В те далекие годы, когда гремела по всей стране перестройка, вышел на экраны фильм Станислава Говорухина «Россия, которую мы потеряли». Люди тогда были доверчивые, к подлянкам агитпропа не приученные, да и вообще всё, выходящее за рамки официальной пропаганды, встречали с радостно открытыми глазами, сердцами и прочими каналами связи между душой и окружающим миром. Ура, нам наконец говорят правду!

А что есть правда? Ну ясно же – то, что не совпадает с официальным агитпропом. Почему создалось такое мнение, кто, зачем, на какие деньги… о том особый разговор. Факт тот, что оно было.

С тех пор прошло тридцать лет, и цену многим из тогдашних «правд» успели узнать, равно как и причину, по которой их вбрасывали в массовое сознание. Сказочкой о «прелестях рынка» нас теперь не проймешь, равно как и о ста сортах колбасы, клубнике в шесть часов утра, «великой западной цивилизации» (засилье клопов и крыс в славном городе Париже как-то подозрительно совпало по времени с отлучением Европы от дешёвых российских энергоносителей). Но вот сказка о «России, которую мы потеряли» оказалась более живучей, и уцелевшие в потоке истории монархисты снова начинают её раскручивать.

«Россия, которую мы потеряли». «Как так случилось, почему Господь отнял у людей разум, как можно было разграбить и уничтожить такую богатую страну? И почему, почему мы ничего не знали о ней, о своей Родине?»

Ну, как же не знали? В школе не учились? Программа по литературе и рассказывает именно о говорухинской России. Балы, красавицы, лакеи, юнкера… На седьмой минуте фильма начинается перечисление деликатесов Елисеевского магазина: окорока вареные, копченые, икра такая, сякая, разэтакая, омары… Оттого-то и прогремел фильм и был воспринят как правда, что замечательно лег на программу по русской литературе. Которую каждый применял к себе лично – и, конечно же, видел себя исключительно в дворянской усадьбе.

О той России, которую монархисты не упоминают, да и не знают вовсе – а зачем им знать об изнанке императорской России, – нам рассказывали на уроках истории. Но ведь, как утверждается в фильме, программа по истории написана идеологическими лакеями новой власти, по сути, убийцами России. Да и деликатесы с балами там не описывали – скучно…

На самом деле правы и те и другие. Это вопрос не качества, а количества. Кто-то закупался у Елисеева, а кто-то ел хлеб с лебедой. Вопрос лишь в том, сколько было первых и сколько – вторых и каким образом первые могли вторых держать в узде. Ну и до какого срока, конечно…

Изображать Российскую империю процветающей державой начала еще русская эмиграция и ведь нисколько не лукавила. Для них, бывших представителей верхушки общества, страна, в которой они очень неплохо жили, и вправду была «потерянным раем». Взять хотя бы «Лето Господне» Ивана Шмелева – воспоминания сына московского купца о сытом и радостном детстве. А для работников его папеньки жизнь была так же светла? А для бедной вдовы с ребенком, приходившей за подаянием?

Сын купца об этом не задумывался. Мог бы задуматься взрослый писатель, но у него все затмевала ненависть. Его сын, врангелевский офицер, был расстрелян в Крыму, сам писатель оказался в эмиграции. Кстати, относился к той части русской эмиграции, которая приветствовала Гитлера, и еще как! Наступление немцев под Москвой он сравнивал со вступлением Сергия Радонежского в свою обитель. Интересно, переменил ли он мнение, когда узнал, что творили немцы на нашей земле?

Но мы отвлеклись. На вопрос о том, кто грабил богатейшую страну, мы ответим по ходу книги, а вот кто её уничтожил… Империю погубила отнюдь не Октябрьская революция, а Февральская. Которую, кстати, большинство представителей высшего общества и просто общества восприняли восторженно. Большевики еще были кто по ссылкам, кто по заграницам. Чего бы они ни хотели, чьи деньги ни крутились бы по их кассам, но развал армии, пылающая деревня, отпадение национальных окраин – всё это было до них и без них. Они просто подобрали упавшую власть и принялись, как умели, спасать страну. Кто-то считает, что плохо сумели – ну, так попробовали бы сами. А то критиков государственной политики хоть в бочках засаливай, только работать некому.

Почему вместо приличных демократических преобразований в «богатой, процветающей стране», где, пользуясь терминологией фильма, «развивалась промышленность, крепло крестьянство», началось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать? Верхушка, или, как нынче модно говорить, «элита», оказалась кто в Париже, кто в Берлине. И полетел над миром «плач Ярославны» по загубленной империи. Раз большевики разорили их, хозяев русской жизни, значит, они разорили и Россию, чего тут непонятного? Ведь они – лучшие люди державы, а значит, они и есть Россия.

Где-то мы уже такое слышали, причем совсем недавно. «Это Россия уехала от вас, м… Потому что Россия – они, а не вы». История повторилась еще раз, в виде фарса. Действительно, куда уж стране выжить без раскрученных комедиантов! Но она, как оказалось, вполне способна прожить и без дворян с купцами. Как такое можно признать?

А поскольку успехи Советского Союза настолько очевидны, что отрицать их не получается, что остается? Доказать, что империя была процветающей державой и добилась бы того же самого без всяких революций, причем с намного меньшими издержками.

Метод, кстати, был избран совершенно социалистический – жонглирование показателями. Доказать-то можно все, что угодно, если умело обращаться с цифрами – что люди ходят на руках и люди ходят на боках, особенно если априори объявить всех несогласных вражескими агентами.

Что же произошло такого, что империя вдруг обрушилась – причем одномоментно, за несколько дней и по всей стране? Что, русские мужики вдруг все хором возжелали конституционной монархии? Решив развести Николая с Александрой Федоровной и женив его на принцессе Конституции? [1] Им-то чего спокойно не сиделось, не пахалось, не воевалось?

Если смотреть фильм о «золотой России», сие совершенно непонятно. Просто помрачение какое-то нашло. Как писал горячо любимый русскими монархистами писатель Владимир Солоухин:

«Теперь позвольте спросить: если все цвело: наука, музыка, литература, театр, певческие голоса, балет, живопись, архитектура, бурно развивалась промышленность, наступая на пятки самым передовым странам; русским хлебом и салом завалены мировые рынки; в деревнях праздники, хороводы и песни; на масленицах катания; магазины ломятся от продуктов; все дешево, доступно, – и вот если все это цвело, так что же тогда гнило?»

Задачка имеет два ответа. Первый: все цвело, но русский народ внезапно кинулся разрушать собственное государство. Почему?

Александра Федоровна, жена последнего императора, честно ответила на этот вопрос. В 1905 году она изронила в письме золотое слово: «Русский народ искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь его именем, настраивают крестьян против помещиков и т. д., каким образом, не знаю»[2].

Ни один монархист тоже ничего внятного, кроме неких злокозненных революционеров, пляшущих под дудку внешних врагов и смущающих народ, не придумал.

Второй вариант – не ответ, а скорее нуждающийся в проверке вопрос: а точно ли все цвело?

В чем заключаются основы сказок о «золотой России, которую мы потеряли»? В попытках доказать, что если бы не революция, то Россия бы – о-о-о! Империя была экономически развитой державой, которую революционеры сперва разорили, а потом снова индустриализировали. А если бы не разорили, так и большевистская индустриализация была бы не нужна, и результаты выше.

Один из основоположников апологетики той России – эмигрантский писатель Борис Бразоль, автор очерка «Царствование императора Николая II в цифрах и фактах». Большинство современных апологетов императорской России, как русская литература из гоголевской «Шинели», вышли из этого труда.

Бразоль. «В период между 1890 и 1913 гг. русская промышленность учетверила свою производительность. Её доход не только почти сравнялся с поступлениями, получавшимися от земледелия, но товары покрывали почти 4/5 внутреннего спроса на мануфактурные изделия. За последнее четырёхлетие до Первой Мировой войны количество вновь учреждавшихся акционерных обществ возросло на 132 %, а вложенный в них капитал почти учетверился».

Ну, в 90-е годы у нас еще не столько акционерных обществ открывалось – а что с экономикой творилось? Все помнят? Да, и есть у меня смутное подозрение, что задача промышленности не ограничивается производством мануфактуры. Или я ошибаюсь, и задача русской экономики – замотать страну по уши в морозовские ситцы?

Что же касается темпов роста, на которые радостно ссылаются все без исключения монархисты – так это вообще интересный показатель. Приведем простой пример, доступный ученику начальных классов. Допустим, есть две страны. В первой имеется один металлургический завод, во второй – десять. Каждая из них построила еще по одному. В первом случае мы получили рост в 100 процентов, во втором – в десять процентов. Какая страна имеет лучшие перспективы – та, в которой два завода, или та, в которой одиннадцать? Правильный ответ: та, в которой два, ведь у нее темпы роста выше.

А это точно так?

Экономика, конечно, росла – было бы уже совсем странно, если бы она оставалась на том же уровне при общемировом росте, но как именно? Она может расти как в Европе, а может – как в Индии, где 80 % населения живут в жуткой нищете и этот рост их вообще не касается.

Какой у нас основной показатель экономического развития? Ну, конечно же, ВВП – непонятно как исчисляемый, но считающийся надежным. Итак, в предвоенном мире, если смотреть по убывающей, первая пятерка выглядела так (в долларах США по курсу 1990 года):

США – 517 млрд,

Германия – 280 млрд,

Россия – 265 млрд,

Великобритания – 230 млрд,

Франция – 129 млрд.

Все очень мило, но, согласитесь, несколько странно сравнивать страну с населением в 40 млн человек, какой была Франция, и Россию, в которой проживало вчетверо больше людей. В таких случаях используются показатели на душу населения. И вот тут все гораздо более грустно.

Первое место предсказуемо занимают США (5170 долл.). Дальше идут по убывающей:

Великобритания – 5032,

Бельгия – 4130,

Нидерланды – 3950,

Германия – 3833,

Дания – 3764,

Австрия – 3458,

Франция – 3452,

Швеция – 3096,

Италия – 2507,

Норвегия – 2275,

Испания – 2255,

Чехословакия – 2096,

Финляндия – 2050,

Россия – 1488[3].

Сама по себе цифра ни о чем не говорит. Да, в России ВВП на душу населения меньше, чем в Европе. Но он, наверное, больше, чем где-то еще? С кем сравнить?

Давайте возьмем Британскую империю. Ее ВВП – 57,9 млрд долл. Население 447 млн человек, из которых 304 млн проживало в Британской Индии, 26 млн – в других азиатских колониях и 52 млн – в Британской Африке. То есть почти 400 млн жили в азиатских и африканских колониях, где уровень жизни был запредельно низким. Так вот: на душу населения там приходилось 1300 долларов. То есть на долю гражданина России получается аж на 500 долларов в год больше, чем на жителя Индии, и на 500 меньше, чем в Чехословакии. Воистину, есть чем гордиться!

Да и, по правде сказать, странный он показатель, этот ВВП. Вот, например: каким образом он исчисляется у страны, половина населения которой живет натуральным хозяйством? Пересчитывать съеденные ими караваи по рыночным ценам? Или представим себе «нефтяную» монархию Персидского залива: большой ВВП на душу населения, высокий уровень жизни, но вот является ли, скажем, тот же Катар промышленно развитой страной?

Что же все-таки представляла собой дореволюционная промышленность Российской империи, которую нам презентуют все время в каких-то обрывках?

Бразоль. «Объёмы выплавки стали в предвоенные годы росли быстрее, чем в любой другой стране Европы; быстрее, чем даже в США. Протяжённость железных дорог выросла с 50 тысяч км в 1900 году до 74 тысяч в 1914-м. Меньше чем за четверть века добыча угля выросла вшестеро – с 6 миллионов тонн в 1890 до 36 миллионов в 1914 (это, впрочем, было только начало, уже тогда считалось, что угля в России больше, чем во всей Европе). По производству нефти Российская Империя уступала только США, намного обгоняя всю Британскую империю. И все это – без “индустриализации” и “коллективизации”»[4].

А вас тут ничего не смущает? Добыча угля и нефти – кому принадлежат эти предприятия, куда идет продукция, сколько на внутренний и сколько на внешний рынок? Выплавка стали – на что идет эта сталь? Рост железных дорог – а для чего? Обеспечивать промышленную логистику или вывозить богатства страны? Где конечный продукт? Сколько чего было произведено в Российской империи?

«Россия, которую мы потеряли». «В тринадцатом году страна развивалась неслыханными темпами. Россия уже перестала нуждаться в привозе иностранных товаров, её заводы могли выпускать всё: от самоваров и велосипедов до подводных лодок и современных автомобилей».

Могла-то она могла – но выпускала ли? Россия и сейчас может выпускать практически всё, по почему-то куда ни плюнь – всюду импорт, и даже из самых распатриотичных патриотов мало кто ездит на «Ладе», а всё больше на иномарках рассекают. Вот интересно: почему так?

Сами по себе цифры промышленного роста не говорят вообще ни о чём. Получить число десять можно, сложив девять и один, восемь и два и т. д. Можно поставлять бриллианты для утех миллионеров, а можно растить хлеб для прокорма собственного населения. Вывозить нефть или делать самолеты. Чтобы понять, что представляла собой экономика империи, надо разбираться в частностях.

Давайте посмотрим структуру российской промышленности на любимый наш 1913 год[5]. Абсолютный лидер в России – пищевая промышленность, которая составляла 37,4 % валового объема производства. (Для сравнения: в США пищепром составлял 21,2 %, притом что городского населения там было 42 %, а в России – 15 %.)

Ассортимент производимой еды в России до чрезвычайности простой, чтобы не сказать убогий. Абсолютным лидером являлось производство муки и крупы – 27 % от стоимости пищепрома. (Надо учесть, что мука была товаром дешевым, так что в реальности превосходство еще более подавляющее.) За ним с небольшим отрывом следовала сахарная промышленность – 20 %. Потом идет винокуренно-дрожжевая и водочная промышленность – 8 % и почему-то отдельно – производство хлебного вина (кому охота, пусть разбирается в отличиях) – 12,5 %. Итого, алкоголь в сумме занимал 20,5 % валовой продукции. Дальше по удельному весу идет табак (6,5 %), производство растительного масла (6 %), ну и по мелочам – пивомедоваренная (5 %) и крахмалопаточная (1,2 %).

А теперь давайте вспомним Елисеевский магазин и те отрасли пищепрома, которые мы знаем по современной жизни. Гастрономия, молочная промышленность, мясная, рыбная, кондитерская, консервная… Все эти отрасли настолько ничтожны, что объединены в группу «прочие пищевые» и в сумме составляют 10 %[6] по стоимости – а ведь надо еще учесть, что товары эти дорогие.

И таки что мы отсюда видим? А видим мы очень простую вещь: большая часть пищевой промышленности империи до чрезвычайности примитивна: 90 % производства приходятся на муку, сахар, масло, алкоголь, табак. Часть всего этого идет, конечно, на экспорт, но насильно туда выдавливали только сахарную промышленность. Почему, кто и чьи интересы лоббировал в правительстве – сейчас уже не разобраться, но сахар был товаром подакцизным. Кроме акциза, на него накладывали еще и дополнительный налог, а вот на экспорт он шел беспошлинно, поэтому потребление в стране было невелико. Все остальное экспортировали в разумных пределах.

Подсчитаем теперь продукцию пищепрома на среднюю душу населения. Валовая продукция данной отрасли – 1,7 млрд руб., население страны – 170 млн. Получается, что средний россиянин тратил на покупную еду 10 рублей в год или меньше рубля в месяц. Прямо-таки от жира лопались и сало от Елисеева по губам текло.

Как такое может быть? В промышленно развитой стране, конечно, никак. Люди на таком пайке долго не проживут, даже если хлеб стоит две копейки фунт, потому что и на хлеб не хватит. Но не стоит забывать, что 85 % населения Российской империи составляли сельские жители, которые питались в основном со своего хозяйства, а докупали самые простые вещи: крупу, масло, табак, алкоголь, немного чаю и сахарку. Всякие там сыры, макароны, консервы, конфеты и пр. – развлечения для горожан, причем тоже не самых бедных. А поскольку производство определяется платежеспособным спросом, то где тут, скажите, оперативный простор для развития пищепрома? Одного Елисеевского магазина на город вполне достаточно, второй уже прогорит…

Ладно, пойдем дальше. 29,8 % от валового производства составляла текстильная промышленность, причем в основном хлопчатобумажная (в США – 13 %). Русские ткани на мировом рынке большой ценности не имели, а по деревням морозовские ситцы, как называли яркие, не слишком качественные хлопчатобумажные ткани, расходились неплохо, поскольку были дёшевы. Хотя, как утверждает тот же Бразоль, 20 % мануфактурных товаров всё равно ввозилось из-за границы. Люди побогаче старались всё же носить английское сукно. Ну а крестьяне обходились в большинстве домотканой одежкой и в этой статистике не участвовали.

Далее идут: 3,8 % – химическая промышленность, 6,5 % – деревообрабатывающая и бумажная, еще 6,1 % – некие другие отрасли. Но нас интересует не это. Нам нужна тяжелая промышленность, в первую очередь машиностроение. Согласитесь, без нее не может быть развитой индустриальной державы. И вот смотрите, какая хитрость – в одну графу, довольно приличную (16,4 %), объединены добыча полезных ископаемых, металлургия, производство металлоизделий, машиностроение. А вот сколько – чего? Что тут относится к добыче угля, что – к производству ложек и вилок, а что – станков и паровозов? Отделять машиностроение от металлообработки и горного дела – задача, достойная Золушки, но той помогала фея.

У нас роль феи играет сайт «Istmat», напичканный огромным количеством самого разнообразного статистического материала. Оттуда мы узнаем, что удельный вес импортной машиностроительной продукции в 1913 году составлял 43,6 %[7], а всего импортировано её было на сумму 179,3 млн руб[8]. Составив простейшую пропорцию, мы получим, что произведено было оной продукции примерно на 225 млн рублей. Сколько она составляла процентов от валовой продукции промышленности?

Общую сумму мы подсчитаем без труда: пищепром нам дал 1,7 млрд руб. и около трети общего производства, стало быть, общий объем составляет около 5 млрд руб. Правильно? Таким образом, на продукцию машиностроения приходится 4,5 %. И это еще не все, потому что существует структура, и это тоже очень интересно.

Итак, 41,4 % составляет производственное машиностроение – тут особых вопросов не возникает. 20, 4 % – паровозо- и вагоностроение – тоже, в общем-то, машиностроение, но удельный вес его непропорционально громаден. Что отсюда следует? А то, что во многом тяжелая промышленность России продолжала работать на железные дороги. С одной стороны, неплохо, с другой – это ни разу не свидетельствует об индустриальном развитии. А о чем? Ну, в первую очередь о протяженности страны. А уж как дороги используются – для развития регионов или для того, например, чтобы с большим комфортом довозить до рынка российские богатства – это уже второй вопрос. Еще 10,7 % – военное и гражданское судостроение.

А вот следующие два пункта весьма сомнительны. 13,1 % составляло сельскохозяйственное машиностроение, к ведению которого относилось производство сельскохозяйственных орудий. Каких именно? Тракторов и комбайнов у нас не делали – совсем. Орудия начинались с серпов, кос и плугов и заканчивались жнейками-молотилками. Едва ли такое можно отнести к машиностроению.

Следующая позиция – электротехническое машиностроение (14,4 %). Казалось бы, уж здесь-то… Ан не спешите! Основной продукцией был кабель, более сложная электротехника ввозилась из-за границы. Так что еще четверть объема долой. Итак, валовый объем машиностроительной продукции в нашей бурно развивающейся державе – 3,5 % от общего. В денежном выражении.

Для сравнения: в США в 1914 году «металлическая» промышленность (металлургия, металлообработка и машиностроение) давала 17,6 % валовой продукции промышленности, плюс 8 % – добыча полезных ископаемых, да еще отдельно 3,8 % автомобильная. Итого получаем почти 30 % против российских 16,4 %. Это не говоря о том, что и сами суммы, судя по ВВП, там куда больше.

Второй показатель, по которому можно судить о характере экономики, – это структура экспорта – импорта. Итак, что мы имеем по состоянию на 1913 год?[9]

Основная, идущая с колоссальным отрывом, группа экспортных товаров – это продовольствие (54 %), а в нем 33 % – зерно, прочее по мелочам. Далее – лес и целлюлозно-бумажные изделия (10,9 %). Следующая группа – текстильное сырье и полуфабрикаты (8,9 %). Все остальные позиции меньше 5 %. 4,7 % приходится на промышленные товары народного потребления и аж целых 0,3 % – на машины и оборудование.

Теперь об импорте. Тут основная группа – продовольственные товары (21,2 %). Затем, с небольшим отрывом, идет текстильное сырье и полуфабрикаты (18,3 %). Следующая позиция – машины и оборудование (16,6 %). Потом – промышленные товары народного потребления (10,3 %), остальные позиции меньше 10 %.

Итак, в 1913 году было экспортировано машин и оборудования на сумму 3,1 млн руб., ввезено на 179,3 млн. Как-то непохоже это на внешнюю торговлю развитой страны, вы не находите?

И наконец, еще один важный вопрос: в какой степени российская промышленность была российской?

Можно сколько угодно спорить, на кого на самом деле работал Троцкий, – но дураком он не был и в экономике понимал. И вот какой интересный факт подметил Лев Давидович, сравнивая США и Россию.

«Мелкие предприятия, с числом рабочих до 100 человек, охватывали в 1914 году в Соединенных Штатах 35 % общего числа промышленных рабочих, а в России – только 17,8 %. При приблизительно одинаковом удельном весе средних и крупных предприятий, в 100–1000 рабочих, предприятия-гиганты, свыше 1000 рабочих каждое, занимали в Штатах 17,8 % общего числа рабочих, а в России – 41,4 %! Для важнейших промышленных районов последний процент еще выше: для Петроградского – 44,4 %, для Московского – даже 57,3 %. Подобные же результаты получаются, если сравним русскую промышленность с британской или германской»[10].

Как такое может быть? С одной стороны – крестьянская страна с сельскохозяйственным производством на уровне феодализма, с другой – рекордное количество крупных предприятий. Только одним образом: если промышленность не выросла в результате естественного развития страны, а была импортирована. Тот же Троцкий пишет: «Тяжелая промышленность (металл, уголь, нефть) была почти целиком подконтрольна иностранному финансовому капиталу, который создал для себя вспомогательную и посредническую систему банков в России. Легкая промышленность шла по тому же пути. Если иностранцы владели в общем около 40 % всех акционерных капиталов России, то для ведущих отраслей промышленности этот процент стоял значительно выше».

Уже в конце XIX века 60 % капиталовложений в российскую тяжелую промышленность и горное дело были заграничными. Англо-французский капитал контролировал 72 % производства угля, железа и стали, 50 % нефти – а ведь были еще капиталы бельгийские, немецкие, даже американские… Иностранцы вкладывали деньги в то, что им было нужно, развивая не экономику в комплексе, а отдельные отрасли – попросту пользуясь тем, что труд в России дешевле, чем в Европе. Формально их предприятия входили в российскую экономику, а фактически иностранцы использовали страну как колонию, производя нужные им товары и качая прибыли.

«Можно сказать без всякого преувеличения, что контрольный пакет акций русских банков, заводов и фабрик находился за границей, причем доля капиталов Англии, Франции и Бельгии была почти вдвое выше доли Германии»[11].

Можно ли вообще такую промышленность назвать российской? И какое будущее ожидало страну с такой экономикой, даже если бы не было войны?

Только одно: промышленный подъем уперся бы в отсутствие платежеспособного спроса и прекратился сам собой. Ну, выжили бы добывающие отрасли, работающие на заграницу, – нам-то что с этого? Проходили в 90-е, знаем. Нефть, полезные ископаемые, золото вывозят по дешевке, производства при ближайшем рассмотрении оказываются «отверточными». Большевики могли себе позволить индустриализацию, потому что практически все производства были государственными и всё производимое – госзаказом, а государство в принципе тем или иным способом платежеспособно. А как это делать при капитализме?

«Думская делегация, нанесшая дружественные визиты французам и англичанам, могла без труда убедиться в Париже и Лондоне, что дорогие союзники намерены во время войны выжать из России все жизненные соки, чтобы после победы сделать отсталую страну полем своей экономической эксплуатации. Разбитая Россия на буксире победоносной Антанты означала бы колониальную Россию»[12].

И как только наступит удобный момент, они попытаются уже прямой военной силой приобрести себе русские колонии. В этом, а вовсе не в идеологическом или мировоззренческом противостоянии смысл Гражданской войны.

Так что вовсе не так всё было шоколадно в экономике. От Индии оторвались, до Европы не добрались, зависли где-то посередине, и вовсе не факт, что движение продолжилось бы. Тем более иностранным хозяевам русских предприятий совершенно не нужен был конкурент их основных заводов. Одно дело – создать в Питере или в Туле фабрику швейных машинок, чтобы поближе к потребителю, и совсем другое дело – сложное высокотехнологичное производство, да еще и пресловутый «полный цикл», когда все необходимое производится внутри страны. Интерес «мирового сообщества» к нашей стране всегда был один и тот же: в политике – сателлит, в экономике – сырьевой придаток. И с чего бы в начале XX века было иначе?

Впрочем, экономическое развитие государства не имеет прямого отношения к революции. Не все богатые страны живут тихо, не все бедные бунтуют. Просто эта сказка была первой.

«Россия, которую мы потеряли». Есть в фильме сквозной персонаж: бабулька девяносто семи лет. Сидит рассказывает, как жила её семья до революции. У её отца было четыре дойных коровы, пять-шесть лошадей да жеребец. Мяса стояли соленого кадки, хлеба было сколько угодно. Пришла советская власть – «и оборвали всех».

Кто они, эти «советские», от которых всё прахом пошло? Марсиане, рептилоиды, змеи-искусители или искушённые змеем? Вспомним фильм.

«Россия, которую мы потеряли». «Как так случилось, почему Господь отнял у людей разум, как можно было разграбить и уничтожить такую богатую страну?»

Советские историки утверждали, что движущей силой революции являлся рабочий класс. Им и положено это утверждать, потому что они были марксистами. А по Марксу, социалистическую революцию должны делать рабочие, городской пролетариат – которому нечего терять и который привык на своих заводах к коллективным действиям[13]. А крестьяне – мелкобуржуазная стихия, скопище индивидуалистов и что они могут?

В Европе, где великий теоретик прожил жизнь, возможно, так и было. Но не в России. Русские пролетарии большей частью являлись рабочими в первом поколении, маргиналами, перебравшимися в город из деревни. Ну, самое большее – во втором. С маргиналами удобно работать, ими легко управлять, формировать в партии и профсоюзы, пропагандировать любые идеи – чем и занимались русские социал-демократы. Но по-настоящему организованной была русская деревня. Крестьяне, спаянные веками общинной жизни, четко знающие свои интересы и неуклонно их отстаивающие, – их нельзя было ни сдвинуть, ни переубедить – только гладить по шерсти[14].

А какие были у них интересы? Могло ли русское крестьянство быть тем классом, который поддержал революцию?

Да не только могло – без него ни у каких революционеров просто ничего бы не вышло. В начале XX века в городах Российской империи проживало 14,2 % населения[15]. Остальные 85,8 % жили в деревне и в большинстве своем занимались сельским хозяйством. Если бы их устраивала прежняя жизнь, все события 1917 года так и остались бы поверхностной пеной, городским бунтом. Сменили бы царя, приняли Конституцию, у кого-то права бы расширили, у кого-то урезали – все это жизни абсолютного большинства российского населения не касалось никак. Почему же тогда уже с начала марта 1917 года заполыхала сельская Россия? Если крестьянство, как утверждает бабушка из фильма, крепло и богатело…

Согласно официальной версии, как советской, так и антисоветской, крестьяне хотели земли. Вот только это – еще один морок. Потому что земли-то они и вправду хотели – кто ж откажется от дармовой прибавки? Но вот какой именно земли, почему хотели и сколько её было – в этих-то частностях все собаки и прикопаны…

Бразоль. «Ходячее мнение, издавна пущенное в оборот социалистами всех толков, будто крестьяне были “обездолены землею”, ни на чем не основано. В действительности Царское Правительство систематически стремилось увеличить площадь крестьянского землевладения, причём эта аграрная политика получила особенное развитие в царствование Императора Николая II… Накануне февральской революции крестьянам на началах собственности и аренды принадлежало: 100 % пахотных земель в азиатской России и около 90 % всей площади Европейской России».

На самом деле господин Бразоль клевещет на правительство последнего царя. Оно предпринимало много самоубийственных шагов, но в этом конкретном неповинно. Земля переходила к крестьянам по более прозаической причине: после реформы 1861 года большинство помещиков не сумели справиться с ведением хозяйства в новых условиях и постепенно разорялись. Почему-то не получалось у них без рабов. Но правительство тут было совершенно ни при чем. А главное, каждая полученная крестьянами десятина добавляла новый штрих на печати, коей был пришлепнут смертный приговор империи. Если бы крестьянам принадлежала хотя бы половина земель, Российская империя могла бы выжить. При таком раскладе она была обречена.

А знаете, какой процент земли принадлежал крестьянам после большевистской революции? Ноль целых и ноль в периоде! Декретом о хлебе земля, леса, недра – все было объявлено государственной собственностью. И никто не кричал: «Обманули!» Деревню это вполне устроило. А как же лозунг «Земля – крестьянам?».

Как говорила Алиса, та, которая гуляла по Стране чудес, «все чудливей и странноватей»…

Почему русская деревня практически единодушно поддержала революцию? Какой бес и какими посулами ее попутал? Давайте все разнесем, и вместо того, чтобы есть в три горла, вы будете есть в четыре – как это было в перестройку? Или, может статься, причина была иной? Но какой?

История у нас – дама городская. Целые библиотеки посвящены грызне власти и оппозиции как в начале XX века, так и в 20-е годы. Там описаны в качестве судьбоносных все политические группы и течения, вплоть до самых мелких, из трех интеллигентов с пятью мнениями. О да, конечно, это архиважно – какая оппозиционная шишка на ровном месте что сказала про власть!

А сколько написано про самый многочисленный класс России? Когда я писала «Битву за хлеб», практически любые данные доставались в ходе такого квеста! Да чего там мелочиться – даже у самого слова «крестьянин» выявилось как минимум три значения: крестьянин как сельскохозяйственный труженик, как деревенский житель и как сословная принадлежность. И они не совпадали! Сталин, например, от самого рождения городской житель, в паспорте писался как крестьянин. Сословие!

А с другой стороны, чего про них писать – все же понятно! Жили крепкие мужички, пахали землю, сеяли хлеб, кормили Европу. Потом пришли злые большевики… впрочем, это уже другая история. А так народ был силен, богобоязнен, семьи крепкие и многодетные, ржи-пшеницы хватало и себе, и людям… Бунтовали, правда – так это потому, что народ добр и наивен, легко поддается на зловредную агитацию.

Только это не крестьяне, это пейзане. Те, что видны из окна поезда или с балкона барской усадьбы. В сказочке о процветающей России они представляют из себя некую однородную массу. Вшестеро меньший слой горожан разобран и изучен. Тут тебе и дворяне, и чиновники, и мещане, и рабочие, и прислуга. Даже нищих не позабыли, городское дно. А на селе все в равной степени хлеборобы, одинаковые статистические единицы. А ведь удобно! Взять усредненного пейзанина, скажем, Хоря из «Записок охотника» (а других где возьмешь? Русская литература мужичками читателя не баловала), умножить на 130 миллионов и заявить: вот, мол, как жила деревня.

Именно так и поступил Столыпин в своей речи перед Думой, где он говорил о планируемой реформе, всячески расписывая деревенского хозяина, инициатива которого скована задубевшими общинными порядками. А через десять лет после начала его реформы сельская Россия запылала от края до края, и общинники с «хозяевами» схлестнулись в лютой битве. И скажете, что Столыпин со своей экономической реформой был тут ни при чем! Точнее, пока его реформа обеспечивалась «столыпинскими галстуками» и его же имени командами усмирителей, она шла, а как только сил у правительства поубавилось, тут-то и грохнуло!

Неужто только потому, что пришли злые революционеры, или морок напал на русский народ, и он начал, взбесившись с жиру, разрушать собственное государство?

Одним из основных тезисов монархистов является тот, что до 1917 года Россия была передовой сельскохозяйственной державой мира. А как могло быть иначе, если 85 % ее 170-миллионного населения занималось сельским хозяйством?

Но вот вопрос: в каком смысле передовой? Если по количеству сельского населения – точно впереди. Найдите еще страну, претендующую на то, чтобы считаться развитой, у которой в городах проживает 15 % населения, а на селе, соответственно, 85 %.

У передовых стран Европы такое соотношение, как в России, было в конце XVII – начале XVIII века. По состоянию на 1910 год в Великобритании в городах жило 69 %, в Германии – 49 %, в США и Канаде (кстати, крупных экспортерах сельхозпродукции) – 41,1 % населения[16].

В США три крестьянина кормили двоих горожан и еще для экспорта оставалось, в России для прокормления троих горожан требовалось семнадцать хлеборобов. Чем они там занимались в деревне – мотыгами, что ли, землю ковыряли, как во времена фараонов? Или, наоборот, выращивали столько, что могли завалить зерном полмира?

Борис Бразоль. «Накануне революции российское земледелие было в полном расцвете. В течение двух десятилетий, предшествовавших войне 1914–1918 гг., сбор урожая хлебов удвоился. В 1913 г. в России урожай главных злаков был на 1/3 выше такового же Аргентины. Канады и США, вместе взятых…»

Всё очень замечательно, но глаз цепляется за одно слово: «главный». Что считать главными злаками? В России это пшеница, рожь, ячмень, овёс. В 1913 году их собрали 5,1 млрд пудов. В Аргентине, Канаде и США, вместе взятых, – 3,7 млрд. Да здравствует великая Россия, так оно и есть!

Но позвольте спросить, а что считается главными злаками в США? А есть там один такой, совершенно непопулярный в России, зато в Штатах в 1913 году его валовый сбор был втрое больше, чем пшеницы. Кукуруза называется! Которой в России собрали всего 129 млн пудов, а в США – 3,8 млрд! А теперь подсчитаем валовый сбор не четырех, а пяти основных злаков в США и в России: 6,4 млрд и 5,3 млрд пудов соответственно! [17] Как видим, Аргентина с Канадой нам уже не нужны.

Вот так наши господа ностальгисты и работают!

Теперь о пресловутом «удвоенном» урожае. Простите, от года к году урожаи в России скакали с проворством блохи, так что результат зависит от того, какой год с каким сравнивать. Скажем, в 1894 году было собрано 2969,8 млн пудов зерновых, а в 1914-м – 3276 млн. Ну никак не выходит в два раза, как ни старайся, какие-то жалкие 10 %. А теперь возьмем 1895-й (2673, 2 млн пудов) и 1913-й (4265,4 млн) и получим около 60 %. А если мы приплетем сюда антирекордный 1897-й (2263,3 млн) – так почти вдвое натянем[18]. С тем же успехом можно и отрицательную динамику продемонстрировать – все в наших руках.

Но даже это ещё не самое интересное.

Мне бы очень хотелось знать: каким образом вообще подсчитывался валовый сбор зерновых? Это в СССР было просто, колхозы и совхозы собрали урожай, подсчитали, отчитались. Кроме них, никто хлеба не сеял, ибо какой интерес, если даже в далеком селе его можно купить в магазине?

А когда в деревне сто хозяев, у каждого по десять полосок и на каждой полоске – на каждой! – разный размер и разная урожайность. Неужели статистики бегали по всем деревням, спрашивая у каждого крестьянина о том, сколько зерна он собрал на каждом из своих полей? Да, а крестьянин еще и честно отвечал, не прибедняясь на всякий случай…

Скорее всего, при подсчетах брали навскидку какие-то поля, подсчитывали сбор с десятины и умножали на площадь посева уезда или губернии, благо землемеры работают, и она-то более-менее известна.

А откуда брали сбор с десятины? Как решается сия загадка статистики? О, это диво дивное! За статистику в империи отвечали аж три ведомства: Центральный статистический комитет при МВД, статистические органы при земствах и статистические органы при Департаменте земледелия. Ну, то, что эти конторы давали разные результаты – так это и к бабке не ходи, но сам метод сбора! ЦСК рассылал анкеты, по 12 в каждую волость (по 6 для яровых и 6 для озимых культур). По Европейской России охват был около 100 тысяч хозяйств плюс еще сколько-то для остальной части империи. И это из 20 миллионов хозяев![19]

Но и это ещё не всё. Как вы думаете, кому рассылались анкеты и кто на них отвечал? Чтобы справиться с таким многотрудным занятием, человек должен быть хотя бы грамотным. Грамотных по деревням насчитывалось не больше 20 %, и, как нетрудно догадаться, группировались они в деревенской верхушке. А у помещиков и у богатых крестьян урожайность выше, поскольку и поля обрабатываются лучше, и удобрений больше. Поэтому валовый сбор изначально был завышен. Насколько? А кто ж его знает… Урожайность могла гулять от 50–60 пудов с десятины у зажиточных хозяев до 25–30 у бедняков в одной и той же деревне и в одно лето.

Урожайность, кстати, не менее важный показатель, чем валовый сбор. Ее тоже непонятно как подсчитывали… то есть понятно как: условный валовый сбор делился на общую посевную площадь. Если вынести за скобки рекордно урожайные и рекордно неурожайные годы, она держалась где-то на уровне 45–55 пудов с десятины, или 7,5–9 ц с гектара (и опять, с учетом крестьянских полосок, показатель наверняка завышен). Это в нашей передовой сельскохозяйственной державе – а что за границей?

Возьмем рекордный для страны по урожаю 1913 год и сравним с другими странами. В России в том году урожай пшеницы составил 8,2 ц с га. В США, где тоже было сколько угодно земли, большие расстояния и сложная логистика, что естественным образом ограничивало применение удобрений, все же 10,2 ц. А вот сколько собирали в по-настоящему передовых государствах: Великобритания – 22,3 ц, Бельгия – 25,2 ц, Германия – 23,5 ц с га, т. е. в три раза больше, и это ведь не предел.

А ещё есть такой замечательный показатель, как товарность: какой процент продукции хозяйства идет на продажу. Именно товарность определяет, сколько горожан может прокормить один крестьянин. А тут у нас вообще все весело!

Сейчас только самый ленивый не приводит знаменитую таблицу из доклада Сталина «На хлебном фронте» (1927). Согласно ей, до войны товарность сельского хозяйства России выглядела так:

Как мы видим, общая товарность российского сельского хозяйства составляла 26 %. То есть на уровне «средней температуры по всем больницам империи», чтобы прокормить одного горожанина, нужно было четыре крестьянина. Троих, соответственно, должны были кормить двенадцать, а оставшиеся пять из семнадцати обеспечивали экспорт.

Впрочем, как водится, везде много нюансов, или, говоря образно, дьявол прячется в деталях.

Частновладельческих, или, иными словами, помещичьих, хозяйств перед войной насчитывалось около 76 тысяч. Владели они 7,2 млн десятин, или в среднем по 100 десятин на душу помещика. Тоже, как видим, те еще агрогиганты, но попадались в этом садке и довольно крупные рыбы. 9,9 тысячи из общего числа засевали около 55 % общей помещичьей площади, или 4 млн десятин. Тут уже приходится 400 десятин на хозяйство. И лишь 2,7 тыс. хозяйств (3,2 %) имели посев более 500 десятин[20].

Какая-то часть хозяев действительно занималась своим делом всерьез – применяли машины, покупали сортовые семена, изучали передовые технологии. Но что такое даже 4 млн десятин по сравнению с общей посевной площадью державы, которая составляла в 1914 году 107 миллионов?[21] Меньше четырех процентов!

Большинство же мелких помещичьих хозяйств не слишком отличались от крестьянских: та же архаичная технология обработки земли, лишь чуть-чуть получше по качеству за счет более сытых лошадей, поперечной вспашки, какой-нибудь прикупленной сеялки-жнейки. Это качество давало прибавку на пару десятков пудов с десятины по сравнению с крестьянами, но и только. Отсюда и такая низкая товарность (совхозы, например, даже в первые годы своего существования давали около 60 % товарной продукции). Надо было оставлять зерно на семена, на прокорм скота, да и работу батраков большей частью оплачивали не деньгами, а натурой. Правда, многие хозяйства имели свои винокуренные заводы и мельницы, что несколько повышало товарность за счет разных скрытых механизмов. Как бы то ни было, при 12 % валового сбора помещики давали 21,6 % продаваемого хлеба и имели товарность 47 %. Даже при том, что их насчитывалось очень мало, при дальнейшем укрупнении хозяйств это был перспективный путь развития аграрного сектора. Но не они определяли состояние пресловутого сектора, увы… Для этого их было слишком мало.

Зажиточных крестьянских хозяйств, именуемых в таблице кулаками, насчитывалось около 5 %, или примерно 1 млн хозяйств. Составляя 5 % от общего числа хозяйств, они производили 38 % валового сбора и половину товарного хлеба. Кстати, а как они ухитрялись это делать? Давайте посчитаем, безбожно завышая при этом показатели. Самые зажиточные крестьянские хозяйства имели наделы не более 15 десятин (те, у кого больше, составляли такой ничтожный процент, что ими можно пренебречь). Урожайность возьмем среднюю в хороший год – 50 пудов с десятины. Совершив простую арифметическую операцию с этими очень завышенными цифрами, мы получим валовый сбор кулацких хозяйств в 750 млн пудов. Откуда же взялись остальные 1200 миллионов?

Дело в том, что кулак являлся не только и не столько хлеборобом, сколько мелким сельским предпринимателем. Во-первых, ростовщиком: давал взаймы зерно, лошадей, инвентарь. Оплату он, естественно, получал натурой – зерном, отработкой, землей «в аренду». Одному хозяину дал весной семян, получив осенью за каждый мешок два. У другого за долги прибрал земельный надел, третьему, тоже за долги, велел его обработать, а урожай положил себе в амбар. Кроме того, промышляли они еще и скупкой зерна у бедных хозяев, которым не было резона ехать на ярмарку ради десятка пудов. Так вот, по зернышку, и набегали 38 % валового сбора.

Назвать кулацкий путь развития сельского хозяйства перспективным язык не поворачивается. Скорее это был путь к гражданской войне на селе – как в итоге и получилось.

