на одержанную победу при Хушабе, генерал Аутрам на поход к Ширазу не решился, оставшись под Буширом. Британская армия испытывала нехватку провианта и не была готова к переходу по горам. Но главной причиной отказа была сохранившая боеготовность персидская армия.

Поэтому Аутрам решил вернуться в Бушир. Таким образом, никакой даже тактической выгоды англичане от победы при Хушабе не получили. Все вернулось на круги своя.

В довершение всего на обратном пути англичане попали под проливные дожди и едва-едва брели по непролазной грязи, вдобавок к этому подверглись нападениям местных тангестанских партизан, потеряв и людей, и припасы.

Шоджа ол-Молк, дождавшись ухода англичан, отступил в Хешт, откуда написал шаху, что нуждается в подкреплениях.

Удивительно, но сравнительно удачный исход битвы вызвал неудовольствие шаха, и Шоджа ол-Молк был отстранен от должности. Новым командующим южной персидской армией был назначен начальник личной охраны шаха Мирза Мохаммад-хан.

– О солнцеликий! – заявил шаху новый командующий. – Я привезу тебе полный мешок голов английских генералов, и ты будешь пинать их носками своих туфель.

Шах удовлетворенно кивал головой, такая перспектива ему нравилась.

– Если ты исполнишь обещание, получишь звание сепахсалара (генералиссимуса) и станешь моим военным министром!

Расположившись рядом с Буширом в полевом лагере, англичане уже через пару дней непрерывных дождей оказались по колено в воде. Когда дождь наконец-то стих и земля немного подсохла, началось укрепление лагеря. Был поставлен ряд редутов, а в центре позиции наскоро сооружен типичный британский полевой форт – каменная двухэтажная башня «Мартелло» с гарнизоном в два десятка солдат. На крыше башни две пушки, которые можно поворачивать во все стороны.

А вскоре прибыло и подкрепление – бригада легкой пехоты сипаев и отряд конной артиллерии.

Только после этого Аутрам начал строить наступательные планы.

Но его опередил Мирза Мохаммад-хан. 22 февраля 1857 года персидские войска сами подошли к британскому лагерю у Бушира, но в бой не вступили. Английские дозоры сообщили, что видят огни противника на ближайших холмах, окружающих их лагерь. По оценке Аутрама у персов было около тридцать тысяч регулярной пехоты-тофангчей, три тысячи кавалерии и 85 пушек. Помимо этого, еще одна армия принца Ханлара Мирзы в двенадцать тысяч с 16 пушками осталась прикрывать Мохаммарех. А губернатор Фарса Тахмасп Мирза с несколькими регулярными полками и арабской конницей прикрыл дорогу на Шираз.

Пока главные силы стояли, не предпринимая никаких действий, друг против друга, Аутрам предпринял диверсию. Он отправил на кораблях десант вверх по Персидскому заливу, чтобы вторгнуться в Южную Месопотамию недалеко от Басры, нанеся удар в глубокий персидский тыл.

В десанте участвовало полторы тысячи английских и две с половиной тысячи индийских солдат. Оставив за себя в лагере генерал-майора Сталкера, Аутрам сам возглавил эту экспедицию.

Надо сказать, что оборонявший Мохаммар принц Ханлар Мирза – семнадцатый сын покойного принца Аббаса Мирзы и дядя нынешнего шаха Насреддина.

Итак, английская флотилия под флагом контр-адмирала Генри Лэйка начала движение вдоль берега к Мохаммару. Пароходы «Адждаха», «Фероз», «Семирамида», «Виктория» и «Ассай» тащили на буксирах шлюпы «Клайв» и «Фолкленд» (главную ударную силу флотилии) и баржи с десантом 64-го полка и конную артиллерию. На близлежащем к Мохаммару острове Харт Аутрам учредил угольную станцию, после чего, встав на якорь в устье Евфрата против береговых батарей, начали бомбардировку. При этом англичанам следовало соблюдать осторожность, так как Мохаммар располагался прямо на турецкой границе, а портить отношения с султаном Лондон не хотел.

Вечером на флагманский шлюп «Клайв» к Аутраму прибыл командир 1-й дивизии генерал-майор Сталкер. Генералы совещались, но вскоре совещание переросло в форменный скандал. Причем Аутрам со Сталкером поносили друг друга, не выбирая выражений.

– Я командующий, и я желаю, чтобы вверенные мне войска немедленно начали поход в глубь Персии! – кричал, багровея, Аутрам.

– И до каких границ вы намерены маршировать, глупец? – брызгал слюной Сталкер. – Уж не до России ли?

– Надо будет, пойду и до Петербурга! – хорохорился Аутрам.

– И сдохнешь по дороге, как собака, погубив солдат! Это будет избиение почище афганского! Мирза Мохаммад-хан с каждым днем увеличивает свою армию, а персидские сарбазы дерутся куда лучше, чем наши сипаи!

– И тем не менее командующий я и мой приказ будут выполнять!

Разразившись в ответ площадной бранью, Сталкер выскочил на палубу. Через несколько мгновений прогремел выстрел. Когда к генералу подбежали, он уже агонизировал. Пущенная в лоб пуля вынесла мозг наружу.

Самоубийство Сталкера все же заставило Аутрама отменить безумный поход в глубь Перси. Сам он немедленно вернулся в Бушир, а старшим начальником над бомбардировавшим Мохаммар отрядом оставил генерал-майора Хэвлока.

А через несколько дней новая трагедия – после скандала с командующим флотилией контр-адмиралом Лэйком застрелился младший флагман коммодор Эдвард Этерси.

23 марта Аутрам начал высадку десанта на берег напротив расположенного в шестидесяти милях Мохаммара. Персы боя не приняли и отошли.

Когда же англичане начали занимать острова в устье Евфрата, началась артиллерийская перестрелка. При этом участвовавшие в перестрелке английские суда получили повреждения в такелаже и понесли потери в командах. Поставив на плотах пушки и мортиры, Аутрам усилил огонь, заставив, в конце концов, противника замолчать. После этого командовавший десантными войсками Генри Хэвлок двинул свои батальоны на Мохаммаре. Даже не пытаясь защищать город, персы оставили его без малейшего сопротивления и отошли в глубь своей территории.

На этом сражение и закончилось. Британцы сообщили о потерях четырех десятков человек. О персидских потерях неизвестно.

Мирза Мохаммад-хан отвел свою армию к столице провинции Хузестан Ахвазу – небольшому городку на реке Карун, населенному арабами-сабеями. Через некоторое время Аутрам ввел в Карун флотилию и, высадив 64-й Бомбейский пехотный и 78-й полк горцев-сипаев, 1 апреля 1857 года атаковал персов. Мирза Мохаммад-хан не стал драться за Ахваз и снова отошел в глубь персидской территории. Идти дальше за ним Аутрам уже не решился.

Вернувшись после взятия Ахваза в Мухаммар, Аутрам узнал, что еще 4 марта в Париже был подписан англо-персидский мирный договор. На этом военные действия прекратились. В целом британский экспедиционный корпус успешно выполнил свою задачу, захватив Бушир, разгромив персов при Хуш-Абе и захватив плацдарм в Южной Месопотамии, что вынудило персов просить мира.

Что касается Аутрама, то за персидскую кампанию он стал кавалером ордена Бани. Став знаменитым, генерал совершенно утратил чувство меры. О себе он говорил теперь так:

– Рядом со мной лиса глупа, а лев труслив!

В течение нескольких последующих месяцев англичане занимались перевозкой корпуса в Центральную Индию, где назревали страшные события.