Но общее состояние аграрного сектора определяют не передовики производства, а основная масса хозяйств. Сколько, кстати, их было? А вот это тайна! Общее число крестьянских дворов я не нашла ни в одном справочнике. Пришлось идти, как «нормальному герою», хитрым обходным путем. В справочнике «Россия. 1913 год»[22] мне удалось найти таблицу распределения сельскохозяйственных машин по дворам. Выбрав из списка сенокосилку, я выяснила, что одна такая машина приходится на 104 двора. А всего на 1910 год в Российской империи их было 200 380 штук. Перемножив эти два числа, я получила без малого 20,8 млн дворов (округлим до 21 млн). Видите, какой занимательной наукой иной раз бывает история?

Итак, 20 млн прочих хозяев производили половину хлеба, если считать по валу, и поставляли на рынок всего лишь 28,4 % продаваемого зерна.

Ну и толку с них для державы? Если бы этих хлеборобов вообще не существовало, стране была бы ощутимая выгода. Они поставляли всего 30 % товарного хлеба, а численность их – 115 млн человек, три четверти населения. И ведь все есть хотят! Середняки еще туда-сюда, а беднота, с точки зрения экономики передовой сельскохозяйственной державы, точно лишняя на этом свете, поскольку поставляет на рынок своего продукта меньше, чем его же с того рынка потребляет.

Так что вал – он, конечно, вал, но не от всех и не для всех.

Бразоль. «В царствование Императора Николая II Россия была главной кормилицей Западной Европы…»

До чего всё же умилительно это постоянное стремление вроде бы патриотично настроенных людей привязать историю своей страны к Европе. То Россия от татар западных соседей спасала, то от революции, то от Наполеона. Да и еще кормила… И никакой благодарности!

А холопов и не благодарят, ими пользуются и держат в людской. И все эти прогибы: «Ах, мы кормили, защищали, по-французски говорили!» – производят впечатление исключительно на самих холопов, преисполняя их особого рода гордостью. Никто не задумывался, почему Сталин, характеризуя отношение нашей интеллигенции к Западу, выбрал именно слово «низкопоклонство»? Не самое распространённое, но, надо полагать, оно показалось ему самым точным.

А теперь проиллюстрируем этот термин. Да, действительно, в 1913 году Россия вывезла около 555 млн пудов зерновых, что составило примерно четверть мирового экспорта[23]. Но… опять это отвратительное «но».

В 1913 году (хороший урожайный год) Россия производила 471 кг зерна на душу населения. Англия, Франция, Германия чуть меньше – 430–440 кг, Канада – около 800 кг, США – более 1000 кг, Аргентина – 1200 кг. При этом три европейских страны зерно покупали. Экспортерами были Канада, США, Аргентина и… Россия, у которой меньше 500 кг на душу. Получается, что немцам не хватало зерна, а России при таком же душевом производстве – хватало? Или она буквально реализовывала знаменитый лозунг: «Недоедим, но вывезем»?

Думаю, что недоедали все же одни, а вывозили другие. Но… правительство на это спокойно смотрело. Никаких запретительных пошлин на вывоз, даже определённая гордость присутствует: «Мы кормим Европу!»

Полагаете, это высокое христианское смирение? А я вот думаю, что это колониальная экономика…

«Россия, которую мы потеряли». «Крестьянство крепло…»

Всё ж таки делать серьёзные выводы, основываясь на рассказе одной 97-летней бабушки, несколько опрометчиво. Кто ж спорит – были и такие хозяйства. Вопрос в другом: сколько их было? Можно ведь плакать и по России 1990-х, наверняка найдутся такие, что радостно рассказывают, как ездили на «мерседесах» и завтракали икрой и шампанским, а потом пришли злые кагэбэшники и «всех ободрали».

Что-то не припомню я, чтобы в великой и не очень великой русской литературе того времени отражалась безбедная крестьянская жизнь[24]. Да и живопись дореволюционная никакого особого изобилия не отражает. Фотографии тоже… очень разные. А уж видеоряд, приведенный в фильме, – вообще беда. Идет мужик с сохой за лошаденкой по кочковатой полоске. Крестьянка жнёт серпом, мужики лупят по урожаю цепами. Если бы в Киевской Руси существовали кинохроника, можно было бы поиграть в игру «найди пять различий с Микулой Селяниновичем».

Давайте рассмотрим, очень в общих чертах, на уровне «средней температуры по больнице», экономику крестьянского двора Российской империи, находящегося примерно на «черте бедности». Которых, кстати, было две – статистическая и внутридеревенская.

Статистически бедняцкими в России считались хозяйства, имевшие не более 5 десятин земельного надела, не больше одной лошади и одной коровы. Это, так сказать, граница между бедняком и середняком. Экономист 20-х годов Лев Литошенко в книге «Социализация земли в России» приводит следующую таблицу, составленную по 25 губерниям на 1917 год. Никаких большевиков еще и близко не было, да и Февраль повлиял скорее положительно, прибавив и скота, и инвентаря.

Этот материал предоставила статистическая выборка, в основу которой положено исследование 427 тысяч крестьянских хозяйств по 25 губерниям. Исследование не тотальное, однако довольно масштабное. Как мы видим из таблицы, бедняцких хозяйств, по всем трем показателям, насчитывалось около 75 %. Другие выборки показывают то же самое.

Ну, а в деревнях делили по-другому – на тех, кто способен и кто не способен прокормиться своим хлебом до нового урожая. Это внутридеревенская «черта бедности». Совпадает ли она со статистической?

Итак, возьмем хозяйство «на черте» – одна лошадь, одна корова, разве что надел уменьшим до 4,5 десятины, но это чисто для удобства вычислений. Способно ли оно прокормиться своим хлебом до нового урожая?

На дворе у нас хороший урожайный год, зерна собирают по 50 пудов с десятины. А с надела? Думаете, 50 надо умножить на 4,5? Ан нет! В абсолютном большинстве российских хозяйств использовалось трехполье: два поля пашут, третье лежит под паром, отдыхает. Поэтому 50 мы должны умножить на три, после чего получаем валовый сбор с надела данного хозяйства – 150 пудов.

Теперь считаем расход. По 12 пудов на десятину требуется оставить на семена. Итак, 36 пудов долой – остается 114 пудов.

Дальше. Сколько зерна требуется, чтобы прокормить семью? Возьмем так называемый «физиологический минимум» довоенного образца, тот, ниже которого уже голод. Это норма, которую продотряды в 1918 году должны были оставлять хозяйствам на прокорм семьи и скотины. Большевики свои нормы тоже не с потолка взяли – в 1906 году данный уровень потребления был зарегистрирован в 235 уездах с населением 44,4 млн человек. Год был неурожайный, зерновых по стране собрали всего 2,5 млрд пудов при численности населения чуть меньше 150 млн человек, однако серьезного, смертного голода зафиксировано не было[25].

По этой норме на человека требуется 12 пудов зерна. А сколько людей в среднем было в семье? И вот тут меня ждал еще один сюрприз. Я решила пойти самым простым путем: разделить число крестьян на количество хозяйств. Получилось пять человек. Вот тебе и знаменитая крестьянская многодетность! Нет, рожали-то помногу, но детская смертность была колоссальная. В России в начале XX века до двух лет доживало где две трети младенцев, а где и ещё меньше. Дальше тоже умирали, но уже не в таком количестве, хотя голод и эпидемии все равно собирали свою жатву. Так что все сходится: родили десятерых, осталось трое[26]. Или двое и бабушка на печке.

Итак, по минимальной, физиологической норме на прокорм семьи требуется 60 пудов. Остается 54. Не надо забывать про гарнцевый сбор – плату за помол зерна на мельнице, который составлял от 5 до 10 %. Возьмем среднее – еще 4 пуда. Остается 50.

По той же самой физиологической норме 18 пудов зерна полагалось на лошадь, девять – на корову. Допустим, живности на дворе по минимуму – нет ни коз, ни овец, ни даже кур, которых тоже зерном кормили. В остатке получим 23 пуда. Это на продажу. Рожь в начале века стоила около 60 копеек за пуд, так что получит хозяин за нее примерно 14 рублей. С этих денег надо заплатить налоги (а до 1907 года и выкупные платежи), купить всякое для хозяйства, чего самостоятельно не изготовишь, – от инвентаря до соли. Дрова, кстати, во многих уездах тоже покупали, поскольку далеко не у всех общин были свои леса, а без дров сельскому жителю в нашем климате никак. Да и запас зерна, если есть, неплохо хоть как-то пополнить – кто его знает, каким будет следующий год?

Как видим, это действительно черта бедности в обоих смыслах – наш двор может прокормиться до нового урожая и покрыть свои самые неотложные нужды. Но это почти середняцкое хозяйство в хороший год. А если год не очень хороший и собрали по 40 пудов? Или, не дай Бог, и вовсе неурожай? А если надел не 4,5 десятины, а меньше? А если нет лошади и за каждый день аренды надо платить или отрабатывать?

…Что-то я не припоминаю, чтобы при социализме народ как-то особо объедался. Питание было достаточным, но не чрезмерным. Писатель Кара-Мурза приводит таблицу: сколько и каких продуктов в год потребляли жители предреволюционной России и жители СССР в 1986 году, который у нас считался неблагополучным[27] (данные приведены в килограммах).

Рабочие в Российской империи тоже не булками объедались. Но получается, что крестьянин, производитель еды, питался даже хуже, чем рабочий. 3 яйца в месяц на душу населения, 250 г сахара, 6 кг картошки (200 г в день). Даже овощей всего 2 килограмма – это какие же у них были огороды? Зато хлеба аж по 700 грамм в день (в войну рабочая норма в тылу составляла 800 грамм, хотя работа на заводе легче крестьянской). Воистину, рай на земле!

Но вернемся к сельскому хозяйству. Не меньше половины русских крестьян не в силах были прокормиться со своих наделов. Как они обходились? По-разному. Кто-то уходил на заработки, (аж до самого начала XX века многие фабрики работали только зимой, на лето рабочие расходились по деревням), зарабатывая семье на еду. Подмешивали в муку всякие суррогаты (отсюда поговорка: «Не то беда, что во ржи лебеда, а то беда, коли ни ржи, ни лебеды»), шли в кабалу к кулакам. Или умирали. Самым простым и естественным для русской деревни путем – непосредственно от голода или опосредованно – от недоедания, становясь легкими жертвами болезней.

Лев Толстой, хоть и великий писатель, для русского монархиста фигура неприятная. У него были проблемы с Церковью, он даже религию свою придумал. Однако нет никаких оснований считать, что по этой причине Лев Николаевич стал менее добросовестен в своем прямом ремесле. По крайней мере, его статья «О голоде» носит все признаки серьезного журналистского расследования. Речь в ней идет о крупном неурожае 1891 года (сколько той зимой погибло людей, неизвестно – их, похоже, и не считал никто, но по оценкам – до полумиллиона человек). Писатель побывал в четырех уездах Тульской губернии и честно описал увиденное:

«Первое впечатление, отвечающее в положительном смысле на вопрос о том, находится ли население в нынешнем году в особенно тяжелых условиях: употребляемый почти всеми хлеб с лебедой – с ¹/₃ и у некоторых с ¹/₂ лебеды – хлеб черный, чернильной черноты, тяжелый и горький; хлеб этот едят все, – и дети, и беременные, и кормящие женщины, и больные. Другое впечатление, указывающее на особенность положения в нынешнем году, это общие жалобы на отсутствие топлива… Бедствие несомненное: хлеб нездоровый, с лебедой, и топиться нечем».

Впрочем, не у всех было так плохо, во многих дворах имелись и овес, и картофель, да и хлеб с лебедой не всегда пекли от бедности. «Оказывалось, что хлеб с лебедой был в этом случае не признаком бедствия, а приемом строгого мужика для того, чтоб меньше ели хлеба, – так же как для этой же цели и в изобильные года хозяйственный мужик никогда не даст теплого и даже мягкого хлеба, а всё сухой. “Мука дорогая, а на этих пострелят разве наготовишься! Едят люди с лебедой, а мы что ж за господа такие!”»

Как вам такое, чтобы жалеть для собственных детей чистого хлеба? Последствия этого мы увидим позднее, в главе о медицине. Но это зажиточные дворы – а сколько тех, кому действительно нечего есть?

«Но не у всех есть и овес, и картофель; когда я переписал всю деревню, то оказалось, что из 57 дворов 29 было таких, у которых ржи уже ничего не оставалось или несколько пудов, от 5 до 8, и овса мало, так что при промене двух четвертей на четверть ржи им не хватит пищи до Рождества. Таковы 29 дворов; 15 же дворов совсем плохие… Некоторые уже теперь побираются.

Таковы приблизительно и другие деревни Крапивенского уезда. Процент богатых, средних и плохих почти один и тот же: 50 % или около того средних, т. е. таких, которые в нынешнем году съедят все свои продовольствия до декабря, 20 % богатых и 30 % совсем плохих, которым уже теперь или через месяц будет есть нечего».

То есть средние – это те, кому еды хватит максимум до Рождества. А богатые – надо понимать, те, что прокормятся своим хлебом до лета?

«Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже… Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зеленая. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она не съедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют… Баба рассказывала, как девочка наелась хлеба из лебеды и ее несло сверху и снизу, и она бросила печь с лебедой…

Здесь бедные дворы, опустившиеся в прежние года, доедали уже последнее в сентябре. Но и это не худшие деревни. Худшие – в Ефремовском и Епифанском уездах. Вот большая деревня Ефремовского уезда. Из 70-ти дворов есть 10, которые кормятся еще своим. Остальные сейчас, через двор, уехали на лошадях побираться… Грязь жилья, оборванность одежд в этой деревне очень большая, но видно, что это обычно, потому что такая же и в достаточных дворах. В этой же деревне слободка солдатских детей безземельных. Их дворов десять. У крайнего домика этой слободки, у которого мы остановились, вышла к нам оборванная, худая женщина и стала рассказывать свое положение. У нее пять человек детей. Старшей девочке десять лет. Двое больны, – должно быть инфлуенцей. Один трехлетний ребенок больной, в жару, вынесен наружу и лежит прямо на земле, на выгоне, шагах в восьми от избушки, покрытый разорванным остатком зипуна. Ему и сыро, и холодно будет, когда пройдет жар, но все-таки лучше, чем в четырехаршинной избушке с развалившейся печкой, с грязью, пылью и другими четырьмя детьми. Муж этой женщины ушел куда-то и пропал. Она кормится и кормит своих больных детей побираясь. Но побираться ей затруднительно, потому что вблизи подают мало. Надо ходить вдаль, за 20–30 верст, и надо бросать детей. Так она и делает. Наберет кусочков, оставит дома, и, как станут выходить, пойдет опять…

В таком положении не только нынешний год, но и всегда все семьи слабых, пьющих людей, все семьи сидящих по острогам, часто семьи солдат. Такое положение только легче переносится в хорошие года. Всегда и в урожайные годы бабы ходили и ходят по лесам украдкой, под угрозами побоев или острога, таскать топливо, чтобы согреть своих холодных детей, и собирали и собирают от бедняков кусочки, чтобы прокормить своих заброшенных, умирающих без пищи детей. Всегда это было!

И причиной этого не один нынешний неурожайный год, только нынешний год всё это ярче выступает перед нами, как старая картина, покрытая лаком. Мы среди этого живем!»

Там, в этой статье, еще много всякой нечеловеческой жути. И это именно то, среди чего русский крестьянин жил – просто из года в год число голодающих семей менялось, но никогда не пропадало совсем.

Эта тема очень неудобна для апологетов «золотой России». Одно дело – развитость или там неразвитость и совсем другое – голод. Поэтому о нем просто стараются не упоминать. Однако до революции такое не прокатывало даже в официальных изданиях. Вот что писали о голоде в процветающей, высокоразвитой России Брокгауз и Ефрон, которых уж никак не обвинишь в большевистской пропаганде:

«После голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, Нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение XX в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9[28]. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозёрных[29]и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго-восточных губерниях, голодовки 1897 и 1898 гг. приблизительно в том же районе; в XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечерноземных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)»[30].

Сколько людей гибло в России от голода? А этого никто не знает. По большому голоду 1892 года данные разнятся, но историки сошлись на примерном числе в 500–650 тысяч. О прочих голодовках ничего не известно. Можно было бы «покачать на косвенных», но учет смертности людей на местах попросту не велся, даже записи церковных книг никто не систематизировал. Да и многие, в попытках спастись, уезжали и гибли где-то на дорогах империи. А запредельная детская смертность вообще нивелировала все показатели.

Да, но почему? Когда смотришь на карту, прямо-таки оторопь берет. Сколько в России земли – неужели она не может прокормить свое население?

Ну, во-первых, пахотной земли не так и много. Благословенная Сибирь, например, – это полоса вдоль Транссибирской железной дороги, остальное – тайга и тундра. Нет, можно распахать полоску где-нибудь на берегу Енисея, но только ради своих пирогов, до ярмарки ты урожай никаким образом не дотащишь, это ведь не связка соболиных шкурок, это груз увесистый. До постройки Транссиба толку от сибирского хлеба для страны вообще не было никакого – а вы думаете, почему его построили в рекордные сроки? Ради развития державы? Нет, чтобы удобнее было вывозить сибирские богатства.

В самой России пашни располагались поблизости от деревень – за десять верст пахать полоску не поедешь. Да и не так много было земли в густонаселенной Центральной России. На Севере, конечно, больше – но толку-то с неё? Опять только семье на пироги, и то не факт, что хватит. Население тех краев жило не полем, а лесом.

В Европейской России увеличить запашку было можно, но не так просто. Сильный работник с хорошими лошадьми, с хорошо кормленными в детстве и оттого тоже сильными сыновьями мог, в принципе, выделиться на хутор и разрабатывать новое поле – та еще каторга, кстати. Да и жизнь на хуторе специфическая – случись что, так и помощи не дождешься, разве что летом кто-нибудь, уйдя по грибы, наткнется на пожарище. В деревне же земли не прибавишь, все уже порасхватано.

Ну и куды крестьянину податься? Тем более, при российской урожайности даже в нашей огромной стране для прокорма населения земли не хватит. Остается одно: повышать производительность труда. Так? Да не так…

…Это не русский крестьянин собирал в среднем 8 центнеров зерна (или около 50 пудов) с десятины, а такова была средняя урожайность, рассчитанная путем деления валового сбора (подсчитанного среднепотолочным методом) на общую посевную площадь в урожайном 1913 году. А в реальности урожайность в крупных хозяйствах на хороших землях могла доходить до 70–80 пудов и даже больше, а на плохих – опускаться до 25–30 пудов.

Но дело, впрочем, не в урожайности и величине надела самих по себе. А в том, достаточны ли они были, чтобы прокормить земледельца и его семью. Мы уже разбирали экономику среднего крестьянского двора, находящегося на черте бедности, и выяснили, что примерно как-то, плюс-минус, но может. Однако ниже этой черты находились еще 75 процентов хозяйств – между прочим, 15 миллионов! – которые прокормить себя со своего надела заведомо не могли. И вот вопрос: почему так было и поддавалась ли эта проблема решению хоть в какой-то перспективе?

Возьмем ту же Европу, с ее катастрофическим малоземельем. В Дании 20-х годов, как пишет современный историк Иван Климин, «наиболее типичным хозяйством было с 6 дес. земли, имеющее 3 лошади, 4 дойных коровы, 2 быка, 4 свиньи, куры, с урожайностью ржи 180–190 пудов с дес.; ячменя и овса – 220–240 пудов». Такое хозяйство никак крупным не назовешь, однако датские крестьяне не голодали. Да и немецкие бауэры со своими урожаями вчетверо против русских тоже не голодали.

Отчего же русский крестьянин не мог вести свое хозяйство так, как датский или немецкий?

Бразоль. «Крестьянин, не чувствуя себя полным хозяином земли и не будучи уверен, что тот же участок попадет к нему и в следующий передел, относился к своей работе небрежно и терял чувство ответственности. Не имея собственности, которую надо было бы защищать, он так же небрежно относился и к чужой собственности».

Это объяснение мы еще в школе проходили: мол, крестьянин плохо обрабатывал землю, потому что не был уверен, что этот участок через несколько лет останется в его пользовании. А урожай этого года ему что – не был нужен? Что-то не припомню я в круге полевых работ действий, рассчитанных на долгую перспективу. Знакомые еще с букваря вспашка – удобрение – боронование – сев – прополка – жатва… Что из этого не относится к ближайшему урожаю? Плохая обработка скажется не через годы, а через месяцы, поставив хозяина на грань голодной смерти… Кстати, в половине общин переделы не проводились вовсе, а каких-то особых аграрных достижений не наблюдалось.

Это Столыпин, не к ночи будь помянут, видел в общине корень зла и удавку на шее русского земледелия – но у него был свой интерес, ему надо было проводить реформу по англосаксонскому, капиталистическому образцу[31]. Он всё надеялся получить на русских просторах немецких бауэров, собственников в европейском, либеральном понимании этого слова. Община же этим начинаниям отчаянно противилась.

Нет, конечно, она внесла свой мешочек лепт в разорение российского аграрного сектора, но была не единственной и даже не главной причиной его упадка. В ней, кстати, было и много хорошего. Именно община не дала по ходу русской истории выморить голодом миллионы мужиков как после 1861 года, так и в ходе столыпинской реформы. Именно на ее основе большевики с легкостью необыкновенной провели аграрную реформу, о которую обломало зубы два царских правительства – в 1861 и 1907 годах. Но она же порождала два проклятия русского мира – чересполосицу и пресловутую «общинность».

Те, кто учился в школе в советское время, помнят эти термины. Но в учебниках не объяснялось детально, что это такое.

Пахотная земля принадлежала не отдельным хозяевам, а общине – то есть всем вместе, и делилась «справедливо». Выглядело это так. Сперва поля классифицировались по расстоянию на ближние, дальние, отдаленные и пустошные. Затем поля делились на участки по качеству почвы. И уже эти участки нарезались по дворам узкими (от 5 метров шириной) и длинными (иной раз до километра) полосками. При этом до 20 % земли уходило на межи – раз и невозможны были поперечная вспашка и боронование, что резко ухудшало качество обработки земли – два. Не говоря уже о том, что крестьянин не столько работал, сколько мотался между полями (если очень не повезет, таких участков на двор могло прийтись несколько десятков).

Еще одно проклятье общины – пресловутая «общинность», то есть необходимость каждому человеку «делать, как все». Если бы речь шла только о накопленной веками мудрости и сельскохозяйственных приемах – так и слава богу. Но кроме них, существовали еще и накопленные веками суеверия, местные праздники, сопровождаемые пьянками, иной раз многодневными. И все это приходилось соблюдать, иначе прослывешь «не таким, как все», со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Впрочем, община – это не самый важный фактор отставания русского аграрного сектора. Главный – это крайняя слабость и архаичность крестьянских хозяйств при их невероятной многочисленности.

Основные средства производства в Российской империи в начале XX века были теми же, что и во времена Киевской Руси – соха, лошадь, мужик-работник. Вот как пахал землю Микула Селянинович во времена незапамятные, точно так же трудились на поле его потомки тысячу лет спустя.

«Крестьяне пашут, сеют, жнут, как пахали, сеяли, жали за сто лет тому назад. Паренина везде существует, треть пахотной земли ежегодно остается бесплодной, жатва вообще едва ли приносит четыре зерна вместо 15 и 20 при усовершенствованном хозяйстве; да и сии скудные зерна суть обыкновенно рожь, овес, греча, малоценные и более истощающие землю, нежели уплождающие оную».

Эти строки написал председатель Вольного экономического общества Н. С. Мордвинов в письме Николаю I. Датировано оно 29 сентября 1833 года. Но могло быть написано и в 1913-м, поскольку ситуация практически не изменилась. Начало XX века на дворе, а в сельском хозяйстве применяется только ручной труд. Еще раз: начало XX века! Железные дороги, автомобили, телефон, телеграф, еще пара десятков лет – и будет изобретен телевизор. На фабриках крутятся машины, по полям войны грохочут танки – а в деревне все то же: лошадь, соха, грабли, лопата… Обработка земли – минимальная, лишь бы зерно кинуть. Семена – какие попало. Удобрения – навоз, да и того нет. Земля истощена до крайности, до предела: урожай сам-четыре (50 пудов) – это очень хороший показатель, но сплошь и рядом он сам-три, а в беднейших хозяйствах – сам-два. Почему?

Ну уж всяко не из-за общинных порядков. Мужик – он себе не враг. Трехпольная система, конечно, архаична, но сама по себе не вредоносна. Бывают лучше, но, если землю хорошо обрабатывать и удобрять, она дает неплохие урожаи.

Об обработке мы уже говорили. Теперь поговорим об удобрениях. После начала СВО эту тему не трепал только совсем уж ленивый, так что мы отлично знаем о роли минеральных удобрений в сельском хозяйстве. Плохо без них, очень плохо…

Как обстояло дело с минеральными удобрениями в Российской империи? До войны, в благополучные годы, в России их расходовалось 46 млн пудов в год. Из которых, кстати, только 13 % производилось в России, а большая часть (75 %) ввозилась из Германии, так что цена была соответствующая.

46 млн пудов – много это или мало? Общая площадь посевов в 1913 году, как мы помним, составляла 107 млн десятин. Получается около 4 кг удобрений на десятину. А сколько надо? На это отвечает «Справочник председателя колхоза» образца 1941 года, где приведена сложная таблица[32]. Не будем заморачиваться ее переписыванием (кому надо, Гугл в помощь), но суть в том, что каждый вид удобрения вносится десятками килограмм, а не по четыре в сумме. В российской реальности удобрения, конечно, не раскидывались по десять фунтов на десятину. Передовые хозяйства вносили их столько, сколько надо, а крестьянское море ни о чем таком и не слышало.

Единственным удобрением, доступным русскому крестьянину, был навоз. В том же «Справочнике председателя колхоза» говорится, что навоза надо вносить в нечерноземных районах 36–40 тонн на гектар, в черноземных – 18–30 тонн. Подготовка навоза – тоже целая технология. Суть в том, что для его получения надо, чтобы скотина стояла в стойле. У русского крестьянина она паслась от первой травы до первого снега, потому что катастрофически не хватало кормов. Итак, от одной коровы, которая содержится в стойле менее 180 дней в год, получается 4–5 тонн навоза, лошади – около 3 тонн[33]. Этого разве что на огород хватит, на поле уже не остается.

Мог крестьянин держать больше скота? Теоретически – да, практически – а чем кормить?

В 1874 году тайный советник В.Ф. де Ливрон издал эпохальный труд «Статистическое обозрение Российской империи»[34], в котором, в частности, писал:

«Главное требование трехпольной системы заключается в том, чтобы было достаточное количество скота для удобрения полей, а следовательно, и достаточное количество лугов для прокормления скота. Для этого на каждую десятину пахоты нужно иметь до трех десятин луга…»

По данным самого де Ливрона, в России в 1874 году насчитывалось 89 млн десятин пахотной земли и 52 млн десятин сенокосов. Получается 0,6 десятины! Впятеро меньше!

«…при том 1 десятина луга должна прокормить до 2-х штук крупного рогатого скота и при всем этом на каждую десятину пара приходится менее 1 штуки скота, тогда как для полного удобрения необходимо вдесятеро больше. Поэтому крестьянский скот питается зимою большей частью соломою, а поля часто вовсе не удобряются, а весь навоз свозится на конопляники и огороды…»

Ну и какие без удобрений, всего лишь с парами в качестве отдыха земли, могут быть урожаи?

Дореформенные аграрники, кстати, много писали о «порче лугов», жалуясь, как нелепо и бестолково губят луга в Центральной России.

«Огромный ущерб луговодству центральной России наносила традиционная крестьянская практика выпаса скота на лугах, производимая отнюдь не с целью их удобрения, а лишь для прокормления домашних рабочих животных. В результате весною луга нередко вытравливались до такой степени, что трава так и не успевала подрасти ко времени сенокоса. Научные же рекомендации российских и зарубежных специалистов, направленные на сбережение лугов нечерноземной полосы, при этом полностью игнорировались, а луга подвергались потраве нередко до июня. Подобная “порча лугов” наблюдалась в регионе почти повсеместно. Последствия столь неразумного хозяйствования, разумеется, были вполне предсказуемы: зимой скот сильно страдал от недостатка сена, которое предназначалось в основном лошадям и овцам; коровам же доставалась лишь осока да солома. Нередко весь рабочий скот кормился исключительно ржаной соломой и соломой яровых хлебов, а сено крестьянин был вынужден продавать, чтобы получить деньги для уплаты повинностей»[35].

Можно подумать, крестьянин не знает всего этого и без научных рекомендаций! Однако что делать, если на хозяйство приходится пара десятин луга? Оно конечно, хорошо бы дать траве набрать силу – а как это сделать? Кормов нет, полуживая скотина едва до первой травы дотянула, а ей ведь работать! Чтобы разомкнуть заколдованный круг, надо либо иметь лишние выпасы, либо лишние корма – ни того, ни другого у крестьян не было, а без них – как перейти от «неразумного» хозяйствования к «разумному»?

При таком положении стоит ли удивляться, что крестьянин держал только ту скотину, которая была ему абсолютно необходима. По состоянию на 1913 год в стране насчитывалось 22,6 млн лошадей рабочего возраста – больше, чем где-либо в мире[36]. Хорошо это или плохо? По логике господ монархистов, много – значит хорошо. А в реальности?

Абсолютное большинство лошадей находилось у крестьян, хотя и транспорт был почти весь гужевой, и кавалерия тоже требовала конского поголовья. По 47 губерниям Европейской России крестьянских дворов с одной лошадью насчитывалось 32,3 %, 22,2 % – с двумя[37]. 31,6 % дворов были безлошадными, а это уже самая горькая бедность.

И та же треть хозяйств не имела полного комплекта инвентаря, хотя набор его крайне прост: соха и борона. Всякие там жнейки-молотилки – это уже «панские вытребеньки». Жали серпами, молотили цепами, но хотя бы соха (или для черноземных районов плуг) и борона должны были быть.

Итак, дурная обработка земли, отсутствие удобрений и, как следствие, катастрофическое, запредельное истощение полей и низкая урожайность. Выход? А какой тут может быть выход?

На качество обработки земли переделы если и влияли, то некритично. Роковую роль они играли в другом процессе – росте населения Российской империи.

Бразоль. «В 1894 году, в начале царствования Императора Николая II, в России насчитывалось 122 миллиона жителей. 20 лет спустя, накануне 1-й Мировой войны, народонаселение её увеличилось на 60 миллионов; таким образом, в Царской России народонаселение возрастало на 2 400 000 в год».

После реформы 1861 года крестьяне начали совершенно бесконтрольно «плодиться и размножаться». За 50 прошедших после реформы 1861 года лет численность сельского населения Европейской России выросла вдвое. Перед реформой она составляла 50 млн человек, а в 1914 году – 103 млн. Монархисты этому незамутненно радуются – смотрите, как плодится народ, значит, ему хорошо! (Если так, то лучше всех в мире сейчас живут африканские страны.) Вот только ученый-экономист 20-х годов Лев Литошенко подметил одну интереснейшую тенденцию:

«В Полтавской губернии, где 85 % крестьянских дворов не подвергаются переделам уже несколько десятилетий подряд, число рождений в 1913 г. по сравнению с числом рождений в 1882 г. дает увеличение всего на 3 %… В соседней Харьковской губернии, где, наоборот, 95 % дворов объединены в общины, число рождений за тот же период увеличилось на 52 %. В смежных Ковенской и Смоленской губерниях число рождений возросло на 3 % в первой и на 40 % во второй. В Ковенской губернии 100 % крестьян владеют землей подворно, а в Смоленской – 96 % общинно. В Прибалтийском крае, не знавшем общинных порядков и придерживающемся системы единонаследия крестьянских дворов, прирост рождений за 30-летний период составляет едва 1 % первоначальной цифры»[38].

Как видим, народ плодился вовсе не от сытости и великого счастья жить в империи, а по причине общинных порядков – каждый мальчик, даже грудной, давал семье драгоценную прибавку к наделу. А первым следствием стало уменьшение количества земли, приходящейся на одного человека, а поскольку дети вырастали и семьи делились – то и на хозяйство.

О результате трудно ли догадаться? В 1916 году количество земли на душу населения в европейских государствах выражается следующей таблицей:

Обеспеченность посевами сельского населения (десятин посева на 100 душ сельского населения)

Да, в Бельгии земли на душу населения меньше. Но какая там урожайность – и какая в России?

Не только волжские, но и малороссийские, и Юго-Западные губернии относятся к числу хлебопроизводящих. Ну и как могли их жители не то что страну кормить, но хотя бы сами кормиться с такого хозяйства?

Какой из всего этого следует вывод? Очень простой и печальный. Страну кормили около миллиона помещичьих и зажиточных хозяйств и еще, в меньшей степени, миллиона четыре середняков. Остальные 15 млн крестьянских хозяйств в лучшем случае могли прокормить лишь себя, а большей частью, зарабатывая везде, где только можно, продовольствие покупали. То есть, если говорить об экономической реальности, 25 млн крестьян кормили 22,5 млн горожан и обеспечивали экспорт. Очень даже неплохое соотношение, вполне себе на уровне развитых стран. Остальные 75 млн сельского населения вообще не имели экономического смысла, а из года в год мучительно выживали. 75 миллионов, половина населения Российской империи! Как вы думаете, нужны были какие-то там злокозненные пропагандисты, чтобы довести русскую деревню до социального взрыва?

Со всем этим ужасом надо было срочно что-то делать. И правительство прекрасно это понимало. Но что тут можно было сделать, кроме резкого, раза в полтора-два, а то и больше, сокращения сельского населения? А как его сократить? Колоний у России нет, переселять людей некуда. Согнать с земли и потихоньку переморить по острогам? Это можно, когда у тебя пара миллионов лишних людей, а не 25–30 миллионов (примерно столько, по разным данным, насчитывалось совсем уже лишнего населения русской деревни, для которого не было ни работы, ни еды, вообще ничего). Община, которая делила имеющиеся скудные ресурсы, как блокадную пайку, позволяла этим людям как-то поддерживать свое существование, но высокая рождаемость ухудшала положение с каждым десятилетием. Причины такого положения все понимали, но где выход?

Причины были незатейливы. Европейское малоземелье прямо-таки сталкивало крестьянство на интенсивный путь развития, а колонии и законы против бродяжничества позволяли сплавить или перебить избыток населения, не давая ему накопиться до критической массы.

В России было все с точностью до наоборот. Земли… скажем так: хватало. До определенного предела проще было увеличить запашку, чем вводить всякие новшества. Кроме того, земледелец в России, как минимум с середины XVIII века, находился на положении раба. «Крепостное право» – лукавый термин. В реальности крестьянин был прикреплен не к земле, а к владельцу, который мог сделать с ним все, что угодно: женить, продать его семью поодиночке, взять детей для барских надобностей. В довершение счастья рабов еще и не кормили, а давали им клочки земли, с которых они должны были в свободное от работы на барина время добывать себе пропитание.

Вот и вопрос: а кто должен был вкладывать средства в сельское хозяйство? Естественно, сельский хозяин, кто же еще? А кто он, этот хозяин? Крепостной раб? Даже и не смешно: надрываться, чтобы спонсировать чужую собственность? Богатый помещик? Ему от имения нужен был лишь доход. Он нанимал себе управляющего, а сам либо жил где-нибудь в городе, просто так или на государственной службе, либо устраивал у себя в имении версали. Управляющий? А зачем ему болеть за чужую собственность? Бедный помещик? Ему поневоле приходилось вникать в процесс производства, но у него все делалось по старинке, поскольку знаний он не имел, получить их не мог, да и денег на новшества тоже не было.

Сельский хозяин, заинтересованный в передовых приемах и разного рода новшествах, а также способный вложить в них деньги, отсутствовал в России как класс. Ну и откуда возьмется интенсивное земледелие?

Нет, как исключение из правила, он существовал. Имелись и передовые хозяйства, но они исчислялись единицами, да и не были слишком успешны: сельскохозяйственные машины ввозились из-за границы и были дороги, своих сортовых семян не имелось, а заграничные не подходили для нашего климата. Та же самая петрушка получалась и с породистым скотом. Агроприемы тоже отличались – другие почвы, другой климат. (Не зря же большевики, едва получив власть, принялись по-стахановски развивать сельскохозяйственную науку.) Новшества – они ведь денег стоят, их производители ориентируются не на государственную необходимость, а на потребителя. Нет платежеспособного спроса – нет и семян, скота, машин… А земля истощается, а население растет, и его надо как-то кормить.

Кто-то думает, что правительство не понимало глубины проблемы? Да все оно понимало – но что делать-то? Крестьянская часть российского аграрного сектора реформированию не поддавалась. Помещичья? А что помещичья? Обработка земли проводилась так же и теми же средствами, что и на мужицких полосках, разве что качество выше. Оное качество давало прибавку в 20 пудов с десятины, но не в сто. А надо было сто и больше. Что делать? Ответ один: создавать на селе крупные интенсивные хозяйства. Но как?

Аграрная реформа 1861 года, известная нам под названием «отмены крепостного права», как раз и была такой попыткой. Крестьяне считали ее глубоко несправедливой и были правы. Во времена незапамятные и легендарные земля (кроме боярских вотчин, но речь не о том) принадлежала государству, и поместья давались дворянам не просто так, а за государеву службу. Потом крестьян закрепили за хозяевами вместе с землей, и логично было бы ожидать, что их так же с землей и освободят. Ан нет! За двести лет поместья порасхватали в собственность, и получилось, что барам принадлежит вся земля. А крестьянин может быть свободен только лично, сам по себе – и то не факт. Потому что от хозяина-то его избавили, а к земле он был прикреплен по-прежнему.

Бразоль. «В 1861 г., после отмены крепостного права Императором Александром II, русские крестьяне получили, за небольшую плату, земли, добровольно уступленные помещиками, по большей части, дворянами».

Какие все же милые люди эти ностальгисты. Впрочем, данную бразолевскую сказочку насчет «добровольно» и «за небольшую плату» даже современные монархисты повторять не рискнули.

Авторы реформы действовали в интересах помещиков – иначе правящий класс вообще не дал бы ее провести, даже под угрозой тотальной пугачевщины. Земля делилась примерно поровну, и свои наделы крестьяне должны были выкупать. Требовать с мужиков денег, впрочем, было все равно, что заставлять дворовую пеструшку нести золотые яйца. Хоть ты ее бей, хоть совсем убей, а золота не вытрясешь. Тогда правительство поступило вполне по-капиталистически: навалило на крестьян принудительный кредит. Государство, мол, выплачивает выкуп помещикам, а вы будете отдавать в течение 50 лет, да еще под 6 % годовых, что по тем временам было высоким процентом. По сути, после окончания этой ипотеки крестьяне должны были выплатить за землю сумму, вчетверо превышавшую ее стоимость. Притом что сплошь и рядом цена выкупа превосходила рыночную стоимость земли.

История выкупных платежей – это целая сага. И как мужики отказывались от земли, и как правительство уменьшало платежи, отменив их окончательно в 1907 году (безнадежно поздно). Суть в том, что после аграрной реформы 1861 года говорить не то что о каком-то «социальном партнерстве», но даже просто о мире между крестьянами и бывшими барами не приходилось.

Точка зрения крестьян на реформу, их отношение к помещикам прямо и четко выражены, например, в наказе собрания крестьян четырех волостей Волоколамского уезда Московской губернии, посланном в мае 1906 года в Трудовую группу I Государственной Думы:

«Земля вся нами окуплена потом и кровью в течение нескольких столетий. Ее обрабатывали мы в эпоху крепостного права и за работу получали побои и ссылки и тем обогащали помещиков. Если предъявить теперь им иск по 5 коп. на день за человека за все крепостное время, то у них не хватит расплатиться с народом всех земель и лесов и всего их имущества. Кроме того, в течение сорока лет уплачиваем мы баснословную аренду за землю от 20 до 60 руб. за десятину в лето, благодаря ложному закону 61-го года, по которому мы получили свободу с малым наделом земли, почему все трудовое крестьянство и осталось разоренным, полуголодным народом, а у тунеядцев помещиков образовались колоссальные богатства».

Крестьян совершенно не волновало, существуют ли на самом деле эти «колоссальные богатства». Они просто не хотели, чтобы рядом с ними находились помещики, ни в каком виде. А ведь с 1861 года прошло почти пятьдесят лет!

Но вот с точки зрения экономики реформа была задумана верно. Помещик оставлял за собой половину земли, получал потенциальных батраков и стартовый капитал в виде выкупных платежей. Немецкий или британский фермер о таких условиях мог только мечтать, и уж он бы тут развернулся! А в России – не срослось. Русский помещик не занимался своим хозяйством до реформы, не стал и теперь[39]. Да и объективные обстоятельства не позволяли. В России не было ни сельхозтехники, ни сортовых семян, ни породистого скота, ни научной базы. Все вышло с точностью до наоборот: дворянство не вывело свои хозяйства на новый уровень, а в рекордные сроки промотало полученные капиталы и принялось распродавать «вишневые сады».

Нет, конечно, крупные хозяйства в России имелись, но не в том количестве, какое требовалось. Цели своей реформа не достигла.

Вторая попытка была предпринята в 1907 году премьер-министром Петром Столыпиным. Официальная легенда о ней изложена в том самом фильме.

«Россия, которую мы потеряли». «Началось великое выздоровление страны. Идея Столыпина была такова: нельзя создать правового государства, пока нет независимого гражданина. А такой гражданин в России – крестьянин. При нем произошло истинное и полное освобождение крестьян. Крестьянин получил в свою собственность землю. Столыпин хорошо понимал: крепкий крестьянин на своей земле – преграда для всякого разрушительного движения, для всякого коммунизма…»

Звучит красиво, но до ужаса неконкретно. Ведь целью реформы было не противодействие революции, а все тот же прогресс: создание на селе крупного развитого сельскохозяйственного производства. Мне вот совершенно непонятно, каким образом укрепление земли в собственность приведет к желанному результату. Где тут потенциал для интенсификации? Что пять десятин с одной лошадью, что двадцать пять с пятью – суть-то одна…

Впрочем, господ монархистов такие мелочи не смущают.