По условиям договора шах должен был покинуть Герат и впредь воздержаться от вмешательства в дела Афганистана. Кроме этого, персы подписали весьма выгодный Ост-Индской компании торговый договор, обязуясь отдавать предпочтение не русским, а английским товарам. В ответ на это англичане согласились не укрывать противников шаха в своем посольстве. Отказались от требований замены премьер-министра на более проанглийского и территориальных уступок союзнику Англии имаму Маската.

Всеиндийский мятеж против англичан вызревал уже очень давно, хотя лишь немногие понимали его неизбежность. Среди тех, кто оказался провидцем, был известный английский разведчик Элдред Поттинджер. Незадолго до смерти он написал: «Если правительство не предпримет некоторых решительных шагов, чтобы вернуть симпатии армии, я, в самом деле, полагаю, что одна-единственная искра может воспламенить сипаев на мятеж».

Но одинокий голос опытного участника Большой Игры услышан не был. Чиновники Ост-Индской компании были глубоко уверены, что индусы сломлены и ни к какому сопротивлению неспособны, а сипаи в туземных полках совершенно счастливы тем, что получают положенное довольствие и верно служат англичанам.

Английские историки и сегодня считают, что и Крымская война с экспедицией в Персидский залив, и индийский мятеж не являлись частью Большой Игры. На самом деле и Крымская война, и экспедиция в Бушир были неотъемлемой частью глобального противостояния Англии и России. Мы уже не раз говорили, что Большая Игра никогда не ограничивалась Центральной Азией. Да, главные события происходили именно там, но англо-российское соперничество происходило и в Закавказье, и вокруг Босфора, и в Европе.

Исходя из этого, любой из мятежей в Индии являлся проекцией Большой Игры, т. к. объективно ослаблял англичан и, соответственно, усиливал российские позиции. Поэтому любое событие, происходившее в XIX веке в Индии, ослаблявшее англичан, безусловно, самым прямым образом влияло на расклад сил в Большой Игре.

Разумеется, русские не были непосредственно вовлечены во внутренние индийские дела, но выгоду из ситуации конечно же стремились использовать максимально…

Устроенный англичанами геноцид в Бенгалии и в других княжествах, унижение и попрание древних традиций – все это не прошло даром. Проводимая в Индии англичанами экономическая политика также вела к нарушению традиционных укладов жизни, а также уничтожала те рыночные отношения, которые складывались столетиями. Любая внешняя торговля в Индии в обход компании была также запрещена. Одновременно были на порядок увеличены налоги на землю, которые стали для огромного числа крестьян просто непосильными. Помимо этого, поточное производство тканей в самой Англии привело к тому, что индийские ткачи не выдерживали конкуренции и массово разорялись.

В результате земельно-налоговой реформы были разорены старинные аристократические кланы, мечтавшие вернуть утраченное. Помимо этого, генерал-губернатор лорд Дальхузи ликвидировал ряд индийских княжеств – местные принцы лишились своих тронов, титулов и богатств и мечтали о реванше.

Из-за этого пришли в упадок целые регионы, где ткачество и красильное дело было традиционным ремеслом. Что касается некогда привилегированных туземных солдат – сипаев, то со временем и они превратились в обыкновенное «пушечное мясо», которым генералы затыкали все дыры во всех конфликтах, оберегая при этом английских солдат. При этом недавние массовые потери сипаев в Афганистане только способствовали усилению негативных тенденций в армии.

Именно сипаи приняли на себя бремя первой Афганской войны 1839–1842 годов, синдской кампании 1843 года, двух разделенных недолгим затишьем пенджабских войн в 1845–1846 и 1848–1849 годах, второй Бирманской войны 1852 года. Они же отправлялись за моря для участия в «опиумных войнах» с Китаем в 1840–1842 и 1856 годах, а также в Крымской войне.

Началось с того, что сипаи в Индийской армии начали высказывать недовольство. Дело в том, что все руководящие должности, начиная с субалтерн-офицеров, естественно, занимали только европейцы. Грошовым было и жалованье сипаев (по сравнению с англичанами). Помимо всего прочего, английские чиновники традиционно придумывали индусам самые оскорбительные клички. Так их называли то малауами, то чинками, то вообще «песочными неграми», а полукровок, т. е. потомков смешанных браков европейцев и индусов, – презрительным словом чи-чи.

Один из представителей английской администрации в Дели, Т. Меткалф, отмечал с сожалением, что «англичане живут на вулкане, готовом в любой момент взорваться вспышкой беспощадного насилия…».

Грозным предвестником надвигающейся грозы стало восстание в Восточной Индии 1855 года как ответ на несправедливую систему доходов, навязанную местными землевладельцами-заминдарами, полицией и судами Британской Ост-Индской компании. На сей раз восстало жившее в лесах племя санталов. Когда же санталов стали сгонять с их земель, которые отдавались под распашку акционерам компании, они взялись за оружие. Восстание возглавили братья Сидху и Канху Мурму. Мобилизовав около 60 тысяч санталов, они объявили войну Ост-Индской компании. В деревнях начались казни заминдаров, ростовщиков и служащих компании. Первые посланные компанией карательные отряды были разгромлены. После этого генерал-губернатору Джеймсу Дальхузи пришлось формировать полноценную армию, которой помогали местные заминдары и наваб Муршидабада. За голову братьев Мурму была обещана поистине фантастическая награда – 10 тысяч рупий.

Разумеется, слабо вооруженные и плохо организованные повстанцы не могли противостоять вышколенной армии Ост-Индской компании. Вооруженных луками лесных жителей солдаты компании просто расстреливали из пушек и ружей. Поэтому вскоре восстание было самым жестоким образом подавлено, братья Сидху и Канху Мурму пали в боях. Всего погибло более пятнадцати тысяч восставших, а десятки деревень были разрушены слонами наваба Муршидабада.

Да, прогрессивными нововведениями Ост-Индской компании тоже были, например, запрещение сати (ритуал самосожжения жен после смерти мужей) и сватание детей, но даже это вызывало у индусов возмущение, т. к. англичане бесцеремонно запрещали традиции предков, а ведь именно на этих традициях, собственно, и основывалась вся жизнь кастового индийского общества. Ходили и мрачные предсказания, что Ост-Индская компания будет править сто лет, начиная с битвы при Плесси, произошедшей в 1757 году, и что в Индии «все станет багровым», т. е. кровавым.

В начале 1856 года лорда Дальхузи сменил новый генерал-губернатор виконт Каннинг – сын бывшего английского премьер-министра и любимец тогдашнего – лорда Пальмерстона. Никаких особых заслуг у Каннинга-младшего не имелось. В правительстве Пальмерстона он отвечал за работу почты. Но связи есть связи, и Чарльз Каннинг был неожиданно для всех назначен в Индию генерал-губернатором. Забегая вперед, скажем, что в Лондоне быстро поняли ошибочность этого назначения, однако было уже поздно…

Ко времени прибытия нового генерал-губернатора в Калькутту всеобщее недовольство индусов колониальной политикой англичан превратило регион в «пороховую бочку», и для бунта требовался только повод. И разумеется, повод нашелся!

В 1857 году Центральная Индия включала в себя шесть крупных и почти полторы сотни небольших штатов во главе с номинальными маратхскими или могольскими принцами, но фактически управляемые резидентами и комиссарами Британской Ост-Индской компании. Центром английской оппозиции стал маленький штат Джханси, где вдова последнего маратхского принца, Рани Лакшмибай, открыто выступала против британской аннексии своего княжества. Чиновникам компании это не нравилось, но арестовать популярную вдову они не решались.

Помимо этого, обострялась ситуация и в расквартированной в Центральной Индии Бенгальской армии. В 1857 году Бенгальская армия насчитывала около 90 тысяч офицеров и солдат, из которых только 12 тысяч были англичане. Всего же в Индии под ружьем находилось более 300 тысяч человек, из которых англичане составляли всего 40 тысяч.

Чтобы не страдать от жары, офицеры Ост-Индской компании носили легкие пробковые шлемы, обмотанные тканью, и просторные хлопковые куртки. Сипаи же должны были совершать марши и воевать в тяжелых суконных мундирах, застегнутых на все пуговицы и крючки. Это также выглядело как издевательство. При этом сипаи Бенгальской армии в подавляющем большинстве состояли из двух высших индусских каст каштариев (воинов) и брахманов (священнослужителей), и вопросы чести были для них не пустым звуком.

Сипайские полки были хорошо вооружены и обучены. Особенно хорошо были подготовлены артиллерийские части. В то же время англо-индийская армия была слепком всей Индии. Все высшие командные посты в ней были заняты англичанами. Сипай имел возможность выслужиться из солдат в офицеры, но и тогда, уже убеленный сединами и покрытый шрамами от боевых ран, он вынужден был стоять навытяжку даже перед юным прапорщиком-англичанином. Высшим офицерским чином, до которого мог дослужиться индиец, был субадур (капитан).

Сами же британцы привыкли воевать и нести службу с комфортом. Каждого офицера обслуживало даже в походе не менее десятка слуг. Своих слуг имели даже английские солдаты.

Своим положением сипаи были очень недовольны. Из некогда привилегированного сословия их постепенно превратили в «пушечное мясо», которое компания щедро расходовала в непрерывных войнах первой половины XIX века. К тому же в 1856 году сипаям урезали жалованье, а продвижение по служебной лестнице ограничили сержантским званием.

А затем произошло нечто, что стало спусковым крючком всей череды последующих событий. Все началось с того, что в 1855 году Индийскую армию начали перевооружать на новую дальнобойную винтовку Энфилда с капсюльным замком. Винтовка была хороша всем, кроме одного – бумага оболочки патронов была пропитана свиным и коровьим жиром, что было неприемлемо как для мусульман, так и для индуистов, поскольку первым запрещено употреблять в пищу свиней как нечистых животных, а для вторых коровы являются священными животными. Дело в том, что перед тем же, как зарядить винтовку, бумажный патрон нужно было надкусить зубами (т. е. взять пропитанную оболочку патрона в рот!) и высыпать порох в ствол, затем забить пулю шомполом и запыжевать промасленной бумагой от оболочки патрона. Для глубоко верующих жителей Индии такое было совершенно неприемлемо!

При этом, если индийские историки и сегодня считают, что именно так все и было, причем англичане пропитывали чуть ли не преднамеренно, чтобы оскорбить чувства верующих, то английские историки, наоборот, доказывают, что пропитка оболочек свиным и коровьим жиром являлась лишь плодом слухов.

Надо сказать, что руководство Ост-Индской компании всегда опасалось мятежей местных солдат, поэтому, чтобы избежать сговора, преднамеренно комплектовало полки мусульманами и индуистами в равных частях. А так как индуисты и мусульмане всегда враждовали между собой, то их совместное выступление против колонизаторов было исключено. Но в данном случае хитрая схема не сработала. Оскорбление одновременно религиозных чувств мусульман и индуистов мгновенно объединило их против англичан.

26 февраля 1857 года в 34-м Бенгальском полку туземной пехоты начали распространяться слухи о новых патронах, хранящихся в упаковке, пропитанной свиным и коровьим жирами. 29 марта 29-летний солдат этого полка, Мангал Панди, объявил о несогласии с действиями командиров. Когда же полковой адъютант, лейтенант Блау, прибыл для расследования инцидента, солдат выстрелил в него и попал в лошадь.

Не вникнув в суть инцидента, генерал Джон Херси приказал арестовать Панди джемедару (лейтенанта) Ишвари Прасаду, но тот отказался. Более того, весь полк, за исключением одного солдата, Саикха Палту, решительно поддержал Мангала Панди. При этом солдаты избивали увещевавших их офицеров прикладами. И все же генералу Херси удалось силой подавить мятеж 34-го полка. При попытке ареста Панди попытался застрелиться, но только ранил себя. 8 апреля он был повешен. Вслед за ним был повешен и отказавшийся арестовать смутьяна джемадар Ишвари Прасад, а сам полк был расформирован. При этом в назидание всем единственный верный солдат Саикх Палту был повышен в чине сразу до джемадара. Но эффект от наказания оказался совсем иной, чем рассчитывали англичане.

Буквально через несколько дней предатель Саикх Палту был зарезан своими же товарищами. А казнь соратников по оружию, выступивших за правое дело, произвела сильное впечатление на сипаев других полков.

Так и не разобравшись в подоплеке мятежа 34-го полка, английское командование продолжило перевооружение сипайских полков на винтовки Энфилда. В апреле внедрение новых патронов привело к волнениям среди сипаев в Агре, Аллахабаде и Амбале.

24 апреля в Мируте роте сипаев было приказано провести учебные стрельбы новыми патронами. Почти вся рота отказалась это сделать, и солдаты были в тот же день приговорены к смертной казни. С приговоренных на виду у всего гарнизона сорвали погоны, и они отправились в тюрьму, громко проклиная не поддержавших их сослуживцев.

На следующий день, в воскресенье, в Мируте начались массовые беспорядки. Вначале после бурной сходки на местном базаре были сожжены несколько английских домов. Затем уже взбунтовались все расквартированные в городе и его окрестностях индийские полки во главе с 3-м кавалерийским.

Что касается двух тысяч английских солдат, то они в тот день отдыхали, и командование даже не удосужилось собрать их по тревоге.

Тем временем в индийских полках начали убивать офицеров-англичан, а заодно и членов их семей, включая даже малолетних детей. Одновременно в городе толпы жителей атаковали и перебили находившихся в увольнении английских солдат. Ворвавшись в тюрьму, сипаи освободили своих приговоренных к смерти товарищей, а с ними еще тысячу должников и уголовников. К вечеру вся Мирута была уже в руках восставших сипаев. Всюду ловили и убивали англичан.

Часть английских офицеров, их жен и детей была все же спасена 11-й Бенгальским полком туземной пехоты, оставшимся верным присяге. Сипаи этого полка отконвоировали англичан в город Рампур, где те получили убежище у местного наваба.

11 мая восставшие сипаи двинулись на Дели, где во дворце Великого Могола доживал свой век отстраненный от всех дел последний престарелый падишах империи Бахадур-шах II. Сипаи требовали, чтобы Бахадур-шах возглавил восстание, придав этим ему легитимность, объявил о возрождении империи Великих Моголов и о начале войны с англичанами.

Перепуганный Бахадур-шах от таких перспектив пришел в ужас и возглавить восстание отказался. Большая часть его окружения, усмотрев в этом шанс вернуть былую власть, откликнулась на призыв солдат. Однако сипаи все же заставили Бахадура подписать воззвание, в котором падишах сообщал о восстановлении его имперской власти, которая отныне распространялась на всю Индию, и призывал всех индусов объединиться для борьбы за родину и веру. Таким образом, волею восставших беспомощный, слабый духом и телом старец стал символом антианглийского восстания. Его сыновьям предоставили видные посты в сипайской армии. Впрочем, никакой реальной власти падишах так и не получил, оставаясь пешкой в чужих руках.