Бразоль. «Крестьяне не делались индивидуальными собственниками этих земель, так как последние принадлежали общинам. Проводя в жизнь подобного рода аграрную политику, законодатель придерживался древнего русского крестьянского обычая, управления миром, стремясь, таким путем, удерживать крестьян от искушения продать свой надел. Действительно, если бы крестьянин обменял причитающуюся ему часть земли на деньги, то он очень скоро остался бы без всяких средств к существованию и, без сомнения, превратился бы в безземельного пролетария».

…

«Изданный 9 ноября 1906 г. так называемый “Столыпинский закон” позволял крестьянину выходить из общины и делаться индивидуальным и наследственным собственником земли, которую он обрабатывал. Закон этот имел огромный успех. Тотчас же было подано 2,5 миллионов прошений о выходе на отруба от семейных крестьян… В 1913 г. 2 миллиона семейств получили наделы… За несколько месяцев до Первой Мировой войны 13 % земель, принадлежащих общинам, перешли в индивидуальную собственность крестьян. Накануне революции Россия была готова превратиться в страну мелких собственников, которые быстро обогащались».

Первый отрывок относится к реформе 1861 года, второй – к столыпинской. И как это прикажете понимать? Почему то, что в 1861 году было злом, в 1906-м вдруг стало добром? Так и хочется процитировать старый анекдот: «Вы либо снимите крестик, либо наденьте трусики».

И потом, почему то, что 13 % хозяев взяли землю в собственность, должно означать успех реформы? Даже если предположить, что половина из них собиралась заниматься сельским хозяйством, а не взяла землю, чтобы тут же продать её богатому соседу. В реальности же количество зажиточных хозяйств никогда не поднималось выше 5 %. А остальные 95 % хозяев – им-то что с этой реформы?

На самом деле вторая аграрная реформа – столыпинская, была уже совершенно отчаянной (то есть предпринятой от отчаяния) попыткой спасти гибнущий аграрный сектор империи. Метод был простой, чисто англо-саксонский: разрешить крестьянам брать землю в собственность, а потом устроить бой в джунглях за выживание.

10 мая 1907 года Столыпин произнес в Государственной Думе речь, где заявил о целях реформы. (Эта речь известна в основном заключительной фразой: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!») Там, в словах и между слов, сказано, каким именно путем намеревался премьер достичь величия России и почему Россия ответила на его намерения небывалой революцией.

«Нужно ясно себе представить цель, а цель у правительства вполне определённа: правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода. Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и представить их в неотъемлемую собственность… Такому собственнику-хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом, то есть деньгами».

Это и есть золотая правда столыпинской реформы. Но один гадкий вопрос портит всю красивую картинку: кто он, тот «крестьянин-собственник», которого правительство желает видеть богатым и достаточным? Каким образом он достигнет достатка, если земли на всех не хватит при любом раскладе? И тем более, каким образом он достигнет достатка, если дело вообще не в земле? Никакая собственность не сделает 20 миллионов бедняков успешными хозяевами. Хотя бы по той простой причине, что хозяйства их останутся мельчайшими и отсталыми, а на 20 миллионов кредитов никакого бюджета не хватит…

Ясно, что ставку премьер делал на 5 % зажиточных сельских хозяев, производителей товарного хлеба. Именно им он хотел развязать руки, дать возможность получить свои наделы в собственность и, главное, прикупить еще земли, чтобы они могли создать культурное крестьянское хозяйство, примерно как в Европе. Остальные Столыпину, с точки зрения экономики, были неинтересны, поскольку не имели экономического смысла.

Но ведь это живые люди! Что с ними будет? Чтобы «культурный крестьянин» мог купить землю, «некультурный крестьянин» должен ее продать. Куда он денется после этого? В батраки? Но даже при отсталом российском земледелии деревня была перенаселена: в ней насчитывалось лишних 25 (в среднем)[40] миллионов человек. А в культурном хозяйстве рук требуется меньше, значит, лишнего населения будет еще больше. Что с ними-то станет? Переселятся в города? Но города России не способны принять столько людей. Уедут в колонии? Но у России нет колоний. Есть Сибирь, однако она тоже не может принять столько народу, да и средний российский крестьянин не очень подходит для этого сурового края[41]. Что будет с этими людьми в случае успеха столыпинской реформы?

Если премьер не задавал себе этого вопроса – он безответственный авантюрист. А если задавал, то должен был найти и какой-то ответ. Как бы то ни было, этот ответ он не озвучил. Вместе него постарались другие. В 1906 году группа московских миллионеров, выступивших в поддержку столыпинской реформы, заявила:

«Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы – англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем».

Напоминаем еще раз: столько батраков в русской деревне не требовалось. В начале XX века аграрное перенаселение оценивалось в 20–32 млн человек. Что с ними будет? Московские миллионеры-горожане, возможно, и не знали ответа, но крестьянам он был известен – голодная смерть. 25 миллионов людей, ведомых инстинктом самосохранения, – страшная сила. Деревня не приняла реформу. За десять лет были приватизированы едва 10 % наделов, и первое, что сделали сельские общества по всей стране в марте 1917 года, – это отменили столыпинскую реформу.

Вторая попытка царского правительства создать на селе крупные хозяйства провалилась так же, как и первая, подбавив лишь ненависти и в без того кипящий котел страстей. И если реформа 1861 года отозвалась аграрными беспорядками 1902–1906 годов, то столыпинские инициативы – раскулачиванием. Ну, а весной 1917-го были актуальны оба фактора.

Могла ли Россия, при сохранении империи, выбраться из трясины?

Бразоль. «Прав был бывший Министр земледелия Кривошеин, заявив немецкому профессору Зеерингу, приехавшему в 1912 г. в Москву во главе комиссии, которой было поручено ознакомиться с результатами Столыпинской реформы: “России необходимы 30 лет спокойствия, чтобы сделаться наиболее богатой и процветающей страной во всём мире”».

А из чего следует, что он был прав? Первая реформа провалилась, вторая тоже шла ни шатко ни валко, крупных хозяйств на селе и близко не наблюдалось. 25 десятин, да пусть бы даже и 50, и 100[42] – это далеко не крупное культурное хозяйство, какие требовалось получить для богатства и процветания.

Да и во власть-то камень не кинешь! Как я уже писала, столыпинская реформа была отчаянной – то есть произведенной от отчаяния, в последней, тщетной попытке спасти гибнущее государство. Ничего другого придумать было невозможно. Чтобы провести настоящую аграрную реформу, потребовались большевики с их колхозами, внутри которых помещалось все население, в первую очередь беднота. И с их программой индустриализации, которая выкачивала из деревни людей, до поры спасавшихся от голодной смерти в колхозах.

Если бы Российская империя сохранилась, многие из этих людей (как минимум, лишние 25 млн ртов) были бы обречены. Они попросту не дождались бы позитивных изменений, даже если бы те каким-то чудом и состоялись. Путей спасения для них не было – разве что взорвать напрочь эту проклятую систему в надежде, что на обломках, может быть, появится что-то новое.

Ну, так и взорвали, вообще-то… Неужели кто-то всерьез думает, что, произведя верхушечный переворот в столице, при полном благолепии и благоденствии, удалось бы добиться столь сокрушающих результатов? После Февраля сельская Россия вспыхнула сразу по всей стране (разве что Сибирь не присоединилась, но там все же другие условия). Сельские общества смели земства и создали свои органы управления, в которые не пускали не то что помещиков и чиновников, но даже зачастую и сельских интеллигентов. Первое, что они сделали, – по всей стране отменили куплю-продажу земли, то есть столыпинскую реформу. Затем начали сперва «разбирать» помещичьи усадьбы, реквизируя запасы, скот и инвентарь, а потом и жечь. И требовали от правительства реализации лозунга «Земля – крестьянам!», при том, что творцы Февральского переворота ни о каких мужиках и думать не думали, и большевистское руководство сидело еще по ссылкам и эмиграциям, а Ленин только начинал соображать, как бы ему пробраться в Россию.

Что сделали большевики, придя к власти? Да попросту узаконили уже вовсю идущий на просторах России «черный передел». Они, как партия неправительственная и вообще ни перед кем не ответственная, могли себе это позволить. Кстати, декрет о хлебе не большевики придумали. Они реализовали нагло присвоенную программу совсем другой партии – эсеров, которые как раз и занимались работой в деревне, собирали и суммировали крестьянские наказы. Так что большевикам не надо было размышлять, чего хочется крестьянину, все уже было сделано. Эсеры, кстати, страшно возмутились и обвинили большевиков в плагиате, на что Ленин ехидно ответил: «Чего стоит партия, которую надо победить, чтобы реализовать ее программу?»

Так вот, лозунг «Земля – крестьянам!» вовсе не требовал передачи мужикам земли в собственность, наоборот, они были категорически против такой собственности, а также купли-продажи земли. Деревня хотела взять верх над реформой 1861 года. Тогда по деревням говорили, что «баре подменили настоящую царскую волю». Теперь уже и царская воля никого не интересовала: помещиков не должно быть – совсем. Все их богатства, созданные руками крепостных, должны отойти земледельцам. Пусть сперва восторжествует справедливость, а там – будем посмотреть!

Кстати, эсеры, даже получив министерские портфели, не посмели объявить передел. Они были связаны обязательствами перед правительством, а то, в свою очередь, было связано обязательствами перед помещиками, перед банками, которым тогда принадлежала значительная часть земли, да и финансировались эсеры тоже не из партийных взносов.

Ленин же был категорически против любых министерских портфелей для своей партии, в коалиции с кем бы то ни было. Он отлично понимал, что вхождение в коалицию либо подчинит министров-большевиков воле остальных, либо потопит все вопросы в бесконечных дискуссиях. И он добился своего, создав почти полностью большевистский Совнарком[43]. Кто финансировал большевиков, не выяснено до сих пор[44], но уж всяко не собственники земли. Так что обязательств перед российской верхушкой они не имели и могли творить все, что угодно, чем и занимались, сперва выкинув совершенно фантастические лозунги, а потом приступив к их реализации.

Деревня стала на сторону большевиков – а чего еще хотеть-то? Именно это и обусловило успех большевистской революции. Не надо заблуждаться: крестьянские восстания времен Гражданской войны не были антибольшевистскими. Крестьяне разбирались со своим правительством и своими местными властями, которые реквизировали продовольствие и не позволяли свободно торговать. Но старые порядки, а особенно помещиков, эти люди не приняли бы ни под каким видом. Деревенская верхушка не отказалась бы от возвращения февральских порядков, но дофевральских не хотел никто.

Естественно, положение аграрного сектора с приходом Совнаркома не только не улучшилось – наоборот, даже если вынести за скобки семь лет войны и связанную с ней разруху. Большевики отчаянно пытались спасти крупные хозяйства, но большая их часть все равно канула в крестьянское море, разделив участь общинных наделов со всеми прелестями русского земледелия. Надо было срочно – что? Ну конечно, что-то делать!

В то, что большевикам удастся разрулить ситуацию, не верил, наверное, никто в мире. Только этим можно объяснить, что «мировое сообщество» так долго терпело их в богатой ресурсами и еще не поделенной России. Ясно же было, что их правление уткнется в ту же стену под названием «аграрный сектор», рано или поздно (а скорее рано) рванет, а уж потом можно приходить на готовое и собирать трофеи.

Кстати, а что произошло дальше с лозунгом «Земля – крестьянам!»? В 1922 году, на XI съезде РКП(б), Ленин открытым текстом говорил:

«У нас была полоса, когда декреты служили формой пропаганды. Над нами смеялись, говорили, что большевики не понимают, что их декретов не исполняют… но эта полоса была законной, когда большевики взяли власть и сказали рядовому крестьянину, рядовому рабочему: вот как нам хотелось бы, чтобы государство управлялось, вот декрет, попробуйте».

Проще говоря, в 1917 году многие декреты принимались по наказам населения, с той целью, чтобы люди попробовали и на собственном опыте убедились, что метод не работает, лучше не стало или стало хуже. Пути развития сельского хозяйства они видели совершенно иными. Но, не реализовав эту старую, вековую земледельческую мечту, нельзя было двигаться дальше. Вот она, мечта – сбылась. Почему же мы по-прежнему голодаем?

А потому, что отчаянное положение российского аграрного сектора не имело никакого отношения к той прибавке земли, которую крестьяне мечтали получить.

Третьей, последней попыткой создать на селе крупные хозяйства стала коллективизация – и вот она увенчалась успехом, причем за рекордные сроки. Но это была, во-первых, совершенно другая экономика, не завязанная на желания и возможности частных хозяев и позволявшая решать проблемы города и деревни в комплексе. Нужны трактора? Заводы не станут дожидаться появления платежеспособного спроса крестьян – его обеспечит государство. Не хватает людей на заводах и стройках? Так ведь сельское перенаселение никуда не делось, но теперь лишние люди собраны в колхозах, откуда их очень удобно брать, причем не разоренных неудачливых пролетариев, а молодых и успешных.

Во-вторых, власть гладила деревню «по шерсти», не отменяя общину во имя боя в джунглях, а используя ее как основу. Тут, конечно, тоже возникала масса проблем – но хотя бы не антагонистических.

В-третьих, проводилась реформа не в интересах сильных хозяев, как предыдущие две, а именно что в интересах бедняков, деревенского большинства. Так что сопротивление, конечно, было – бедняки являлись кормовой базой кулачества, деревенской буржуазии, а эта публика своё без боя не отдаст – но снести власть силёнок не хватило (в отличие от 1917 года).

Ну и в-четвертых, власть имела огромный кредит доверия – отчасти еще и потому, что за двенадцать лет до того она выполнила крестьянские наказы.

Страну невозможно было спасти обычным путем, и тогда Бог послал людей, которые спасли ее путем фантастическим. В царской России такое было невозможно в принципе – слишком много сил, которые тянут одеяло на себя, слишком низкий кредит доверия властям, слишком слабый уровень государственного управления экономикой. И вот интересно: почему наших монархистов устраивает неминуемая голодная смерть 25 миллионов бедняков, но раскулачивание и высылка полутора миллионов кулаков приводят их в состояние нравственного шока? Большевики уничтожали крестьянство! А бедняки кто – не крестьяне? Или это концепция «священного права частной собственности» взыграла? Интересно, это в какой религии собственность священна?

…На этом сказку о «золотой России» можно было бы прекращать, потому что когда половина населения страны постоянно находится в режиме выживания, без малейшей надежды на улучшение жизни, о каком экономическом процветании, о каких перспективах можно говорить? Они присутствуют постоянным безмолвным фоном – эти 75 миллионов человек в лаптях и домотканых рубахах, не знающие ничего, кроме ежедневного беспросветного труда ради куска суррогатного хлеба.

Но мы продолжим, ведь сказка о «золотой России» не ограничивается сельской пасторалью…

Итак, основное сословие Российской империи – крестьяне, из которых половина не имеет возможности кормиться с земли. Значит, что остается? Уходить на заработки, в том числе и в города – на заводы и фабрики, в мастерские. В масштабе страны рабочих было немного, но они существовали, являлись рабочим классом (творцами революции, по Марксу) и будущим индустриальной державы. Именно они сыграли очень большую роль в событиях 1917 года, потому что деревня деревней, но судьба страны тогда решалась в столице. Октябрьская революция была революцией пролетариата не в большей степени, чем новая власть являлась диктатурой пролетариата, там имела место умная и тонкая провокация большевиков с целью захвата власти – но Марксу надо было соответствовать. А термины – они всего лишь слова…

Но все же рабочие поддержали новую власть – неужели их было так просто заморочить? Или у них тоже имелись причины?

…Сколько в Российской империи было рабочих? На этот вопрос статистика традиционно не дает ответа.

На 1 января 1914 года численность городского населения составляла 18,6 млн человек[45]. На фабриках и заводах, горных и горнозаводских предприятиях и на транспорте было занято почти 4 миллиона. Правда, далеко не всегда работников шахт, приисков и заводов при них можно было отнести к горожанам. Еще 3 млн работали в легкой промышленности и 1,5 млн – в строительстве. 3,3 млн составляла загадочная категория «занятых в лесном деле и чернорабочих в промышленности, строительстве и на транспорте». Чернорабочие – это что, особая категория? С легкой промышленностью тоже не все понятно. Текстильщики, например, работали на фабриках – кто они? Далеко не все рабочие относились к числу городских жителей. Помните «Уральские сказы» Бажова? Их герои – не крестьяне, а рабочие: шахтеры, металлурги, камнерезы. Но горожанами их никак не назовешь: жили они в деревнях при заводах и рудниках, в своих избах, имели коров, огороды… Разве что землю не пахали, не говорит Бажов о таком. Да и легкая промышленность была в огромной степени рассредоточена по деревням. Впрочем, и фабрики далеко не всегда располагались в городской черте…

Но вот что верно – так это то, что число рабочих стремительно увеличивалось. Однако и тут все не так однозначно, как говаривала в своё время «дочь офицера».

Еще в 1880-е годы на фабриках работали большей частью крестьяне, приходившие на заработки. Расчет с ними делался перед Пасхой, а затем многие фабрики вообще закрывались – работники уходили по деревням, к своим полям и своим семьям. Постепенно работа становилась круглогодичной, рабочие переселялись в город, но при этом… оставались крестьянами. Да, по сословию! Они были приписаны к своим общинам, платили там подати. Тем, кто вырос в СССР, знакомо по детским книгам о революции, что в случае стачек их активистов высылали «на родину». Что это такое? А просто их отправляли по месту приписки, под надзор полиции, прибавляя к уже работавшим в деревне эсерам еще и социал-демократический элемент. Если и захотеть, то не придумаешь лучшего способа разогнать крамолу по стране – а потом удивляться организованности крестьянских восстаний. Но это к слову…

Как и все вообще вахтовики, крестьяне были малотребовательны по части бытовых условий, отсюда и ужасы фабричных казарм. Но время шло, фабрики начинали работать круглогодично, рабочие оседали в городах, и жуткий фабричный быт (как мы вскоре увидим, хуже даже деревенского) становился их единственной жизнью.

Итак, с одной стороны, крестьяне приносили в фабричную жизнь общинный дух – потому так легко вспыхивали стачки. А с другой стороны – в городе эти люди были чужаками, обездоленными маргиналами. С маргиналами просто работать, это масса, которую, казалось бы, так легко формировать нужным образом. Но это только казалось. Никакие церковные проповеди про отцов-благодетелей не прибавляли ни любви к хозяевам, ни смирения. А вот социал-демократам их работа удавалась. С самого начала существования своей партии они занимались рабочим движением, поднимали стачки, учили рабочих бороться за… чуть было не сказала «за свои права», но не было прав у черного люда Российской империи. Разве что некоторые ошметки права на жизнь – их нельзя было убить, за это убийц отправляли на каторгу, если удавалось поймать. А вот проработать двадцать лет в прядильном цеху и к тридцати годам умереть от туберкулеза – тут право на жизнь уже не работало. Да и можно ли назвать такое существование жизнью? Крестьянин – он пусть и голодает, и детей хоронит, но он все же видит небо, солнце, траву, снег, он может пройти босиком по лугу и поднять голову к солнышку. Рабочий этих простых привилегий был лишен.

Одним из основных требований русских рабочих было требование восьмичасового рабочего дня.

О. Тихон Шевкунов. «В большинстве стран Европы рубежа XIX–XX веков рабочий день составлял десять-одиннадцать часов. В Российской империи законом 1897 года он был ограничен одиннадцатью с половиной часами. Но с тех пор постоянно сокращался. Так, в Московской губернии в 1908 году средняя продолжительность рабочего дня составляла девять с половиной часов».

То есть нам предлагается поверить, что хозяин установит на своем предприятии рабочий день меньше, чем максимальный по законодательству. А можно я не поверю? Больше – это сколько угодно, но чтоб меньше?

Ларчик открывается просто. В 1907–1910 годах в России был экономический кризис. А во время кризиса многие хозяева не увольняют работников (их ведь потом снова набирать надо, а это куча проблем), а переводят их на неполный рабочий день, с пропорционально меньшей зарплатой. Это и сейчас делается, прием старый и хорошо известный. Если кризис силен, можно и восемь часов получить в статистике, но рабочие ведь говорили совсем о другом!

Итак, в большинстве стран Европы на рубеже XIX–XX веков рабочий день составлял десять-одиннадцать часов. А в России?

…Среди моих домашних «ужастиков» не последнее место занимает исследование К. А. Пажитнова «Положение рабочего класса в России», 1908 года выпуска. Оно, в свою очередь, содержит анализ многочисленных отчетов фабричных инспекторов и прочих исследователей и проверяющих с 1881 по 1905 год. Чтение, надо сказать, не для слабонервных.

Каков был рабочий день в России до введения закона 1897 года? Вот лишь один пример. По данным исследователя Янжула, изучавшего Московскую губернию, в конце XIX века на 55 из обследованных фабрик рабочий день был 12 часов, на 48 – от 12 до 13 часов, на 34 – от 13 до 14 часов, на 9 – от 14 до 15 часов, на двух – 15,5 часа и на трех – 18 часов. Как можно работать 18 часов?

«Выше 16 и до 18 часов в сутки (а иногда, хотя трудно поверить, и выше) работа продолжается постоянно на рогожных фабриках и периодически – на ситцевых… а нередко достигает одинаковой высоты рабочее время при сдельной работе на некоторых фарфоровых фабриках.

Из Казанского округа сообщается, что до применения закона 1 июня 1881 г. работа малолетних (до 15 лет! – Е.П.) продолжалась на некоторых льнопрядильных, льноткацких фабриках и кожевенных заводах 13,5 часов, на суконных фабриках – 14–15 часов, в сапожных и шапочных мастерских, а также маслобойнях – 14 часов…

Рогожники г. Рославля, например, встают в час полуночи и работают до 6 часов утра. Затем дается полчаса на завтрак, и работа продолжается до 12 часов. После получасового перерыва для обеда работа возобновляется до 11 часов ночи. А между тем, почти половина работающих в рогожных заведениях – малолетние, из коих весьма многие не достигают 10 лет»[46].

Да, простая и понятная связь: чем выше рабочий день, тем больше на предприятии работает детей – бесправной и безропотной рабочей силы.

Предприятий, где продолжительность рабочего дня была более 12 часов, насчитывалось в 80-е годы около 20 % (из обследованных). И даже при таком рабочем дне фабриканты практиковали сверхурочные по «производственной необходимости». То время, которое работник тратил на уборку рабочего места, на чистку и обслуживание машин, в рабочий день не входило и не оплачивалось. А иной раз хозяин воровал у работников время по мелочам – на нескольких прядильных фабриках были обнаружены особые часы, которые в течение недели отставали ровно на час, так что продолжительность трудовой недели получалась на час больше. Рабочие своих часов не имели и даже если знали о таких фокусах хозяев – то что они могли сделать? Не нравится – пожалуйте за ворота!

Наконец, существовали еще мелкие и мельчайшие предприятия, мастерские, магазинчики, которые вообще никем и никогда не обследовались, и какие там бывали условия, мы можем узнать разве что из мемуаров.

Но вот в 1897 году, после мощного подъема стачечного движения, с которым властям не удавалось толком справиться[47], был принят закон, ограничивающий рабочий день мужчин 11,5 часами, женщин и подростков – 10 часами. Соблюдался ли он? Где-то соблюдался, где-то нет, но ведь сверхурочные-то законом не ограничивались!

Кстати, на многих предприятиях закон невозможно было соблюдать технически. Вот почему рабочие требовали именно восемь часов? Почему не семь или не девять? Да все просто. Большая часть относительно крупных фабрик и заводов уже в начале XX века работала круглосуточно – в самом деле, не для того хозяин дорогие машины покупал, чтобы они по ночам стояли. Естественно, так работали металлурги с их непрерывным циклом, а кроме того, практически все прядильные и ткацкие производства, заводы сахарные, лесопильные, стеклянные, бумажные, пищевые и пр. Так что выбор был невелик: или две смены по двенадцать часов, или три по восемь. А как еще-то? Вот и получается, что 11,5 часа, установленные законодательством, – тоже красивая сказка.

Самым естественным и самым распространенным на них был 12-часовой рабочий день. Иногда он являлся непрерывным – это удобно для рабочего, но не для фабриканта, потому что к концу смены рабочий уставал, вырабатывал меньше и был менее внимателен, а значит, и продукт шел хуже. Поэтому часто день делился на две смены по 6 часов каждая, то есть шесть часов работы, шесть отдыха и снова шесть работы (интересно, а какой продолжительности формально был в этом случае рабочий день?). Товар при этом шел лучше, правда, рабочий при таком режиме «изнашивался» быстрее – но кого это, собственно, волновало? Вымирающая деревня регулярно поставляла городу новых людей, и оставалось там еще куда больше, чем она могла прокормить, а значит, приток рабочей силы был обеспечен.

Существовали и другие варианты. Так, на мануфактурах купца Хлудова рабочие одну неделю трудились 8 часов в день, другую – 16 часов. Но и это еще не самый худший вариант. А вот какой порядок был заведен на суконных фабриках. Дневная смена работала 14 часов – с 4:30 утра до 8 вечера, с двумя перерывами: с 8 до 8:30 утра и с 12:30 до 1:30 дня. А ночная смена длилась «всего» 10 часов, но зато с какими извращениями! Во время двух перерывов, положенных для рабочих дневной смены, те, что трудились в ночную, должны были просыпаться и становиться к машинам. То есть они работали с 8 вечера до 4:30 утра и, кроме того, с 8 до 8:30 утра и с 12:30 до 1:30 дня. А когда же спать? Как сейчас модно говорить: это ваши проблемы.

12-часовой рабочий день существовал на достаточно крупных предприятиях с использованием машин. А на более мелких кустарных заводишках, где не было посменной работы, хозяева эксплуатировали рабочих кто во что горазд. Тем более и проверяющие до них добирались крайне редко. Да и лазейки в законе существовали, как же без них?

Во-первых, рабочий день был един для всех. Не существовало никаких послаблений для вредных и опасных производств – ни для сахарных заводов, где температура в некоторых цехах достигала 70 градусов, ни для убийственных химических производств (какая охрана труда, вы о чем?!), ни для шахтеров. Затем не было законодательного ограничения сверхурочных работ – они производились «по договору» между рабочим и администрацией. Надо объяснять, как решались такие проблемы? Или ты соглашаешься на договор, или вылетаешь с фабрики. Не был ограничен рабочий день для тех, кто работает сдельно. Требование закона о четырех выходных в месяц тоже нередко «замыливалось». При таком положении на селе недостатка в рабочих низкой и даже средней квалификации не было – на фабриках можно хоть как-то прокормиться, да и семье помочь…

«По минимальным данным фабричной инспекции Киевского округа, сверхурочные работы составляют до 300 часов в год, т. е. другими словами, рабочий день в непрерывных производствах длится до 13 часов.

В с. Богородском (Нижегородской г.), где расположено до 250 кожевенных и ряд других заводов (страшно подумать, что это за гиганты индустрии – 250 заводов на одно село. По три человека, что ли, в штате? – Е.П.), рабочий день длится 15 часов…

В Нерехте (Костромской г.) 22 февраля 1905 г. на ткацкой и льнопрядильной фабрике Брюханова все рабочие (около 800 чел.) прекратили работу, выставив в числе требований… уменьшение рабочего дня до законных пределов. Дело в том, что, когда владелец фабрики получил казенный заказ, то он, недолго думая, увеличил рабочий день на 2 ч. – работа идет с 5 ч утра до 8 ч. вечера (15 часов! – Е.П.) вместо обычного – с 6 ч. утра до 7 ч. в. (13 часов, однако, – а как же закон? – Е.П.) Добавочной платы за сверхурочную работу не выдавалось».

Как уже говорилось, шахтеры никакой поблажки не получали. Да и соблюдением законов на шахтах и в рудниках никто не заморачивался – если уж в Европейской России такое творилось, то что было в Сибири и на Урале, далеко от начальства?!

«На приисках Томского горного округа работы начинаются с 4 ч. утра и кончаются в 7–8 ч. в., т. е. продолжаются 15–16 часов. Если исключить отсюда перерывы в 2 ½ – 3 часа, то продолжительность рабочего дня определится никак не меньше 12–13 часов. Врач приисков мариинской системы[48]писал в 1899 году, что контрактами там рабочий день установлен: для зимнего времени 12-часовой, для летнего – 13-часовой.

На железных рудниках Кривого Рога работа, по личным наблюдениям инженера Преображенского за 1898–1899 гг. по всем районе только на 3 рудниках (из 23–25) работа ведется 12-часовыми сменами. На остальных же работа ведется без смены только днем, и продолжается от 4 часов утра до 7 ½ ч. вечера, с 2-х часовым перерывом, т. е. 13 ½ часов в день. По словам Преображенского… “Когда мне приходилось спрашивать о причине такого странного отношения к закону, то на это отвечали, что ходатайствовали о причислении работ в криворожских рудниках к сельскохозяйственным”»[49].

Ага, сельскохозяйственные работы под землей. Разве что по уровню механизации совпадает – кирка, лопата да вагонетка. А ведь это было уже после принятия закона 1897 года. Впрочем, строгость российских законов, как известно, компенсируется необязательностью их исполнения.

Да, а положение рабочих напрямую зависит от уровня безработицы. С безработицей в Российской империи было всё хорошо. Разоряемая деревня выбрасывала в города все больше людей, которым было уже вообще безразлично, где и как работать – лишь бы выжить. А уж после начала столыпинской реформы, когда в массовом порядке стали появляться сельские пролетарии (ведь чтобы «справный» хозяин мог купить землю, «несправный» должен был ее продать), проблем у хозяев не возникало уже никаких. Тем более и наказаний за нарушение закона не было – максимум штрафанут, но штрафы не шли ни в какое сравнение с прибылями.

Вот ситуация в Донецком бассейне – это уже 1909–1913 годы.

«На Юзовском заводе Украины и на многих шахтах мальчики работали по 12 и даже по 18 часов в сутки. Взрослые шахтеры спускались в шахту в 6 часов утра и работали до 6 часов вечера, а выходили наружу только в 7 часов вечера. Кременчугские булочники (Екатеринославской губернии) работали почти целые сутки без перерыва (не считая 3–4 часов, отводимых на сон. Выходных дней не было совсем). Рабочих день харьковских рабочих-конфетниц составлял 13 часов непрерывной работы. Рабочие подавляющего большинства сахарных заводов по-прежнему работали в две смены, по 12 часов каждая…»[50]

…

«Продолжительность рабочего дня работниц на табачных плантациях, не оправдывавшаяся никакими особенностями производства, достигала 18–20 часов в сутки, причем дневная работа по 14–16 часов сопровождалась в течение трех летних месяцев обязательной ночной работой».

Как добиться, чтобы люди безропотно трудились по 20 часов? Да очень просто: нанимать на работу детей. Положение украинских крестьян было еще более отчаянным, чем российских. В украинских селах наделы по 1 десятине не были чем-то исключительным, а столыпинская реформа выдавливала людей в батраки. Так что желающих хватало – хоть как-то прокормиться.

«Работа на табачных плантациях была крайне изнурительной для девушек-работниц и совершенно непосильной для неокрепшего еще организма малолетних рабочих. При таком продолжительном и изнурительном труде питание рабочих было крайне недостаточным и недоброкачественным, а жилищные условия – невыносимыми. Эту картину нечеловеческого существования дополняло полное бесправие плантационных рабочих и зависимость их от произвола своей администрации (это то, о чем я думаю или же что-то иное? – Е.П.)»[51].

Положение усугублялось еще и беспощадной интенсификацией труда, увеличением темпа работы. Тех, кто не выдерживал, выкидывали за ворота. На сахарных заводах почти не встречались рабочие старше 40 лет. Куда они девались, достигнув «старческого» сорокалетнего возраста? Умирали, наверно… а как им жить, если они не могут работать?

На Юзовском заводе практиковали скрытое увеличение рабочего дня: постепенно сокращали перерывы на завтрак и обед, отменяли сокращение рабочего дня в предпраздничные дни.

На железных дорогах с 1885 по 1913 год интенсивность труда увеличилась на 66 %, заработная плата – лишь на 26 %. Кстати, в случае интенсификации труда проигрывали те, кто работал повременно: вырабатывали они больше, а зарплата оставалась прежней.

Ну так что: были у рабочих основания требовать 8-часовой рабочий день? Или это их злодеи подучили, чтобы расшатать державу?

«Россия, которую мы потеряли». «Поговорим лучше о ценах и зарплатах в тринадцатом году. Ученик рабочего получал тридцать рублей в месяц. Профессиональный рабочий – до ста и выше».

Приведем еще одну легенду господ ностальгистов. Якобы председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин, получив тезисы из идеологического отдела ЦК, узнал из них, что советский рабочий живет в восемь раз лучше, чем рабочий в Российской империи в 1913 году. По неким воспоминаниям близких, Алексей Николаевич был изрядно удивлен. В его семейном архиве хранилась расчетная книжка отца, токаря на петроградском заводе № 1 акционерного общества «Г. А. Лесснер». На январь 1917 года токарь Н. И. Косыгин заработал 146 рублей. За февраль – 190 рублей. За март – 171 рубль. И так далее, и в том же духе.

Сия история не в самом лучшем свете выставляет в первую очередь самого Косыгина. Умнейший мужик, государственный деятель – ну не мог же он не знать, что его отец относился к тончайшему слою так называемой «рабочей аристократии»! Друг Сталина Сергей Аллилуев тоже был рабочим, однако сумел выучить шестерых детей в гимназии, имел хорошую квартиру, нанимал на лето дачу. Они оба – и электрик Аллилуев, и токарь машиностроительного завода Косыгин могли зарабатывать по 170 рублей в месяц, могли и больше. А их ученики, из продвинутых, могли получать по тридцать рублей. Но судить по их зарплатам о жизни русских рабочих – все равно что судить об уровне доходов современного россиянина… скажем, по зарплате квалифицированного айтишника, работающего на американскую корпорацию.

А как жили остальные?

Вот навскидку: среднегодовая заработная плата рабочих различных производств по Европейской России, все тот же 1913 год. Обработка хлопка – 215 рублей, шерсти – 210 рублей (меньше 20 рублей в месяц). Это текстильщики, одна из наиболее многочисленных отраслей в России. Механическая обработка дерева – 249 рублей. Обработка металлов (о, это чемпионы!) – 402 рубля, почти 35 в месяц. Убийственные химические производства (об охране труда тогда толком и не слышали) – 249 рублей[52]. Разделив на двенадцать, получим среднемесячную зарплату. По-разному, но не более 35 рублей в месяц. Это в среднем. У кого-то больше, а у кого-то и сильно меньше. У текстильщиков и до двадцати не доходило. Дневной заработок малолетнего рабочего (от 12 до 15 лет) составлял ¹/₃ заработка взрослого, женщины – ³/₅ той же суммы.

Ну и где тут зарплаты по сто рублей?

Теперь мы можем объяснить, почему на текстильных предприятиях так мало платили. Во-первых, труд был достаточно неквалифицированным, во-вторых, примерно половину работников составляли женщины и еще какое-то количество – подростки. Примерно та же ситуация была на табачных, спичечных фабриках, на сахарных заводах – везде, где не требовался квалифицированный труд.

В одной из книг на моей полке очень подробно разбирается ситуация на Украине. (Книга издана в 1954 году, так что автор, конечно, врет, выполняя задание большевистской партии. Не врут только хрустобулочники.) Цифр там содержится очень много.

Итак, на крупных предприятиях России, подчиненных надзору фабричной инспекции, в 1901 году заработная плата составляла 200 руб. в год, а в 1913 году – 263 рубля. Но это еще роскошь. На Украине в сахарной промышленности в 1910 году средняя зарплата составляла 114,6 руб., а в 1913-м – 117 рублей. А стоимость жизни, между прочим, выросла.

Ясно, что на десять рублей в месяц прожить невозможно. Из чего следует, что заработок текстильщиков в семьях был дополнительным – то есть все те же женщины и подростки.

На производствах по обработке металлов соотношение – 400 рублей против 347 рублей, т. е. она даже понизилась. На Луганском паровозостроительном заводе прибыль за 13 лет увеличилась в 23 раза, зарплата рабочих – на 20 %. Ничего удивительного, просто рынок: хозяин покупает труд за ту цену, за которую рабочий согласится ее продать. А в нашей «бурно развивающейся державе» дефицита кадров в промышленности почему-то не было. Интересно, почему?

Точнее, дефицит-то, конечно, был – и еще какой! Иначе не стали бы платить слесарю Косыгину без малого 200 рублей. Но касалось это только высококвалифицированных рабочих. А вот кадров средней и низкой квалификации был жуткий переизбыток, усугублявшийся по мере разорения деревни. Поэтому хозяева не стремились приобретать современное сложное оборудование – кто на нем работать-то будет? Вчерашние селяне? Уж они наработают! Так что фабриканты старались иметь оборудование попроще и брать рабочих подешевле, желательно вообще женщин и детей. Валовый продукт и ВВП, конечно, все равно росли, но вот производительность труда и качество – извините…

Результат закономерен: в 1913 году Россия отставала по производительности труда от США в 9 раз, от Англии – в 4,9 раза, от Германии – в 4,7 раза[53]. То есть ситуация точно та же самая, что и в сельском хозяйстве за двести лет до того. Проще увеличить запашку, чем создавать интенсивные хозяйства. Проще нанимать вчерашних крестьян за гроши, чем покупать современные станки и обучать рабочих.

Так что технический прогресс в империи неминуемо упирался в кадровую проблему. А с другой стороны, отрасли, не работавшие на экспорт, как паровоз в скалу, упирались в проблему платежеспособного спроса. Что мы видели на примере пищевой промышленности, где все отрасли, кроме самых простых, составляли 10 %. Это к вопросу о перспективах развития «индустриальной державы».

Положение на Украине было еще хуже, чем в России. Богатейший край – черноземы, уголь, металл, а народ нищий. Или же нет?

Никита Хрущёв. «Воспоминания». «Как слесарь, в Донбассе до революции я зарабатывал 40–45 рублей в месяц. (Это какая же у него была квалификация в двадцать-то лет?! – Е.П.) Черный хлеб стоил две копейки фунт (400 граммов), а белый – 5 копеек. Сало шло по 22 копейки за фунт. Яйцо – копейка за штуку. Хорошие сапоги стоили 6, от силы 7 рублей…»

Не будем составлять потребительскую корзину, воспользуемся уже готовыми исследованиями. В 1901 году было проведено обследование 200 шахтерских семей Донбасса. Выяснилось, что расходы на питание и одежду для самого рабочего составляли 12,33 руб., на жену – 9,24 руб., на двоих детей – тоже 9,24 руб. Итого на одежду и еду для семьи надо было потратить 30 руб. 81 коп. А средняя зарплата шахтера составляла 24 руб.[54] И ведь здесь еще не учитываются такие обязательные расходы, как жилье, отопление, освещение. Как же они выкручивались? По-разному. Экономили на питании, на квартире, пускали угловых жильцов, женщины и дети шли работать (пусть за гроши, но все в дом копеечку).

За 13 лет общий индекс цен повысился на 39,1 %, на хлеб – на 45,7 %, на животные продукты – на 53,7 %. На 40–47 % возросла квартирная плата. Так что, как видим, реальный заработок украинского рабочего еще и понизился. Как они жили на эти деньги?

В 1912 году на питание, одежду и жилье одинокий квалифицированный киевский рабочий тратил около 75 % своего бюджета, семейный – 85 %[55]. Собственно, многие семьи так живут и сейчас. В чем разница? Да так, мелочи: в качестве питания, жилья и одежды.

Основными продуктами питания большинства опрошенных были картошка, капуста, каша и ржаной хлеб. А ведь это не офисные сидельцы, это люди, которые занимались тяжелым физическим трудом.

Вот еще пример:

«Питание рабочих Рыковских копей в Донбассе, работавших в сутки вместе со сверхурочными по 18 часов, состояло из следующего: завтрак – суп картофельный, на обед рабочие брали с собой хлеб и воду, ужин – борщ и каша или жареный картофель. Питание и жилье обходились рабочим в 12 руб. в месяц, а зарабатывали они по 15–20 руб., очень редко – по 25 руб. в месяц. Так питался рабочий, не имеющий семьи. Семейный рабочий питался еще хуже. Голодание было самым распространенным явлением в семьях рабочих»[56].

О жилье будет отдельная глава – это особая серия нашего фильма ужасов. Одежду тоже покупали самую дешевую или поношенную. Более того, мне попалась информация, что часто шахтеры работали под землей совсем без одежды – на работу в забое штанов не напасешься.

Такие вот дела.

Теперь о жилье. Кто не сочувствовал Филиппу Филиппычу Преображенскому, великому ученому, зарабатывавшему на жизнь омоложением сексуально озабоченных нэпманов и криминальными абортами[57]. Для самого Булгакова квартирный вопрос был болезненным, хотя если бы он не сменил профессию, то, скорее всего, стал бы обладателем отдельной квартиры. Специалистов в СССР ценили и любили, а врачом он был, судя по воспоминаниям, отменным.

А вот кто были те люди, которыми «уплотняли» барские квартиры и которых не любил Филипп Филиппыч, ибо они оскорбляли его эстетическое чувство?

О. Тихон Шевкунов. «Семья Косыгиных жила только на зарплату отца, мать не работала. Они занимали трехкомнатную квартиру на Большой Вульфовой улице на Петроградской стороне… Детям дали отличное образование. У Косыгиных была прислуга… Жилище было обставлено добротной мебелью. Косыгины могли позволить себе качественное питание, хорошую одежду, обувь. А по воскресеньям всей семьей ходили в театр».

В 1900 году трехкомнатная квартира на Петроградской стороне стоила, по самому нижнему пределу, уж никак не меньше 25 рублей в месяц[58]. В 1913 году квартплата еще подросла. А какая у нас средняя зарплата? 35 рублей? Можно на такую снять не то что трехкомнатную, но даже однокомнатную квартиру? Комнату за 10 рублей в месяц? Разве что угол за пятерку, и то – если повезет. А вы думаете, рабочие из любви к грязи и тесноте селились по подвалам да казармам?

Кстати, Хрущев, вспоминая молодые годы, рассказывал не только о том, как хорошо жил, будучи слесарем, но и о рабочей казарме, в которой обитал его отец: пятьдесят человек, из мебели – двухъярусные нары и веревка для одежды, даже столов и тех нет…

О. Тихон Шевкунов. «Уже к 1913 году бараки для проживания рабочих в целом ушли в прошлое. Точнее, в будущее: бараки снова вырастут в советских городах и рабочих поселках».