В течение дня восстание охватило Дели. Сипаи и местное население грабили и убивали английских чиновников, владельцев магазинов, ну, а заодно и индийских христиан. Находившиеся в Дели три батальона Бенгальской туземной пехоты немедленно присоединились к восстанию.

Чтобы лучше вооружиться, сипаи атаковали местный арсенал. Несколько английских офицеров открыли по ним огонь, но, увидев, что сопротивление бесполезно, взорвали арсенал вместе с собой. Взрыв был такой силы, что уничтожил прилегавшие к арсеналу кварталы, при этом погибло много людей. Это еще больше возбудило восставших против англичан.

Известие о взрыве привело к мятежу всех сипайских полков, квартировавших в окрестностях Дели. При этом другие арсеналы сипаи все же захватили, получив в свои руки артиллерию, ружья, ядра и порох.

Следует сказать, что руководство восстанием взял на себя совет индийских офицеров из участвующих в мятеже полков. Это сразу придало восстанию определенную организованность. Восставшие полки сохраняют свою организацию и подчиненность офицерам-единоверцам. При этом это были отлично подготовленные боеспособные полки во главе с обученными англичанами местными офицерами – фактически готовая к войне боеспособная и мотивированная армия. В Дели наряду с формальным правительством Бахадур-шаха II из сипаев и горожан был создан высший административный совет. Руководство мятежными войсками взял на себя субедар (прапорщик) Бахт-хан.

Бахт-хан происходил из пуштунов, служил в армии Ост-Индской компании. При этом, несмотря на свой небольшой чин, имел сорокалетний опыт службы в бенгальской конной артиллерии и участвовал во многих кампаниях, в т. ч. и в англо-афганской войне. Знавшие Бахт-хана английские офицеры, отзывались о нем как об умном человеке и высокопрофессиональном артиллеристе, а также человеке, который «очень любил английское общество».

Услышав о восстании в Мератхе, Бахт-хан возглавил мятеж в своем полку и, захватив власть, решил выступить с восставшими войсками на Дели, чтобы поддержать императора Бахадур-шаха. Когда Бахт-хан прибыл в Дели, во главе рохильских сипаев, город уже был захвачен повстанцами, и Бахадур-шах был провозглашен императором Индии. В Дели Бахт-хан привел полноценную дивизию: четыре полка бенгальской местной пехоты, кавалерийский полк и артиллерийскую батарею. Именно дивизия Бахт-хана стала основой повстанческой армии.

И хотя для придания легитимности официальным командующим армией был назначен не имевший никакого боевого опыта старший сын императора Мирза Захир уд-Дин, но реально всем руководил Бахт-хан, которому император Бахадур-хан Зафар дал титул «Сахиб-и-Алам Бахадур». Надо сказать, что Бахт-хан полностью оправдал оказанное ему доверие. Он не только возглавил армию, но и оказался выдающимся администратором, сумел за кратчайшее время создать из захваченных провинций некое подобие единого государства.

12 мая по принуждению офицеров-сипаев Бахадур-шах созвал первый совет за много лет. Ахая и охая, он выразил беспокойство по поводу произошедших событий, но, в конце концов, принял помощь сипаев и официально заявил о поддержке восстания. Больше от престарелого падишаха было и не надо, свою роль в восстании он сыграл. Впоследствии на всем протяжении восстания Бахадур-шах оставался лишь пешкой в чужой игре. Когда, в конце концов, восстание будет подавлено и престарелый падишах предстанет перед английскими следователями, он расскажет следующее: «Все документы, которые сипаи считали необходимыми, составлялись по их приказанию. После этого их приносили ко мне и заставляли прикладывать к ним печать. Часто они прикладывали печать на пустые и незаполненные конверты. Всякий раз, когда принцы Мирза Могол, Мирза Хайр Султан или Абубакр приносили ко мне петиции, их неизменно сопровождали сипайские командиры, которые приносили приказы, какие им было желательно, уже написанные на отдельных листах бумаги, и заставляли их переписывать моей собственной рукой. Я был во власти солдат, и они с помощью силы делали, что им нравилось».

Почти одновременно с Дели восстания начались в Канпуре и столице княжества Ауда – Лакхнау. Ранее Канпур входил в состав княжества Ауда, но затем перешел под полный контроль Ост-Индской компании. При этом стратегически важный Канпур стал одним из важнейших мест расквартирования британских колониальных войск – гарнизон города насчитывал до семи тысяч солдат, по большей части сипаев.

Важнейшую роль в захвате Канпура сыграл Нана Сахиб – приемный сын опального пешвы Маратхской конфедерации Баджи-Рао, мечтавший восстановить конфедерацию и возглавить ее.

Вначале Сахиб предложил комиссару города Чарльзу Хиллерсдону собрать отряд в полторы тысячи воинов, чтобы защищаться от повстанцев. Когда же отряд был собран, Сахиб сам поднял мятеж и захватил городской арсенал.

Командир гарнизона престарелый бригадный генерал Хью Уиллер сумел собрать вокруг себя до тысячи англичан с женами и детьми и укрыться в укрепленных казармах. Сахиб хотел было взять их штурмом, но англичане отбились. После чего началась двадцатидневная осада. Против трех сотен английских солдат у Сахиба было более десяти тысяч сипаев. Восставшим удалось захватить госпиталь и сжечь его вместе с ранеными.

Затем Сахиб направил Уиллеру предложение о сдаче, гарантируя переправить их по Гангу в еще находящийся под контролем компании город Аллахабад. Уиллер долго не соглашался на капитуляцию, не веря сипаям и все еще надеясь на подкрепления. Но офицеры сумели его убедить, что так будет лучше. И страдающие от жажды, голода, болезней англичане согласились. 27 июня они безоружными вышли из крепости, но при посадке в лодки на пристани Сатичаура-гат сипаи кинулись на них. Английских офицеров и солдат загнали в ров и расстреляли, а затем порубили на куски мечами. Две сотни женщин и детей были отведены в пригород Бибигар. 15 июля все они были там зверски убиты. При этом, когда сипаи отказывались стрелять в женщин и детей, с городского рынка были вызваны мясники с ножами…

На следующий день тела казненных решили спрятать в старом колодце. Тут выяснилось, что три женщины и трое детей сумели уцелеть. Их бросили в колодец первыми, а потом заживо завалили мертвыми телами.

Ряд историков настаивает, что приказ отдал Нана Сахиб. Другие утверждают, что это было делом рук другого вождя повстанцев – Азимуллы-хана.

Всего избежать гибели получилось у семи англичан. Четверо солдат пробилось к своим, один торговец попал в плен, когда его послали для переговоров о сдаче в качестве парламентера. А еще уцелели две девушки, одна из них была дочерью генерала Уиллера. Их поймали и определили в наложницы. Судьба генеральской дочери осталась неизвестной, но вряд ли она была счастливой… Вторую девушку освободили спустя девять месяцев.

Когда англичане отбили Канпур, растерзанные тела достали, стали известны и подробности трагедии. После этого английские солдаты сипаям пощады уже не давали, а их боевым кличем стал: «Помни Канпур!»

В июне 1857 года в маленьком индусском княжестве Джханси произошел еще один кровавый погром. Там восстание возглавила вдова бывшего раджи Рани Лакшмибай.

Согласно версии англичан, по ее приказу всех захваченных в плен англичан выстроили в три ряда и зарубили саблями или забили дубинками. Женщин убивали в последнюю очередь, т. к. Бегума решила, что они должны наблюдать за смертью своих мужей и детей. «Я не буду довольна, пока последний фиранг (так индусы презрительно называли англичан) не испустит последний дух! – якобы заявила Рани Лакшмибай, с удовольствием наблюдая за расправой… Индийские историки отрицают факт участия Рани Лакшмибай (которая считается национальной героиней Индии) в этой расправе, считая, что она была стихийной, а сама вдова об этом очень сожалела…

В ответ, когда 20 июля 1857 года жители города Махуа-Дабар убили шестерых британских солдат, англичане перебили более пяти тысяч жителей города, а сам город сожгли дотла, запретив восстанавливать.

Что касается Лакхнау, то эта столица королевства Авдаха только год назад была аннексирована Ост-Индской компанией. Поэтому в городе антианглийские настроения были очень сильны. После захвата власти сипаями в Лакхнау они объявили о возрождении королевства Авадха, а малолетнего сына сосланного короля Ваджид Али Шаха – Бирджиса Кадара возвели на трон.

Как и в Дели, в Канпуре и Лакхнау были созданы свои правительства, которые возглавили представители старой местной индийской элиты и офицеры сипайских полков.

Новость о захвате Дели сипаями и возрождении Великой империи Моголов, благодаря телеграфу, быстро распространилась по Индии. В тех индийских частях, которые еще не успели примкнуть к восстанию, офицеры-англичане попытались силой разоружать солдат-индусов. Это было большой ошибкой, и солдаты поднимали все новые и новые мятежи. Многие английские чиновники сразу же бежали со своими семьями в безопасные места со своими семьями. Так, более шести тысяч англичан укрылись в форте Агры в трехстах милях от Дели. Первые победы и массовое бегство англичан придало повстанцам смелости.

Однако повстанцам так и не удалось добиться полного единоначалия. По мере распространения восстания по Индии начал разрастаться раскол из-за старых амбиций. Когда Бахадур-шах объявил о восстановлении власти Великих Моголов, это вызвало недовольство маратхов, желавших возрождения своего государства, и авадхов, настаивавших на правлении собственного наваба.

Бахадур-шах начал чеканить монеты со своим изображением и потребовал от населения присяги на верность. Эти меры также оттолкнули от восставших сикхов и пенджабцев, не желавших восстановления мусульманского правления Великих Моголов.

С первых дней восстания мусульмане призывали к джихаду, одновременно вспомнили старые взаимные обиды сунниты и шииты. При этом именно из-за старых взаимных обид ряд местных властителей восстание не поддержали. Так, многие сунниты отказывались присоединяться к восстанию, т. к. считали его шиитским. А имам исмаилитов Ага-хан и вовсе поддержал англичан.

Поддержали англичан и оказали им помощь в подавлении восстания сикхи и пуштуны Пенджаба и северо-западной границы, стремясь получить за это определенные привилегии от компании.

Большая часть Южной Индии вообще осталась пассивной к восставшим. Многие местные княжества еще управлялись низамами Майсурской династии, которые напрямую не подчинялись компании и вмешиваться в чужие дела не пожелали.

Увы, Индия была по-прежнему очень сильно разобщена, чтобы выступить единым фронтом против своих колонизаторов. Как и прежде, каждый был сам за себя…

В начале восстания сипаи смогли захватить ряд стратегически важных пунктов, однако затем начало сказываться отсутствие единого командования. У восставших было несколько толковых вождей, как Бахт-хан, но большинство оглядывалось на своих раджей, которых интересовали только их княжества.

В ходе восстания, помимо Дели, возникло еще два пункта концентрации повстанческой армии. Одним из них был Канпур, где восставший 4 июня гарнизон провозгласил своим вождем Нана Сахиба; другим – Лакхнау – столица Ауда. В городах значительную роль в их обороне играла ремесленная беднота.

Повстанческим властям пришлось столкнуться с нехваткой денег для выплаты жалованья войскам, недостатком военного снаряжения, продовольствия. В Дели сипаи, видя беспомощность властей, сами облагали делийских богачей контрибуцией, силой отбирали хлеб. В ответ богатые купцы переметнулись на сторону англичан.

Но хуже всего было то, что с самого начала сипаи стали придерживаться оборонительной тактики.

Благодаря этому англичанам удалось подавить мятежи сипаев в Пенджабе и Бенгалии, ликвидировать вспышки восстания в Декане и удержать в повиновении полки сипаев в армиях Мадраса и Бомбея.

А как отнеслись к мятежу сипаев в России? Официально Петербург на это никак не отреагировал, мол, это внутреннее дело Англии, пусть сами и разбираются. Однако, учитывая недавнюю Крымскую войну и ее удручающие для нас результаты, общественное мнение в России было полностью на стороне восставших.

Более того, есть основания считать, что именно события в Индии заставили императора Александра II начать более решительную политику по продвижению русской армии через казахские степи к границам Афганистана.

То, что Петербург находится в молчаливой оппозиции к ним, англичане прекрасно понимали. Выражая мнение британской элиты, тот же Чарльз Диккенс, говоря о восстании, писал: «Кажется, среди них (восставших. – В.Ш.) также есть чувство чести; говорят, что они используют отравленные стрелы на охоте, но никогда против своих врагов. Если это так, и мы ничего не слышим об отравленных стрелах в недавних конфликтах, они бесконечно более респектабельны, чем наш цивилизованный враг, русские, которые, скорее всего, сочтут такую терпимость глупой и объявят, что это не война».

Журнал «Русский вестник» отмечал: «Мы не симпатизируем внешней политике Англии, в отношении которой у нас по ряду вопросов имеются разногласия…» «Петербургские ведомости» откликнулись публикацией серии статей под общим заголовком «Письма об Ост-Индском восстании», в открытую выражая симпатию делу повстанцев в Индии, резко обличая политику английского правительства, редактор газеты А.А. Краевский заявил: «Англичане прибегают к римской тактике сокрытия или отрицания собственных промахов. Само устройство Индо-Британской империи несет в себе смертельный эмбрион». С самой яркой статьей в защиту индийских повстанцев выступил демократ Николай Добролюбов, опубликовавший под псевдонимом «Н. Турчинов» яркую антианглийскую статью «Взгляд на историю и современное состояние Ост-Индии» в 1857 году в девятом номере журнала «Современник».

Любопытно, что во Франции ряд общественных деятелей высказывались в печати за союз с Российской империей с целью изгнания англичан из Индии. В Лондоне на эти высказывания реагировали очень болезненно.

В ходе самого восстания мятежный правитель одного из северных княжеств Харьяны Рао Туларам решил установить личные контакты с Россией, для того чтобы получить оружие. Для этого он отправился в Кабул. Однако там скоропостижно умер. Ряд историков считает, что причиной смерти правителя Харьяны стало именно его желание заручиться дружбой с Россией. Почувствовав в этом серьезную угрозу, агенты Ост-Индской компании просто устранили излишне предприимчивого раджу.

Итак, Центральная Индия заполыхала. Испытав настоящий шок от случившегося, руководство Ост-Индской компании начало затем действовать энергично и быстро.

Прежде всего, были разоружены все сипайские полки, которые напрямую к восстанию не примкнули, но и воевать с собратьями не желали. Затем в Калькутту были переброшены карательные войска из Мадраса и Бирмы, а также английские солдаты, направлявшиеся в Китай. Значительную помощь англичанам оказали выступившие на их стороне раджи Гвалиора, Индура, сикхские раджи Патиалы и Джхинда и многие другие представители феодальной знати, а также корпус гуркхов (гурков) из Непала.

Только тогда, когда удалось наскоро собрать боеспособную карательную армию, компания перешла в наступление.