Вырастут-то они вырастут, но на стройках и в новых городах, как временное жилье. А те бараки, которые «в целом ушли в прошлое», а стало быть, в частности, еще остались и в 1913 году – это совсем другое. Да и тут опять же терминологическая неувязка – то, что сейчас в России называют бараками, деревянные дома коридорного типа с удобствами во дворе – о таких условиях большинство рабочих того времени и мечтать не смели. А о. Тихон вовсе не о бараках говорит, а о рабочих казармах. Что это такое? Снова обратимся к Пажитнову.

На большинстве фабрик в глубине России помещения для рабочих подразделялись на две категории: казармы и каморки. Первые для холостых рабочих, вторые для семейных. Это огромный барак, либо перегороженный, либо не перегороженный на маленькие клетушки.

«Обстановка спален, будь это казармы или каморки, везде очень однообразна: по общему правилу в них обыкновенно помещаются в несколько рядов дощатые, большей частью голые нары; железные кровати имеются лишь на очень немногих фабриках или заводах… О подстилке рабочий обязан позаботиться уже сам, и в большинстве рабочие спят на собственном полушубке или кафтане…»[59]

Грязь в казармах обычно стояла невообразимая. Уборщиков не держали, а рабочим было не до того. Щели деревянных нар буквально кишели клопами, вшами и блохами. О вентиляции никто не заботился – вот еще! Рабочие обоих полов и всех возрастов спали вповалку.

Вот еще нюанс: «На крупных бумагопрядильных или бумаготкацких фабриках, если не все, то часть рабочих имеет сравнительно лучшее помещение, но в них, при 6-ти часовых рабочих сменах, одним и тем же местом для спанья пользуются различные рабочие: один встает и уходит на работу, другой приходит и ложится на его место…

О том, что для здоровья человека нужно определенное количество свежего воздуха – по общему правилу, нигде не принято заботиться. В казармах очень часто нары делаются в 2 яруса, так что при обычной высоте комнаты в 3–4 аршина верхний ярус отстоит от потолка на ¾ аршина (около 55 см. – Е.П.).

Семейные рабочие стараются выгородить себя от остальных и с этой целью отделяют свои места на нарах как-нибудь занавесками, часто просто из разного грязного тряпья. Иногда фабриканты идут навстречу (?!) этому естественному стремлению рабочих, и на помосте нар делают дощатые перегородки вышиною в 1 ½ аршин (около метра. – Е.П.), так что на нарах образуется ряд, в полном смысле слова, стойл на каждую пару»[60].

Все ж таки даже на стройках социализма рабочих обеспечивали если и не отдельными кроватями, то хотя бы постельным бельем, делили бараки на мужские и женские. Даже в многократно демонизированном ГУЛАГе зек имел свое собственное место на нарах. А этим людям – за что им такое? Чем и перед кем они провинились?

Каморки – это тот же барак, но поделенный на отдельные клетушки, – такое «элитное» жилье предназначалось для семейных рабочих. Только не стоит думать, что в комнате помещается по одной семье – обычно по две-три, но иной раз и до семи.

Жилье, предоставленное работодателем, могло выглядеть и иначе. Например, так:

«При всяком заводе имеются рабочие избы, состоящие из помещения для кухни и чердака. Этот последний и служит помещением для рабочих. По обеим сторонам его идут нары, или просто на полу положены доски, заменяющие нары, покрытые грязными рогожами с кое-какой одежонкой в головах. Полы в рабочих помещениях до того содержатся нечисто, что покрыты слоем грязи на несколько дюймов… Живя в такой грязи, рабочие распложают такое громадное количество блох, клопов и вшей, что, несмотря на большую усталость, иногда после 15–17 часов работы, не могут долго заснуть… Ни на одном кирпичном заводе нет помойной ямы, помои выливаются около рабочих жилищ, тут же сваливаются всевозможные нечистоты, тут же рабочие умываются…»

Но ведь это же не казарма, а прямо-таки целый дом, предоставленный хозяином. Просто у него специфическое внутреннее устройство.

Летом, когда в казармах было не продохнуть, а кровососущие насекомые размножались в угрожающем количестве, рабочие переселялись на «дачи». Только не надо обманываться термином – он из разряда черного юмора. Во Владимирской губернии это выглядело так:

«Они устраиваются где-нибудь поблизости фабрики, где есть свободное место, из разломанных ящиков, жердей и тому прочего хлама, видами и размером напоминая собою скорее собачью конуру или курятник. Примитивные эти жилья тянутся длинными линиями, и на первый взгляд посторонний, непосвященный наблюдатель не заподозрит в них человеческого жилья. В этих балаганчиках летом живут целые семьи…»

В Московской губернии преобладало, так сказать, «типовое строительство» рабочих дач:

«Они представляют собой небольшие ящики, сколоченные из досок; длина этих ящиков – около одной сажени, ширина менее 1 ½ аршина, а высота 1 ½ – 2 аршина. Вход в эти конуры имеет около 14 вершков вышины и 11 вершков ширины[61], так что входить в них можно только ползком, на четвереньках. Иногда такие конуры устраиваются в коридорах, и в таком случае служат жилищем для рабочих в течение круглого года. И оказывается, что в таких собачьих помещениях живет от 2 до 3 рабочих. На фабричном дворе бывает иногда до 150 подобных конур»[62].

А съемные квартиры могли быть такими: «На Петербургском тракте квартиры для рабочих устраиваются таким образом. Какая-нибудь женщина снимает у хозяина квартиру, уставит кругом стен дощатые кровати, сколько уместится, и приглашает к себе жильцов, беря с каждого из них по 5 коп. в день или 1 руб. 50 коп. в месяц. За это рабочий пользуется половиной кровати, водою и даровой стиркой».

Или такими, как эта клоака в окрестности пороховых заводов: «В особенности ужасен подвал дома № 154: представляя из себя углубление в землю не менее 2 аршин, он постоянно заливается если не водою, то жидкостью из расположенного по соседству отхожего места, так что сгнившие доски, составляющие пол, буквально плавают, несмотря на то, что жильцы его усердно занимаются осушкой своей квартиры, ежедневно вычерпывая по несколько ведер. В таком-то помещении, при содержании 5, 33 куб. сажен (при высоте потолка 2 с небольшим метра это комната площадью около 20 кв.м. – Е.П.) убийственного самого по себе воздуха я нашел до 10 жильцов, из которых 6 малолетних. (Это он нашел столько. А сколько во время его визита были на работе? – Е.П.)»[63]. Что там Достоевский с его «униженными и оскорбленными»? Разве это бедность? Ведь даже нищее семейство Мармеладовых жило хоть и в проходной комнате, но в отдельной, на одну семью, и в доме, а не в подвале – рабочие заводских окраин посчитали бы такие условия царскими!

Наконец, еще в начале XX века на многих предприятиях, особенно мелких, люди спали там же, где и работали.

Естественно, «рабочая аристократия» жила лучше. Вот, например, в каких условиях проживала в 1890 году семья квалифицированного мастера-котельщика:

«Жили тесно, всей семьей в одной комнате (отец, мать и трое детей. – Е.П.), хотя снимали обычно целую квартиру из двух комнат и кухни. Но эта квартира была для нашей семьи источником дохода: одну комнату и кухню сдавали квартирантам, холостым рабочим, на которых мать стирала и готовила еду»[64].

Описанные ужасы относятся к 80-м – 90-м годам XIX века и остались неизменными вплоть до 1905 года. Затем начались некоторые улучшения – впрочем, попечение властей о народе здесь ни при чем. Просто русская «элита» почувствовала дыхание народного бунта и испугалась, на заводах и фабриках даже стали массово повышать зарплаты и улучшать условия. После подавления беспорядков пошел откат, усугубившийся промышленным кризисом.

В 1910 году кризис сменился подъемом. Число жилых помещений, как нетрудно догадаться, не увеличилось. Жилье строится тогда, когда есть платежеспособный спрос, а с этой голи перекатной что получишь? Когда у нее в одном кармане блоха на аркане, а в другом – вошь на цепи…

Возьмем снова Новороссию, край шахтеров и металлургов. В Донбассе в 1911 году в казармах проживало 42 % рабочих, в 1912-м – 44 % и в 1913-м – 47 %[65]. Почти половина! Хороши же у о. Тихона «частности»…

Теперь поговорим об остальной половине – о тех, кто жил в «сравнительно благоустроенных» жилищах. В 1910 году было произведено обследование в Бахмутском уезде, 1638 квартир рабочих «Общества южнорусской каменноугольной промышленности». Производилось оно в ноябре – декабре, это важно. Юг-то он юг, но зимой там совсем не тепло.

«В результате обследования жилищ рабочих оказалось, что 40,4 % из них находились в полуземлянках и 2,5 % – в сарайчиках и летних кухнях… Жилищ с земляными полами было 71 % и жилищ без потолков, т. е. хлевов – 37,4 %. В 951 жилище было невыносимо холодно и сыро. Только в 442 квартирах было относительно тепло и сухо»[66].

Сколько человек набивалось в эти жилые помещения, прямо не говорится. Но выясняется, что в 18,7 % жилищ на человека приходилось от ¹/₁₀ до ²/₅ куб. сажени воздуха, притом что нормой считалось в спальных помещениях 1,1/2 куб. сажени, а в мастерских и цехах – целых три, и это при наличии вентиляции. (Кубическая сажень – это около 10 кубометров. Норма в то время была 1,5 куб. сажени на человека, при наличии вентиляции.) Получается, что почти 20 % рабочих умудрялись ночевать в помещениях, где на их долю приходилось от одного до шести кубометров воздуха. Где-то примерно объем конуры для крупной собаки. И только 15,7 % жилищ имели объем воздуха больше полутора кубических саженей, или, в пересчете на квадратные метры (при высоте потолка в 3 метра), от 5 кв. метров на человека. Квартир с нормальным освещением не было вообще (впрочем, при таком рабочем дне зачем им вообще было освещение? Прийти с работы, что-нибудь съесть – и спать…)

Вот еще нюанс быта: «В силу недостатка воды население стремилось обеспечить себя хотя бы питьевой водой, не претендуя на её хорошее качество. Для стирки белья, мытья и т. д. употребляли шахтную воду или воду из луж и прудов. Однако шахтная вода была крайне загрязнена. Дело в том, что в шахтах клозетов не было. Нечистоты, разбросанные всюду, смешивались с шахтной водой, и затем эта же вода шла рабочим семьям в употребление. Поэтому возникали частые эпидемии брюшного тифа и холеры, уносившие в могилу много тысяч жертв»[67].

В России люди жили получше, чем на Украине (по крайней мере, в крупных городах). Но не надо обольщаться: с одной стороны, шел промышленный подъем, с другой – столыпинская реформа выбрасывала в города разоренных крестьян. Строил ли кто-то новые дома для рабочих? А оно кому надо?

Мы еще условий труда не касались. Половину жизни, не меньше, рабочие проводили на своем рабочем месте. Да, существовали заводы и фабрики, где хотя бы относительно соблюдались требования гигиены, охрана труда, хотя бы попытки такие были… Их очень любят приводить в пример наши монархисты. Сколько таких было? От 1 до 5 % от общего числа. А остальные?

Правило такое: чем менее квалифицированный труд, чем больше работает женщин и детей, тем хуже положение. Их за то и ценили, особенно малолеток, которые были совсем уж дешевой и безропотной рабочей силой. А раз так – зачем напрягаться, всех всё устраивает. Ведь правда же устраивает – а, ребятишки?

80-е годы XIX века – картины яркие и запоминающиеся. Потом таких уже не было – не потому, что положение улучшилось, а потому, что после 1885 года отчеты фабричных инспекторов перестали публиковать.

В Царстве Польском по части условий труда было, пожалуй, самое лучшее положение в Российской империи. И вот что пишет фабричный инспектор Харьковского и Варшавского округов Святловский, который лично осмотрел 1500 (!) предприятий с 125 тыс. рабочих – то есть в основном мелких и средних. «Относительно рабочих помещений можно принять за правило следующее положение: если во вновь воздвигаемых фабриках далеко не всегда обращается внимание на требования строительной гигиены, то в старых фабриках и, особенно, в мелких заведениях эти требования всегда и благополучно игнорируются, и нигде не имеется приспособлений ни для вентиляции, ни для удаления пыли»[68].

Вот и пример: сушильни на махорочных фабриках таковы, что даже привычного рабочего, который пробыл там 15 минут, иной раз вытаскивали в глубоком обмороке. «При входе в сушильню дух захватывает почти в той же мере, как и при входе в помещение химических заводов, где вырабатывается соляная кислота».

Да, кстати, химические заводы – вот где были настоящие фабрики смерти. Московская губерния (относительно цивилизованная): «На химических заводах в подавляющем большинстве случаев воздух отравляется различными вредными газами, парами и пылью. Эти газы, пары и пыль не только вредят рабочим, причиняя более или менее тяжкие болезни от раздражения дыхательных путей и соединительной оболочки глаз и влияя на пищеварительные пути и зубы, но и прямо их отравляют… На зеркальных мелких заводах рабочие страдают от отравления ртутными парами. Это обнаруживается в дрожании рук, в общем упадке питания и дурном запахе изо рта». Кстати, один из таких заводов – по производству свинцовых белил – красочно описан Гиляровским в очерке «Обреченные».

Фабрики тогдашние мало походили на нынешние, где, даже если есть проблемы с вентиляцией, то, по крайней мере, достаточно самого воздуха. Но исследователи условий труда на кустарных и полукустарных производствах, таких как табачные, спичечные фабрики и пр., пришли в ужас, когда измерили, сколько воздуха приходится на одного работающего. Получалась иной раз половина, а иной раз и треть кубической сажени. При этом единственной системой вентиляции зачастую служили открытая дверь и форточка в окне, которую рабочие закрывали по причине сквозняков.

Ну, а теперь дадим слово самим фабричным инспекторам. Вот рогожные фабрики (более половины работающих – дети!): «На всех фабриках без исключения мастерские дают на каждого рабочего, или, вернее, живущего, менее принятой нами нормы в 3 куб. сажени, а 2/3 из них дают менее 1 куб. сажени на человека, не считая при том массы воздуха, вытесняемого мочалой и рогожами. На 7 кожевенных заводах было найдено отопление «по черному» – без труб. Из 1080 фабрик Московской губернии периодическое (!) мытье полов существовало только на трех!»

Вот сахарные заводы. Казалось бы, чистый хороший продукт – но производство относится к числу особо вредных.

«На всех осмотренных заводах не имеется почти никаких особых вентиляционных приспособлений… нередко рабочие помещения бывают переполнены парами, а часто и резким запахом фильтрпрессной грязи. Поэтому рабочие часто сами устраивают вентиляцию, выставляя или выбивая окна, результатом чего являются постоянные сквозняки (это при высокой-то температуре в 36 градусов и выше!) …

…

«Работа в паточной положительно вызывает особую, чисто профессиональную болезнь, именно нарывы на ногах. В паточном отделении рабочий все время стоит в патоке босиком, при чем малейшая ссадина или царапина разъедается, и дело доходит до флегмонозных воспалений. Высокая температура и господствующие сквозняки вызывают ревматические заболевания…»

…

«К числу наиболее вредных работ на сахарных заводах следует отнести работы с известью, которые состоят в гашении, переноске и разбалтывании извести с водою. Мельчайшие частицы ее носятся в воздухе, покрывают платье и тело рабочих, действуют разрушающим образом на то и другое, разъедают глаза и, несмотря на повязки (российский фабричный «респиратор» – во вредных цехах лица обматывали тряпками. – Е.П.), проникают в легкие и вызывают разного рода легочные страдания…»

На других фабриках дело обстояло не лучше:

«…Особенно часто плохи на суконных фабриках «мокрые» отделения – это настоящие сырые, промозглые подвалы, а, между тем, полураздетые работницы постоянно ходят из них в сушильню, где температура доходит до 40°С».

…

«…Существует одна фабрика (Головиной), которая во время работы… ходит ходуном. Для того, чтобы попасть в помещение, где установлены чесальные машины, нужно пролезть через входное отверстие, отстоящее от парового двигателя с его движущимися частями не более, как вершков на 6–7 (около 30 см. – Е.П.); валы расположены на высоте ниже человеческого роста…»

…

«…Большая часть табачных фабрик отличается крайней скученностью рабочих… Воздух в них почти всегда спертый, душный, причем в порче его участвуют не только человеческие испарения, но и недостаток вентиляции, а также примесь продуктов горения газа, керосина и свечей… Желудочные скоропреходящие боли (гастралгии) знакомы всем табачным работникам. Это, можно сказать, настоящее профессиональное их заболевание. Вообще нервные страдания (от отравления никотином) так часты на табачных фабриках, что зачастую на вопрос: “Ну, как здоровье?”, получается от рабочих ответ: “Да мы все больны, у всех одышка, у всех головная боль”».

…

«…На перчаточной фабрике Простова пахнет не лучше, чем в общественных и при том никогда не дезинфицируемых писсуарах, потому что кожи на этой фабрике вымачиваются в открытых чанах, наполненных полусгнившей мочой (интересно: а покупатели перчаток в курсе особенностей технологического процесса? – Е.П.). Мочу доставляют, конечно же, сами рабочие, для чего в помещении в нескольких углах находятся особые чаны, ничем не прикрытые. В небольших кожевенных заведениях люди спят и едят в тех же зловонных мастерских, где воздух не лучше, чем в плохом анатомическом театре…»

Эти доклады относятся к 80-м годам XIX века. Но, может быть, за 20 лет что-нибудь изменилось? Посмотрим. Мы снова на сахарном заводе, и снова слово фабричному инспектору:

«Работа на заводе продолжается 12 часов в день, праздников не имеют и работают 30 дней в месяц. Почти во всем заводе температура воздуха страшно высокая. Работают голышом, только покрывают голову бумажным колпаком да вокруг пояса носят короткий фартук. В некоторых отделениях, например, в камерах, куда приходится вкатывать тележки, нагруженные металлическими формами, наполненными сахаром, температура доходит до 70 градусов. Этот ад до того изменяет организм, что в казармах, где рабочим приходится жить, они не выносят температуры ниже 30 градусов…»

Главный бич мануфактур – кроме ничем не огражденных машин – это пыль, постоянная и всепроникающая. От нее у работников развиваются легочные болезни, болезни глаз. Если в Западной Европе, где тоже с рабочими не миндальничали, все же машины снабжали вентиляторами и кожухами, то в России все было открыто. К чему лишние расходы?

«После пребывания на льнопрядильных фабриках в течение только нескольких минут я выходил оттуда, весь покрытый пылью, как мукой… Там, где обрабатываются низшие сорта льна, становится трудно не только дышать, но и видеть, все в каком-то сером тумане»[69].

К безопасности труда примерно такое же отношение. Машины почти никогда не имеют никаких ограждений: кто зазевался – тот и попал[70]. В погоне за выработкой станки напихивают в цеха, не считаясь с элементарными требованиями безопасности. А зачем о чем-то думать? За травмы, даже за смерть рабочего хозяин не отвечает никак. Трешку в зубы – и за ворота. Долго ли набрать новых? Вот лишь один пример из многих сотен.

«На мануфактуре № 31 в опальне, или палильне, между двумя машинами с множеством зубчатых колес, вращающихся в разных направлениях, существует проход всего, примерно, в три четверти аршина[71], через который в течение суток проходят, нет сомнения, сотни рабочих. В том числе малолетние; малейшая неосторожность, особенно при господствующем шуме и жаре в этом отделении, один нетвердый шаг или толчок – и человек в этом проходе легко может зацепиться за ту или другую шестерню и быть изуродованным. Я обратил внимание на этот опасный пункт мастера, и он мне хладнокровно ответил, что для прикрытия этих машин есть у них деревянные футляры, но у одного из них, недели 2 тому назад, оторвалась крышка, и что никак не соберутся ее исправить»[72].

Стоит ли удивляться количеству болезней, травм, смертных случаев на рабочем месте? Администрация, как правило, никакой ответственности не несла. Правда, еще в 1862 году был выработан проект устава о промышленности, где хозяевам вменялось в обязанность оплачивать лечение рабочего, пострадавшего на рабочем месте, и хоронить в случае смерти. Но проект так и остался проектом.

Другой закон, разработанный аж в 1866 году, обязывал фабрикантов организовывать медицинскую помощь рабочим. Кое-где он даже соблюдался. Хотя большей частью фабричная больница ограничивалась приемным покоем с парой кроватей, а медицинский персонал – фельдшером. Иногда эту обязанность исполняли хозяин фабричной лавки или конторщик: а что – читать-писать умеет, человек образованный, чем не медработник?

Но на абсолютном большинстве осмотренных фабрик и заводов медицинской помощи не было совсем. Больных и искалеченных либо отправляли в ближайшие больницы, либо по-простому давали расчет и выпихивали за ворота. Статистики несчастных случаев никто не вел, а если кто и пытался… Директор крупной мануфактуры в Московской губернии решил было такую статистику завести. Результат?

«По словам директора, ему скоро пришлось раскаяться в своем рвении. Исправник сделал ему строжайший выговор и грозил жаловаться губернатору, вследствие того, что на данной фабрике в короткое время было так много несчастных случаев при работе, тогда как на всех других фабриках вверенного ему уезда несчастия случаются гораздо реже»[73].

В 1880-е годы в Саксонии получал травму на производстве примерно один работник из ста. На сахарных заводах России – один из четырнадцати. У текстильщиков на тысячу человек – от 277 до 303 несчастных случаев.

Закон «О вознаграждении владельцами предприятий рабочих и служащих, утративших трудоспособность вследствие несчастных случаев» был принят лишь в 1902 году, а «Об обеспечении рабочих на случай болезни» – в 1912-м. И то значительная часть финансирования была возложена на самих рабочих – больничные кассы, из которых платились пособия по нетрудоспособности, пополнялись как за счет взносов предпринимателей, так и самих рабочих, которые отчисляли 2–3 % зарплаты – там, конечно, где эти кассы существовали.

Можно было получить пособие и через суд – но для этого требовалось, во-первых, знать о существовании закона, а во-вторых, суметь добиться его исполнения. В самом деле, что проще: рабочему доказать, что он пострадал по вине хозяев, или администрации нажать на рабочих, чтобы те подтвердили: мол, пострадал человек по собственной вине? Да и много других лазеек тоже применялось, не без того…

Был на Москве такой Алексей Иванович Хлудов. «Википедия» пишет о нем с придыханием. Потомственный почетный гражданин, библиофил, собиратель рукописей, глава одного из крупнейших российских купеческих домов. Известный благотворитель – давал деньги на учебные заведения, больницы, дома призрения, церкви. Был членом Московского археологического общества, одним из основателей публичного Румянцевского музея.

Но те, кто занимался положением рабочих, знали этого чудного человека несколько с другой стороны. Вот что пишется в исследовании земской санитарной комиссии 1980 года о положении дел на хлудовской мануфактуре:

«Работа на фабрике обставлена крайне неблагоприятными условиями: рабочим приходится вдыхать хлопчатобумажную пыль, находиться под действием удушливой жары – до 28,2 по R[74], – и переносить удушливый запах, разносящийся из дурно устроенных ретирад[75]. Фабричная администрация объявила, что потому не принимается мер к их (ретирад) улучшению, что, в противном случае, – с уничтожением миазмов, эти места превратились бы в места отдохновения для рабочих, и их бы пришлось выгонять оттуда силой. Каковы должны быть удобства жизни и работы на фабрике Хлудова, если даже ретирады могут сделаться местами отдохновения?»

Да и каковы хлудовские сортиры, если их вонь не способен перенести даже ко всему привычный русский рабочий?

«Работа идет и днем, и ночью, каждому приходится работать две смены в сутки, через 6 часов делая перерыв, так что в конце концов рабочий никогда не может выспаться вполне. При фабрике рабочие помещения в громадном сыром корпусе в 3 этажа, разделенном, как гигантский зверинец, на клетки или каморки, грязные, смрадные, пропитанные вонью отхожих мест. Жильцы набиты в этих каморках, как сельди в бочке. Земская комиссия приводит такие факты: каморка в 13 куб. сажен служит помещением, во время работ, для 17 человек, а в праздники или во время чистки машин – для 35–40 человек. Вообще, по словам хлудовского фабричного доктора Михайлова, в каморках приходится по 0,6 куб. сажен зараженного всякими испарениями и газами воздуха на человека»[76].

Напоминаем, это при норме в 1,5 куб. сажени при вентиляции. Была ли вентиляция в казармах? Шутить изволите?

Остальные прелести тоже присутствовали в полном объеме. Штрафы насчитывались иной раз до размеров зарплаты. Жалованье получали не деньгами, а едой и одеждой из фабричной лавки. Да, мы ведь еще про лавки не говорили! На многих фабриках рабочим вообще запрещено было выходить за ворота. Зато милостивые хозяева устраивали для них фабричные лавки – естественно, цены там были выше, чем в городе, товар хуже, но куда денешься? Тем более если можно брать в счет зарплаты?

Вот еще одна знаменитая московская семья – Морозовы. Тоже меценаты, основатели музеев и пр. Да и хозяева знаменитых мануфактур, где условия жизни и работы, зарплаты – были как у всех. Так вот о лавках:

«На фабрике были организованы харчевые лавки. Каждый рабочий был обязан накупать продукты только в этих лавках. Продукты здесь были очень скверные, низкосортные. Цены значительно превышали обычные. Продукты продавали в этих лавках по классовому принципу. Покупатели в харчевых лавках были разбиты на три категории, и харчевые книжки для разных категорий имели различные переплеты и были снабжены особыми клеймами. Высший технический персонал получал здесь хорошие продукты и по нормальным ценам. Фабричные служащие также не терпели большого ущерба от существования харчевых лавок. Рабочие же находились совсем в ином положении. Им доставались остатки после начальства и по повышенным ценам. Служащий мог купить хорошую сдобную булку. Рабочий за ту же цену получал черный, кислый хлеб. Покупать продукты в другой, не фабричной лавке рабочему воспрещалось. Известны десятки случаев, когда рабочих, сделавших закупки в городе, на обратном пути на мосту встречал Морозов. Увидев, что рабочие несут из Богородска продукты, он отнимал их, бросал в Клязьму, а рабочих избивал нагайкой, – хозяин всегда ходил с нагайкой»[77].

Вообще-то фабричные лавки много где существовали – особенно там, где рабочих не выпускали с территории фабрики, так что у них и выбора не было. Но вот про книжки трех видов – такого мне раньше не попадалось[78].

Кстати, именно на принадлежащей Хлудову Ярцевской мануфактуре в 1880 году произошла одна из первых в истории рабочего движения России стачек. Дело в том, что хозяин принадлежал к церкви староробрядцев-единоверцев. Он сделал крупное пожертвование типографии, печатавшей церковные книги, а потом, в порядке компенсации, распорядился на 10 % сократить жалованье рабочим. Те начали шуметь, явился сын хозяина Михаил, которого оторвали от охоты и кутежей. Потом вызвали войска, приехал смоленский губернатор… В общем, войска заняли фабрику, рабочим предложили приступить к работе, и те подчинились.

Средний заработок рабочего-текстильщика в то время составлял около 15 рублей. Стало быть, отец-благодетель отгрыз у них на спасение собственной души по полтора рубля. У женщин – по рублю. У детишек, соответственно, по полтиннику. Такая вот церковная десятина…

23 января 1882 года хлудовская мануфактура сгорела. Впрочем, фабрикант не пострадал – он получил 1700 тыс. рублей страховой премии. А рабочие?

«После пожара осталось… семь возов трупов. По распоряжению директора Миленча рабочие были заперты в горевшем здании, чтобы не разбежались и лучше тушили пожар, а сторожа снаружи даже отгоняли желающих помочь горевшим. “Думали народом огонь погасить”, – так объяснял корреспонденту “Недели” один из рабочих»[79].

(Случай, кстати, не единичный. На петербургской табачной фабрике бр. Шапшал во время пожара сделали то же самое – чтобы рабочие не разворовали хозяйский табак. Людишек-то можно новых набрать, а табачок – он денег стоит…)

Кстати, для своей мануфактуры Хлудов импортировал из Англии не только машины, но и директора. Для англичанина Миленча и свои-то рабочие были людьми третьего сорта, а уж русские и вовсе туземцами. Ну, а отечественные фабриканты успешно перенимали британский подход.

Прибыль хлудовских мануфактур составляла 45 % в год.

А вы знаете, что у знаменитого коллекционера Третьякова, основателя одноименной галереи, тоже имелись бумагопрядильные фабрики? К моменту смерти его состояние оценивалось в 3,8 млн руб. Посетителям галереи об этом, конечно, не говорят – зачем?

Зарплату русского рабочего мы уже знаем. Стоит ли удивляться, что его дети начинали работать лет с семи-восьми?

Адольфа Тайми можно назвать потомственным рабочим. Его отца привезли в Петербург из Финляндии в 60-х годах, дед тоже работал на каком-то заводе. Правда, внук его не застал – рабочие тогда большей частью до внуков не доживали.

«Отец мой, младший в семье деда, начал трудовую жизнь восьми лет, на бумагопрядильной фабрике. Такой же была судьба моей матери. И ее ребенком привезли в Петербург, и она, как отец, восьми лет была уже на фабрике. Рабочий день у них продолжался 14 часов»[80]…

Это был целый промысел: обозники, поставлявшие в столицу разные товары, везли туда детей бедняков, которых семьи не могли прокормить. Там детей отдавали либо «в учение мастеру», либо на фабрики. Давали родителям за ребенка, допустим, рубль, получали пять, а потом хозяин окупал затраты многократно.

Лишь в шестнадцать лет его родители сумели вырваться с мануфактуры. Мать поступила работать горничной, отец – учеником в игрушечную мастерскую. В семье было десять детей. Выжили трое.

Трудовую биографию он начал в десять лет на коробочной фабрике. Выглядело это так:

«Подмастерья и ученики сидели вдоль большого стола… Передо мной стояла тарелка с жидким крахмалом и стопка нарезанной по шаблону бумаги. Растопырив пальцы правой руки, я погружал их кончики в крахмал, а левой рукой, тем временем подвигал к себе пять одинаковых полосок бумаги из стопки. Затем, пятью движениями, я смачивал полоски крахмалом – большим пальцем, указательным, средним и т. д. Сделав это, подавал все пять полосок рабочему, сидевшему по левую от меня руку. И это – все. Обмакнуть пальцы в крахмал, по очереди смазать пять полосок, подать их рабочему…

Однако работа эта была крайне изнурительной. Подмастерье получал сдельно, это был уже немолодой человек, может быть, обремененный семьей, естественно, что он старался выработать побольше. Но его производительность была в прямой зависимости от ловкости и неутомимости ученика… Мне установили оклад 10 копеек в день, и за это я должен был, не разгибая спины, почти что не имея времени вытереть со лба пот, долгие одиннадцать часов гнаться и гнаться за подмастерьем, который не терпел задержек.

Зато в субботу, проработав шесть дней на фабрике, я принес матери свою первую получку – полтинник. Десять копеек, по обычаю, были задержаны хозяином»[81].

Каков отец-благодетель! Платит ребенку по десять копеек в день, да еще и гривенник в неделю зажиливает. Прямо-таки символ «золотой России»…

На той же хлудовской мануфактуре четверть рабочих составляли дети до 12 лет, еще четверть – подростки с 12 до 18. Естественно, никаких скидок на возраст не делалось.

«Утомление, сопряженное с трудом на фабрике, было так велико, что, по словам земского врача, дети, подвергавшиеся какому-нибудь увечью, засыпали во время операции таким крепким, как бы летаргическим сном, что не нуждались в хлороформе»[82].

Собственно, так было везде, не только в России. Детскому труду на мануфактуре посвящен рассказ Джека Лондона «Отступник». Американский рабочий жил лучше европейского и намного лучше русского, но для семилетнего ребенка, по двенадцать часов стоящего у станка, вряд ли была какая-то разница.

Вернемся, впрочем, в Россию. Вот наши любимые сахарные заводы, 80-е годы XIX века:

«В квасильне, где более всего работают дети от 7 лет, у здорового, но непривыкшего человека через четверть часа разболится до обморока голова от невыносимой вони и сырости, которую издает квасящийся уголь… В костопальне дети от 7 лет (которые работают также 12 часов) ходят и распластывают горячую крупку, от которой пыль буквально покрывает их с головы до ног… В прачечной – девочки от 14 лет, совершенно голые, моют грязные от свекловичного сока салфетки в сильно известковой воде, от которой лопается у них кожа на теле…»

А вот почти двадцать лет спустя: Петербург, стекольный завод Ириновского промышленного общества. Производство и вредное, и опасное и, как водится в России, если без механизации можно обойтись, то без нее и обходятся.

Условия там такие: главная печь помещается в большом сарае без окон, температура возле печи доходит до 60 градусов, ярчайший свет раздражает глаза. Никакого предохранения для зрения не существует, даже защитных очков. А зачем? Очки денег стоят, бьются, а мелюзги по казармам да по деревням немеряно, если что – новых привезут.

«Самый ужасный акт в производстве стекла, при котором работает масса детей, есть так называемая разделка стекла, которая производится двумя способами: выдуванием и тиснением… Орудием для выдувания служат железные трубки, длиною до 2 аршин, шириною около ¾ вершка (примерно 140 на 3,15 см. – Е.П.). Рабочие, преимущественно дети, через отверстие в крышке печи набирают горячую стеклянную массу… вращают все время ее руками, затем сильным напором легких выдувают стекло; труд этот “выдувальщика” требует особенно энергичной работы легких и является весьма тяжелым… Такая энергичная работа детских легких вызывает их преждевременное изнашивание и склонность к легочным заболеваниям»[83].

Итого за 1902 год на заводе, где работало всего 700 человек, было зарегистрировано (а сколько остались в безвестности?!) 38 случаев туберкулеза, 357 – воспаления дыхательных путей и 101 – других болезней органов дыхания, 191 обращение по поводу воспаления век, 311 – воспаления полости рта, 247 – ожогов, 388 – кожных заболеваний. Говорить о пенсиях и пособиях по болезни интересно – но стоит ли? Средняя продолжительность жизни рабочего-стекольщика равнялась 30 годам[84].

На спичечной фабрике братьев Кухтериных в Томске (построена в 1894 году) дети, начиная с 7–8 лет, работали на набивке коробков. Работали по 12–14 часов в день, с перерывом на обед и чай. За каждую упавшую спичку платили штраф. Норма для детей – 400 коробков[85]. При этом Кухтерины были у рабочих на хорошем счету и действительно относились к ним неплохо: и казармы хорошие (всего по четыре семьи в большой комнате), и вполне прилично кормили. Просто так было принято, вот и все…

Зачем фабрикант набирал детей? Ну, это же так просто! Дешевая и покорная рабочая сила (про треть зарплаты взрослого рабочего не забыли?). Выгода была настолько велика, что основные баталии шли не вокруг рабочего дня, а вокруг законодательства о детском труде. Правительство в кои-то веки задумалось о народном здоровье (правда, было это не при столь любимом монархистами Николае, а при его отце). Закон 1 июня 1882 года запрещал принимать на работу детей до 12 лет, а от 12 до 15 ограничивал рабочий день 8 часами, запрещал ночную работу и работу в воскресные дни, а также детский труд на вредных производствах.

И сразу же начались оговорки: хозяева клялись и божились, что никак не могут обойтись в своем деле без этих ценнейших специалистов. В результате они сперва добились отсрочки введения закона до мая 1884 года. Затем министр финансов дал разрешение «в случае надобности» на труд ребятишек от 10 до 12 лет и ночную работу подростков до 15 (правда, не больше четырех часов, но кто там, в цехах, считать-то будет?).

В 1887 году был принят эпохальный закон о воспрещении ночной работы подростков до 17 лет и женщин, но… только на вредных работах в фарфоровом и спичечном производстве (никакой охраны труда, естественно, там не было). И лишь в 1897 году этот закон был распространен на мануфактуры. А как же зеркальные производства с их ртутью, как заводы серной кислоты?

Впрочем, уже в 1890 году появились… что? Правильно, послабления. В случае производственной необходимости рабочий день для детей увеличивался до 9 часов, а в стеклянном производстве их можно было ставить в ночную смену (6 часов – но кто проверять станет?). Надо ли особо оговаривать, что исключение тут же стало повсеместным и постоянным? Платить в три раза меньше – разве это не самая настоятельная производственная необходимость?

Адольф Тайми, с воспоминаний которого началась эта глава, работал на коробочной фабрике в 1891 году, по одиннадцать часов в день, а было ему десять лет – за 10 копеек в день. Как видим, закон – сам по себе, труд – сам по себе.

О. Тихон Шевкунов. «Как бы то ни было, можно без всякого преувеличения утверждать, что примерно с конца нулевых годов XX века уровень жизни рабочих в Российской империи был таким, о каком приходилось только мечтать последующие десятилетия».

Что, в самом деле?

Так называется глава книги митрополита Тихона Шевкунова «Гибель империи», посвященная медицине. Заголовок звучит прекрасно и возвышенно – пока не окунешься в частности. После чего перемещается в жанр черного юмора.

О. Тихон Шевкунов. «Главное достояние страны – ее народ. За годы царствования Николая II население России выросло на пятьдесят миллионов человек! Такой небывалый ни раньше и ни позднее в нашей истории прирост населения страны означает, что принципиальным образом изменилось благосостояние народа. Разительно улучшилось здравоохранение, резко уменьшилось количество младенческих и детских смертей, поднялись качество и продолжительность жизни».

А точно прирост населения означает именно это? Может быть, у данной задачи есть и другое решение?

О приросте в сельских общинах мы уже писали, не станем повторяться. Изменение благосостояния как-то в глаза не бросается совершенно. Наоборот – деревня стала голодать чаще, реальная заработная плата рабочих упала. Что касается рождаемости… Вот один пример (если господам монархистам можно про Косыгина, то почему мне нельзя что-то подобное?).

Итак, рассказ рабочего Харьковской губернии о своем детстве:

«Отец мой был чернорабочий, а нас, детей, было восемь человек. Мать – домохозяйка. Я помню хорошо одно: мы всегда были голодны, в хате постоянно стоял плач голодных малышей. Они на все лады просили хлеба. Отец приходил с работы поздно вечером и приносил на свой заработок, если он его имел, одну черную хлебину. Больше у нас ничего не было. Мать разрезала хлеб на маленькие кусочки и поровну делила между нами. Затем давала по чашке чаю с молоком, но без сахара. Все это мы съедали мгновенно и ни в какой мере не наедались…»[86]

В конце концов отец умер. Рабочий говорит, что спасла их от гибели советская власть, не уточняя: то ли паек им выделили как бедной семье, то ли в детдом малышей забрали. И вот вопрос: зачем человек, который и себя-то не может прокормить, плодит столько детей? Предохраняться не умеет? Или расчет был на то, что шесть из восьми умрут, а двое останутся? И ему просто не повезло – выжило восемь?

Надо ли радоваться такой многодетности? Куда еще плодиться населению, если и тех, кто есть, не прокормить?

Ладно, мы не о рождаемости, мы о медицине.

О. Тихон Шевкунов. «По числу врачей Россия занимала второе место в Европе и третье в мире».

Ну а почему бы и не занимать? Из более-менее развитых стран Россия – первая по населению, США следуют с отрывом почти что вдвое, а в Европе страны-то развитые, да – а вот территории крохотные, население нигде не дотягивает даже до ста миллионов. И снова зададим гадкий вопрос: а если не по валу, если брать относительные показатели, картина будет столь же благостной?

Не совсем…

Итак, первое место по числу врачей занимали Соединенные Штаты. Страна большая, население тоже не маленькое – 96,5 млн человек. Округляя до тысяч, в 1913 году там насчитывалось 185 тыс. врачей, или по 19 на 10 тыс. жителей. Второе место занимала Германия – 33,7 тыс. на 68 млн, или 5,2 на 10 тыс. населения. В России последний показатель составлял 1,8 на 10 тыс. – в десять раз меньше, чем в США, и в три раза меньше, чем в Германии. В других европейских странах показатели были не хуже, чем у немцев, просто сами они маленькие, а соответственно, и абсолютные числа невелики.

Отчего же в богатой России так мало врачей? Ведь профессия эта не только благородная, но и весьма прибыльная. Да, но с одним ограничением: если есть платежеспособный спрос. Мы уже рассматривали, как жило большинство населения страны. В хороший год крестьянское хозяйство на черте бедности имело 23 пуда лишнего зерна. Рожь в то время стоила около 60 коп. за пуд, пшеница – около 80 коп. Итого, благополучный крестьянин выручал около 15 рублей в год. Как вы думаете, были у него деньги заплатить врачу хотя бы рубль за прием? А у рабочего? Клиентура медиков ограничивалась зажиточным населением городов. Оттого врачей так мало – у них нет платежеспособной клиентуры. Если бы не земства, их было бы еще намного меньше.

Российская императорская наука была действительно одной из лучших в мире. Но есть наука, а есть низовая практика, и при самых великих открытиях народ по деревням может помирать, так и не увидев ни разу в жизни белого халата. Достижениями великой русской медицины в полной мере воспользовались большевики, которые сделали здравоохранение государственным делом. До того забота о народном здравии была отдана либо частным врачам, либо благотворителям, а после 1864 года – земствам.

Проверяя это утверждение, я нашла сведения по госбюджету Российской империи за 1900 и 1913 годы[87]. Может быть, я чего-то не понимаю в имперской государственной структуре, но расходов на здравоохранение в этой таблице не нашла. Совсем. Нет, я предполагала, что государство не сильно интересовалось здоровьем своего населения, но оно хотя бы что-то делало?

Потом удалось все-таки выяснить, кто именно в правительстве ведал этой работой.

«Врачебно-санитарное дело в Империи в главной своей части сосредоточено в Министерстве внутренних дел. На этом Министерстве лежит общий санитарный надзор внутри страны и на границах ее и заботы о предупреждении и пресечении эпидемических заболеваний. Ему принадлежит также высшее наблюдение за деятельностью городских и земских управлений, коим вверено попечение о врачебной деятельности на местах, и непосредственное заведование врачебно-санитарным делом в местностях, где не введено в действие земское и городовое положение, а равно некоторыми лечебными и учеными учреждениями.

Организация врачебно-санитарного надзора и мероприятия по охранению народного здравия осуществляются Министерством внутренних дел за счет сумм, отпускаемых в его распоряжение из государственного казначейства, а также за счет земских средств и капиталов общественного призрения в местностях, состоящих в непосредственном ведении его во врачебно-санитарном отношении»[88].