Увы, но сипаи по-прежнему придерживались оборонительной тактики, даже не рассматривая планов по атаке Калькутты и других форпостов компании, что сулило реальный успех. Один из могольских принцев, Фируз-шах, правда, попытался двинуть свой отряд на юг в Бомбейское президентство, но не был поддержан соратниками, в результате чего был разбит карательным отрядом Генри Дюрана. В результате время было упущено.

Увы, Индия осталась Индией, и согласия в ней не было никогда. Несмотря на смертельную опасность восстановления английской власти, едва почувствовав независимость, местные князьки тут же принялись воевать друг с другом за будущие призрачные владения… Некий Наваб из Банды, создав шайку разбойников, вовлек в нее несколько полков сипаев. Это уже были не повстанцы за дело освобождения Родины, а обычные бандиты, жадные и беспощадные.

Оправившись от первого внезапного удара, англичане приступили к подавлению восстания.

Двигаясь из Калькутты на запад, английские войска сжигали села и города, безжалостно расстреливали и вешали сипаев. В июле англичане подошли к Канпуру. Там сражался самый выдающийся вождь повстанцев Нана Сахиб. После тяжелого боя повстанцы были вынуждены оставить город. Часть сипаев под командой талантливого военачальника Тантия Топи двинулась к югу и укрепилась в городе Калпи. Теперь в руках повстанцев осталось два важных центра – Дели и княжество Ауд.

Первый удар был направлен по главному центру восстания – по Дели. На подступах к городу генерал Гарри Барнард сумел захватить господствовавший над городом хребет Бедлико-Сераи. после чего приступил к осаде города, которая продолжалась на протяжении четырех месяцев. Особенно хорошо отбивалась прекрасно подготовленная сипайская артиллерия, нанося осаждавшим серьезный урон. Барнарду пришлось совсем плохо, если бы в Дели не взорвался артиллерийский арсенал. Было ли это результатом диверсии или удачным попаданием ядра, так и осталось неизвестным. Как бы то ни было, взрыв огромной силы не только унес множество жизней, но и оставил защитников Дели без пороха. Впрочем, несмотря на это, тридцатитысячный гарнизон Дели регулярно совершал вылазки из города, уничтожая небольшие отряды англичан и их союзников сикхов и пуштунов.

Однако время работало на англичан. Пока главные силы сипаев были заперты в Дели, к генералу Барнарду непрерывно подходили подкрепления и подвозились припасы.

Наконец, в сентябре 1857 года англичане получили тяжелые осадные орудия и начали непрерывную бомбардировку Дели, в ходе которой удалось пробить бреши в стенах города. 14 сентября генерал Барнард бросил армию на штурм города. Четырьмя колоннами англичане пробились в Дели. После того как ценой больших потерь удалось оттеснить сипаев от стен, бои переместились на улицы города. Кровавые схватки длились целую неделю, после чего остатки защитников были пленены.

Потери англичан превысили полторы тысячи человек. Оставшиеся в живых победители буквально обезумели от ярости. Они расстреляли из орудий главную городскую мечеть, а также прилегающие к ней здания, в которых проживала элита мусульманского населения Индии. Затем начались жуткие расправы и грабежи. Жителей без всякого на то повода просто вытаскивали из домов и убивали.

Когда немногие еще сохранившие здравомыслие офицеры пытались остановить жуткую резню, солдаты кричали:

– Мы мстим за своих погибших товарищей!

– А за кого вы грабите? – спрашивали офицеры.

– За них же и грабим! – был злобный ответ.

После этого офицеры стремились побыстрее убраться, так как пьяные от вседозволенности и крови солдаты могли разобраться и с ними.

В грабежах участвовали и солдаты, и офицеры. Как отметил некий капитан Гриффит, «мы заходили в дома, принадлежавшие представителям богатейшего сословия местных жителей, и везде заставали одну и ту же картину – разрушенные дома, изуродованные дорогие предметы утвари, которые не удалось унести… Многие английские солдаты забирали ювелирные изделия и золотые украшения, снятые с тел убитых горожан, я видел у сослуживцев доставшиеся им таким образом жемчужные ожерелья и золотые мохуры (монета достоинством 15 рупий)». Награбленное в Дели попало и в Англию, куда его привозили вернувшиеся из колоний офицеры и солдаты. Многие предметы стали экспонатами Британского музея в Лондоне. Сокровища Моголов и все, что можно было найти в Красном форте, – транспортабельные исторические и культурные ценности, ювелирные изделия, оружие и одежда королевской семьи, даже мраморные плиты и мозаики, – было расхищено.

Губернатор Бомбея лорд Эльфинстон впоследствии писал по этому поводу: «Преступления, совершенные нашей армией после взятия Дели, неописуемы. Наша месть пала поголовно на всех: и на друзей, и на врагов. В грабеже мы превзошли Надир-шаха».

Ворвавшись во дворец падишаха, англичане схватили престарелого Бахадур-шаха II, а всю его семью, за исключением младшей жены и двух малолетних сыновей, расстреляли. Так вместе с Дели окончательно пала и древняя династия Великих Моголов.

После этого Ост-Индская компания официально объявила о ликвидации Могольской империи. Престарелый Бахадур-шах был арестован, предан суду и приговорен к ссылке. После решения суда о высылке его в Бирму падишах был привезен морем в Рангун из Калькутты и размещен в небольшом деревянном доме. С ним приехали жена и два малолетних сына. В ноябре 1862 года там же в Рангуне 87-летний Бахадур-шах скончался. Во избежание паломничества место его захоронения англичане засекретили. Могила последнего падишаха Великой Могольской империи была случайно найдена только в 1911 году.

После захвата Дели англичане начали методично подавлять восстание в других городах. Освободившуюся армию генерал-губернатор Каннинг сразу же перебросил против еще одного оплота восставших – княжества Ауд. Душой обороны Ауда являлся весьма популярный в народе Ахмад Шах (Ахмадулла). Некоторое время восставшим удавалось сдерживать английские полки, но, обладая превосходством в оружии и тактике, англичане пробили себе дорогу к столице Ауда – Лакхнау. Столица Ауда была взята, и там также была устроена зверская расправа. Пленных сипаев добивали прикладами, бросали раненых в костры. Офицеры забавлялись, стреляя в упор из пистолетов в безоружных жителей. К удивлению англичан, большинство сипаев со спокойствием и достоинством встречали смерть.

При штурме Лакхнау отличился уже знакомый нам по войне в Бирме Гарнет Уолсли. Придет время, и Уолсли станет самым знаменитым генералом английских колониальных войн, успев повоевать буквально по всему миру – от Бирмы и Индии до Крыма, и от Египта до Южной Африки. Свой путь Уолсли закончит в звании фельдмаршала британской армии.

Еще один важный центр восстания находился в Илдоре (столице нынешнего индийского штата Мадхья-Прадеш), некогда принадлежавшем конфедерации маратхов, а после ее уничтожения перешедшем к компании. При этом формальными правителями Илдора были оставлены представители старой династии Холкаров. Едва начался мятеж сипаев, тогдашний правитель Илдора Тукоджирао II примкнул к нему.

Взятие Илдора было поручено отряду ветерана штурма Севастополя генералу Хью Роузу. В конце декабря 1857 года он подошел к городу, и вскоре Илдор пал. Затем Роуз деблокировал город Саугор, где из последних сил держался небольшой английский гарнизон, а затем двинулся к мятежному княжеству Джханси, захватывая и разрушая попутно многочисленные форты. Когда в марте 1858 года британские войска подошли к Джханси, оказалось, что город хорошо защищен, а форт имеет тяжелые орудия, которые держат под прицелом всю близлежащую местность. Роуз потребовал сдачи города.