Итак, мы нашли, какое ведомство отвечало за здравоохранение. Но вот незадача: бюджет МВД на 1913 год составлял 185,4 млн руб. (6 % от суммы госбюджета). Из них расходы «по общей части», т. е. на содержание полицейского аппарата, составили 105,1 млн руб. и «по почтово-телеграфной части» – 80,2 млн руб.[89] Остается «хвостик» в 100 тыс. руб. Это, что ли, расходы на здравоохранение? Или я все-таки чего-то не понимаю?

Для сравнения: Наркомат здравоохранения РСФСР (то есть министерство) был создан в июле 1918 года – кстати, первым в мире. На основе системы Семашко (первого советского наркома) строили свои систему здравоохранения многие страны, которые в 90-е годы нам ставили в пример (сейчас уже не ставят)[90]. В 1939 году СССР тратил на здравоохранение и физическую культуру 5,4 % государственного бюджета[91], и это в условиях надвигающейся войны!

Практически вся медицина в Российской империи была отдана всецело в руки частников, благотворителей и местных властей. Хорошо это или плохо? Главное, очень нестабильно и ненадежно. Государственное финансирование предполагает хотя бы единство норм. А когда за каждую койку в больнице врачам приходится сражаться с местными властями…

Лев Кассиль. «Кондуит и Швамбрания». «Иногда, упорно отстаивая новую койку для общественной больницы, он выступает на волостных сходках. А сход – богатеи-хуторяне – сыто бубнит: “Нэ треба…” Потом в газете “Саратовский вестник” обязательно описывается, как господин старшина призывал господина доктора к порядку, а господин доктор требовал занесения в протокол слов господина Гутника, а господин Гутник на это…»

Как водится, лучше всего дело обстояло в столицах и крупных городах, затем шли мелкие города… А деревня, в которой, напоминаю снова и снова, до революции жило 85 % населения империи?

Ф. Эрисман, швейцарский врач-гигиенист. «Медицинская организация, созданная российским земством, была наибольшим достижением нашей эпохи в области социальной медицины, так как осуществляла бесплатную медицинскую помощь, открытую каждому, и имела глубокое воспитательное значение»[92].

Никто и не спорит, идея была хороша. Правда, результатов она почему-то не принесла, заболеваемость и смертность от болезней в стране с прекрасной бесплатной медицинской помощью была в разы выше, чем в других странах, где такой роскоши не существовало. Но идея, повторюсь, очень хорошая. На ее основе большевики за считаные десятилетия организовали систему всеобщей бесплатной медицинской помощи.

Впрочем, по порядку.

До 1864 года медицины в деревнях не было совсем. Людей лечили травники, знахари в меру своих разнокалиберных знаний, роды принимали повивальные бабки (а то и на поле под стогом рожали, дело житейское). Результаты? В 1861–1970 годах смертность в России была 36,4 на тысячу населения. В той же Германии, не самой благополучной стране Европы, – 27,1, в более благополучной Дании – 19,3 на тысячу[93], почти вдвое меньше.

В 1864 году появились земства. (При этом слове глаза монархиста предсказуемо загорятся торжеством.) Созданы они были как орган местного самоуправления, причем одной из целей введения оных было, как писал тогдашний министр внутренних дел С. С. Ланской, «вознаградить дворян за потерю помещичьей власти», дав им местную власть. Ладно, дали – не мужикам же управлять, они и читать-то не умеют. Имущественный и сословный ценз там тоже был – будь здоров… но, в конце концов, нас не это интересует.

Именно на земства государство и спихнуло заботу о «сбережении» народа вне городов. Финансировались они из местных налогов, включая сборы с крестьянских наделов, и должны были заниматься в числе прочего народным образованием и здравоохранением.

О. Тихон Шевкунов. «В 1898 году в Российской империи была введена бесплатная медицинская помощь. Через девятнадцать лет, к 1917 году, ее имели возможность получать две трети населения страны».

«Возможность» – хорошее слово. Вы, наверное, знаете, что каждый человек имеет возможность стать миллионером. Вот только не всем удается, да…

Итак, земская больница. Тут далеко ходить не надо, вполне достаточно «Википедии», раздела «Земская медицина». «Первоначально врач, приглашенный земством, объезжал фельдшерские пункты уезда, сам проживая в городе. Затем эта система была заменена стационарной, когда на селе появилась участковая больница, состоящая из стационара на 5–10 коек, амбулатории, родильного и сифилитического отделения, квартиры для врача и др. К 1913 году таких врачебных участков насчитывалось 2868, а число уездов в России было 769. В среднем радиус такого участка был 17 верст, и проживало там 28 тысяч человек».

17 верст – это примерно, как от одного конца Питера до другого. Вот только без метро, автомобилей, трамваев, единственный транспорт – лошадка с бричкой, да не по асфальту, а по сельским дорогам. Уже впечатляет, но реальность, как водится, еще круче. В Вятской, Казанской, Уфимской и еще некоторых губерниях Европейской России на одного врача приходилось более 40 тыс. человек. В Оренбургской губернии – 68,4 тыс.[94], а там и плотность населения не такая, как в Московской, отсюда и расстояния… А что творилось в Сибири – никакой фантазии не хватит вообразить.

Когда речь идет о семнадцати верстах, сразу напрашивается вопрос: а как с транспортом? Больного надо было доставить к врачу, либо привезти врача к нему. А радиус участка – 17 верст (в среднем). А безлошадных в деревне – треть и еще столько же однолошадных. А если зима? А если страда? А дороги?

В статьях поклонников «золотой России» иной раз встречаются вещи просто поразительные. Вот, например: «При последнем всероссийском императоре Николае II планировалось создать сеть земских больниц и фельдшерских пунктов, которая бы “накрывала” Россию таким образом, чтобы расстояние между ними не превышало 30 верст, или получаса пути в конной упряжке»[95].

Че-го? Полчаса?

Михаил Булгаков. «Полотенце с петухом». «Скажу коротко: сорок верст, отделяющих уездный город Грачевку от Мурьевской больницы, ехали мы с возницей моим ровно сутки…

– П… по вашим дорогам, – заговорил я деревянными, синенькими губами, – нужно п… привыкнуть ездить.

– Эх… товарищ доктор, – отозвался возница, тоже еле шевеля губами под светлыми усишками, – пятнадцать годов езжу, а все привыкнуть не могу»[96].

Это они еще здоровыми были – а больному как добираться? А роженицу везти? Она так и родит в телеге, а младенец от суровости жизни тут же и помрет… Неудивительно, что люди в больницу ехали, когда уже терпеть было нельзя, а многие и тогда не ехали, потому что никак! Не говоря уже о том, что врачи были сплошь мужчины, и многие женщины просто стеснялись – там же раздеваться надо, чужие мужские руки будут тебя трогать… А для женщины получить образование в передовой и просвещенной Российской империи было сродни подвигу. Учились такие дамы в основном за границей и в земские больницы не стремились.

Кстати, о Булгакове. Есть у него замечательная книга. Она, конечно, не сравнится по популярности с «Мастером и Маргаритой», но, на мой прагматичный взгляд, куда интереснее. Называется она «Записки юного врача», автор повествует в ней о собственном опыте работы в земской больнице. Картина, надо сказать… Врач – на всю больницу один: и терапевт, и хирург, и педиатр, и акушер, и венеролог… и все остальное, заменяет собой многопрофильную клинику, и все это спустя полгода после окончания университета. Случаи ему попадаются либо катастрофические, либо очень запущенные. Персонал – фельдшер и акушерка. Нет, это читать надо, не пересказывать… Очень рекомендую…

Обязанностей у доктора было много, и все прекрасные. Оказание амбулаторной и стационарной помощи (проще говоря, прием больных и работа в больнице), выезд к тяжелобольным, распространение гигиенических знаний, проведение санитарных мероприятий. Между тем доктор Булгаков за год работы (с 29 сентября 1916 по 18 сентября 1917 года) принял 15 361 человека, и 211 человек побывали в стационаре. Это получается по 44 человека в день, а с учетом выходных и праздников – еще больше. В рассказе «Звездная сыпь» семья, больная сифилисом (мать и трое детей), была по счету девяносто шестой. Плюс поездки по уезду, с обследованиями и на вызовы, и работа в больнице. В 1914 году одна больница в среднем приходилась на 25 тысяч человек. Причем это не современный комплекс, а… у Булгакова сельская больничка тоже описана.

Может быть, эта каторжная работа хотя бы хорошо оплачивалась? Но мы ведь помним, что земские больницы финансировались из местного бюджета, по старому доброму принципу: собрали – украли – остальное выделили. Поэтому картина тут на удивление пестрая. Есть больницы, где зарплата врачей доходит аж до 90 рублей в месяц, заведующего – 125 рублей, фельдшера до 55 рублей. А бывало и иначе…

«Не так давно бывший Медицинский Департамент опубликовал список вакантных мест для врачей в России. Там встречаются оклады, которые положительно можно назвать насмешкой. Начнем с самых крупных. В Акмолинске было свободно место городского врача с окладом в 83 руб. в месяц без квартиры; в Березовском уезде. Тобольской губ., место уездного врача в 65 руб. 50 коп. в месяц… Не хотите жить в Сибири и делать объезды в 60–100 верст, можете поселиться в Соловках, Гродненской губ., где городскому врачу полагается 25 руб. в месяц жалованья. Затем можно выбрать 10 мест с окладом в 16 р. 66 коп. в месяц. Но рекорд в вознаграждении врача побили три города: Сквира, Киевской губ., Торопец, Псковской губ. и Мосальск, Калужской губ. предлагают места с окладом в 8 р. 33 коп. в месяц»[97].

В жизни всегда есть место подвигу – но вряд ли эти вакансии будут заняты. А значит, медицинская помощь еще части населения будет недоступна.

Кстати, о подвиге. Российским врачам памятник в золоте не поставлен – а зря. Вот кто действительно герои, тащившие на своих плечах неподъемную ношу. Был такой популярный в свое время писатель Вересаев – потомственный врач. После окончания медицинского факультета, в середине 90-х годов, места для себя не нашел – зачем столько врачей передовому государству, трепетно заботящемуся о сбережении народа? Занялся частной практикой – успешно, кстати, но понял, что не хватает знаний и опыта. Совесть не позволила продолжать. Уехал в Петербург, стал работать в больнице сверхштатным ординатором – бесплатно, ради опыта. И таких, бесплатных, в петербургских больницах было множество, причем врачей явно не хватало, но штатные должности были урезаны до предела. А зачем платить, если можно прокатиться на человеческой совести? Ходил в драных башмаках, с завистью посматривал на больничную еду (!), но отработал пять лет.

Удивительное было время, удивительные люди! Вересаев, еще будучи студентом, ездил «на холеру», работал в бараке. И ведь многие так поступали – чума, холера, оспа, врачи, медсестры, студенты… помните 2020-й – ковид несравним с холерой ни по каким показателям, но разве студенты-медики рвались в ковидные отделения?

Александра Бруштейн. «Дорога уходит в даль». «Владимир Иванович предостерегающе поднимает мохнатый, как репейник, указательный палец:

– Яков Ефимович! Помните наш уговор: хотите моих рабочих лечить, – ваше дело! Только ваше!

– А чье ж еще? – удивляется папа.

– Не мое! – резко отрубает Владимир Иванович.

– А конечно ж, не ваше. Я врач, мне и лечить…

Брови Владимира Ивановича шевелятся, как щетки. Вот-вот смахнут моего папу, как метелка соринку.

– А платить? – грозно допытывается Владимир Иванович. – Я вам сто раз говорил: я не буду!

– А я с вас когда-нибудь за лечение рабочих платы требовал? Требовал, да? – говорит папа уже с раздражением.

Серафима Павловна ласково кладет свою руку на папину и нежно заглядывает ему в глаза:

– Яков Ефимович, ну зачем вы это делаете? Такой доктор, господи… Вам бы генерал-губернатора лечить, а вы с нищими возитесь. На что они вам дались?

– Серафима Павловна! Я присягу приносил!

– Прися-а-гу? – недоверчиво переспрашивает Владимир Иванович, высоко поднимая гусеницу своих бровей.

– Присягу, да! – подтверждает папа. – Когда Военно-медицинскую академию кончал. Торжественную присягу: обещаю поступать так-то и так-то. И был в той присяге пункт: и не отказывать во врачебной помощи никому, кто бы ко мне за ней ни обратился. Вот».

Трудно представить, как действительно хороший гинеколог города Вильно Яков Яновский[98] стал бы лечить генерал-губернатора – специализация несколько не та. Однако он, прекрасно зарабатывающий врач, действительно лечил и рабочих, и крестьян, и городскую бедноту. И не он один был такой. На таких вот людях – как обеспеченных специалистах, так и безвестных частниках – стояла российская медицина.

А правительство – оно тут вообще при чем?

…Позднее именно на основе земств будет создана советская медицина. Но для этого потребовалось сделать то, до чего у царского правительства руки так и не дошли (или голова, что вернее, а может быть. сердце): создать единые стандарты и накачать систему государственными деньгами.

(Хотя еще в 1886 году созданная при МВД комиссия по вопросу улучшения санитарных условий и уменьшения смертности в России во главе с С. Боткиным предложила создать Главное управление по делам здравия на правах министерства, которое занималось бы санитарными делами. Кстати, страстный поклонник земской медицины Эрисман выступил против, заявив, что санитарные меры должны соответствовать местным потребностям и необходима, наоборот, децентрализация[99]. Впрочем, проект всё равно так и остался проектом – и, как многие другие, был впоследствии реализован большевистским правительством.)

А то, что раньше было основой – деньги местных бюджетов, предприятий, профсоюзные больничные кассы, – ее только дополняло. Отсюда и результат… Вы всерьез думаете, что всего этого можно было добиться, опираясь на местные власти и Министерство внутренних дел? Блажен, кто верует, тепло ему на свете…

Ну что ж, о врачах мы поговорили, теперь настала очередь пациентов. Чем болели? Ясно, что при таких обстоятельствах к земскому врачу с какой-нибудь чепухой не поедут. В 1913 году в России было зарегистрировано 98 млн больных. Из них больше всех – 18,2 млн, почти 20 %, – с болезнями органов пищеварения (в наше нервное время их около 6 %), даже больше, чем всех заразных больных, вместе взятых, которых насчитывалось 16,1 млн. (Причем это лишь верхушка айсберга, потому что люди, которых не припрет, к врачу не поедут – русские крестьяне вообще стоики по части болезней.) Стоит ли удивляться, если вспомнить, как питались крестьяне – основу рациона бедняков составлял черный хлеб со всякими суррогатами, да и у рабочих не лучше, плюс вредные условия производства. Тут сохранить здоровый желудок даже русскому мужику проблематично. Впрочем, доберется он до врача – и что? Что пропишет доктор такому больному?

Александра Бруштейн. «Дорога уходит в даль». «Юлька, послюнив худенький пальчик, тщательно подбирает с ящика немногие оставшиеся хлебные крошки. Ворвавшийся ненадолго в подвал запах еды – борща, хлеба – уже испарился без остатка.

– Носила я Юльку к одному доктору, – рассказывает Томашова. – На курорт, сказал, везите, к морю. Давайте ей свежие яички, мясо и бульон…»

А откуда все это взять? Вы таблицу потребления продуктов видели? Три яйца в месяц! А откуда взять белый хлеб, если и черного суррогатного не хватает? Даже молоко трети крестьянских семей было недоступно (про города и речи нет). А без диеты лечи не лечи, толку-то?

…Историки земской медицины заметили, что импульсы к развитию этого замечательного дела давали крупные эпидемии. Не мелкие – они, как и локальные голодовки, происходили чуть ли не каждый год. Впрочем, бороться с заразными болезнями без государственных программ – идея любопытная, но трудно представимая, при всем героизме врачей.

По части инфекционных заболеваний Россия была безусловным лидером среди сколько-нибудь развитых стран (Индия ее обгоняла, но это не повод для гордости). В 1912 году в империи было зарегистрировано около 20 млн заразных больных (более 10 % от общего числа жителей)[100]. Вот догадайтесь, какая болезнь занимала первое место (среди выявленных!). Чесотка – не смертельное, но крайне неприятное заболевание (4,75 млн чел.). Причина – отсутствие гигиены. Когда семья спит вповалку на полатях и вытирается одним полотенцем – ничего удивительного. Второе место занимал грипп (так в то время называли все ОРВИ). Ну, это дело житейское, хотя при отсутствии лечения он осложнялся бронхитами, пневмониями, от чего люди успешно помирали. Но дальше начинается жуть жуткая.

Третье место занимала малярия (3,5 млн)[101], затем шел сифилис (1,2 млн), завершая собой болезни-«миллионники». Вплотную к миллиону подходила трахома (970 тыс.). О ней сейчас вообще мало кто знает, а ведь это тяжелейшая болезнь глаз, завершавшаяся слепотой. Причины её распространения просты – грязь. Немытые руки, общие утиральники, мухи… А результаты – чудовищны.

Затем шел туберкулез – 835 тыс., тиф «разный» (то есть сыпной, брюшной, возвратный) – 570 тыс. Это снова грязь, антисанитария. Брюшной – немытые руки, грязная еда, сыпной – вши. За полмиллиона переходил коклюш – один из четверки самых страшных детских болезней (530 тыс.). Остальные три ненамного отставали: дифтерит – 432 тыс., корь – 420 тыс., скарлатина – 350 тыс. Теперь желудочно-кишечные хвори: дизентерия – 436 тыс., эпидемический гастроэнтерит (то, что сейчас называют ротавирусом, отравлениями и пр.) – 353 тыс. Последний далеко не так безобиден, как кажется, – не менее трети младенцев в России умирало от поносов. Традиционные оспа, чума, холера на этом фоне уже не впечатляют.

И это ведь только видимая часть айсберга. В 1913 году число обращений за медицинской помощью в деревне составляло 529,5 человека на 1000 жителей, реальные показатели заболеваемости наверняка выше.

Сифилис вообще приобрел размеры национального бедствия[102]. К 1914 году в империи было аж целых 12 венерологических диспансеров, так что удивляться не стоит. А народ… народ просто о нем не знал.

Михаил Булгаков. «Звездная сыпь». «Застегивайтесь, – заговорил я. – У вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, затрагивающая весь организм. Вам долго придется лечиться!

Тут я запнулся, потому что – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.

– Глотка вот захрипла, – молвил пациент.

– Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь.

– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.

Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: “Да ты, доктор, рехнулся!”

– Что ж так долго? – спросил пациент. – Как это так два года? Мне бы какого-нибудь полосканья для глотки…

…

…Пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:

– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот… Глотка болит, а он мази на ноги дает…»

Вот так и болели – семьями, от стариков до младенцев. Съездил отец семейства в город на заработки, привез домой сифилис, заразил половым путем жену, бытовым – детей. Никто не спорит, двенадцать вендиспансеров на империю и даже сто двадцать через пять лет (темпы роста-то какие!) ситуацию изменили бы кардинально!

Вплотную к бедствию подходил и туберкулез. За годы царствования обожаемого последнего императора число больных в империи выросло в 3 (три!) раза: с 280 тыс. в 1896 году до 877 в 1913-м (в пересчете на 10 000 жителей – с 22,3 до 53,9 человека)[103]. Но Российская империя, без государственных программ, силами частной и земской медицины, эту проблему непременно бы решила.

А ведь была еще и холера, постоянно нависающая над страной угроза. В 1909 году она наблюдалась в 50 губерниях и областях, но слабенько – всего 22 858 случаев (умерло 10 677 человек). В 1910-м – 72 губернии, зато больных – 230 232 человека (109 550 смертей). Как с ней боролись? А как можно бороться в таких условиях? Ждать, пока сама закончится.

«Согласно собранным в отчетном году данным о положении водоснабжения и удалении нечистот в городах и негородских пунктах, в коих число жителей превышает 10 тыс. чел., водопроводы общественного пользования имеются лишь в 190 из 1078 населенных пунктов, только при 58 из них устроены фильтры или приспособления для очищения воды. Между тем, например, в Германии в городах с населением свыше 20 тыс. жителей устроены водопроводы в 98 поселениях из 100, из городов с населением от 5 до 20 тыс. имеются водопроводы в 74 пунктах из 100[104]. Сплавная канализация существует лишь в 13 городах и устраивается в 3-х. В большинстве остальных поселений удаление нечистот поставлено весьма неудовлетворительно… В результате обследования городов Киева, Харькова, Ростова-на-Дону и С.-Петербурга в 1907–1910 гг. оказалось, что одною из причин широкого распространения эпидемия тифа и холеры было загрязнение водопровода сточными водами»[105].

В столице, кстати, канализация как раз была. Но часть нечистот из неохваченных прогрессом предместий, по-видимому, попадала в Неву, откуда бралась вода для водопровода. С соответствующим результатом. И что – кто-то верит, что это санитарно-батальное полотно можно было переписать без госпрограмм, силами местных властей?

…По уровню смертности от инфекционных заболеваний Россия, может статься, и не опережала Индию, но в остальном гордиться было нечем. Вот данные по смертности на 100 тысяч населения на тот же наш любимый 1913 год в сравнении с США (нет, я знала, конечно, что все плохо – но что настолько?!).

[106]

В общем-то, ничего неожиданного здесь нет. Крайне низкий уровень санитарной культуры населения, отсутствие государственных программ, отсутствие прививок (в свое время Екатерина II подавала пример подданным, первой в стране сделав прививку от оспы, но, судя по показателям, этот опыт был успешно забыт). Когда заботу о народном здоровье взваливают на плечи и без того перегруженных земских врачей, чего еще ожидать?

Возможно, какие-то государственные программы и существовали, но о них даже монархисты не пишут.

Согласитесь, что, если речь идет о «сбережении народа», смертность – показатель не из последних. Удалось мне и на эту тему найти табличку[107]. Возьмем три государства – благополучная Дания, среднеблагополучная Германия и Россия. В 1871–1880 годах смертность в них составляла, соответственно, 19,3, 27,1 и 36,4 на тысячу человек. В 1913 году – 12,5, 15 и 27,1 на тысячу. Как видим, в России показатели не просто больше – еще и темпы медленнее. В Дании смертность за это время уменьшилась на 35 %, в Германии – на 45 %, в России – на 25 %. Хотя сама медицина была примерно на одинаковом уровне.

Но и это еще не все. Есть такой весьма смутный показатель, как средняя продолжительность жизни. Когда мы в пятом классе проходили историю Древнего мира, нам рассказывали, что в первобытные времена она составляла около тридцати лет. Мы еще немало тому поражались. А учительница объяснила: мол, на эту цифру влияла высокая детская смертность.

Не знаю, как уж там ученые подсчитывали продолжительность жизни у первобытных людей, но в России в 1914 году она была как раз такой: по разным данным, 32–34 года. И детская смертность была не просто высокой – запредельной. Попалась мне на глаза одна табличка – процент людей, доживших до определенного возраста[108].

Из этой таблицы мы видим, что почти половина российских детей так никогда и не становились взрослыми. И десять лет царствования столь любимого монархистами последнего императора не дали в этом смысле абсолютно никакого результата. За период с 1901 по 1911 год смертность детей первого года жизни колебалась от 225 до 272 на тысячу рожденных, при этом никакой тенденции не просматривалось, она все время держалась на том же уровне.

Есть еще один показатель – число детей, умерших в возрасте до 5 лет. В среднем по 50 губерниям Европейской России в 1908–1910 годах из тысячи родившихся 389 умирали, не дожив до пяти лет[109]. Причем любопытная прослеживается закономерность: чем западнее губерния, тем ниже показатель. Самые низкие – в Эстляндской, Курляндской и Лифляндской губерниях. А в Московской, Владимирской, Нижегородской, Вятской – соответственно, 436, 446, 435, 449 детей. Почти половина. Вообще показатель выше 400 наблюдался в 18 губерниях из 50, причем у детей рабочих она была даже больше, чем по деревням[110]. Что неудивительно – деревенские хотя бы в теплое время по травке бегали, всякие вершки-корешки в рот совали, не страдали от авитаминоза и рахита, а фабричные жили хоть и не так впроголодь, но в жуткой скученности, без воздуха и света.

Если бы Российская империя продолжала свое существование и впредь, ситуация бы изменилась? Что, в самом деле? Без государственных программ и даже без государственного интереса? Тогда расскажу вам одну историю, в свое время немало меня удивившую.

В 1921 году закончилась, наконец, длившаяся семь лет война. Страна была разрушена в ноль – казалось бы, народишко сейчас как начнет помирать! А в 1926 году показатель младенческой смертности составлял 174, в 1927-м – 193, а в 1928-м – 182,5 на тысячу родившихся.

Да, но как такое возможно? Ведь СССР находился в куда худшем положении, чем Российская империя, – разруха, международная изоляция, денег нет вообще ни на что…

Современные авторы перечисляют то, что новая власть делала в этой области. Нет, конечно, декреты об охране материнства и детства, ясли и женские консультации, которые начали расти как грибы даже во время войны, – дело хорошее, но до многомиллионной сельской России вся эта красота еще и близко не доходила. И остается вопрос: как сумели?

Ответ у меня только один. В российской деревне был чудовищно, запредельно низкий уровень гигиены, любой, и болезни там плодились всякие – от сифилиса до желудочно-кишечных хворей, для грудничков особо опасных. В разные годы до трети малышей умирали именно от поноса. А с чего начиналась культработа в деревне? Правильно, с избы-читальни. А чем занимались ребята-избачи? Приглашали лекторов или за неимением проводили лекции сами. А о чем? Ну, конечно же, о различиях в позиции Сталина и Троцкого, о чем еще-то?

Короче: если что и могло так резко снизить смертность, когда и программы государственные не были составлены, и врачи еще не обучены, так это лишь не использованный ранее ресурс: лекции по гигиене. Другого ничего просто не придумать. Учили мыть руки, кипятить питьевую воду, морить вшей, кормить хотя бы детей из отдельной посуды и прочим премудростям, которые сейчас кажутся очевидными. Ну, так то сейчас – а в России того времени во многих местах еще считали, что если нужник стоит в десяти метрах от колодца – то ничего страшного, отдельная посуда и полотенце – барские вытребеньки, а тараканы в доме – к богатству.

Эта версия тем более правдоподобна, что первый нарком здравоохранения, создатель советской медицины Николай Семашко с 1921 года заведовал в Московском университете именно кафедрой социальной гигиены. В молодости он хоть и недолго, всего три года, но работал врачом в Орловской и Самарской губерниях – насмотрелся.

Что мешало проводить такую работу в царской России? Это ведь дешево, нетрудно и эффективно. Не додумались? Вменили и эту обязанность земским врачам и успокоились?

Кстати, почти все болезни, начиная с 20-х годов, постепенно отступали. Не полностью все и не сразу – малярия, например, выдала рекордную эпидемию в начале 30-х[111], но потом за нее взялись всерьез и за 30 лет добили – причем в этот период уместилась еще и Великая война.

…Можно, конечно, назвать все вышеописанное «сбережением народа», но мне почему-то кажется, что власти на народ было наплевать. Оттого-то и выкосили в Гражданскую войну эпидемии больше людей, чем собственно боевые действия. Это когда имперское здравоохранение еще сохранилось. А в Великую Отечественную созданное стахановскими методами здравоохранение советское вообще не допустило крупных эпидемий – даже в блокадном Ленинграде. Впрочем, советская медицина, несокрушимая и легендарная, – это уже совсем другая история…

О. Тихон Шевкунов. «Только в первые пятнадцать лет правления Николая II было открыто больше образовательных учреждений – школ, училищ, институтов, университетов, чем за весь предшествующий период российской истории».

Это опять же любимый аргумент монархиста – темпы развития. Ну, и еще, конечно, вал, как же без него? А каким он был, этот предшествующий период? С чего стартовали?

Судя по исходным цифрам, почти что от плинтуса. Причем до плинтуса этого спустились со вполне приличного уровня.

Поголовных переписей в допетровские времена не проводилось. Но некоторые данные все же существуют. Согласно подсчету историка Соболевского, в XVI–XVII веках на Руси были грамотными около 70 % духовенства, 70 % купцов, не менее 20 % посадских (то есть горожан) и не менее 15 % крестьян[112]. В первое и второе верится слабо. Трудно представить себе неграмотного купца. Что же касается духовенства, то, простите, церковная служба ведется по книгам. И как?

Во времена князей существовали так называемые изгои (люди, выпавшие из своей социальной среды), в число которых включался «поповский сын, грамоты не знающий». Стало быть, духовенство было грамотным поголовно.

Согласно переписи 1897 года, в Российской империи грамотных насчитывался 21 % населения – то есть примерно как в XVII веке. Сделав поправку на детишек до 7 лет, эту цифру можно несколько повысить – скажем, до 25 %. Среди сельского населения были грамотными, т. е. умели читать, 25 % мужчин и 10 % женщин, а в общей массе – 17,5 %. Среди горожан – 45 % мужчин и 35,5 % женщин (среднее – 40 %)[113].

Получается, за триста лет династии Романовых дело народной грамотности практически не продвинулось?

Для сравнения: в США, Германии, Великобритании, Скандинавских странах умели читать и писать более 90 % населения. К 1910 году Европа достигла поголовной грамотности.

Перспективы тоже не радовали. В 1898 году 65 % детей школьного возраста школу не посещали[114]. А значит, большинству из них грамотными не бывать. Да и некогда учиться – работать надо. С какого возраста трудились российские детишки, мы уже знаем.

Тут следует понимать некоторые неочевидные моменты. Что такое грамотность? Это не образование, отнюдь. Грамотным считался человек, умеющий читать и писать. Малограмотным – тот, кто умел только читать. Однако в статистике различие не делалось. Можешь прочесть простой текст, хотя бы по складам – всё, грамотный. Но согласитесь, что умение читать по складам не дает человеку возможности прочесть хоть что-либо, кроме самого простого текста, и выше уровня вывесок он не поднимется.

Имелись и занятные нюансы. Например, мне всегда было любопытно, почему по России грамотных было 25 %, а в Финляндии – 75 %. Тут можно было бы поговорить о какой-то особой культурности именно финского народа – но в реальности все оказалось проще. Обратимся снова к воспоминаниям Адольфа Тайми:

«Отец умел читать и кое-как писать. Мать знала чуть больше. Этим они были обязаны правилам лютеранской церкви, к которой принадлежали. Согласно этим правилам, вступить в брак можно было только после конфирмации. А для того, чтобы получить причастие, нужно было знать грамоту. Поэтому отец был принужден в семнадцатилетнем возрасте посещать воскресную школу при кирке, а мать в эти же годы овладела чтением и письмом самоучкой»[115].

Вряд ли рабочему и домохозяйке так уж сильно нужна была грамота – но иначе не поженят! К сожалению, в православной церкви такого правила не имелось.

К восьми годам мальчик умел читать, кое-как писать, складывать и вычитать – мать научила. Тем не менее он все-таки решил пойти в школу – сам, как толстовский Филипок. Обучение выглядело весьма колоритно (впрочем, такими были тогда почти все начальные школы).

«Наша школа принадлежала приходу финской церкви. Это была трехклассная начальная школа. Все классы, 60–70 мальчиков и девочек, помещались в одной комнате и занимали, соответственно, три ряда парт, между которыми прохаживался учитель. За учение взималось по три рубля в год. Но и эти небольшие деньги не так-то легко скапливала моя мать»[116].

Каким образом один учитель ухитрялся обучать сразу три класса – тайна. Но явно тогдашние школы были очень непохожи на нынешние.

Как бы то ни было, положение в империи создалось отчаянное. Западный мир уверенно двигался по пути технического прогресса. Но о каком промышленном развитии могла идти речь, если половина горожан не способна даже прочесть надпись на стене цеха? А вторая половина способна, но… опять же есть нюансы!

Читателю Адольф Тайми еще не надоел? Тогда давайте снова обратимся к его воспоминаниям. Данный товарищ на медные деньги и слезы матери сумел все же окончить высшее начальное училище (примерно уровень нашей семилетки). В пятнадцать лет он пришел на завод к отцу, в котельный цех.

«Отец передавал мне известные ему производственные навыки… Когда ему нужно было узнать, какой длины лист железа необходим для котла, он открывал свою неизменную спутницу – объемистую тетрадь, в которой были записаны все обычно встречающиеся размеры. Я же, зная диаметр котла, по школьной привычке применял известную формулу определения длины окружности – умножал диаметр на три целых и четырнадцать сотых. И тут у нас с ним происходили споры. Я отстаивал точность своего вычисления, результатом которого часто бывало число с десятичной дробью. А отец в своей тетрадке, имевшей, может быть, тридцатилетнюю давность, находил округленные и приближенные величины».

Как все же просто было остановить производство в цеху. Спереть у мастера его тетрадку – и все, работа стоит! Впрочем, это еще не конец темы.

«Когда мы делали сухопарники для топочных котлов, у нас также возникал спор. Нижнюю кромку листа, из которого склепывался сухопарник, следовало вырезать извилистой линией, в соответствии с формой котла. Отец намечал эту линию на глаз. Я, пользуясь школьной геометрией, доказывал ему, что он размечает неточно и что сухопарник неплотно ляжет на корпус котла. “Тут будет зазор, приблизительно в восьмую дюйма”, – утверждал я. Отца это не смущало. “Пустяки, – отвечал он, – сделаем жаровню, нагреем, молотком и гладилкой пригладим, а болтами натянем. Будет ладно!”»[117]

Классика анекдота: «после сборки обработать напильником» – явно пришла из соседнего цеха. Но вот вопрос: при повышении давления какой котел легче взорвется – высчитанный по школьной премудрости или тот, у которого после «пригладим» и «натянем» образуются дополнительные зоны напряжения?

…Правда, хозяева тоже не стремились к техническому совершенству своих заводов и особенно фабрик – чисто по той же причине: как дать полуграмотному рабочему сложный станок? Россия отставала все больше и, невзирая на рекордные темпы развития, уверенно двигалась к состоянию «отстала навсегда». Как в свое время сказал товарищ Сталин: «Кадры решают все!»

Ладно город: но для деревни ведь грамота не нужна? Ну зачем мужику книжки? А ведь нужна и важна не менее, чем для города. Потому что, если говорить хоть о каком-то прогрессе в обработке земли, землепашец должен уметь прочесть хотя бы самую простую брошюру и понять, что в ней написано. Агроном каждого мужика устно учить не будет.

К 1913 году общее число грамотных на селе повысилось до 25 %, но разница между мужчинами и женщинами увеличилась: по обследованным 12 губерниям грамотных мужчин было 38 %, а женщин – 9 %. При этом расхождение по губерниям было в 2,5 раза. В Московской – 42 % грамотных. В Пензенской – 15 %. А ведь существовали еще отдаленные губернии, Кавказ и Средняя Азия с её тремя процентами…

В городах положение ожидаемо оказалось лучше. К 1912 году процент вырос до 66–67 %. Но, если сравнить…

В Европе были страны более богатые, такие как Швеция, Швейцария, Голландия, Бельгия. Были менее богатые: например, Италия, Испания, Венгрия, Румыния. Если смотреть по группам стран, то по части начального образования они на удивление совпадают. В первой группе приходится 1,7 школы на тысячу жителей, во второй – 1,6. В первой 601 житель на одну школу, во второй – 614. В первой 13,3 % школьников (по отношению ко всему населению), во второй – 9,6 %[118]. Это по состоянию на 1910–1914 годы.

Теперь Россия. На тысячу жителей приходится 0,6 начальной школы, или 2586 жителей на одну школу. Школьников по отношению к населению 4,1 %. Не надо забывать еще о столь восхваляемом монархистами быстром росте населения, так что детей в России было в процентном отношении больше, чем в старых странах Европы.

Даже если хвалить и нежно любить русскую монархию, то невольно возникает вопрос: а как вообще царские правительства за триста лет династии Романовых могли так запустить страну? Чем они занимались, пока Европа двигалась к прогрессу? Дворцы строили? На балах танцевали? Самозабвенно участвовали в европейской политике? Чем?

Вопрос сам по себе интересный. Ведь в отличие от Министерства здравоохранения Министерство народного просвещения все-таки существовало и чем-то занималось. Из его трудов широкую известность получил лишь «Циркуляр о сокращении гимназического образования», в просторечии известный как «Циркуляр о кухаркиных детях». Уж очень колоритный был документ. Он оказался слишком консервативным даже для царя-консерватора Александра III. Министр народного просвещения (!) предлагал запретить принимать в гимназии детей сословий ниже купцов 2-й гильдии, с совершенно дивной мотивацией: «Гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к высшему и среднему образованию»[119].

Можно подумать, у нас было такое перепроизводство образованных кадров, что их не знали, куда приткнуть, оттого и пытались хоть как-то сократить их число.

Царь, как уже говорилось, с прямым запретом не согласился и предложил обтекаемую формулировку насчет «детей лиц, не соответствующих по домашней обстановке среднему образованию», но в закрытом циркуляре объяснения были даны соответствующие. Естественно, очень быстро произошла утечка информации, грохнул нешуточный скандал, да и без того инициатива провалилась, доля учащихся низших сословий все равно росла, но дело не в этом… Как вам деятельность Министерства народного просвещения в стране, положение которой в области образования иначе, как катастрофическим, не назовешь? Рост промышленности, говорите? А откуда брать инженеров, техников, да тех же агрономов и землемеров? Дворянин на заводе – это даже и не смешно, а прочим сословиям среднее образование, не говоря уже о высшем, по мнению министра, попросту не нужно. Ну, откуда… Импортировали инженеров из Европы, откуда же еще? Своим-то не положено!

Одна из причин пресловутого доклада, кстати, – нарастание революционных настроений среди студентов, причем именно среди выходцев из низших сословий. То, что дворяне не были крамольно настроены, блестяще подтвердила практика, вознеся на вершину революционной волны дворян Ульяновых (вся семья), шляхтичей Дзержинского и Менжинского, дочь генерала Коллонтай, дворян Луначарского, Чичерина, Куйбышева, Жданова, Орджоникидзе… Что-то сильно не так было в России с благонадежностью высшего сословия!

Как бы то ни было, циркуляр не сработал и сработать не мог – в гимназии брали тех, чьи родители способны заплатить за обучение, а не тех, кто мог представить дворянские грамоты. Но ситуацию это не спасло.

Естественно, прогресс шел, промышленность требовала кадров. И действительно, при Николае II было открыто больше средних учебных заведений, чем за все предшествующее время. По состоянию на 1913 год в России насчитывалась 441 гимназия, где обучалось чуть меньше 48 тысяч человек, и 284 реальных училища (80 тысяч человек)[120]. Прямо скажем: мощные цифры, есть чем гордиться!

Для сравнения: в СССР к 1928 году насчитывалось 5 тысяч средних и семилетних школ, в которых обучалось 1,7 млн детей, не считая вечерних школ рабочей молодежи, рабфаков и пр. И это ведь только начало советской образовательной программы. В 1930 году было введено обязательное семилетнее образование для детей в городах и рабочих поселках и обязательное начальное – для всех вообще. К концу 30-х годов 80 % населения России старше 8 лет умели читать и писать. Как видим, если на самом деле хотеть, все можно сделать.

Гимназия была ключом к университетскому образованию, реальное училище – к высшему техническому. Университетское образование – особое по качеству. Оно поддерживает фундаментальную науку, за которой, как нитка за иголкой, тянутся прикладные дисциплины, инженерное дело и пр. Университеты же, а вовсе не специализированные институты поставляют учителей-предметников для гимназий, определяя будущее науки. (Хотя если взять, например, Петербургский политехнический институт, так это еще вопрос: кто тут университет?)

Известна резолюция, которую Николай II начертал на одном из докладов министра народного просвещения:

«Я считаю, что Россия нуждается в открытии высших специальных заведений, а еще больше в средних технических и сельскохозяйственных школах, но что с нее вполне достаточно существующих университетов. Принять эту резолюцию за руководящее мое указание».

На то время в России существовало 12 университетов. Считал ли царь, что этого достаточно? Не факт, тут дело в другом. Если грубо прикинуть, по числу учащихся (без учета исключенных, бросивших учебу и т. п.), то в год гимназии и реальные училища выпускали примерно по 16–18 тысяч человек. Даже если предположить, что все они захотят учиться дальше (что совершенно не факт) видно, что выпускников банально не хватало на все потребности империи. И технические школы действительно были нужнее, чем фундаментальное образование.

А вот большевики так не считали. В 1918 году (!) были основаны семь университетов, в 1919-м – еще три, по одному в 1920-м, 1921-м и 1922-м. Начальные, средние, средние специальные школы и институты, впрочем, тоже открывались. Скажите еще, что в 20-е годы, после семи лет войны и при тотальной разрухе, у РСФСР было больше денег, чем у Российской империи…

Естественно, новая власть тут же столкнулась все с той же проблемой абитуриентов. Сперва в вузы брали всех желающих, но очень скоро выяснилось, что многие банально не тянут. И тогда была придумана система рабфаков – туда брали ребят, какие есть, хоть с начальной школой за плечами, и за два-три-четыре года дотягивали до уровня вуза. Такие вот получались ускоренные подготовительные курсы. Еще в середине 30-х годов рабфаки поставляли вузам до половины студентов.

Не сразу, конечно, но постепенно удавалось насытить экономику специалистами. Может, они были и хуже американских инженеров, вывезенных из США на волне Великой депрессии, но они существовали и постепенно набирали опыта.

Спустимся теперь с небес на землю и поговорим о системе народного образования. Не о гимназиях и университетах, а о начальных школах, которые должны были обеспечивать умение читать и писать. Как говорил кот в известном стихотворении:

Самым распространенным типом начальной школы в нулевых – десятых годах XX века являлись одноклассные и двухклассные училища Министерства народного просвещения. Вообще в этой фразе рекордное количество моментов, которые требуется разъяснить. Одноклассное училище – это не значит одногодичное. Его как раз и описывал Адольф Тайми: в комнате присутствуют три класса, с которыми учитель одновременно занимается. Как в такой школе можно учить и какие знания в результате приобретают дети – вопрос интересный. Но чтение, письмо, простой счет и Закон Божий они за три года кое-как осваивали.

Двухклассное училище – это уже труба повыше и дым погуще. Обучение там длилось четыре или пять лет, учитель занимался лишь с двумя классами одновременно, и преподавали историю, географию, естествоведение, церковное пение и черчение – по крайней мере, должны были преподавать, а как там было на самом деле…

Ну а то, что школа относилась к Министерству народного просвещения, вовсе не означало, что она государственная. Её содержали земства, сельские общества, иногда частные лица. Министерство лишь доплачивало пособия учителям. Платили, кстати, очень неравномерно: при средней зарплате в 25 рублей (а значит, бывали и меньше) в Петербурге, например, она составляла 50 рублей в месяц и более. Впрочем, в столице и жизнь дороже…

Вторыми по численности были церковно-приходские школы. Преподавали в них священники или выпускники духовных учебных заведений, учили чтению, письму, счету, Закону Божию. Как учили? Ну, с учетом того, что для священника преподавание было не основной работой, а дополнительной нагрузкой…

Помните школу, в которой учился герой знакового советского романа «Как закалялась сталь»? Пытаясь выяснить, что это было, я заглянула в биографию писателя и нашла любопытный факт. Николай Островский с 6 до 9 лет учился в церковно-приходской школе и окончил ее с похвальным листом. Через два года, когда семья переехала в Шепетовку, он пошел в городское двухклассное училище и оказался в первом классе (в начальной школе). Вот и вопрос: каков же был уровень приходского образования?

О. Тихон Шевкунов. «В феврале 1907 года в Государственную думу поступил правительственный законопроект о всеобщем начальном образовании. Десять лет, вплоть до роспуска Думы, депутаты виртуозно оттягивали его утверждение. Но правительство Николая II оперативно оценило саботаж вечно оппозиционного парламента и начало действовать самостоятельно».

История реформы школьного образования вообще несколько… извилиста. Например, в 1900 году, по инициативе Министерства народного просвещения, был принят закон, согласно которому земства не имели права увеличивать бюджет на образование более чем на 3 %[121]. А через семь лет был разработан тот самый проект о всеобщем начальном образовании, практическая реализация которого по-простому на эти самые земства и возложили. Где логика?

В данном случае логика имеет имя, отчество и фамилию и зовется: Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Синода, имевший большое влияние на императора и фактически определявший политику не только церковную, но и образовательную. Он ратовал за церковно-приходские школы, где детей должны были учить основам веры и нравственности, верности царю и Отечеству, а также давать некоторые «первоначальные полезные знания». В отличие от прочих школ, где «полезные знания» все-таки были основным содержанием уроков, а Закон Божий – одним из предметов.

С уходом Победоносцева в 1905 году ветер подул в другую сторону, и в 1907 году в Думу был представлен пресловутый законопроект. Пунктом первым там шло: «Всем детям обоего пола должна быть предоставлена возможность, по достижении школьного возраста, пройти курс обучения в правильно организованной школе». Как говорится, кто бы спорил. Но опять же есть нюанс: возможно, но не обязательно. С учетом того, что сельскому населению, да и значительной части городского, грамота в обыденной жизни была ни к чему, крестьяне посылали детей в школу без охоты. Особенно девочек: если мальчишкам зимой особого дела дома не находилось, то девочки были всегда при деле: помогали матери, шили, нянчили малышей[122].

Дальше – подробности: органы местного самоуправления должны составить план, страна будет покрыта сетью бесплатных начальных школ с четырехлетним обучением, с обеспечением бесплатными книгами и пособиями. Перейти ко всеобщему обязательному начальному образованию планировалось через 10 лет.

Все очень хорошо: но мы помним, что даже в 1914 году две трети российских детей не учились. Стало быть, число школ надо утроить: построить здания, обучить учителей, платить им зарплату и пр. А за чей, простите, счет этот банкет?

Министерство просвещения берет на себя, как написано в законе, «минимальное вознаграждение учителей и законоучителей… считая по 360 р. учителю и 60 р. законоучителю». Не слишком щедро, но педагоги, впрочем, никогда в деньгах не купались.

А остальное?

«Прочие расходы, как по содержанию и устройству помещений для училищ, так и по увеличению оклада учащимся… устанавливаются учредителями училищ и относятся на местные источники». При этом совершенно не интересуясь, можно ли из местных источников взять столько денег, чтобы в течение десяти лет утроить количество школ?

По состоянию на 1913 год всего на содержание начальных училищ было потрачено 115 млн рублей. Из них 50 млн ассигновало Министерство народного просвещения и примерно 60 млн – «частные и общественные средства»[123]. И вот вопрос: а это точно, что земства и прочие местные организации найдут по своим сусекам еще 120 миллионов?

Этот закон можно было принимать, можно не принимать… девять из десяти, что судьба его оказалась бы такой же, что и у сети земских больниц, по старой поговорке: «самая лучшая девушка не может дать больше того, что у нее есть». Потому что у госпрограммы должно быть четко прописано финансирование. А тут государство принимает закон, а платят за него «местные источники». Земства бывают богатыми и бедными, радеющими о народном благополучие и откровенно на него плюющими: «Нэ треба!» Попечители могут быть, а могут и не быть. Как карты лягут…

Карты легли следующим образом: к 1915 году всеобщее обязательное начальное обучение было введено в 15 земствах России из более чем 440 – это примерно 4 %, причем делалось это по инициативе земств, которые в данном случае обошлись и без закона, и без императора.

И кстати, «замотала» законопроект вовсе не Дума. Правда, думская комиссия по образованию изучала его два года, препираясь по поводу того, что есть «правильно организованная школа». В 1911 году он был все же принят и передан в Госсовет. Который еще год с лишним торговался с Думой по разным вопросам и, в конце концов, его отклонил. Больше этот вопрос не поднимался – не до того было…

Другое дело, что на средства, выделяемые Министерству образования, было открыто 50 тысяч новых школ – однако никакой «подпольной деятельностью» здесь и не пахнет.

И снова поклонники «золотой России» удивляют.

«К 1916 году в Российской империи было около 140 тысяч школ разных типов. Всего в Российской Федерации сейчас 135,5 тысяч образовательных учреждений всех типов и форм собственности (то есть не только общеобразовательных, но и профессиональных учебных заведений, учреждений дополнительного образования и т. д.). Таким образом, Российская империя уже в начале XX века по инфраструктурным параметрам школьной системы (например, отношение школ к количеству населения, равномерность их распределения, пространственная доступность, управляемость и т. д.) превосходила не только большинство государств того времени, но и Российскую Федерацию»[124].

До чего я все-таки люблю валовые показатели! Вот были мы на первом месте по количеству голов крупного рогатого скота. И плевать, что средний удой крестьянской буренки составлял 3 литра в день, а корова, дающая 8 литров, считалась высокоудойной. А также сколько мяса давала одна корова в США и сколько – в России.

Со школами обстоит абсолютно так же. К концу 1914 года в России насчитывалось 123 745 начальных школ, принадлежавших различным ведомствам. Училось в них примерно 30 % детей школьного возраста (в городах – 46,6 %, в деревнях – 28,3 %). Ну, стало быть, к 1916 году их число могло вырасти до 140 тысяч. Больше, чем сейчас в РФ.

Да, но что собой представляет современная школа? Это все знают: большое каменное здание в 3–4 этажа, одиннадцать, в крайнем случае девять лет обучения. Есть некоторое количество и чисто начальных школ по деревням, после окончания которых дети уезжают в интернаты. Пространственная доступность – тоже вещь интересная. Согласно проекту закона, она определялась в три версты. Сейчас может быть и двадцать, и тридцать километров. Интересно, какая школа доступнее: та, в которую ребенок идет три версты пешком, или до которой едет тридцать километров на автобусе?

А что собой представляла земская школа? Один учитель, который ведет три класса одновременно. По норме на него должен был приходиться 41 ученик, в реальности – до 80. В бедных земствах школа могла размещаться в крестьянской избе, богатые строили специальные здания, но все равно классная комната была только одна[125]. То есть по количеству детей, если следовать норме, советская начальная школа вмещала в себя четыре земских, а в реальности – две-три. Поскольку вместо одного учителя было четыре – по одному на класс, это автоматически повышало качество обучения. И это мы еще про среднюю школу не говорим, в которой сейчас еще пять отдельных классов!

А если посмотреть количество учителей? В 1913 году в Российской империи их насчитывалось 280 тысяч[126]. В России же, по данным Росстата, более 1,2 миллиона только школьных учителей, плюс к тому еще 154 тысяч преподавателей и мастеров среднего специального образования. Есть разница?

Об управляемости образования в царской России и говорить смешно. Школы были самые разные, принадлежавшие разным ведомствам, никакого единообразия ни в программах, ни в подготовке учителей даже близко не существовало. По идее, учителями должны были становиться люди со специальной подготовкой, но на практике, особенно в бедных земствах, не имевших возможности доплачивать учителю, преподавать в начальной школе мог кто угодно. Да что там начальные – в средней школе, в гимназиях была жесточайшая нехватка учителей. А откуда брать толковых предметников, если на всю страну двенадцать университетов? В учительских семинариях кадры такого уровня не подготовишь. Да и семинарий тоже не хватало…

Не хочется фантазировать, что бы произошло с реформой народного образования, если бы Российская империя сохранилась – тут все не так однозначно, как в области медицины или сельского хозяйства. Хотя я ни на секунду не верю, что в отсутствие госфинансирования удалось бы достичь целей, поставленных проектом реформы, – через десять лет сделать начальное образование всеобщим, но что-то, надо полагать, все же вышло бы. Однако судьба не стала ставить такой эксперимент над населением России.

…Стойкое ощущение, что энтузиасты народного образования ждали прихода большевиков – с такой скоростью началась работа. Если царскую реформу обсуждали пять лет, да так и не приняли, то декрет о единой трудовой школе был принят уже в октябре 1918 года. Ни о какой «возможности посещать школу» там речи не шло.

Устанавливалась школа двух ступеней: первая – пять лет, вторая – четыре. Обучение в школе обеих ступеней бесплатное, посещение – обязательное для всех детей школьного возраста. Декрет был во многом романтическим, часть его установлений была вскоре отменена самой жизнью, но он существовал и по мере сил выполнялся – чего-чего, а уж энергии новой власти было не занимать[127]. Ясно, что сразу покрыть страну сетью школ не получится, но к 1930 году был все же принят закон о всеобщем обязательном начальном образовании, а к 1939 году практически все дети школьного возраста в стране или учились, или уже окончили начальную школу, и 98 % из них были грамотными.

Плюс к тому у советской власти имелось еще много разных инициатив. Знаменитый ликбез – программа, призванная обучить грамоте старшие поколения. Система рабочих факультетов, или рабфаков, – поскольку страна задыхалась от нехватки специалистов, открывались подготовительные курсы, которые повышали уровень абитуриентов до необходимого для обучения в вузе.

Но это уже другая история, не о «России, которую мы потеряли»…

Что было бы, если бы Российская империя сохранилась? Ну, то, что «к 1913 году Россия вырвалась в число мировых лидеров», мы разбирали на протяжении всех предыдущих глав. Экономический рост империи был ограничен чудовищным аграрным сектором, крайне низким платежеспособным спросом населения и планами зарубежных хозяев русской промышленности, которым Россия нужна была как сырьевой придаток и рынок, но отнюдь не как конкурент[128]. Знакомо, правда?

Какие еще мифы ходят в среде русских монархистов?

Бразоль. «В 1894 году, в начале царствования Императора Николая II, в России насчитывалось 122 миллиона жителей. 20 лет спустя, накануне 1-й Мировой войны, народонаселение её увеличилось на 60 миллионов; таким образом, в Царской России народонаселение возрастало на 2 400 000 в год. Если бы не случилось революции в 1917 г., к 1959 году её население должно было бы достигнуть 275 000 000. Между тем, теперешнее население Советского Союза едва превышает 215 000 000, так что кровавый советский опыт обошёлся России не менее чем в 60 000 000 человеческих жизней».

Ему вторит г-н Говорухин.

«Россия которую мы потеряли». «В своей книге Эдмон Тери[129]делает еще один прогноз – демографический. К середине века население России будет составлять 343 миллиона человек. Разумеется, методы подсчета были несовершенными, французский исследователь учитывал население Польши и Финляндии… но все-таки близко к правде».

Интересно, к какой правде?

Большей частью эта сказочка восходит к нежно любимому монархистами прогнозу великого русского ученого Дмитрия Ивановича Менделеева о том, что к 2000 году население России составит 600 миллионов человек. То есть нас должно было быть в четыре раза больше, чем сегодня. Этой цифрой с упоением оперируют поклонники «золотой России». То, что Менделеев был химиком, а ни разу не демографом, их традиционно не смущает. Проклятые большевики угробили 450 миллионов родившихся и неродившихся граждан, и всё тут!

Но, как обычно, есть бумаги, а есть овраги.

Расчет Менделеева относится к традиционным для русских ученых писаниям «за жизнь». Ну есть у русского человека такое хобби – пасти народы. Так и в этом случае: узнав из доклада Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел о том, что ежегодный прирост населения России составляет 15 человек на тысячу, то есть полтора процента, Менделеев и составляет свою знаменитую таблицу, исходя из того, что оный прирост останется неизменным. Полтора процента в год на протяжении ста лет, вынь да положь, как взнос по ипотеке. Нет, если бы речь шла о физических или химических процессах, он бы непременно вспомнил какое-нибудь умное слово, например «насыщение», – но это же статья не по химии, работа называется «К познанию России», тут можно и линейную зависимость начертить, кто оспорит-то?

Более того, он делает еще более потрясающий прогноз: «Мне кажется, что народы будущего отличаются большею рождаемостью, и для них особо важное значение имеют мероприятия страны, способствующие росту благосостояния, увеличивающего жизнедеятельность и продолжительность жизни»[130].

Вот и пойми этих ученых! То ли народы будущего станут активнее плодиться, потому что у них будет высокий уровень жизни, то ли им надо обеспечить высокий уровень жизни, потому что они активно плодятся (а кто это должен делать, на какие деньги и с какого перепугу?). Но, обратим внимание: это ученому кажется (надо полагать, как и линейная зависимость прироста, выросшая в глазах не догадавшихся перекреститься монархистов до неоспоримого факта).

А что там насчет оврагов?

Как мы уже знаем, плодилось в основном население сельской России, крестьяне-общинники, причем по вполне конкретной причине: земля. Столыпинская реформа для любого апологета «золотой России» есть абсолютное добро. Но ведь реформа была нацелена на укрепление земли в частную собственность и на разрушение общины. И вот вопрос: если на детей (хоть на мальчиков, хоть по числу едоков, в разных общинах бывало по-разному) не станут давать земли – то какой интерес рожать? И как в таком случае быть с темпами прироста?

Это не говоря уж о цене самой реформы. Совершенно непонятно, сколько народу выжило бы к ее окончанию и от какой численности населения пришлось бы стартовать через двадцать лет.

Второй фактор: уменьшение детской смертности. Нет, в России с ней все было прекрасно: четверть рожденных умрет по первому году, до 20 лет доживет примерно половина. Но пример других стран заставлял надеяться, что и в России она постепенно начнет уменьшаться. А если мы подставим к дореволюционной рождаемости почти стопроцентную выживаемость второй половины XX века, то какие там 600 миллионов? Дотянем и до миллиарда!

А он нам нужен, миллиард жителей?

Но вот незадача: с достижением практически полной выживаемости детей рождаемость обычно падает. Правда, в развитых и в так называемых «развивающихся» странах (а на деле в богатых и бедных) по-разному. В Европе количество коренного населения катастрофически уменьшается, да и у нас с приростом не очень. В бедных Африке и Азии повышение выживаемости привело к демографической катастрофе, причем в бедных семьях детей больше, чем в богатых. Отсюда и китайская программа «Одна семья – один ребенок», и жесткие ограничения на рождаемость в Азии, и постоянная нехватка еды в Африке. Так что еще одно условие достижения 600-миллионных показателей – нищета.

Ну и чисто технический вопрос: чем кормить 600 миллионов, если Россия, с ее средневековым земледелием, еле-еле кормила 150 миллионов человек, и никаких прорывов ни в какой перспективе не просматривалось? Даже если бы столыпинская реформа увенчалась успехом и вместо 20 миллионов крестьянских хозяйств появилось бы 4–5 миллионов фермерских, ситуацию это бы не изменило. Если вести интенсивное хозяйство не получилось у помещиков, в заведомо лучших условиях, то с чего бы оно получилось у кулаков-фермеров? Тем более им и так жилось неплохо…

Чтобы в столетней перспективе прокормить 600 миллионов человек, надо создать на селе не кучу фермеров, а высокоинтенсивное сельскохозяйственное производство в комплексе с промышленной и научной инфраструктурой в городах. Если Россия не создала ничего подобного за предшествующие двести лет, то с чего бы нам предполагать, что это получится у нее в последующие сто? Научно-техническая революция не обойдет нас стороной? Но раньше ведь обходила! Мало ли в мире и сейчас государств, где в нескольких крупных городах верхушка пользуется всеми благами цивилизации, а в деревнях крестьяне рыхлят землю мотыгами? Вся Африка так живет! А мы чем лучше?

Чтобы провести такую реформу, требовалась государственная воля и плановая экономика. Ни того, ни другого не было у царского правительства, которое, даже если бы оно имело самые благие желания, было сковано развивающимся диким капитализмом с его приоритетом быстрых денег и лоббистами в каждой дырке государственного аппарата. Но зато, как выяснилось на опыте, и то, и другое имелось у большевиков. Чтобы привести к власти большевиков, потребовался Октябрь. А Октябрь не состоялся бы без Февраля. Ну и какие претензии к историческому процессу? Почему выморить двадцать миллионов мужиков во имя аграрной реформы – приемлемо, а устроить революцию – нет? Потому что с голоду умирают тихо и о них в парижских газетах не пишут?

О. Тихон Шевкунов. «Научно-техническую революцию рубежа веков Россия встретила на пике демографического бума, с огромным потенциалом трудовых резервов для бурно растущих городов. Ее необъятные просторы были богаты всеми видами ресурсов, и оставалось лишь правильно распорядиться этими возможностями, превратив их в источник национального богатства».

Момент неопределенности находится в словах «правильно распорядиться». Что значит правильно? Чтобы бурно развивалась промышленность? Чтобы увеличивался ВВП? Или… что?

«Огромный потенциал трудовых резервов», выкидываемых из деревни аграрной реформой, оборачивался массовой безработицей и резким падением цен на труд. Демографический бум – хроническим голодом. Это – хорошо?

Увеличивать интенсивность труда и качать прибыли, экономя на зарплате и вынуждая рабочих жить в нечеловеческих условиях, – это правильно? Наверное, ведь промышленность развивается быстрее и ВВП растет. Выморить голодом двадцать миллионов крестьян – правильно? Наверное, ведь это приведет к укрупнению хозяйств и хоть и небольшой, но интенсификации производства.

Наверное, так. И российские «низы» не имели ничего против. И чтобы начать разносить державу, им требовалась злокозненная агитация революционеров. А так бы они утром вместо молитвы пели «Боже, царя храни».

Несомненно!

«Россия, которую мы потеряли». «Как и все люди моего поколения, я раньше думал, что, если бы не революция, не советская власть, не было бы в России ни Днепрогэса, ни Магнитки, ни атомной бомбы, ни Гагарина… Но вот что мы обнаружили в историческом архиве Санкт-Петербурга.1832 год. Доклад полковника Шишова в комиссию проектов и смет о строительстве каменной плотины на днепровских порогах… Проектов много, но самый ошеломительный из несостоявшихся – этот: Трансаляска – Сибирь, железнодорожный путь от Красноярска… к мысу принца Валлийского на Аляске…»

Здесь ключевое слово «несостоявшиеся». Великих идей много, а какие именно из них были реализованы? Транссибирская магистраль – раз. А два – что?

Планы большевиков мы все знаем, еще в школе проходили – и ГОЭЛРО, и аграрная реформа, и ликбез, и здравоохранение, и многие другие – царские-то где? Ладно, в советское время их могли замалчивать, но СССР вот уж больше тридцати лет как не существует – а рассказа о великих начинаниях Российской империи как не было, так и нет. Разве что в таком варианте:

О. Тихон Шевкунов. «Многочисленные стратегические планы царской России были осуществлены в советское время. Но достигнутые свершения вовсе не были результатом революционных переворотов. Беспрецедентные социальные лифты, мощные системы образования и здравоохранения, академическая наука, национальная промышленность, огромный творческий потенциал народа – все это было наследием Империи».

Ну конечно же, проекты были наследием империи. Результатом революционных переворотов стала всего лишь их реализация. Великие большевистские программы не в Смольном придумали. Их разрабатывали царские ученые, инженеры, чиновники – нередко в свободное от основной работы время. Вот только эти идеи никого в той России либо не интересовали, либо денег на них не было. Когда появилась новая власть, все те, кого «послало» царское правительство, пришли уже к ней – а вдруг получится? И новые властители России не говорили: «Стране это не нужно», или «Погодите, идет война, сейчас не до вас».

Во время тяжелейшей Гражданской войны, голода и разрухи:

1918 год

– Открыты семь университетов, тех самых, которые последний русский царь считал ненужными для страны.

– Создано первое в мире Министерство здравоохранения – Наркомат здравоохранения РСФСР.

– Основан Физико-технический институт в Петрограде.

1919 год

– Принята общегосударственная программа ликбеза.

– Открыты еще три университета.

– Создано издательство «Всемирная литература».

1920 год

– Разработан план ГОЭЛРО – электрификации всей страны.

– Кстати, открыт еще один университет…

И это так, навскидку перечислила, что в памяти первым всплыло. Что, Советская Россия была богаче Российской империи? Или Гражданская война была легче империалистической? А может быть, дело в чем-то другом?

Что же касается реальных, а не выдуманных парижскими сидельцами перспектив – так ведь все очевидно. Аграрный вопрос решению не поддавался. Столыпинская реформа к 1917 году захлебнулась и, даже будучи проведена в жизнь, ничего бы не решила. Ставить на мелкого частника в то время, когда в передовых странах уже идет укрупнение производства и появление агропромышленных гигантов, – это и значит отстать навсегда. Даже если бы удалось избежать новой пугачевщины, в которую ввергло бы страну погибающее от голода население – а это еще не факт, что ее удалось бы избежать, без всякого Февраля и Октября. А если не удалось – так чем этот вариант легче большевистского?

Развитие собственной промышленности уперлось бы в отсутствие платежеспособного спроса. Все более-менее прибыльные отрасли – от золотых приисков и нефтяных скважин до производства швейных машинок – уже были обсажены иностранцами, а с окончанием войны за долги взяли бы и остальное. Проливы бы, возможно, и отдали – почему бы не посадить сторожить их, вместо малонадежных турок, верную собачку Европы? Интерес у «союзников» был четкий: вывозить ресурсы, использовать дешевый труд и качать прибыли. Примерно то же самое, что мы видели в 90-е, только тогда страну предали, а тут и предавать не надо, энглизированная верхушка уже ощущала себя представителями туземной администрации в дикой стране. Низкопоклонство российских элит и элиток перед Западом не при Сталине началось – Сталин лишь тщетно пытался с ним бороться. Впрочем, оно и теперь процветает, и в нынешние времена многие как олигархи, так и чиновники ощущают себя приказчиками Большого Белого Господина. И вот это, безусловно, – наследие империи.

Интересно, оно нам надо – такое наследие?

Вот долго думала: писать про сословия или же не писать? С одной стороны, тема большая и нудная, с другой – вроде бы всем всё известно. А копнёшь – так и вообще ничего не понятно, потому что мышление у россиян нынче другое. Все мы родом из СССР, избалованы советской жизнью, в которой царило железобетонное убеждение: все люди равны, вне зависимости от того, кто, где и от каких родителей родился. Нет, конечно, у них разные мозги, разное благосостояние семьи, разные возможности и «мохнатые лапы», но ни в одном законе не записано, что дочка уборщицы не имеет права поступать в университет, а сын рабочего может быть принят, только если останется свободное место, на которое не претендуют дети чиновников.

А ведь были времена, и не так уж давно, когда такие вещи писались в законах. Иначе с чего бы крестьянину Михаилу Ломоносову, чтобы поступить в Греко-славяно-латинскую академию в Москве, потребовалось подделывать документы, выдавая себя за сына холмогорского дворянина? А не подделал бы – и не было бы у нас великого ученого.

Сейчас тема сословий рассматривается исключительно на уровне «Дворянских собраний». Кто из монархистов не старается причислить себя к дворянам? Кто не старается, тот и не монархист – велика радость перед каждым дворянчиком шапку ломать.

Но что такое на самом деле сословное устройство общества? Это вовсе не спор о местах и титулах, это нечто другое. Можно ли сказать, что это практика социального расизма? А почему нельзя, когда это она и есть…

…Каждый человек, родившийся в Российской империи, от рождения принадлежал к одному из сословий. И по этой причине – исключительно в силу рождения в том или ином доме, от тех или иных половых клеток, имел разные права и разные обязанности. Одна из причин напряженности в российском обществе как раз и состояла в том, что у дворянского сословия за время правления Романовых права увеличились, а обязанности скукожились. Сперва им отдали в личную собственность землю и людей, к ней прикрепленных, потом освободили от обязательной службы. А народ, соответственно, послаблений не получал, наоборот, многие стали из крепостных – рабами.

Дворяне от сладкой жизни вырождались (думаете, почему провалилась реформа 1861 года?), крестьяне от горькой – озлоблялись. А когда во Франции рухнул аналогичный заповедник средневековья, в России задумались: «А что – так можно было?» Задумались, естественно, верхи общества – низы ни о какой революции и не слышали. Но о справедливости мрачно мечтали.

Основными сословиями в России были: дворянство, духовенство, купечество, мещанство, цеховые ремесленники, казаки, крестьяне, инородцы. Все со своими особенностями и правами… или их отсутствием, что не менее важно.

…В истории Кровавого воскресенья очень меня удивил один момент. Сюжет, надеюсь, подробно излагать не надо? Рабочие пошли к Зимнему дворцу, понесли царю петицию, в которой жаловались на беспросветную жизнь. Там содержались и политические требования – не без того, но в целом ситуация была вполне управляемая. Николай I, который своих подданных не боялся нисколько, который говорил с народом из экипажа во время холерного бунта, просто вышел бы на балкон Зимнего дворца и принял петицию – с него бы сталось так поступить! От его тезки никто такого подвига не требовал, да и сидел он в то время в 25 верстах от Петербурга в Царском Селе – но генерал-адъютанта хотя бы мог послать?

Вместо этого случилось то, что случилось – непонятно, зачем и на кой мирная демонстрация рабочих была расстреляна. Именно после этого лозунг «Долой самодержавие!» стал в России массовым.

И вот что меня удивило. 19 января, через десять дней после расстрела, состоялась-таки «встреча императора с рабочими». «Рабочие» были, естественно, отобранные и проинструктированные. И вот что сказал им император:

«Прискорбные события, с печальными, но неизбежными последствиями смуты, произошли оттого, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины. Приглашая вас идти подавать Мне прошение о нуждах ваших, они поднимали вас на бунт против Меня и Моего правительства, насильно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно-русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага.

Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что не легка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливыми и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно. В попечениях Моих о рабочих людях озабочусь, чтобы все возможное к улучшению быта их было сделано, и чтобы обеспечить им впредь законные пути для выяснения назревших их нужд.

Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их Мне, а потому прощаю им вину их. Теперь возвращайтесь к мирному труду вашему, благословясь, принимайтесь за дело вместе с вашими товарищами, и да будет Бог вам в помощь»[131].

Вы что-нибудь поняли? В чем заключалась вина рабочих, которую прощал им император? Не в стачке, которая предшествовала походу к Зимнему дворцу, а в том, что они посмели обратиться к нему, «мятежною толпой заявляя о нуждах». Почему подать прошение – это бунт против царя? Демонстрация 9 января была мирной, правительство и сам царь об этом прекрасно знали. В чем же дело?

А дело в законе: подавать петиции на высочайшее имя низы Российской империи права не имели. В нарушении закона и заключался «мятеж». При этом, как сам царь признает, «законных путей для выяснения назревших нужд» рабочих не существовало. Вот как подати платить – тут они сыны Отечества, а как пожаловаться – «царь-батюшка» оказался каким-то… двоюродным.

Что это такое? А это сословное общество, господа!

Для сравнения: в многократно проклинаемом ГУЛАГе любой заключенный имел право обращаться в любые инстанции, включая Сталина, и лагерной администрации запрещено было не то что задерживать эти обращения, но даже знакомиться с ними. Нет, не факт, что письма отсылали по адресу – но, по крайней мере, были обязаны.

…Жить там, где нравится, в Российской империи тоже имел право далеко не каждый. Поговорка «где родился, там и пригодился», конечно, хороша и патриотична, но тому же Ломоносову не подходит. А ведь у нее есть и второй смысл: нечего, мол, дергаться, от судьбы не уйдешь. Потому что в 1861 году народ не получил свободы, а всего лишь крепостную зависимость вместо рабства. Как говорится, и то хлеб… но горьковат испекся. С лебедой, наверное…

До 1906 года крестьянин не имел права свободно выбирать себе место жительства, он был приписан к определенному сельскому обществу, там же платил налоги, и даже если уходил на заработки, его могли в любой момент как по решению общества, так и по решению городских властей вернуть обратно. Право выбора места жительства было дано лишь в 1906 году, и то с множеством ограничений.

Кстати, даже переселившись в город, крестьянин был обязан по-прежнему платить в своем обществе налоги и переложенные на деньги натуральные повинности. Что это такое? Ведь вроде бы крепостной зависимости давно нет, барину грибы-ягоды-холсты уже не носят. А это работа на общественные нужды, которые государство радостно перевалило на крестьянские плечи. Содержание и ремонт дорог, предоставление подвод для казенных надобностей, тушение пожаров (в том числе лесных), борьба с наводнениями, вредными насекомыми, несение караулов и пр. Зачем заводить государственные департаменты, если и это можно взвалить на местных жителей наравне с образованием и медициной?

Мещане тоже относились к податному сословию, тоже были приписаны к определенному обществу, как и цеховые ремесленники к своему цеху, но их и в принципе было меньше, и обложения легче. А вот знаменитые разночинцы – это вообще не сословие, а некая расплывчатая категория лиц, отбившихся от своего сословия и не прибившихся к другому. Мещанин или крестьянин, получивший образование, сын священника, не ставший служить, отставной солдат… кого там только не было!

Вообще в сословном обществе много самых разных тонкостей. Например, владеть крепостными могли только потомственные дворяне, вести торговые дела – только купцы. Офицерами в армии до последних лет империи были преимущественно дворяне, и лишь Русско-японская война открыла доступ к военным чинам представителям низших сословий. Но еще в 90-е годы XIX века сословные границы в армии держались крепко. Когда отец маршала Тухачевского решил жениться на крестьянке, офицерское собрание не признало его брак, и тому пришлось уволиться из полка. Правда, на карьере его сына «низкое» происхождение не отразилось – хотя кто знает, как бы она шла, если бы не война, выбившая кадровое офицерство…

…Кроме сословных границ в законах, были еще и сословные границы в головах.

Лев Толстой в статье «О голоде» обрисовывает различие между человеком из «общества» и крестьянином:

«В последние 30 лет сделалось модой между наиболее заметными людьми русского общества исповедовать любовь к народу, к меньшому брату, как это принято называть. Люди эти уверяют себя и других, что они очень озабочены народом и любят его. Но все это неправда. Между людьми нашего общества и народом нет никакой любви и не может быть.

Между людьми нашего общества – чистыми господами в крахмаленных рубашках, чиновниками, помещиками, коммерсантами, офицерами, учеными, художниками и мужиками нет никакой другой связи, кроме той, что мужики, работники, hands, как это выражают англичане, нужны нам, чтобы работать на нас.

Зачем скрывать то, что мы все знаем, что между нами, господами, и мужиками лежит пропасть? Есть господа и мужики, черный народ. Одни уважаемы, другие презираемы, и между теми и другими нет соединения. Господа никогда не женятся на мужичках, не выдают за мужиков своих дочерей, господа не общаются как знакомые с мужиками, не едят вместе, не сидят даже рядом; господа говорят рабочим ты, рабочие говорят господам вы. Одних пускают в чистые места и вперед в соборы, других не пускают и толкают в шею; одних секут, других не секут.

Это две различные касты. Хотя переход из одной в другую и возможен, но до тех пор, пока переход не совершился, разделение существует самое резкое, и между господином и мужиком такая же пропасть, как между кшатрием и парием».

Известный русский философ Николай Бердяев развил эти мысли до степени, уже подходящей к проповедям некоего австрийского художника. В труде «Философия неравенства» он писал:

«“Просветительное” и “революционное” сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование “белой кости” есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт»[132].

В общем, вперед, циркуль в руки – черепа мерить!

Вот еще история, которая немало меня удивила. В январе 1878 года народница Вера Засулич, придя на прием к петербургскому градоначальнику Трепову, выстрелила в него из револьвера. Причина была в том, что за полгода до того оный градоначальник приказал высечь политического заключенного, который не снял перед ним шапку. История с поркой вызвала громкий скандал, более того, суд присяжных Засулич оправдал!

Но есть в этой истории и некоторые странности. Официально телесные наказания были в России окончательно отменены лишь в 1904 году, а до того на российский просторах секли крестьян, секли солдат, а до 1893 года и женщин, и никого это особо не волновало, никто по этому поводу револьверами не размахивал. Почему вдруг именно этот случай вызвал такую реакцию?

Все просто. Высеченный народник Боголюбов, кроме того, что являлся политическим заключенным, относился еще и к духовному сословию – то есть к тому, в отношении которого порка была запрещена. Кстати, он получил 15 лет каторги за организацию мирной оппозиционной молодежной демонстрации возле Казанского собора – это к вопросу о гуманности правосудия в Российской империи. Ну, а поскольку приговоры к каторжным работам обычно сопровождались лишением прав состояния, в том числе и сословных привилегий, то градоначальник был в своем праве и никаких законов не нарушал. Однако общество с этим не согласилось.

У меня тут лишь один вопрос: а если бы Боголюбов был крестьянином, возбудилось бы по этому поводу столичное общество?

Мы сейчас даже представить себе не можем, до какой степени революционерами были большевики, объявившие полное равенство всех граждан РСФСР. Бытовал у них, правда, в некоторых областях классовый подход, который не заклеймил из современных историков только совсем ленивый, как страшное нарушение прав человека. Хотя был он, по сути, всего лишь вывернутым наизнанку сословным принципом. Естественно, бывшей верхушке общества он не понравился: одно дело, когда мы стоим у кого-то на голове, и совсем другое дело – когда кто-то стоит на голове у нас. Но ничего экстраординарного здесь не было. Соблюдался этот принцип не слишком строго (специалисты нужны!), продержался недолго и был окончательно упразднен за ненадобностью в 1936 году.

А что касается «социального расизма» в головах, так ведь он никуда и не делся. За примерами далеко ходить не надо.

…1 июля 1918 г. белый отряд подполковника Смолина устроил налет на станцию Тугулым, где было расстреляно 17 человек из железнодорожной охраны, 10 бойцов красного летучего отряда и 4 сестры милосердия. Так вот кто бы мне объяснил, почему расстрел четырех великих княжон – это трагедия мирового масштаба, а смерть четырех девушек, походя пристреленных белыми на станции Тугулым, – эпизод войны?

Про войну я писать не буду, уж извините. Военной историей я не занимаюсь и не намерена разбирать, был ли император гениальным полководцем или полным ничтожеством на поприще Верховного главнокомандующего. После того как он допустил втаскивание своей страны в войну, это уже не имело значения.

Почему?

О. Тихон Шевкунов. «Германская империя претендовала ни много ни мало на ведущее положение в мире, умножение своих колоний и была полна решимости не останавливаться перед насильственным отстаиванием своих интересов.

Османская империя, находясь под сильнейшим влиянием кайзеровской Германии, мечтала вернуть потерянные в XIX веке территории.

Французская республика в начавшейся войне стремилась к реваншу после позорного поражения от Германии, желая не только остановить опасного соседа и сильнейшего конкурента, но и приобрести новые заокеанские[133] владения.

Раскинувшаяся по всем континентам самая большая по территории империя в мире – Великобритания… железной хваткой держалась за свое лидирующее положение. Руководство Великобритании видело именно в Германии и России своих главных соперников на мировой арене. С Германией, стремительно начавшей постройку мощного океанского флота, Великобритания готовилась к самому серьезному противостоянию.

Что касается России, то после неудачной войны 1905 года с Японией Россия казалась англичанам менее опасной. Нашу страну пригласили вступить в Антанту, но лишь с целью максимально использовать ее человеческие и военные ресурсы против Германии. При этом максимально ослабить Россию как потенциального соперника.

Итак, война была нужна всем. Кроме России».

Видите, о. Тихон всё сказал, четко и понятно, как в советском учебнике истории. Можно поспорить лишь с тем, что Великобритания рассматривала Россию как соперника. Война шла за колонии, рынки и ресурсы. Колонии России были не нужны, ресурсов своих хватало, а в расширении рынков слаборазвитая российская промышленность не нуждалась – она ввозила промышленные товары, а не вывозила их. Все остальное – чистая правда.

И вот вопрос: каким боком нас касалось то, что англичане и французы обеспокоены усилением Германии? Это ведь их, а не наши проблемы – или я чего-то не понимаю? С какого перепугу Россия должна за них вписываться?

А с такого, что российская верхушка давно уже кишела поклонниками Франции и Британии. Ближе к концу XIX века в русских богатых семьях французских гувернанток сменили английские бонны. И даже Крымская война не снизила градус холуяжа – того, что Сталин впоследствии назвал «низкопоклонством перед Западом».

Мог ли что-либо противопоставить этому император? Или хотя бы попытался это сделать? Он ведь и сам был женат на англичанке. Формально немецкая принцесса, Александра Федоровна с пяти лет воспитывалась при дворе своей бабушки, королевы Виктории. (Люди из охраны ипатьевского дома вспоминали, что, когда бывшая императрица устраивала им скандалы, она переходила не на немецкий, а на английский язык.) И скажите еще, что она при таком воспитании не получила британский взгляд на мир. Как вела себя императрица перед войной? Кто-нибудь слышал, чтобы она удерживала мужа от рокового решения?

Стоит ли удивляться, при такой подготовительной работе и таком количестве «агентов влияния», что вступление России в войну на стороне Антанты было столь же неотвратимо, как вступление СССР в перестройку?

Но дальше наступает когнитивный диссонанс. С одной стороны, из всего вышеизложенного очевидно, что эта война России была не нужна от слова совсем. А раз так – чем раньше вышла из неё страна, тем лучше. С другой – монархисты дружно сокрушаются, что она из нее вышла чуть ли не на пороге победы (хотя до победы там было еще пахать и пахать). А что бы она получила, если бы дотянула? Что давала победа стране, которой не нужна была сама война?

Еще раз: европейские «великие державы» дрались за передел рынков и колоний. К нам это никаким боком не относилось.

Репарации? Не спорю, грабительские походы – дело достойное. Особенно когда непонятно, что больше: военная добыча или военные долги.

Черноморские проливы? Дело неплохое, но стоит ли овчинка выделки – это еще считать надо. Для локальной войнушки с турками такой приз сойдет, но вписываться ради него в мировую бойню?

Ну, а про Константинополь я промолчу. Поскольку в религиозные войны цинично не верю. Там всегда просматривается что-то еще – то нефтяные скважины приватизируют, то богатые города грабят…

Так что она получала такого, что бы стоило этих усилий? Зачем Россия воевала со страной, союз с которой ей был куда выгоднее, чем со странами Антанты? Зачем-зачем… А Украина зачем защищает в войне с нами интересы тех, кто её же и грабит? Параллели не просто очевидны – они всплывают из любого потока слов, как резиновый мячик из воды.

И давайте-ка задумаемся над еще одним вопросом: а за контроль над какой именно колонией схлестнулись Тройственный союз и Антанта? Какая богатая ресурсами и одновременно нищая страна – идеальное сочетание для колонизации – была у немцев под боком? Какую страну делили на «зоны влияния» представители Антанты в декабре 1917 года? Нет, не Германию – с неё только репарации слупили.

Право же, как это чудно-чудно – влезать в драку между собственными потенциальными хозяевами, да еще и брать у избранного господина кредиты на войну за его интересы! Это вместо того, чтобы он платил! Вот умеют же англичане заставить кошку горчицу есть!

Впрочем, вопросы высокой политики для неграмотных мужиков – темный лес. Для населения война всегда означает одно и то же: мужчины ушли, цены повысились, жить стало труднее. Если есть мотивация все это терпеть – люди терпят и воюют. Как в Великую Отечественную – немцы шли грабить и убивать, наши защищали своё, всем всё понятно. Если правительство умеет, при отсутствии прямой мотивации, её внушить – всё тоже обстоит благополучно, хотя бы какое-то время. Ну, а если война идет успешно, армия побеждает, окопы сухие, сапоги крепкие, пайки хорошие – то почему бы и не повоевать?

Российским верхам был прямой резон добиваться участия страны в войне. Услужение Белому Господину. Обогащение на военных поставках. Наконец, так называемому обществу попросту задурили головы – это нетрудно, никакого интернета не требуется, достаточно газет. Однако выразился общественный патриотизм большей частью в разгроме немецких магазинов и германского посольства в Петербурге, спешно переименованном по этому поводу в Петроград, чтобы не называлась столица на немецкий манер. (Попутно лишили имя города сакрального смысла – вместо града Святого Петра он стал просто городом Петра. Возможно, даже и царя, но обычного человека, не апостола.)

Однако читающее общество не сидело в окопах. Там сидели совсем другие люди, которые против немцев, в общем-то, ничего не имели. Всяко уж не больше, чем против англичан, которых было полно среди директоров фабрик и рудников. О том, насколько русский солдат понимал причины этой войны, в свое время писал генерал Брусилов:

«Даже после объявления войны прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война свалилась им на голову. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герец-перц с женой были убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы – не знал почти никто, что такое славяне – было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать, было совершенно неизвестно».

О да, этот народ, конечно, не был обманут. До такого российская элита не снисходила – чумазому политику втолковывать! Сказано воевать – вот и иди воевать! Это Брусилов еще не спрашивал у солдат, где находится Константинополь, – вполне мог получить ответ: «Вроде в нашей губернии такого нету – может, в соседней?»