В ответ правительница-рани Джханси Лакшми Бай заявила:

– Мы боремся за независимость. По словам Господа Кришны, если мы победим, то насладимся плодами победы, а если будем побеждены и убиты на поле битвы, то непременно заслужим вечную славу и спасение. Мы выбираем последнее.

– Они сами выбрали свою судьбу! – объявил Роуз и приказал начать бомбардировку Джханси.

Защитники города вели себя мужественно – быстро восстанавливали поврежденные стены и делали вылазки в лагерь осаждавших.

Сама Лакшми Бай постоянно появлялась на крепостных стенах и своим присутствием укрепляла мужество восставших. После восьми дней осады англичане ворвались в город.

– Вдову доставить мне живой! – приказал Роуз. – Я лично пристрелю эту бешеную суку!

Повстанцы дрались героически, но силы были неравны, и вскоре англичане прорвались во дворец Лакшми Бай. Однако ее не нашли. Еще накануне ночью Лакшми Бай с сыном на руках спустилась по веревке со стены и с верными людьми ускакала в город Калпи к повстанцам Тантия Топи, получившего прозвище «Маратхский тигр». Из безвестного офицера свиты Нана Сахиба в ходе восстания Тантия Топи стал самым популярным народным вождем. Современники описывают его как «человека среднего роста, с цветом лица пшеницы и всегда носящего белый тюрбан чукри-дар». В повстанческой армии Тантия Топи Лакшми Бай возглавила конный отряд.

В конце мая началось наступление англичан вверх по Гангу. В июне были заняты Бенарес и Аллахабад. Колонизаторы жестоко расправлялись с восставшими. Вскоре англичане нанесли поражение Нана Сахибу, который отступил на территорию Ауда, а позднее ушел в Рохилкханд.

По официальной версии, Нана Сахиб умер от малярии. Однако в июне 1858 года ряд повстанческих командиров провозгласили его своим пешвой.

В 1859 году появились сообщения, что Сахиб бежал в Непал. В феврале 1860 года англичане получили сведения, что жены Сахиба нашли убежище в Непале, а сам Сахиб, судя по сообщениям, живет в непальской глубинке. Впоследствии ходили слухи, что его видели даже в Константинополе. После провозглашения независимости Индии Сахиб был объявлен борцом за свободу. В честь Нана Сахиба и его брата Бала Рао был построен парк Нана Рао в Канпуре.

…Последним центром сопротивления оставался город Гвалиур. В июне 1858 года в сражении за Гвалиур погибла легендарная Лакшми Бай. Тогда войска генерала Роуза нанесли сокрушительное поражение последней армии повстанцев.

Уже после окончании кампании, генерал Роуз признал в своем официальном отчете: «Она (Лакшми Бай. – В.Ш.) была женщиной, но в качестве лидера мятежников показала себя храбрейшим, блестящим полководцем. Настоящий мужчина среди мятежников».

После падения Гвалиура судьба восстания в Центральной Индии была окончательно решена. Однако партизанская борьба не прекращалась еще долго. Во главе тех, кто не хотел мириться с поражением и продолжал борьбу, был Тантия Топи. Благодаря муссонным дождям, задержавшим англичан, Тантия продолжал петлять по Центральной Индии. К нему присоединились повстанческие командиры Рао Сахиб, Ман Сингх и Фируз Шах.

В конце 1858 года он предпринял попытку пробиться в Декан и поднять на восстание маратхов. Однако, пройдя за реку Нарбаду, был вынужден отступить в Раджпутану. В апреле 1859 года Тантия Топи был выдан одним из своих ближайших соратников Ман Сингхом, решившим таким образом купить себе жизнь у англичан. Через несколько дней после ареста Тантия Топи был повешен.

Таким образом, лишь после двух лет тяжелейшей войны Ост-Индской компании удалось одержать победу. Большая часть военных вождей пала в боях, другие были схвачены и казнены или сосланы на вечную каторгу.

Разумеется, что ужасы войны и жестокости приписывались в Англии лишь одной стороне. Распространялись рассказы и слухи об ужасных и постыдных смертях англичанок. Реакция не замедлила себя ждать. Вскоре в церквях Англии темой воскресных проповедей стало отмщение вместо искупления.

Газета «Таймс» требовала, чтобы «на каждом индийском дереве и коньке крыши висело по дохлому индусу».

Королева Виктория призвала нацию к покаянию и молитве: 7 октября 1857 года был объявлен Днем унижения – ни более ни менее. В Хрустальном дворце двадцать пять тысяч прихожан прослушали пламенную речь баптистского проповедника Чарльза Сперджена. Это был призыв к священной войне:

– Друзья мои, какие преступления они совершили! Ост-Индская компания более не должна терпеть религию индийцев. Если бы моя религия состояла из скотства, детоубийства и убийства, я не имел бы права ни на что иное, кроме повешения. Религия индийцев – это не более чем масса крайних непристойностей, которые только можно вообразить. Божества, которым они поклоняются, не имеют права даже на крупицу уважения. Их вероисповедание требует всего, что является порочным, и мораль требует прекратить это. Чтобы отсечь наших соотечественников от мириад индийцев, меч должен быть вынут из ножен!

Слова Сперджена были восприняты буквально, когда в районы, охваченные восстанием, начали прибывать английские карательные войска, а также оставшиеся лояльными англичанам гуркхи и сикхи. В Канпуре бригадный генерал Нейл заставил пленных мятежников перед казнью слизывать со стен кровь своих жертв. В Пешаваре сорок человек были привязаны к орудийным стволам и разорваны в клочья. В Дели, где борьба была самой отчаянной, англичане практически не оставили в живых ни одного пленного. Падение города стало оргией насилия и грабежа.

Лейтенант Кендэл Когхилл вспоминал: «Мы сожгли все деревни, повесили всех крестьян, плохо обращавшихся с нашими беженцами, так что на каждой ветке… висело по негодяю». В Канпуре в разгар репрессий огромный баньян (сорт дерева) «украшали» сто пятьдесят трупов. Плоды восстания действительно были горькими. Никто не может сказать точно, сколько людей погибло во время разгула насилия…

Изображения пыток и казней индусов ежедневно печатались в английских журналах и газетах. В передовицах смаковались подробности новых казней. Англию захлестнула жажда крови.

Для массовых казней индусов англичане применяли, т. н. «дьявольский ветер» (по-английски: Devil wind, или Blowing from guns – дуновение из пушек) – расстрел приговоренных к смерти из пушек, привязывая их непосредственно к дулу орудий. От орудийных выстрелов в упор тела разлетались на куски, а головы, оторвавшись от туловищ, летели высоко вверх. Не редкостью было то, что в наблюдавшую за казнью английскую публику летели разорванные части тел, внутренности, оторванные руки и ноги. Порой случались и серьезные травмы. Причем не важно, холостой ли это выстрел или в пушку заряжено ядро – несчастных все равно разрывало на куски…

Приговоренные индусы не боялись смерти как таковой. С учетом индуистской религии, с отработкой карм и постоянным перевоплощением, смерть являлась лишь очередным этапом этих перевоплощений. Страшным для индусов была перспектива предстать перед высшим судьей в истерзанном виде, без головы, без рук и ног, что было неизбежно при данной казни. Кроме этого, останки растерзанных тел просто сгребали в общие ямы, не разбирая, где чья нога или рука. Это и было главным страхом индусов, ведь они принадлежали к разным сектам и кастам, где было категорически запрещено соприкасаться с чужими. Именно это больше всего и страшило индусов, т. к. в результате сброса останков в общую яму неизбежно произойдет смешение каст. Это являлось огромным моральным унижением. После такого богохульства уже невозможно было переродиться!