С одеждой, пайками и пр. тоже было так себе. Торговцы наживались на военных поставках. Самое милое дело – получить госзаказ и поставить какую-нибудь дешевую заваль. Кто проверять-то будет – не свое ведь… Полковые интенданты тоже не отставали. Еще Суворов говорил: «Любого интенданта после пяти лет службы можно вешать без всякого суда». Читали великий роман «Петр Первый»? Там все сказано, вот только некому было повелеть: «Подряды все передать Бровкину!» Да и был ли такой Бровкин в каждом военно-промышленном комитете?[134]

Ну и на закуску: армейские порядки определялись старой доброй практикой социального расизма – офицеры солдат считали за людей третьего сорта (если вообще держали их за людей). Не все – но многие, очень многие. А порядки в полку определялись полковым собранием, и тех, кто «миндальничал» с нижними чинами, могли очень сильно не одобрять.

Вот маленький штришок к портрету русской армии – фрагмент из воспоминаний Н. Т. Фомина, который во время войны был солдатом. Обратите внимание – дело происходит на фронте, причем Фомин – не простой солдат, а разведчик.

«Как-то раз настала моя очередь идти на кухню. Я должен был принести ужин для своих товарищей. Взял два котелка, получил четыре порции борща, иду обратно. А навстречу полковник Зайченко. Я вытянулся, повернул к нему лицо – ем глазами, что называется. Но, должно быть, вид мой не понравился командиру полка. Впрочем, и немудрено: огромные валенки, бумазейная цветная телогрейка не придавали мне бравого вида. А тут еще полные котелки не дают возможности вытянуться во фронт. Полковник остановил меня:

– Ты какой роты?

Отвечаю, как положено по уставу:

– Я рядовой солдат команды разведчиков 130-го пехотного Херсонского его императорского высочества великого князя Андрея Владимировича полка.

– А кто я буду?

– Вы изволите быть командиром 130-го пехотного Херсонского его императорского высочества великого князя Андрея Владимировича полка – полковник Зайченко.

– Перед кем полагается во фронт становиться?

Начиная от государя императора и государыни императрицы, я перечисляю, перед кем солдат должен становиться во фронт. У командира полка не хватило терпения выслушать до конца, и он прервал меня:

– А как ты думаешь, передо мною положено становиться во фронт?

– Так точно, положено!

– Почему не стал?

– Руки заняты котелками, ваше высокоблагородие.

– Вот оно что, – иронически протянул полковник. И вдруг как закричит: – Службу не знаешь! Слушай мою команду! Направо! Шагом марш!

Обливаясь борщом, я пошел, стараясь как можно лучше отбить шаг. Но в огромных валенках это невозможно было. Прошел шагов 50, слышу команду: “Кругом, марш!” Повернулся я и пошел обратно. Поравнявшись с командиром полка, стал во фронт. А руки по-прежнему заняты котелками, в которых борща осталось уже наполовину.

Командир полка опять дает команду:

– Направо, шагом марш!

Я точно выполняю команду, отошел метров за 60, иду дальше – не слышу команды. Ну, думаю, оставил меня мой мучитель. Прошел еще немного, поворачиваю голову. А он издали наблюдает. “Кругом! – кричит. – Бегом ко мне!” Добежал я до него, он как начал, как начал меня ругать, какое я, мол, имел право оглядываться. И устава-то я не знаю, и чинопочитания не понимаю. Стою, слушаю, молчу. Попробуй не то что возразить, а слово вымолвить в свое оправдание, еще хуже будет.

Когда устал ругаться, опять подает команду: “Шагом марш!” Потом снова: “Кругом, марш!” И так долго он еще, издеваясь, гонял меня туда и обратно.

Вернулся я в казарму с пустыми котелками. Товарищи накинулись на меня: где пропадал – люди в других отделениях давно отужинали. А я перевернул пустые котелки и рассказал, как полковник Зайченко оставил нас без ужина, учинив мне строевые занятия с котелками».

Такая вот мелкая история. Как господин полковник ради своих понтов оставил команду разведчиков без обеда. Сразу после Февраля, кстати, он тихо куда-то слился, и неудивительно – солдатский комитет многое бы ему припомнил.

А вот и общий портрет, кисти того же Троцкого, – кстати, одной из его профессий была военная журналистика. Врет, конечно, – правду ведь пишут только монархисты…

«Мобилизовано было около 15 миллионов человек, которые заполняли депо, казармы, этапные пункты, толпились, топтались, наступая друг другу на ноги, ожесточаясь и проклиная. Если для фронта эти человеческие массы были мнимой величиной, то они являлись очень действительным фактором разрухи в тылу. Около 5 1/2 миллиона числились убитыми, ранеными и в плену. Число дезертиров росло. Уже в июле 1915 года министры причитали: “Бедная Россия. Даже ее армия, которая в былые времена наполняла мир громом побед… и та оказывается состоящею из одних только трусов и дезертиров”.

…Все искали, на кого бы свалить вину. Обвиняли поголовно евреев в шпионаже. Громили людей с немецкими фамилиями… Штабы и Дума обвиняли двор в германофильстве. Все вместе завидовали союзникам и ненавидели их. Французское командование щадило свои армии, подставляя русских солдат. Англия раскачивалась медленно. В гостиных Петрограда и штабах фронта мило шутили: “Англия поклялась держаться до последней капли крови… русского солдата”. Эти шуточки ползли вниз и доползали до фронта. “Все для войны!” – говорили министры, депутаты, генералы, журналисты. “Да, – начинал размышлять в окопе солдат, – они все готовы воевать до последней капли… моей крови”[135].

Русская армия потеряла за всю войну убитыми более, чем какая-либо армия, участвовавшая в бойне народов, именно около 2 1/2 миллиона душ, или 40 % потерь всех армий Антанты[136]. В первые месяцы солдаты гибли под снарядами, не рассуждая или рассуждая мало. Но у них накоплялся со дня на день опыт, горький опыт низов, которыми не умеют командовать. Они измеряли масштаб генеральской путаницы бесцельными передвижениями на отстающих подошвах и числом несъеденных обедов. От кровавой мешанины людей и вещей исходило обобщающее слово: бессмыслица, которое на солдатском языке заменялось другим, более сочным словом…

Во время отступления из Галиции издан был секретный приказ верховного главнокомандующего: пороть солдат розгами за дезертирство и другие преступления. Солдат Пирейко рассказывает: “Стали пороть солдат розгами за самый мельчайший проступок, например за самовольную отлучку из части на несколько часов, а иногда просто пороли для того, чтобы розгами поднять воинский дух”. Уже 17 сентября 1915 года Куропаткин записывал, ссылаясь на Гучкова: “Нижние чины начали войну с подъемом. Теперь утомлены и от постоянного отступления потеряли веру в победу”.

В это же приблизительно время министр внутренних дел отзывался о находящихся в Москве 30 000 выздоравливающих солдат: “Это буйная вольница, не признающая дисциплины, скандалящая, вступающая в стычки с городовыми (недавно один был убит солдатами), отбивающая арестованных и т. д. Несомненно, что в случае беспорядков вся эта орда встанет на сторону толпы”. Тот же солдат Пирейко пишет: “Все поголовно интересовались только миром… Кто победит и какой будет мир – это меньше всего интересовало армию: ей нужен был мир во что бы то ни стало, ибо она устала от войны”».

А ведь это всего-навсего осень 1915 года, прошел лишь год войны, и уже такой блистательный результат! На фронте росло глухое недовольство. Вдобавок ко всему в чью-то умную голову пришла идея отправлять на позиции разного рода «неблагонадежный элемент» – радикально настроенных студентов, забастовщиков. Это было все равно что подкинуть огоньку в ворох соломы[137].

«…Первоначально разрозненные революционные элементы тонули в армии почти бесследно, – пишет Троцкий. – Но по мере роста общего недовольства они всплывали. Отправка на фронт, в виде кары, рабочих-забастовщиков пополняла ряды агитаторов, а отступления создавали для них благоприятную аудиторию. “Армия в тылу и в особенности на фронте, – доносит охранка, – полна элементами, из которых одни способны стать активной силой восстания, а другие могут лишь отказаться от усмирительных действий”. Петроградское губернское жандармское управление доносит в октябре 1916 года, на основании доклада уполномоченного Земского союза, что настроение в армии тревожное, отношения между офицерами и солдатами крайне натянутые, имеют место даже кровавые столкновения, повсюду тысячами встречаются дезертиры. “Всякий, побывавший вблизи армии, должен вынести полное и убежденное впечатление о безусловном моральном разложении войск”»[138].

Осенью 1916 года армия была на грани восстания. Ситуацию отчасти разрядил знаменитый «Приказ № 1» – о введении демократических порядков, создании солдатских комитетов и пр. С одной стороны, он окончательно разложил армию, с другой – на год отсрочил полный ее развал. И то – осенью 1917 года армия развалилась, но все же не взорвалась. А вот на флоте офицеров кидали за борт еще весной семнадцатого – но на флоте и порядки жестче армейских, и офицеры считают себя суперэлитой вооруженных сил. А если учесть, что Балтийский флот в боевых действиях практически не участвовал, трудно даже представить себе, что творилось на кораблях…

Настроения в тылу были примерно такими же, как и на фронте. Всем было уже всё равно, чем закончится война – победой или поражением, лишь бы кончилась хоть как-нибудь. А ведь и правда: что изменится в жизни русского рабочего или крестьянина, в случае хоть первого, хоть второго? Да ничего! Зато мужчины вернутся, бабам не надо будет на пашне надрываться.

А из дому шли письма… А в тылу проводилась столыпинская реформа…

Из прошения крестьянок-солдаток с. Браницы императрице Александре Федоровне. 10 октября 1916 года. «Нашими односельчанами, сельским старостою… и другими до 50 человек, владеющими земельными наделами от 20 до 40 дес., возбуждено ходатайство перед Черниговской землеустроительной комиссией о выделении их из нашего общества на отдельные отрубные участки. А так как наша земля местами чернозем, серопесчаная и низменная, каковая разделена на три части, из коих попеременно две под посевом, а третья под паром… то для этих участков вышепоименованными лицами намечена самая лучшая общественная земля. Несмотря на то, что наши мужья и сыны в настоящее время сражаются на войне и мы остались одни беззащитные женщины с малыми детьми, а также и на то, что общество наше, более 1000 хозяев, не дало согласие на это выделение, так как большинство их владеет участками от 1 до ½ дес. И если при выделении придется получить участок на болоте или песке, то значит нужно остаться навсегда нищим и обиженным…

Для получения согласия на то общества землемер приказал нашему сельскому старосте посылать к нему на квартиру по 10 человек для подписи, когда же землемер узнал, что все общество не согласно подписываться на означенное выделение, то объявил обществу, что кто не подпишется и не укажет своего участка земли, тот будет лишен навсегда своего земельного надела. Желая, чтобы наши мужья и сыновья, коих Господь удостоит возвратиться с поля брани живыми, застали свои собственные участки в таком виде, в каком они их оставили, уходя на войну, мы, как жены их и матери, вынуждены были не допустить означенную комиссию к производству упомянутого выделения, причем одна из наших солдаток, Домникия Острянкина, заявила комиссии, что теперь не время делить землю на участки, так как наши мужья и сыны на войне, а лучше отложить это дело до окончания войны, за что урядник приказал нашему сельскому старосте С. Костенко заключить Острянкину в карцер. Видя неправильное постановление урядника, мы начали протестовать против этого и защищать Острянкину, вследствие чего и нас некоторых женщин арестовали и препроводили в козелецкую тюрьму для 6-месячного заключения, оставив наши крохотные хозяйства с малыми детьми на произвол судьбы; благодаря только главного начальника Киевского военного округа Троцкого, по приказанию которого нас через некоторое время освободили, но и то не всех; вышеупомянутую же Острянкину освободили после ее там умопомешательства…»[139]

Когда ж столыпинскому «успешному крестьянину» и обнести односельчан, как не во время войны? С бабами-то справиться проще. Землемеру и уряднику можно за такое дело и «барашка в бумажке» поднести. Счастье солдаток, что кто-то «капнул» начальнику военного округа – надо полагать, кто-нибудь из случайно узнавших о том безобразии фронтовых офицеров. А как вы думаете: мужья этих женщин на фронте, прочитав письмецо из дому, – они, конечно, с удвоенным энтузиазмом ринутся в бой «за Веру, Царя и Отечество», ради Константинополя и черноморских проливов? Зная, что их семьи не пропадут, будет им от государства прокорм и защита.

Почему-то я нисколько в этом не сомневаюсь.

Но были в России силы, жившие по поговорке: «кому война, а кому мать родна».

О. Тихон Шевкунов. «Экономика России выдерживала колоссальное напряжение, несмотря на гигантский рост военных расходов с 1 миллиарда 655 миллионов рублей в 1914 году до 14,5 (!) миллиардов в 1916-м. Да, внутренний и внешний долг России к февралю 1917 года вырос до 13,8 миллиарда рублей. Но такая же ситуация сложилась во всех без исключения воюющих к тому времени странах…»

Но остальные воюющие страны все-таки воевали за свои интересы. Да и значительная часть внешнего долга России приходилась как раз на союзников по Антанте. А вот что выдержала и чего не выдерживала российская экономика и почему были такие колоссальные военные расходы – тут вопрос интересный.

Начиная с 1910 года казенные заводы регулярно проваливали военные программы, и Россия вступила в Первую мировую войну абсолютно к ней неподготовленной. Мобилизационного запаса снарядов хватило на четыре месяца, а потом русские солдаты с тоскливым ужасом слушали немецкую канонаду, на которую им нечем было ответить. Мобзапас винтовок был около 5 млн штук, при том, что число мобилизованных первой очереди насчитывало 7 млн человек. Уже к ноябрю 1914 года дефицит винтовок достигал 870 тысяч, а промышленность могла дать не более 60 тысяч штук ежемесячно. Люди были, но не было оружия.

«Выручили» – если можно так сказать – частные военные заводы. Они-то снаряды давали, но… в три – пять раз дороже, чем казенные, внося свой нескромный вклад в 14-миллиардный военный бюджет. Созданное весной 1915 года Особое совещание по обороне распределяло заказы с щедростью необыкновенной – представляете, какие там были «откаты»? Московское текстильное товарищество Рябушинского официально имело 75 % чистой прибыли (а сколько неофициально?). Но это еще скромненько, а у тверской мануфактуры было уже 111 %, меднопрокатный завод Кольчугина принес за 1915–1916 годы свыше 12 миллионов прибыли при основном капитале в 10 миллионов. Капиталисты наживались на войне с редкостным бесстыдством, высасывая госбюджет с ненасытностью вампиров.

Тогда-то и состоялся знаменитый разговор императора с начальником Главного артиллерийского управления генералом Маниковским, который следовало бы высечь в граните:

«Николай II: На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии.

Маниковский: Ваше Величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша.

Николай II: Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

Маниковский: Ваше Величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.

Николай II: Все-таки не нужно раздражать общественное мнение»[140].

В словах царя, впрочем, тоже была своя сермяжная правда. Если бы Маниковский начал слишком активно выступать против «самодеятельности общества», его бы оперативно и торжественно похоронили или, скажем, сляпали обвинение и отдали под суд. И все бы пошло по-прежнему, но уже с другим человеком во главе Главного артиллерийского управления. А кто бы стал преемником – это еще вопрос. Возможно, «общество» продавило бы свою кандидатуру, а у него интерес был один: плевать на профессионализм, лишь бы не мешал наживаться.

К концу войны снарядов уже хватало – то ли по причине увеличения их производства, то ли потому, что уменьшилось количество пушек. Зато стала трещать собственно экономика – вздутые цены на военную продукцию высасывали страну. Уже в июле – августе 1916 года оптовые цены на важнейшие продукты выросли: хлеб подорожал на 91 %; сахар – на 48 %; мясо – на 138 %; масло – на 145 %; соль – на 256 %. Розничные повысились еще больше, отчасти потому, что резко уменьшилось предложение. Крестьяне в массовом порядке переставали продавать произведенные ими продукты.

«Такая “забастовка производителей”, – пишет эмигрантский историк Сергей Ольденбург, – не имела ничего общего с политическими причинами. Она объяснялась тем, что в стране ощущался товарный голод. Крестьяне взамен своих продуктов не могли получить того, что им было нужно. Не хватает тканей, обуви, железных изделий, цена на все эти товары возросла вне всякой соразмерности с ростом цен на сельскохозяйственные продукты.

“За пуд железа давали раньше 1,5 пуда пшеницы, а теперь 6; за пуд пшеницы можно было купить 10 аршин ситца, а теперь 2”, – говорил на продовольственном совещании в Петрограде в конце августа член Киевской управы Григорович-Барский. – Цены на железные изделия, например, гвозди, выросли в восемь раз»[141]. А как не быть дороговизне, если уровень определяют бешеные цены на военные поставки и производить недорогую мирную продукцию просто невыгодно? А крестьянам невыгодно отдавать продовольствие за постоянно дешевеющие бумажки, на которые и купить-то нечего.

Сельское хозяйство, и без того не блещущее здоровьем, тихо умирало. Армия в основном пополнялась за счет деревни, и к 1917 году война забрала около половины трудоспособных мужчин и четверть лошадей. Сбор хлеба, и без того недостаточный, к 1916 году сократился на 20 %, и деревня не горела желанием с ним расставаться, так что в конце года пришлось послать на село вооруженные отряды – да-да, продотряды не большевики придумали, они появились осенью 1916 года. Хлеба они, впрочем, так и не добыли.

Как и положено, советы, которые давали царю, различались на 180 градусов: от введения карточек до «упаси Господь это делать, иначе продукты вовсе исчезнут с рынка» (господа монархисты незамутненно гордятся тем, что продовольственные карточки в России ввели лишь в 1917 году). Все советы были чрезвычайно обоснованными, но толку никакого: чтобы ввести карточное распределение, надо параллельно хотя бы сажать спекулянтов, а на это власти у царя не было.

…А в столице шел форменный пир во время чумы. Троцкий описывает эту обстановочку красочно и точно:

«Спекуляция всех видов и игра на бирже достигли пароксизма. Громадные состояния возникали из кровавой пены. Недостаток в столице хлеба и топлива не мешал придворному ювелиру Фаберже хвалиться тем, что никогда еще он не делал таких прекрасных дел. Фрейлина Вырубова рассказывает, что ни в один сезон не заказывалось столько дорогих нарядов, как зимой 1915/16 года, и не покупалось столько бриллиантов. Ночные учреждения были переполнены героями тыла, легальными дезертирами и просто почтенными людьми, слишком старыми для фронта, но достаточно молодыми для радостей жизни. Великие князья были не последними из участников пира во время чумы. Никто не боялся израсходовать слишком много. Сверху падал непрерывный золотой дождь. “Общество” подставляло руки и карманы, аристократические дамы высоко поднимали подолы, все шлепали по кровавой грязи – банкиры, интенданты, промышленники, царские и великокняжеские балерины, православные иерархи, фрейлины, либеральные депутаты, фронтовые и тыловые генералы, радикальные адвокаты, сиятельные ханжи обоего пола, многочисленные племянники и особенно племянницы. Все спешили хватать и жрать, в страхе, что благодатный дождь прекратится, и все с негодованием отвергали позорную идею преждевременного мира»[142].

Еще бы при таких барышах не считать «союзнический долг» святым, а сепаратный мир – позорным!

Рабочие петроградских заводов все это видели, солдаты запасных полков, вырываясь из казарм в город, – тоже. Поневоле сравнивали. Из писем о столичном разгуле узнавали крестьяне в деревнях и солдаты на фронте, из ответных писем – о положении на фронтах и в деревне. Жизнь народа, и без того тяжелая, постепенно приближалась к аду кромешному. По деревням половина работников месила окопную грязь, а на полях надрывались женщины и подростки. Те же женщины и подростки, перемешанные с военнопленными, трудились в шахтах. Хозяева радостно отменяли все завоевания рабочих. Рабочий день увеличивался – все для фронта, всё для победы над германцем! Реальная зарплата стремительно катилась вниз – а на нее не прожить пристойно даже в мирное время!

И да – никакими реальными причинами безумие, охватившее в Феврале страну, объяснить невозможно. Виноваты, безусловно, германские агенты большевики, союзники, которые боялись усиления России, развращенное «передовое общество»… А так-то народ предан императору, вот только революционеры настраивают его против царя. Каким образом – никто не знает…

Но все же, если говорить о частоте упоминания, основная вина лежит именно на «передовом обществе».

О. Тихон Шевкунов. «Ни англичане, ни немцы, ни самые что ни на есть масоны-размасоны вкупе со всеми большевиками и эсерами ничего не смогли бы сделать, если бы не наша передовая, прогрессивная общественность, мозг и совесть нации, в высоком самоотверженном порыве не поставила бы себе прекрасную и сияющую цель – освобождение России! Именно созданное ими “государство в государстве” в конце концов одержало долгожданную победу над Российской империей – огромной, древней, славной, стремительно развивавшейся».

Ну, насчет стремительного развития мы уже говорили. Слава к тому времени тоже была в прошлом – проигранные Крымская и японская войны пёрышки этой птицы изрядно проредили. Да и империя побеждена не была – из огня Гражданской войны она восстала под другим именем, но стала еще более могучей и славной. Если до того она занимала срединное положение между Европой и Индией, то к середине XX века стала одной из двух мировых сверхдержав, что в случае естественного развития событий ей не светило ни в какой перспективе. Так что всяким там англичанам с масонами оставалось только локти кусать[143].

Но мы пока не о возрождении, мы о развале и о передовой общественности, которая, как и Февральская революция, была трехсоставной.

Великий князь Александр Михайлович – именно с его подачи историки принялись обвинять во всём недовольное царем и правительством «общество», – из окна великокняжеского дворца видел только его столичную верхушку, которая была в большинстве своем настроена против императора. Ну, там все понятно. Царственная чета имела некоторые личные особенности, которые отталкивали от них почти всех, кто с ними соприкасался. Император целеустремленно и талантливо браковал способных управленцев, оставляя лишь тех, кто служил по принципу: «Чего изволит Ваше Величество, то и доложим-с!»[144] Он никогда никому не объяснял своих действий, ограничиваясь коротким: «Такова моя царская воля». Много, очень много он делал такого, чего никакой нормальный подчиненный от начальника не стерпит. Императрица, одной из главных обязанностей которой было держать придворный курятник в состоянии восторженного обожания, сумела, с помощью смеси застенчивости и высокомерия, настроить против себя практически всех женщин, а через них и мужчин.

Стоит ли удивляться, что, когда пришло время, в этой среде нашлось множество желающих сменить императора? Англичане чуток подтолкнули, эшелоны с продовольствием чуток попридержали – вуаля! Вот вам и переворот!

С буржуазной частью пресловутого «общества» было еще проще – она хотела власти. Не абсолютной – еще чего не хватало, отвечать за страну! – но выгодного себе кусочка. Устроить конституционную монархию, сесть в парламент, чтоб было, как в обожаемой Англии. Они ведь там все были энглизированы, для русской верхушки и солнце восходило не над Невой, а над Темзой. Если в Англии премьера назначает парламент, то чем мы хуже? И мы будем назначать[145]. Да, и даешь Конституцию! Естественно, в дополнение к севрюжине с хреном[146].

Собственно, многие страны так живут, может, и в России бы что путное вышло? Приняли бы, наконец, закон о всеобщем начальном образовании и деньги выделили… И уж коль скоро пошла такая пьянка с переворотом – так почему бы не сделать заодно и революцию? Пусть страной управляют властители дум…

Хотя на самом деле – какая разница? Государство все равно погибало. С таким аграрным сектором оно жить не могло.

Но была и еще одна часть «прогрессивной общественности», которую Александр Михайлович не упоминает, поскольку в империи она проходила по разряду не «общества», а крамольников. Очень странная часть, особенно если учесть, что речь идет о стране тотального социального расизма, в понятиях которого детей воспитывали с пеленок. Вас не удивляло, что именно после реформы 1861 года появилось множество образованных людей, которые «пошли в народ»? Причем без всякой выгоды для себя, ни прямой, ни в перспективе.

Вернемся еще раз к воспоминаниям петербургского рабочего Адольфа Тайми. В начале XX века, еще до первой русской революции, на рабочих квартирах собирались кружки. Вели их агитаторы от социал-демократов. Один из таких кружков собирался в комнате, которую снимал Адольф с товарищем.

«Встречаясь часто с интеллигентами-пропагандистами, мы долгое время не имели представления, как живут эти люди. Один случай многое нам объяснил. Как-то раз было назначено занятие кружка. Вечером, приблизительно за час до начала, мы с Иваном расположились ужинать. Хозяйничали мы по-холостяцки: нарезали колбасу, селедку, принесли из кухни чайник. Послышался звонок, и, к нашему удивлению, вошла пропагандистка. Вечер был морозный, ветреный. Она объяснила, что оказалась случайно в нашем районе и, не зная, куда зайти до начала занятия кружка, решила провести оставшийся час в нашей комнате. Замерзла она ужасно. У нас хватило догадливости предложить ей поужинать вместе с нами. Мы были смущены. Толстыми кружками нарезанная колбаса, две луковицы и плохо очищенная селедка на бумаге – все это, казалось нам, не могло понравиться интеллигентной молодой женщине.

– А знаете что, – с улыбкой сказала она, – я у вас, пожалуй, действительно поужинаю.

Признаюсь, нас удивило, с каким аппетитом ела она все то, что мы незаметно подвигали ей. Ясно было, что она в тот день не обедала.

Мы разговорились. Оказалось, что бюджет нашей руководительницы – 15 рублей в месяц, которые дает ей партийная организация. Она была студенткой… Я прикинул: 15 рублей – это в три-четыре раза меньше моего месячного заработка[147]. Наша гостья тут же рассказала нам, что партийная организация может помочь только немногим. А большинство профессиональных революционеров перебиваются собственными средствами. Есть такие, что дают уроки за обед или ужин…»[148]

И вот вопрос: чем купили этих людей враги России? Даже работая учительницей в народной школе, девушка зарабатывала бы в три раза больше, а ведь у нее были и другие возможности, учитывая отчаянное положение с грамотными кадрами. Но она ходила по рабочим квартирам, учила их обитателей отстаивать свои интересы, не получая за это ничего. Сейчас таких людей называют волонтерами, тогда – пропагандистами. Но смысл один: делать что-то из любви или из жалости к людям (собакам, кошкам, природе – нужное подчеркнуть). В Российской империи было не до собак – в ней люди жили так, что скотина бы от таких условий сдохла.

И не только время и силы тратили, ничего не получая взамен, но и своё отдавали. Вот, например, Михаил Кедров, в советской истории фигура смутная. Но этот человек, выходец из рода, записанного в 6-ю книгу русского дворянства, получив наследство в 100 тысяч золотых рублей, целиком передал его на нужды партии. И вы думаете, он один был такой? Что, Ленин не мог стать блестящим адвокатом, иметь квартиру в Адмиралтейской части и собственный выезд? Или Сталин не сделался бы митрополитом? Молотов – высокооплачиваемым инженером? А Красин им был еще до революции. Что заставляло всех этих людей заниматься заведомо безнадежным делом, без всякой надежды на победу, единственным результатом которого было небольшое улучшение положения рабочего класса? Всяко уж не деньги, это ясно. Мамона тут и близко не проползала…

Получив ответ на этот вопрос, мы ответим и на другой: почему, придя к власти, эти люди не продали Россию – как это сделали, например, «прорабы перестройки»… Что, покупателей не было? Если внимательно ознакомиться с историей Гражданской войны, мы увидим, что покупателей как раз хватало. Белое движение кто только не спонсировал – неужели же из чистой любви к великой России?

Вот что надо проделывать с людьми, чтобы дети элиты пошли против государства не ради власти или денег, а потому, что не могли больше видеть, как в стране обходятся с народом?

…В попытках, базируясь на монархических идеях, понять причины Февраля о. Тихон договаривается до вещей совершенно потрясающих.

О. Тихон Шевкунов. «Россия в царствование Николая II представляла собой страну с огромным количеством проблем, главной из которых было противоречие между властью и обществом (в самом деле главной? – Е.П.). Власть так и не сумела найти общий язык с обществом. (А она пыталась? – Е.П.) А общество категорически не желало находить с властью этот общий язык…

Такое поведение общества характерно для подросткового сознания… характеризуется полным отсутствием внутренней гармонии, негативизмом, тотальным противлением… Слепая ломка привычных авторитетов. Капризно-болезненное желание самостоятельности при отсутствии какого-либо реального опыта и достаточно развитых умственных способностей…»

…

«Император Николай II даровал обществу свободы, создал парламент, но при этом не мог создать механизма, контролирующего возможные деструкции. Его правительства не могли преодолеть многих и тяжелейших болезней, связанных с несомненной деградацией аристократически-дворянской монархии. Очевидное подтверждение этой деградации – почти полное предательство элитой своего государя».

…

Наконец, самое чудное чудо:

«Как оказалось, есть такое понятие в психиатрии – массовый индуцированный психоз. Или заразная психическая эпидемия, передающаяся от человека к человеку.

Знаменитый русский психиатр, Виктор Хрисанфович Кандинский, писал: “Оспа и чума уносили прежде тысячи и десятки тысяч жертв и опустошали целые страны. Душевные эпидемии не менее губительны. Проходит время повального душевного расстройства, время коллективного увлечения или страсти, – и вернувшиеся к рассудку люди обыкновенно сами не могут понять своих прошлых ошибок”…»

Ну и далее в том же духе. А что же массы? А по этому поводу митрополит цитирует высказывание академика Павлова весной 1918 года:

«В последней лекции, посвященной русской интеллигенции, великий ученый высказался предельно откровенно: “То, что произошло сейчас в России, есть, безусловно, дело интеллигентского ума. Массы же сыграли совершенно пассивную роль. Они восприняли то движение, по которому их направляла интеллигенция. Отказываться от этого, я полагаю, было бы несправедливо и недостойно”».

Впрочем, дальше тоже интересно:

«Далее он рассмотрел образ мышления типичного русского интеллигента. “Русский интеллигентский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова, он ими оперирует… Это не забавно, это ужасно! Это приговор над русской мыслью. Она знает только слова и не хочет прикоснуться к действительности…”»

Итак, что мы имеем в сумме? Великая динамичная, развивающаяся Россия, стремительно вырывающаяся в авангард развитых стран. Населена она при этом удивительными людьми. Император сперва делает, потом думает, что надо как-то обезопасить страну от сделанного им, – и не может ничего. Аристократия и дворянство разлагаются. Верхушка общества одержима подростковыми комплексами, не имеет умственных способностей, охвачена перманентным коллективным психозом и одновременно болтает какую-то никак не связанную с жизнью ерунду. Народ – и вовсе тупое стадо, которое идет за оными психопатами, не рассуждая.

Но при этом данный сумасшедший дом, конечно же, обязательно требовалось сохранить. Интересно, зачем? Ради растущего ВВП?

О. Тихон Шевкунов. «Выбор своего будущего был сделан народом, объятым смертельной эпидемией, парализующей Богоданную способность отличения добра от зла…»

В самом деле? То есть работать по двенадцать часов на хозяина за гроши, голодать, жить в нечеловеческих условиях, а по воскресеньям слушать проповеди об «отцах-благодетелях» – это добро? Может быть, добро – проделывать такое со своим ближним? Интересно, в какой религии?

«…Над народом десятилетиями трудилось “российское передовое общество” при попустительстве церковной и светской власти…»

Как раз наоборот. Какое там попустительство? Пятнадцать лет каторги за организацию мирной демонстрации – это попустительство? Или «Указ о кухаркиных детях», предложенный по той причине, что низшие слои общества якобы заражены крамолой? Многочисленные бессудные аресты и ссылки противников власти? Столыпинские военно-полевые суды, составленные из армейских офицеров (где офицер и где закон?), с правом применения высшей меры? Расстрелы рабочих стачек? Кровавое воскресенье – далеко не единственный эпизод, а всего лишь самый громкий. Вообще-то их были десятки.

Что еще надо было сделать, чтобы сохранить монархию? Вешать не сотнями, а тысячами? Белые расстреливали тысячами – не сработало. Орлы Колчака сибирские деревни подчистую, случалось, вырезали, вплоть до младенцев – и чего добились? Роста партизанского движения в изначально безразличной к большевистским идеям Сибири?

Все было в порядке: и сажали, и стреляли, и агитировали, и проправительственные общества создавали – ничего не работало. Интересно, почему? Может быть, понятия добра и зла, принятые в Российской империи, слишком уж сильно отличались от евангельских?

Был в России такой тайный советник Шлиппе, тульский губернатор. В начале 1898 года он, встревоженный сообщениями в печати о неурожаях, попытался обратить внимание правительства на то, что, вообще-то, надвигается голод. С этим он пришел к министру внутренних дел Горемыкину. Знаете, что ответил ему министр? «Охота вам думать о корме для этих скотов?»[149] Кстати, Горемыкин был у императора в фаворе и одно время, уже перед самым концом империи, даже поработал премьер-министром.

Такая вот империя добра…

Философ Семен Франк писал: «Интеллигенция в октябре 1917 года в ужасе и смятении отшатнулась от зажженного ею же пожара, а огонь этой веры перешел в души простых русских мужиков, солдат и рабочих».

Роль интеллигенции в происходившем действительно велика. Но ни готовившие Февральский переворот аристократы и генералы, ни устроившие Февральскую буржуазную революцию промышленники и политики к интеллигенции не относились. Они отлично знали, с какой стороны у бутерброда масло, а если и болтали о свободе, то чтобы замаскировать это знание.

А вот пожар Октября и вправду зажигала интеллигенция. Но она и не думала никуда отшатываться. Ленин, например, прекрасно чувствовал себя в том пожаре – не хуже саламандры. И его соратники, из которых большая часть, по понятиям того времени, относилась к интеллигенции – тоже. А те, которые в ужасе отшатнулись, сторонники парламентской демократии и конституционной монархии, так и унесли свою веру в эмиграцию, громогласно сетуя на «окаянные дни».

Да, кстати, бытует в монархистских кругах еще одна легенда – о том, что большевистская партия жила на немецкие деньги.

О. Тихон Шевкунов. «По математически выверенному расчету немецкого Генштаба, большевики должны были взорвать Россию изнутри и сделать ее союзником Рейха» и т. д.

Кстати, было бы неплохо. Союз с Германией однозначно выгоднее для России, чем союз с лукавой и подлой Антантой. Не зря и Англия, и Франция его так боялись. И если вспомнить, что сам о. Тихон писал о войне, Ленину за такие намерения надо отдельный памятник поставить.

Утверждения о том, что Ленин был германским агентом, стали общим местом монархической пропаганды. Вот только… кто такой агент? Это человек, который за плату выполняет задания спецслужб чужого государства. Например: сидит Ленин в 1914 году в Швейцарии, в кафе, пишет книжку по экономике. И тут манит его пальчиком германский шпион: «Давай ты будешь против войны говорить, а я тебе мильён дам!» «Не хотелось бы, – вздыхает Ильич, – я патриот. Ну да ладно, за мильён согласен, пойду товарищей соберу». Это – агент.

А теперь представим себе: Ленин выступает с балкона дворца Кшесинской под плакатом «Мир – народам!». Тут к нему подходит немецкий шпион и предлагает мильён за что, что он будет призывать к миру. Ленин деньги, конечно, возьмёт. А вечером, за чайком, будет со смехом рассказывать товарищам, как удачно он подоил германское правительство. «На эти деньги, товарищи, мы сможем два месяца выпускать все наши газеты!»

Это – не агент, это – стратегический союзник.

И если уж говорить о деньгах, то кто финансировал большевиков, до сих пор не выяснено. Они все были старыми конспираторами, расписочек не писали. А то бродит по просторам интернета бумажка от германского Генштаба: мол, выдано Парвусу для передачи большевикам миллион золотом. Так ведь денежки дали Парвусу, а агентом почему-то называют Ленина. Откуда известно, что они пошли на большевистскую работу, а не на гешефты оного оборотистого господина? Ах, это он сам сказал? Ну, тогда Остапа Бендера надо срочно вносить в список героев борьбы с беспризорностью – он ведь в Старгороде денежки для сирот собирал…

А вот другой пример. Жил-был такой человек – Исидор Гуковский. По молодости занимался революцией, потом от революционных дел отошел, стал нефтепромышленником, имел свою фирму, был директором Бакинско-Астраханского нефтепромышленного и транспортного акционерного общества. А летом 1917-го этот богатый нефтепромышленник вдруг материализовался на посту казначея Петроградского комитета РСДРП(б) и годом спустя стал наркомом финансов РСФСР. Если партия имела в активе хотя бы пятерку подобных капиталистов, пресловутый «германский миллион» был ей не так уж и нужен. По крайней мере, не настолько, чтобы ради этого менять что-либо в своей работе. А если Ленин не корректировал деятельность в угоду германскому Генштабу – то на каком основании объявлять его германским агентом? Потому что на данном историческом отрезке их интересы совпадали?

Но вернемся, впрочем, к событиям Февраля. Тут всё просто, общеизвестно и почти не вызывает споров. Так все и было: спровоцированное восстание в Петрограде, заговор думской верхушки и генералов против императора. Господа либералы, генералы, хозяева аристократических салонов и прочие карбонарии выступали не против монархии, их не устраивал лишь этот царь. Идея была предельно проста: вынудить у Николая отречение, посадить на трон малолетнего наследника и дать ему хорошего регента. Кого именно? Уже в горячие дни, уговаривая Совет согласиться на этот вариант, Милюков говорил о брате царя, великом князе Михаиле. В качестве аргумента в пользу тандема Алексей – Михаил он приводил, что «один – больной ребенок, а другой – совсем глупый человек», государственными делами не интересуется, с головой погружен в конный спорт. Несколько ранее в тех же кругах заговорщиков называли другую кандидатуру – Николая Николаевича, главнокомандующего первых дней войны. Правда, главнокомандующий из него вышел весьма средний, но ведь регент – это совсем другое! Делай, что бояре говорят, и будет тебе счастье!

Вот только Николай II, не зря прозванный «византийцем», поломал всю игру: он отрекся не только за себя, но и за сына, в пользу брата Михаила. Который тоже не горел желанием брать корону в сложившихся обстоятельствах. Во-первых, он хорошо знал своего брата. Было у Николая такое: когда на него очень сильно нажимали, он подписывал неправильный документ, который впоследствии можно было законным образом отменить. Сейчас монархисты из кожи вон лезут, доказывая, что отречение не имеет законной силы. Скорее всего, так оно и было. Кто же знал, что во всей огромной России не найдется никого, кто опротестовал бы отречение? Отставку непопулярного царя страна приняла с восторгом. Но в начале марта Михаил этого знать не мог. И хорош бы он был, если бы принял корону, а потом ее пришлось бы возвращать обратно.

Во-вторых, надо быть полным дураком, чтобы брать царскую власть в условиях поднимающейся революции, тем более, когда народ так радуется свержению самодержавия. Когда к нему явились представители Думы, Михаил выслушал все речи, а потом задал Родзянко прямой и грубый вопрос: гарантируют ли ему господа думцы только корону, или также и голову? А вот когда все устанут от свободы, накушаются волюшки по горло, тогда-то и надо выходить на сцену. Конституционная монархия – она ведь все равно монархия, правда? А могут карты лечь и иначе: демократическое правительство окажется таким беспомощным, таким непопулярным, что одумавшийся народ проголосует за еще полгода назад столь ненавистное самодержавие. Кто знает, что завтра Буке в голову придет? Кто угодно, только не Михаил.

Ввязываться в борьбу за власть великий князь не хотел – но ведь и другим не дал! Достойный брат Николая, он выдал совершенно гениальный по иезуитству ответ: «Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля всего великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского». Короче говоря, Михаил Романов потребовал Земского собора.

Это один слой событий. Другой слой – действия думцев.

На поверку оказалось, что господа российские либералы совсем не хотели республики! Их идеалом была конституционная монархия – как в Англии. Они вообще очень любили Англию как светлый политический идеал, но грядущее государственное устройство России видели весьма туманно. По состоянию на февраль 1917 года российская либеральная мысль дошла до следующего механизма: Государственная Дума назначает правительство, которое ей же и подотчетно, но при этом страна представляет собой конституционную монархию. Зачем думцам нужен был все время мешавший им царь? А чтобы на всякий случай подстраховать демократический идеал железной рукой диктатора. Мало ли что?

Как это было в 1993 году: когда в стране возник кризис власти, встал президент и приказал расстрелять парламент. А потом снова сел в позу «народного избранника», выбрали новый парламент, и опять началась демократия. Наверное, так – иначе совершенно непонятно, почему господа со столь ярко выраженными демократическими симпатиями не провозгласили Россию республикой.

…Итак, пользуясь отчасти спровоцированными, отчасти спонтанными беспорядками (народ – он всегда не против побузить), думцы попытались в очередной раз вырвать у царя вожделенное право формировать правительство. В ответ, в ночь с 26 на 27 февраля, они получили традиционный указ «о перерыве занятий Государственной Думы». На следующий день, 27 февраля, несколько членов уже распущенной Думы образовали орган с редкостно корявым названием «Временный комитет для восстановления порядка и сношения с учреждениями и лицами» и стали «сношаться» – писать воззвания, призывая к формированию правительства «народного доверия». Одно из первых воззваний «Временного комитета» было адресовано генералам:

«Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно беспомощна восстановить нарушенный порядок. России грозит унижение и позор, ибо война при таких условиях не может быть победоносно окончена. Считаю единственным и необходимым выходом из создавшегося положения безотлагательное призвание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения… Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно», – писал председатель Госдумы Родзянко в обращении к командующим фронтами.

В этом обращении четко видны все приоритеты устроителей Февраля. Война до победного конца; беспокойство о том, как Россия будет выглядеть в глазах «мирового сообщества»; правительство, назначаемое Думой. Им и надо-то было продержаться до конца войны, а там пусть Учредительное собрание разбирается с этим борделем. Огромное преимущество демократии: что бы ни наворотил тот или иной деятель, он всегда имеет возможность подать в отставку и уехать в имение выращивать орхидеи или разводить борзых. Цари о таком и не мечтали!