2 августа 1858 года английский парламент принял закон о переходе управления Индией от Ост-Индской компании к короне. 1 ноября 1858 года была опубликована прокламация королевы Виктории, объявлявшая об этом и о прощении феодалов, участвовавших в восстании, кроме тех, кто лично был повинен в убийстве англичан. Феодалы сложили оружие. Это облегчило завершение операций по уничтожению остатков повстанцев.

8 июля 1859 года английская королева провозгласила мир на территории Индии, амнистию для мятежников, не замешанных в убийстве английских подданных. В реальности по всей Индии по-прежнему происходили массовые расправы над повстанцами, при этом зачастую пытали и убивали невиновных. Для устрашения местного населения англичане с особой жестокостью казнили вождей сипаев. Их привязывали к пушечным жерлам, и орудийный залп разносил тела мятежников на части.

Участник событий подполковник Райс Холмс писал о происходящем так: «Группы туземцев предавали суду Военного Комиссариата или специальных комиссаров, каждый из которых был наделен исключительным правом миловать и казнить от имени правительства. Судьи эти были совершенно не склонны к проявлению милосердия. Почти все представшие перед судом были признаны виновными, и почти все, кого признали виновными, были приговорены к смертной казни. На видном месте в городе установили виселицу площадью четыре квадратных фута, и каждый день на ней вешали по пять-шесть обвиняемых. Вокруг сидели британские офицеры и, попыхивая сигарами, наблюдали за конвульсиями жертв».

Во всех уголках страны, по которым прокатился мятеж, победоносные британцы обвиняли в измене всех жителей восставших районов поголовно. Одного подозрения в симпатии к повстанцам было достаточно, чтобы стереть с лица земли целые деревни. Тех, кого не вешали, привязывали к жерлам пушек и разрывали на куски залпами. Улицы и дома, залитые кровью, являли собой настолько отвратительное зрелище, что один девятнадцатилетний офицер не мог сдержать чувств: «Это было настоящее убийство, – писал он, – за последнее время я повидал много кровавых и ужасных сцен, но молю Бога, чтобы не увидеть ничего подобного тому, что мне пришлось лицезреть вчера. Хотя женщин и пощадили, их крики при виде кровавой расправы над мужьями и сыновьями были настолько полны боли… Господь свидетель – я человек не жалостливый, но когда у тебя на глазах расстреливают седобородого старика, надо иметь невероятно черствое сердце, чтобы смотреть на это с полным безразличием…»

Массовые казни прекратились лишь после вмешательства королевы Виктории, после чего была объявлена амнистия всем участникам мятежа, не причастным к убийствам британских подданных. К этому времени было казнено и убито и казнено несколько десятков тысяч человек.

Награды карателям были на редкость щедры. Ряд высших офицеров получили кресты Виктории. Была учреждена особая индийская медаль с застежкой, для участников карательных походов. Этой награды удостоились 290 тысяч человек.

Ряд английских полков был удостоен воинского отличия «Боевая слава» (аналог российским Георгиевским знаменам). Впоследствии английские офицеры стыдились этой награды за карательные дела.

Любопытно, что одной (пусть и не главной!) из причин мятежа стало разочарование индусов во всесильности англичан по итогам их потерь в Крымской войне. Об этом в Индии узнавали оперативно по телеграфу, к тому же в Крым были направлены войска и из Индии. Сипаям просто закралась в голову мысль: неужели англичане уже не такие крутые, как раньше?

Надо сказать, что английское правительство упорно искало в сипайском мятеже «русский след». В Лондоне были просто уверены, что в рамках Большой Игры русские просто не могли остаться в стороне от столь удачной возможности сделать им пакость. Как всегда, Россию в Лондоне мерили по себе. Уж они в случае подобной смуты в России никогда бы в стороне не остались!

Поэтому к поиску «русского следа» были привлечены лучшие силы. В Петербурге этим занимался лично посол Джон Кимберли, в среднеазиатских ханствах – агенты-пандиты и в самой Индии – офицеры-разведчики и чиновники Ост-Индской компании. Увы, все потуги англичан оказались напрасными. Не было обнаружено ни одного доказательства причастности русской разведки к сипайскому восстанию. Однако, разыскивая «русский след», англичане неожиданно для себя вышли на «след турецкий». Чему были несказанно удивлены и, честно говоря, не знали, как на это даже реагировать. Ведь они только что спасли Турцию от русского нашествия, а «благодарные» турки тут же подставили спасителям подножку… К сожалению, история участия турок в мятеже сипаев в Индии далека от темы нашей книги, хотя сама по себе она весьма интересна и занимательна.

В целом же подавление мятежа сипаев весной 1858 года имело для самой Англии и Индии далеко идущие последствия. Во время подавления восстания Индией все еще номинально управляли из штаба Ост-Индской компании на Лиденхолл-стрит в Лондоне, хотя к этому времени вмешательство со стороны Даунинг-стрит (премьер-министра) и Уайтхолла (британского парламента) резко усилилось. В августе 1858 года, пытаясь разрешить глубокие противоречия, которые привели к мятежу, британское правительство приняло т. н. «Индийский акт», которым отменило исключительные полномочия Ост-Индской компании и передало всю полноту власти в Индии государству, таким образом, все жители стали подданными английской королевы Виктории, впоследствии принявшей титул императрицы Индии.

На этом история всесильной Британской Ост-Индской компании, чья абсолютная власть распространялась на 250 миллионов людей, практически закончилась.

В кабинете министров Англии была введена должность премьер-министра Индии, а старый контрольный совет компании во главе с всевластным президентом навсегда распущен. Вместо него был создан консультативный совет из пятнадцати членов. При этом восемь из них назначала королева, а остальных семь (меньшинство) – Ост-Индская компания. В то же самое время генерал-губернатору присваивалось звание вице-короля Индии при соответствующих полномочиях. Отныне только вице-король, а не кто-то иной, являлся персональным представителем королевы в Индии.

Индийских князей и богатых землевладельцев-заминдаров англичане сделали своими союзниками, проведя ряд законов, закреплявших их права феодальной собственности на землю. В то же время колониальным властям пришлось учесть огромное недовольство крестьян и издать законы об аренде, несколько ограничившие феодальный произвол заминдаров.

Одновременно произошли радикальные перемены и в организации вооруженных сил Индии. Важнейшим фактором реформы армии стали меры по восстановлению доверия сипаев к офицерам и наоборот. Теперь все европейские и туземные полки были переданы в состав заново сформированной Индийской армии, которая находилась в непосредственном подчинении военного министерства в Лондоне. При этом если до начала восстания в ней на каждого английского солдата приходилось пять сипаев, то после восстания соотношение было доведено до одного к трем. Кроме этого, теперь в большинстве случаев треть каждого полка составляли индусы, треть – мусульмане, треть – сикхи, чтобы больше они никогда не могли ни договориться, ни объединиться. Артиллерия же теперь полностью переходила под командование кадровых английских офицеров.

Что касается политических выводов после мятежа, то они только усилили паранойю англичан по поводу российского вмешательства в индийские дела. Тем не менее «внутренний враг» был сокрушен, и оставшуюся часть столетия Индия оставалась относительно спокойной, чего нельзя было сказать о политической ситуации за пределами индийских границ. И если первое время, нанеся поражение русским в Крыму, англичане надеялись не просто удержать их от проникновения на Ближний Восток, но и остановить русскую экспансию в Центральной Азии, реальный эффект оказался прямо противоположным…

Начался новый этап колониальной политики Англии в Индии. Вместе с этим начался и новый этап Большой Игры.