Итак, это был заговор или, точнее, заговоры. Сколько их было, кто в них участвовал – рассказал в донесении от 4 апреля 1917 года французский военный разведчик капитан де Малейси:

«Лидером искусно и давно подготовленного заговора был Гучков[150], поддержанный Техническими комитетами[151]при содействии вел. кн. Николая Николаевича, охотно согласившегося на проникновение таких организаций в армию для ее снабжения. Менее открыто, но эффективно действовал ген. Алексеев по договоренности с большинством генералов, в том числе с Рузским и Брусиловым, не говоря о других, также предоставивших этим комитетам возможность проведения необходимой пропаганды в частях под их командованием. Алексеев уже давно контактировал с Гучковым, втайне содействуя всем своим авторитетом в армии ходу последующих событий…

…Видным организатором выступил британский посол сэр Джон Бьюкенен, верховодивший всем заодно с Гучковым. В дни революции русские агенты на английской службе пачками раздавали рубли солдатам, побуждая их нацепить красные кокарды. Я могу назвать номера домов в тех кварталах Петрограда, где размещались агенты, а поблизости должны были проходить запасные солдаты. Если Англия и ускорила события, то она перестала играть роль хозяйки положения, когда император уволил в отставку самого могущественного ее агента Сазонова[152]. И тогда с целью остаться арбитром при сохранении общего руководства делами и ходом военных действий она перешла на сторону революции и ее спровоцировала. Лорд Мильнер[153]во время пребывания в Петрограде, это вполне установленный факт, решительно подталкивал Гучкова к революции, а после его отъезда английский посол превратился, если можно так выразиться, в суфлера драмы и ни на минуту не покидал кулис…»[154]

Интереснейшие мемуары оставил этот самый сэр Джон Бьюкенен, многих привечавший в своем хлебосольном доме. «Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты император и императрица или только последняя». Отличный посол, вы не находите?! Позволяет у себя за столом открыто обсуждать подробности заговора против главы страны пребывания!

Несколько позже в игру включились французы, которые курировали эсеро-меньшевистскую часть новой власти. (Кстати, чехословацкий корпус, с мятежа которого началась полноценная Гражданская война и который, совместно с эсерами, создал первые антибольшевистские правительства, официально являлся частью французской армии. Британцы же, в свою очередь, финансировали генералов Деникина и Миллера – последний «наводил порядок» на Севере России.)

Но почему? Зачем союзникам понадобилось менять царя воюющей в одном строю с ними державы? То, что русскую верхушку он достал уже до печенок, – проблемы русской верхушки, но британцам-то это к чему?

И вот тут нас иногда подводит любовь к стратегическому мышлению. Но ведь не все события в мире происходят из далеко идущих соображений, сплошь и рядом во главу угла ставятся сиюминутные интересы. Есть, например, такое мнение, что украинский майдан 2014 года произошел не по причине каких-то умных стратегий, а просто потому, что американцы захотели Севастополь[155].

Какие сиюминутные интересы могли быть у британцев во время войны? Война, конечно, – что же еще…

Интереснейшую вещь сказал Сталин на VI съезде РСДРП(б) в августе 1917 года. Звучало это так: «Если союзный капитал, видя, что царизм идет на сепаратный мир, изменил правительству Николая, то ему никто не мешает порвать с нынешним правительством, если оно окажется неспособным сохранить “единый” фронт. Милюков сказал на одном из заседаний, что Россия расценивается на международном рынке, как поставщик людей, и получает за это деньги, и если выяснилось, что новая власть, в лице Временного правительства, неспособна поддержать единого фронта наступления на Германию, то не стоит и субсидировать такое правительство».

И как это прикажете понимать? Нет никаких доказательств того, что Николай собирался заключить мир с Германией – но ведь Сталин говорит об этом как об общеизвестном факте. А уж что там было – реальные ли намерения, или деза, которую скормил союзникам ненавидевший Николая Гучков…

Но, по крайней мере, это мотив. И это объясняет активнейшее участие в февральских событиях председателя Центрального военно-промышленного комитета Гучкова, который войной кормился, и повторяемое «временными» заклинание о «войне до победного конца» – под какой лозунг их ставили, тот и талдычат. Да и простая логика говорит: если уж союзники решили «поменять коня на переправе», для этого должны быть очень серьезные основания, а не мифическое опасение за судьбу черноморских проливов.

А уж на буржуазную революцию союзникам было и вовсе плевать. Что там будет в России – конституционная ли монархия, республика… лишь бы поставляла солдат для фронта и концессии для бизнесменов. Они и с большевиками потом прекрасно договорились.

Как бы то ни было, и переворот, и буржуазная революция совершенно не означали развала государства. После двадцати лет отрицательного отбора, который практиковал император, его правительство мало отличалось по дееспособности от Временного. И ни устроители всего этого революционного балагана, ни их кураторы не рассчитывали на какие-то эпохальные потрясения. Да если б они знали, что из всего этого получится в итоге, они бы пылинки с русского царя сдували – как свои, так и иностранцы. Однако одного фактора они не учли. А именно того, что февральские события послужат детонатором для давно уже назревавшего в стране социального взрыва. Чуть-чуть ослабили крышку на перегретом паровом котле – и рвануло.

Дальше, в течение года, впритирку идут две линии событий, принадлежащие двум революциям. Первая из них, Февральская буржуазно-демократическая, началась 17 октября 1905 года и закончилась 12 января 1918-го широко известными словами матроса-анархиста Железнякова: «Караул устал!» Октябрь же начал отсчитывать время с 27 февраля 1917 года, когда раскрылись тюрьмы и крышки подполов и на свободу вышла нелегальная оппозиция – левые радикалы.

Господа «думские революционеры» в своем раскладе кое-чего не учли. Они предполагали, что голодные рабочие именно в них видят «лиц, которым может верить вся страна». Но оказалось, что у рабочих по этому поводу другое мнение и другой орган «народного доверия». На бунтующих окраинах внезапно, как чертик из табакерки, материализовалась новая сила – порожденные революцией 1905 года Советы.

Едва началась заварушка, все сколько-нибудь заметные общественные деятели левого толка стали собираться к Таврическому дворцу, где заседала Государственная Дума. Туда же стянулись освобожденные из тюрем революционеры. В этом здании социалисты всех мастей, а в основном меньшевики и эсеры встретились с активистами профсоюзного и кооперативного движения. Структура у них была наработана еще с 1905 года, и, не теряя времени, вся эта публика явочным порядком образовала Временный исполнительный комитет Совета рабочих депутатов и призвала рабочих быстренько заняться выборами самих депутатов. Сюда же пришли и представители восставших полков, и на первом же заседании, состоявшемся в 9 часов вечера 27 февраля, было решено, говоря современным языком, «объединить бренды», присовокупив к слову «рабочих» еще и «солдатских».

Сгоряча они даже начали немножко управлять. Постановили немедленно занять Государственный банк, казначейство, Монетный двор, Экспедицию заготовления государственных бумаг. Но тут же встал пошлый вопрос: а какими силами? Своих сил у Совета не было, поручить это дело революционным солдатикам – ясно ведь, чем все закончится. Выход из положения все же нашли, написав в решении: «Совет рабочих депутатов поручает Временному комитету Государственной Думы немедленно привести в исполнение настоящее постановление». Вот пусть у «временных» голова и болит.

Еще забавнее вышло со знаменитым «Приказом № 1», вводившим демократию в армии. Его представляют как плод демократических мечтаний членов Совета. Да ничего подобного! Штатскому адвокату Соколову и слов-то таких знать было не положено, какие в этом приказе употреблялись. В вышедшей в 1938 году книге «История гражданской войны» рассказывается, как это было:

«Сразу после первого бурного заседания группа солдат тут же, за перегородкой, обступила стол члена исполнительного комитета совета меньшевика Н. Д. Соколова, которому было поручено обнародовать решения совета в приказе по войскам. Соколов записывал то, что диктовали окружавшие его солдаты. Именно под давлением масс был издан первый революционный приказ, по поводу которого Керенский позже говорил, что “отдал бы десять лет жизни, чтобы приказ вовсе не был подписан”»[156].

Этот документ и вправду положил начало окончательному развалу государственной системы, но зато отсрочил восстание в армии.

Данным приказом Петросовет сразу упрочил свое положение – теперь он мог опираться на штыки Петроградского гарнизона, тем более что Временный комитет от большого ума распустил полицию и жандармерию. Подавления революции военной силой можно было больше не опасаться.

Что бы потом ни говорили историки, Петросовет быстро одумался и на государственную власть больше не претендовал. Его вполне устраивала роль земства. Это уже Ленин выкинул лозунг «Вся власть Советам!».

Что же касается общего управления тем бардаком, который развели совместными усилиями Временный комитет и Временный исполком, то эту обязанность они усердно спихивали друг на друга. Уже 27 февраля вожди Исполкома явились во Временный комитет и потребовали от него взять в свои руки власть. И тут с нашими храбрыми думцами случилась подлинная истерика. Перепуганный Родзянко спрашивал присутствующих: «Что это будет, бунт или не бунт?» На что либералы промолчали, а ответил монархист Шульгин: «Никакого в этом нет бунта. Берите как верноподданный. Если министры сбежали, то должен же кто-то их заменить. Может быть два выхода: все обойдется – государь назначит новое правительство, мы ему сдадим власть. А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие, те, которые выбрали уже каких-то мерзавцев на заводах…»

По меткому выражению Троцкого, Дума «вручение ей власти воспринимала как акт политического изнасилования». Мол, «либералы соглашались взять власть из рук социалистов лишь при условии, что монархия согласится принять власть из их собственных рук».

Монархия, как известно, не согласилась. Но и Советы на себя власть не принимали – им было и так неплохо. Высокопоставленные заговорщики оказались в ужасной для каждого оппозиционера ситуации: они-то хотели всего лишь порулить, имея на соседнем сиденье опытного шофера в лице самодержца. Тот же самый Шульгин писал: «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать. Мы способны были в крайнем случае пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… Под условием, чтобы императорский караул охранял нас».

Но караул ушел вместе с монархией, так что думцы получили руль в руки единолично и без дублеров. Под жестким давлением обстоятельств и Советов им пришлось все-таки уступить насильникам и 2 марта объявить о создании Временного правительства – оно должно было править страной до Учредительного собрания, которому предстояло окончательно решить все вопросы власти – потому и «временное».

Состав первого правительства был насквозь либеральным, Советов – эсеро-меньшевистским. Затем начался дрейф влево. В правительстве все большее влияние приобретали социалисты (всё те же меньшевики с эсерами), в Советах – большевики.

Широким же слоям населения вообще плевать было на свободу слова и собраний, они требовали мир, землю, рабочее законодательство – и не получили. Ничего из этого Временное правительство попросту не могло себе позволить, у них ведь были еще и хозяева. Естественно, ни о каком мире не могло быть и речи, и единственное, что объединяет все составы Временного правительства, – это «война до победного конца». Что касается земли, тут мотивы сложнее: в принципе, если бы она по-прежнему принадлежала помещикам, ее можно бы и отдать. Но большинство крупных имений к тому времени были заложены в банки, а за банками стояли отчасти сами думцы и их друзья, а отчасти те же союзники, то есть хозяева…

Зато выкинуть все эти лозунги, а потом и заняться их реализацией могли себе позволить большевики. В правительство они не входили, никаких обязательств перед денежной верхушкой и союзниками не имели. Это была небольшая, но четко организованная радикальная партия с отличным пропагандистским аппаратом, огромным опытом работы на заводах, бесстрашным и решительным вождем. Результат мы знаем.

Причину того, что приличный переворот перешел во всеобъемлющую смуту, тоже нетрудно понять. Вышеописанная счастливая жизнь российского населения дошла в своем счастье до таких высот, что оному населению стало уже безразлично, что будет – лишь бы не так, как было. Потому народ и поддержал Временное правительство, а потом большевиков.

Кстати, о большевиках. Вообще-то монархистам следовало бы, как и всем прочим русским людям, возблагодарить Бога, что Он послал их и персонально Ленина. В то время не просматривалось вообще никакой силы, способной не то что поднять Россию из хаоса, а даже просто удержать ее земное бытие. Уже в декабре 1917 года возле агонизирующего трупа собрались падальщики. 23 декабря, на следующий день после начала переговоров в Брест-Литовске, представители Англии и Франции встретились в Париже и договорились о разделе России на «зоны влияния», а по сути, на колонии. Англия получала Кавказ и Прибалтику, Франция – Украину и Крым. В мыслях своих они Россию уже похоронили. Даже Учредительного собрания дожидаться не стали.

Да, об Учредительном собрании. Временное правительство потому так называлось, что управлять оно должно было до его созыва. Но вот с выборами почему-то никто не спешил. Прошла весна, лето, наступила осень, а «временные» все еще сидели в Зимнем. Потом пришли большевики, выгнали их оттуда и тоже обещали созвать учредилку, поэтому и Совнарком объявили «временным правительством». Однако в отличие от предшественников тянуть резину они не стали. Выборы были назначены через две недели. Не то чтобы большевики были какими-то особыми демократами, просто они трезво оценивали свои перспективы.

Уже 26 октября, на следующий день после прихода к власти, Троцкий открытым текстом говорил: «Всю надежду свою мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены». А пока Совнарком еще не разогнали, надо было успеть совершить как можно больше политических действий – всё это пригодится, когда начнется грядущая, настоящая революция. То есть на победу они не рассчитывали, но при этом действовали так, как будто пришли навсегда. Это и спасло как их самих, так и Россию.

Совнарком провел выборы честно. Право голоса впервые получили граждане всех сословий, любого имущественного положения и веры. Голосовали даже военные и – о, ужас! – женщины. Возрастной ценз снизили в двадцати пяти лет до двадцати. И страна проголосовала – 91 % голосов получили революционные партии: эсеры и социал-демократы. По понятиям любого времени, крутые ребята. Из них относительно приличными являлись лишь меньшевики. Большевики устроили всю эту бучу, да и террором баловались, ну, а эсеры были и вовсе полными отморозками. Причем при полном одобрении народа. Если какой-нибудь эсер кинет бомбу в губернаторский кортеж, мужик еще и поаплодирует. Кто о позапрошлом годе вызвал казаков и велел всю деревню перепороть?

А кроме бомб, у партий ведь была и программа. Какому-нибудь бедняку Пахому дела не было до того, взорвут ли эсеры губернатора или министра. А вот то, что они выступают против столыпинской реформы, касалось его непосредственно. Ну и за кого он голосовать будет?

А вот допускать братьев-социалистов к власти было нельзя (почему – о том чуть ниже). И большевики постарались. Считается, что они разогнали Учредительное собрание. На самом деле это и разгоном назвать было нельзя, прекращение работы собрания было обставлено гораздо хитрее, с иезуитски точным соблюдением всех демократических процедур[157]. Но результат планировался и оказался именно таким.

Тут в чем было дело? В выборах участвовали 14 партий (даже какие-то непонятные «правые» получили одно место), но эсеры и большевики действительно шли с большим отрывом, причем первых было в два раза больше, чем вторых. И не надо быть пророком, чтобы предсказать: результатом работы собрания станет коалиционное правительство, в которое войдут эсеры, большевики, левые эсеры и кто-нибудь еще, вроде меньшевиков или бундовцев. Опыт «демократического периода» России показывал: такое правительство утопит в дебатах все, к чему прикоснется[158], став по дееспособности еще одной, причем худшей, реинкарнацией «временных». А поскольку эсеров финансировали французы, то первым делом оно торпедирует долгожданный мир, да и вопрос о земле тоже зависнет (новым хозяевам нужна земля в собственность). А что дальше? А дальше – еще один социальный взрыв обманутого российского населения, тотальная пугачевщина, в которой все убивают всех, а потом на руины придет Белый Господин и сделает так, как хотел.

Да, демократия и вправду была изнасилована большевиками в извращенной форме, зато Россия уцелела, поскольку единственное на тот момент дееспособное правительство осталось у власти. И даже выполнило свои обещания. Землю дали? Дали. О том, как и на каких условиях она была нужна крестьянам, мы уже говорили. Мир? Так большевики практически сразу начали мирные переговоры и в рекордные сроки (если бы не фокусы Троцкого, то и еще быстрее бы) вышли из войны. То, что выкинутая из русской жизни прежняя элита попыталась отнять своё обратно и привлекла к этому благородному делу всех мировых хищников, до которых могла дотянуться, – это уже следующая серия. Большевики войну не начинали. Они победили, а победителям драка не нужна…

И что-то я не припомню, чтобы на российских просторах нашлось много желающих возвращения прежних порядков. Царя не хотел никто вообще, помещиков не хотели крестьяне, прежних хозяев не хотели рабочие, сословного общества не хотел никто, кроме дворян, ну и так далее…

Фабриками и заводами рабочие сами не рвались управлять – не идиоты же! Но свой восьмичасовой рабочий день они получили и долго еще бодались уже с новой властью по части зарплат, как и положено нормальным рабочим, никто не был в обиде, большевики сами их тому научили. А благоденствие… его что, не было? В 30-е годы, если сравнивать с рабочими казармами, стало уже совсем неплохо, а если бы не война, то к концу 40-х можно было бы отчитаться о выполнении и этих обещаний. Не такие, право же, в России живут дураки, чтобы требовать благоденствия в разоренной стране на следующий день после революции. Но когда новое правительство не смотрит на тебя, как на грязь под ногами, а глава государства, принимая представителей народа в Кремле, внимательно их выслушивает, а не милостиво прощает вину за то, что они посмели к нему обратиться, можно многое перетерпеть.

О. Тихон Шевкунов. «Победили те, кто сумел вызвать сильные низменные эмоции – зависть, гнев, ненависть и, не останавливаясь ни перед какими нормами морали, безучастно направлять на смерть против своих политических врагов обманутый народ».

Ну, в таком случае победило царское правительство – это как раз про него сказано. Та жуть, что выплеснулась в революцию и в Гражданскую, – она не извне немецкими агентами привнесена и в добрый русский народ насажена, она жила в нём и теперь просто вышла на поверхность – и вот сколько её было, и вот в каких формах… А в Отечественную, между прочим, такого не было. Когда Красная армия, которая три года шла по выжженной земле своей страны, видела то, что творили немцы, а потом вступила на территорию Германии… Если бы то были люди образца 1917 года, сейчас бы по-немецки говорить некому было. Но ведь такого не произошло! Еще одна тайна большевистской власти…

Да и «безучастно направлять на смерть народ против политических врагов» – тоже подходит. Причем царское правительство кинуло солдат даже не против собственных врагов – нам-то Германия ничего худого не делала, и делить с ней было нечего – а против врагов других стран, перед которыми русское общество холуйски преклонялось. А Временное правительство всего лишь бежало тем же петушком за теми же дрожками.

Что же касается большевиков… Когда политические противники власти хотят не только ее скинуть, но и вернуть помещиков и двенадцатичасовой рабочий день – тут интересы ка-ак начинают совпадать! Ка-ак становятся своими! Прямо до песни «Смело мы в бой пойдем за власть Советов».

Вот, кстати, и примерчик – маленький, но характерный. Лето, Поволжье, восемнадцатый год, самое начало Гражданской войны. Деревни переходят из рук в руки постоянно. Население, пока находилось под красными, было ими недовольно: хлеб берут насильно по государственным ценам, да еще и мобилизацию объявили – за что боролись? Пришли белые – и сразу стало ясно, за что. Потому что белые тоже объявили мобилизацию.

«Крестьяне семи волостей Бугурусланского уезда отказались от явки на призывные пункты. В Ключевской волости молодежь, избегая мобилизации, скрылась. Для наведения “порядка” прибыл отряд в 200 казаков. Не желавших вступать в армию стегали нагайками, родителей скрывшихся призывников выпороли, 18 человек арестовали, двоих расстреляли…»[159]

Контраст с красными был ощутимый – те все же предпочитали агитацию, первыми не стреляли, да и то больше в воздух, а за эксцессы вроде порки жестоко карали своих же. В результате уже летом на всей территории, занятой белыми, начали вспыхивать восстания.

«По сообщению разведчика Строганова в политотдел штаба II армии от 15 сентября 1918 г., в занятом белогвардейцами Чистопольском уезде Казанской губернии настроение даже богатых крестьян изменилось в пользу Советской власти, так как за малейшую провинность белые расстреливают крестьян… Теперь… все жалеют о Советах… Даже волости, которые при Советской власти высказывались за Учредительное Собрание, не мирятся с властью белых, хотят получить оружие для борьбы с ними…

…15–16 августа в селе Пролей-Каши Тетюшского уезда состоялось собрание, на котором присутствовало 120 представителей соседних волостей… решение сорвать призыв было поддержано как русским, так и чувашским крестьянством. Когда в село прибыли каратели, направленные местным помещиком, бывшие фронтовики обезоружили их. На следующий день прибыл усиленный отряд во главе с помещиком. Было арестовано 9 человек, при этом кулаки выдали карателям еще 16 крестьян из середняков. Село стало центром партизанского движения»[160].

Когда на горизонте появляется помещик, прибывший с белым отрядом, – плевать крестьянам на какое-то там Учредительное собрание! А тут еще засевшее в Самаре белое правительство (в данном случае эсеровское – про французские деньги читатель еще не забыл?) во всеуслышание заговорило о том, чтобы снова начать войну с немцами. Хотя эсеры как революционные деятели, специализирующиеся на работе в деревне, могли бы быть и поумнее.

Лучший опыт – тот, который получаешь на собственной шкуре. В Мензелинском уезде Самарской губернии местное татарское население на объявление красной мобилизации ответило восстаниями. А после того как уезд несколько недель побыл под белыми[161], почти все мужчины ушли в Красную армию.

Такие дела.

Ну и какие претензии к историческому процессу? Осенью 1917 года не то что не просматривалось других кандидатов на роль собирателей русских земель – власть и то брать никто не хотел. «Временные» давно уже ничем не управляли, социалистические партии перепихивали ее, как дежурство по сортиру. Хоть кто-то нашелся, и на том спасибо.

Кстати, а куда делись монархисты? После Февраля они совершенно исчезли из политической жизни, но ведь физически-то люди с монархическими убеждениями остались! Офицеры, например, в массовом порядке пошли на службу к большевикам. Белая армия состояла из деятелей Февраля, а с этой публикой далеко не каждый приличный монархист под кустики на одном поле сядет. Тут уже что окажется убедительнее – брезгливость или классовые интересы… Для многих оказались предпочтительнее большевики – пусть они сумасшедшие отморозки, но хотя бы врагам России не прислуживают и русских солдат не сдают в пользование ради британских интересов.

И да, это правда – большевики разбили на своей территории интервентов и их вассалов – белые армии, собрали Россию, потом еще немножко подсобрали Россию, еще раз разбили на своей территории «коллективный Запад»[162], сделали страну сверхдержавой, причем народ в ней не голодал и не жил в скотских условиях. Монархисты, правда, утверждают, что вот если бы остался на троне государь император, то страна добилась бы того же, но куда с меньшими жертвами, просто в силу естественного хода событий.

А это точно бы состоялось?

Дело об отречении последнего русского царя, об аресте и убийстве царской семьи только кажется простым. На самом же деле оно очень непростое и предельно странное.

Казалось бы, все ясно: Уральский совет приговорил Романовых к расстрелу, чекисты привели приговор в исполнение. Никакой законностью тут, конечно, не пахнет, но и время было насквозь беззаконное. Советское правительство никогда не отказывалось от ответственности за этот расстрел, совершенный в хаотичном и безумном восемнадцатом году. Но начни копать, сопоставлять – и никакие концы с концами не вяжутся, зато в самых неожиданных местах завязываются непонятные узелочки. История большевистской партии и ранней советской власти и вообще-то мало изучена (вот ведь парадокс, правда?!), а уж что касается восемнадцатого года – тут не учебник истории, а сплошной агитпроп вперемешку с романтической поэмой.

Исследование истории больше всего похоже на складывание пазла из разрозненных, неполных и вообще не от этой картинки фрагментов по пострадавшей от потопа схеме. Особенно это справедливо по отношению к смутным временам, о которых сказок сочинено на десять разных пазлов, а нужно сложить всего один. Да и источники, прямо скажем, подкачали… Что мы сейчас и увидим.

Итак…

Стопроцентно надежных источников, как и гарантированного излечения от гриппа, не бывает. От гриппа иной раз умирают, а что касается источника – то всегда есть вероятность, что кто-то где-то соврал.

И даже в архивных папках с многоэтажными номерами можно встретить явную (или неявную, что хуже) фальшивку. Самая известная из таких фальшивок – официально опубликованный ГАРФом «катынский пакет», однако есть и много других.

Вот, например, прошумевший недавно скандал о переименовании станции метро «Войковская» Московского метрополитена. Петр Войков среди деятелей того времени (красных, белых, зеленых и пр.) был человеком достаточно приличным: образованный, воспитанный, служил советским полпредом (то есть послом) на сложнейшем участке – в Польше, погиб на боевом посту. Какие претензии к нему могут быть?

О, еще какие! Оказывается, он каким-то образом причастен к расстрелу царской семьи. Нет, не убивал, даже не факт, что участвовал в принятии решения, но – был в том месте и в то время! И этого достаточно, чтобы перечеркнуть все, сделанное им для страны. Почему-то причастность Николая к Кровавому воскресенью не перечеркивает его святости, а причастность к екатеринбургскому расстрелу делает Войкова из героя исчадием ада.

Не будем говорить, что это нечестно и несправедливо. Не будем также рассуждать о торчащих из-за этой кампании сектантских ушах. (Есть такая секта «царебожников», официально признанная еретической, она и раскручивает большинство кампаний, связанных с Николаем.) Скажем лишь, что это симптом. Симптом очень опасной болезни под названием «социальный расизм». В нашей теме он проявляется в том, что мужчины и женщины, мальчики и девушки 9 января ставятся ни во что, а о мужчинах и женщинах, мальчиках и девушках 17 июля мы должны сокрушаться и каяться неустанно. Цари, они ведь не такие, как прочие люди! А потом идет продолжение: дворяне не такие, как прочие, купцы не такие, зажиточные крестьяне не такие, и дети у них не такие… Их страдания и смерть имеют совсем другую цену, чем страдания и смерть «черной кости». Не успеешь оглянуться, а у тебя в голове уже табель о рангах: кто больше человек, кто меньше, а кто просто безымянная фигурка на экране. «Социальный расизм» ничуть не лучше обыкновенного, и последствия, когда доходит до пулеметов, примерно такие же.

Но вернемся к Войкову. Что говорит нам источниковедение? А говорит оно, что версия об участии в казни царской семьи видного большевистского деятеля Петра Войкова основывается на двух источниках. Во-первых, подписанном им требовании на выдачу некоему Зимину серной кислоты. Да, конечно, ни для каких целей, кроме уничтожения трупов августейших узников, она использоваться не могла. По-видимому, в промышленных масштабах серную кислоту производят тоже для уничтожения трупов. И комиссар Уральской области по снабжению Войков непременно должен был Зимина дотошно расспросить: а кого это он там растворять собрался? Вместо того чтобы подмахнуть требование по просьбе товарища по Уралсовету.

Второй источник – мемуары дипломата-невозвращенца Беседовского. Персонаж сей для того времени типичен (как, впрочем, и для нашего). Сын торговца, дипломатом он был тоже по коммерческой части и с советской властью разошелся не из политических убеждений, а по причине прилипших к рукам казенных денежек. Когда в 1929 году ОГПУ потребовало у него отчета, он покинул стены советского полпредства во Франции и попросил политического убежища. В Советском Союзе он был заочно осужден за растрату, так что пришлось особо старательно отрабатывать свой новый статус – а то вдруг и вправду за растратчика примут!

По утверждению Беседовского, Войков сам рассказывал ему о расстреле и своем в нем участии:

«Вопрос о расстреле Романовых был поставлен по настойчивому требованию Уральского областного Совета, в котором я работал в качестве областного комиссара по продовольствию… Центральные московские власти не хотели сначала расстреливать царя, имея в виду использовать его и семью для торга с Германией… Но Уральский областной Совет и областной комитет коммунистической партии продолжали решительно требовать расстрела… я был одним из самых ярых сторонников этой меры. Революция должна быть жестокой к низверженным монархам… Уральский областной комитет коммунистической партии поставил на обсуждение вопрос о расстреле и решил его окончательно в положительном духе ещё с [начала] июля 1918 года. При этом ни один из членов областного комитета партии не голосовал против…

Выполнение постановления поручалось Юровскому, как коменданту ипатьевского дома. При выполнении должен был присутствовать, в качестве делегата областного комитета партии, Войков. Ему же, как естественнику и химику, поручалось разработать план полного уничтожения трупов. Войкову поручили также прочитать царскому семейству постановление о расстреле, с мотивировкой, состоявшей из нескольких строк, и он действительно разучивал это постановление наизусть, чтобы прочитать его возможно более торжественно, считая, что тем самым он войдет в историю, как одно из главных действующих лиц этой трагедии. Юровский, однако желавший также “войти в историю”, опередил Войкова и, сказав несколько слов, начал стрелять… Почти одновременно начали стрелять все остальные, и расстреливаемые падали один за другим, за исключением горничной и дочерей царя. Дочери продолжали стоять, наполняя комнату ужасными воплями предсмертного отчаяния, причем пули отскакивали от них.

Юровский, Войков и часть латышей подбежали к ним поближе и стали расстреливать в упор, в голову. Как оказалось впоследствии, пули отскакивали от дочерей бывшего царя по той причине, что в лифчиках у них были зашиты бриллианты, не пропускавшие пуль. Когда все стихло, Юровский, Войков и двое латышей осмотрели расстрелянных, выпустив в некоторых из них ещё по несколько пуль или протыкая штыками… Войков рассказал мне, что это была ужасная картина. Трупы лежали на полу в кошмарных позах, с обезображенными от ужаса и крови лицами. Пол сделался совершенно скользким, как на бойне…

Уничтожение трупов началось на следующий же день и велось Юровским под руководством Войкова и наблюдением Голощекина и Белобородова… Войков вспоминал эту картину с невольной дрожью. Он говорил, что, когда эта работа была закончена, возле шахты лежала громадная кровавая масса человеческих обрубков, рук, ног, туловищ и голов. Эту кровавую массу поливали бензином и серной кислотой и тут же жгли двое суток подряд… Это была ужасная картина, – закончил Войков. – Мы все, участники сжигания трупов, были прямо-таки подавлены этим кошмаром. Даже Юровский и тот под конец не вытерпел и сказал, что ещё таких несколько дней – и он сошел бы с ума…»[163]

Какой текст – аж волосы дыбом. Но есть один нюанс. Дело в том, что это коммерческие мемуары, написанные для зарабатывания денег. А какой жанр, такие у него и правила. В 1958 году в письме польскому разведчику и антисоветчику Рышарду Враге Беседовский так и писал:

«Я пишу книги для идиотов. Можете ли себе представить, чтобы кто-то на Западе читал то, что вы называете моими сомнительными произведениями, если, цитируя Кагановича, Жукова, Микояна или Булганина, я бы старался быть правдивым в отношении стиля, смысла и формы их выступлений?… Но когда я изображаю Сталина или Молотова в пижаме, когда я пересказываю самые грязные истории о них – неважно, насколько те правдивы или вымышлены – будьте уверены: читать меня будет не только вся интеллигенция, но и наиболее важные капиталистические государственные деятели, когда по дороге на мирную конференцию они перед сном возьмут мою книгу в пульман… Аллах наделил глупцов деньгами, чтобы умным жилось легко».

Выходит, что все граждане, громогласно требующие переименования несчастной станции метро, расписываются в своем идиотизме? Нет? А Беседовский это открыто говорит.

…Если разгрести весь мусор, достоверных источников остается не так уж много. Во-первых, конечно, это книга следователя Н. А. Соколова «Убийство царской семьи». В 1919 году Соколов по поручению Колчака проводил следствие по делу об убийстве Романовых (используя, кстати, более ранние протоколы следствия 1918 года) и сумел часть материалов увезти с собой в эмиграцию. Книга по ним была издана уже после его смерти, в 1925 году, автор лично ее не вычитывал (да и не факт, что писал). Однако первичным документам, протоколам допросов и пр., думаю, доверять можно – хотя что касается «общей части» и комментариев, я бы поостереглась.

Автор вышедшей в советское время книги «Двадцать три ступени вниз» Марк Касвинов тоже приводит много данных. Но и тут все непросто. С одной стороны, он явно был человеком, допущенным к архивам. С другой – откровенно обслуживал советскую версию расстрела: писал о монархическом заговоре (которого на самом деле не было), белые у него тоже оказываются «за царя», Уралсовет ввиду их наступления принимает непростое решение, чтобы не выдать монархистам в погонах вожделенного монарха… Правда, когда Касвинов начинает излагать эту версию, то сразу с делового стиля, с большим количеством фактов и документов, сбивается на пропагандистские клише и до ужаса неконкретные, без каких-либо подтверждений, заявления. Но если эту риторику выкинуть, кое-что все же остается.

Что еще есть из достоверных источников? Пара телеграмм Уралсовета, решения ВЦИК и СНК и несколько газетных сообщений.

К наполовину достоверным можно отнести две версии рассказа бывшего коменданта дома Ипатьева Юровского. С одной стороны, данный товарищ тему знал и был не охранником, а руководителем казни. С другой – а ну как он по каким-либо причинам врет?

Ну и частично достоверными являются мемуары участников расстрела, датирующиеся началом 60-х годов. Можно себе представить, что навспоминали об этом деле спустя 45 (!) лет чекистские дедушки, как причудливо в их головах перемешалось то, что было, и то, что они читали, слышали и придумали, да все это еще сдобрено профессиональной привычкой к секретности. Нет, пользоваться ими тоже можно, но с очень большой осторожностью.

И все, собственно. Остальное – литература…

Историческая достоверность в теме страдает еще более жестоко. Например, по умолчанию большинство авторов переносят в 1918 год советские реалии эпохи застоя. Почему-то считается, что Уралсовет подчинялся Москве, а Уральская ЧК тоже кому-то подчинялась. С какой стати так считать? Ну, это же все знают: государство – централизованная структура, а правоохранительные органы – и вовсе военизированная. А то, что большевики в октябре 1917 года на практике реализовали лозунг «Вся власть Советам» и страна стала управляться снизу вверх, – это мы учитывать будем? Уралсовет подчинялся Москве ровно настолько, насколько хотел ей подчиняться, а когда не хотел – делал, что возжелает левая нога самого громкого оратора. Чекисты же на местах вообще творили что угодно, поскольку центральная контора просто не имела механизма, чтобы привести их в чувство. У нас и сейчас, в мирное время, при полной управляемости, интернете и самолетах, страну время от времени сотрясают скандалы о «ментах-беспредельщиках» и «оборотнях в погонах». Так чего ж вы хотите от восемнадцатого года?!

Или вот еще один устойчивый миф (точнее, народное поверье) – что белая армия была настроена монархически. За то отдельное спасибо советскому агитпропу, от песни «Белая армия, черный барон» до фильма «Государственная граница», накрепко забившему это впечатление в подсознание своему зрителю. На самом же деле белых образца восемнадцатого года возглавляли генералы Корнилов и Алексеев – а они деятели Февральской, антимонархической революции. В мае 1918-го к ним присоединились мятежные чехословаки и армии двух самопровозглашенных правительств: Комитета членов Учредительного собрания в Самаре (почему и был прозван «самарской учредилкой») и Сибирского правительства (в Томске). Оба правительства были эсеро-меньшевистскими – приличный монархист с такими деятелями в один клозет не войдет. Среди полевых командиров попадались, конечно, отдельные «слуги государя», но в целом политические воззрения белой армии очень точно отражены в классике советского кинематографа – сцене в ресторане из фильма «Новые приключения неуловимых».

Что же касается монархистов, то в 1918 году значительная их часть занималась строительством РККА если не из нежных чувств к большевикам, то из ненависти к устроившим белогвардейскую бучу «февралистам». (Да и монархические взгляды вовсе не означали любви к бывшему царю и его супруге, которые, в силу некоторых особенностей личности, сумели оттолкнуть от себя всех, кого только возможно было оттолкнуть.) Монархические убеждения нисколько не мешали царским офицерам пойти на службу к большевикам. В конце концов, это же не большевики скинули царя. Не наркомвоен Троцкий ездил в Царское Село арестовывать Александру Федоровну, а генерал Корнилов. Не Ленин со Свердловым выдавливали из царя отречение, а председатель Государственной Думы Родзянко и начальник Генштаба генерал Алексеев. Даже положивший начало развалу армии «приказ № 1» писал не большевик Молотов, а эсер Соколов. Так что к белым претензии у монархистов были очень серьезные, а к красным – какие вопросы? Лозунг «Долой самодержавие!»? Да его все носили! Против самодержавия (то есть абсолютной монархии) поднялась вся страна.

«Демократической» армии чехословаков (которая, кстати, считалась частью французской армии) и «правительствам» образца 1918 года бывший царь был еще более без надобности, чем Деникину и Алексееву. Их активность объяснялась не стремлением возродить монархию, а обидой на большевиков, отпихнувших их от власти (и кормушки!), а также иностранными грантами. Более того, подойдя к Екатеринбургу, белые части без видимых причин остановили наступление, возобновив его лишь после того, как стало точно известно, что Романовых нет в городе (22 июля дом Ипатьева был возвращен хозяевам, 25-го белые взяли город). Не факт, что наступление было приостановлено именно по этой причине, но других тоже не видно.

Следователь Соколов в своей книге горько упрекает тогдашнее белогвардейское руководство за полное равнодушие к судьбе царской семьи (полноценное следствие было проведено лишь год спустя, при Колчаке). А с какой стати им беспокоиться о судьбе гражданина Романова и его родных? Они у большевиков под арестом? Вот пусть у Ленина голова и болит!

И наконец, не надо забывать о войне как таковой – впрочем, даже и не война это была, а всеобъемлющая и беспощадная русская смута, не щадившая ни старого, ни малого. Обстановка на Урале тем летом не располагала к дружелюбию. Вот лишь несколько фактов, собранных петербургским историком Ильей Ратьковским[164].

…11 июня 1918 года город Карабаш Челябинской области взяли белые. Вскоре в городок прибыл и карательный отряд, арестовавший 96 человек. Формально они считались оставшимися в городе сторонниками советской власти, но для такого населенного пункта что-то многовато. Скорее всего хватали кого ни попадя.

После допросов и пыток арестованных отправили за 35 километров на законсервированный рудник вблизи озера Тургояк. Казаки подводили по два-три человека к краю шахты, рубили саблями и сбрасывали вниз. Затем шахты забросали камнями. Сторож при руднике потом говорил, что стоны были слышны еще несколько дней.

…12 июня 1918 года в результате антибольшевистского восстания был на несколько дней захвачен пород Невьянск (Пермская губерния). Повстанцы арестовали всех членов Совета и служащих, затем аресты были продолжены в уезде. Всего в городе взяли 40 человек и в окрестных волостях около 60. Кое-кого убили сразу, остальных бросили в тюрьму. 17 июня, когда к городу стали приближаться красные войска, охрана, не разбирая правых и виноватых, забросала камеры бомбами.

…14 июня 1918 года чехословаки захватили город Барнаул. На следующий же день были расстреляны попавшие им в руки члены Совета и оставшиеся в живых венгры, бойцы интернационального отряда. Продолжили так же, как и начали. Например, в селе Карабинка Бийского уезда были расстреляны 50 человек, в селе Шадрино – 24 человека, в селе Корнилово – 13 бывших фронтовиков. Каратели поручик Гольдович и атаман Бессмертный заставляли людей перед расстрелом, стоя на коленях, петь себе отходную. Девушек и женщин насиловали – это вообще обычное дело. В селе Крутиха были расстреляны крестьяне, не сумевшие спеть «Боже, царя храни!» (вот мы и монархистов отыскали!). Тех, кто особо не нравился карателям, живыми закапывали в землю.

…18 июня 1918 года чехословацкие войска совместно с оренбургскими казаками взяли город Троицк Челябинской области. В этом городке, насчитывавшем 15–20 тысяч населения, сразу же начались убийства сочувствующих советской власти. Правосудием не заморачивались вовсе. Меньшевик С. Моравский в статье «Восстание чехословаков в Сибири» описывал: «Толпа торговцев, интеллигентов и попов ходила с чехословаками по улицам и указывала на коммунистов и совработников, которых чехи тут же убивали. Около 7 часов утра в день занятия города я был в городе и от мельницы к гостинице Башкирова, не далее чем в одной версте, насчитал около 50 трупов замученных, изуродованных и ограбленных. Убийства продолжались два дня, и по данным штабс-капитана Москвичева, офицера гарнизона, число замученных насчитывало не менее тысячи человек».

…28 июня 1918 года солдаты чехословацкого корпуса совместно с оренбургскими казаками захватили город Сорочинск. Было арестовано более 20 человек, которых через несколько дней казнили. Их заставили рыть себе могилу, потом закололи штыками и зарубили шашками. В селе Пьяновке, в 12 верстах от Сорочинска, каратели прапорщика Левина казнили восемь бывших красногвардейцев. Их сперва затоптали лошадьми в яме, а затем живыми зарыли в землю.

…1 июля 1918 года белый отряд подполковника Смолина устроил налет на станцию Тугулым, где было расстреляно 17 человек из железнодорожной охраны. Начальнику охраны перед расстрелом выкололи глаза. Той же участи подверглись 10 бойцов красного летучего отряда и 4 сестры милосердия.

Это всего лишь несколько эпизодов кровавой мясорубки Гражданской войны, а на самом деле такие сообщения поступали постоянно. И едва ли кому-нибудь удалось бы объяснить Уральскому совдепу: чем Николай Романов принципиально отличается от начальника железнодорожной охраны, которому выкололи глаза, а потом убили? Какая разница между слугами царя и сочувствующими советской власти, коих шлепали десятками и сотнями? Почему расстрел четырех великих княжон в Екатеринбурге – это ужасная трагедия, а смерть походя пристреленных четырех сестер милосердия на станции Тугулым – эпизод войны?

Если бы белые были монархистами и получили головы Романовых после первой же массовой «зачистки» – это было бы если и не справедливо, то, по крайней мере, понятно. Но для эсеров и меньшевиков и уж тем более для «европейцев»-чехословаков жизнь бывшего русского царя не стоила ничего. Это потом деятели Белого движения в эмиграции стали массово сокрушаться о государе – но сие уже не история, а пиар…

…Но раз уж пошел такой пиар, давайте разбираться именно в этом эпизоде великой и ужасной смуты. Что нам на самом деле известно о данном преступлении?

Нет, что, где и когда произошло – это установлено точно: ни белогвардейское следствие, ни данные красной стороны особых разночтений не содержат. Но два момента остаются непроясненными: по чьей инициативе произведена казнь и какой был мотив.

Тут надо понимать еще один момент: следует различать казнь бывшего русского императора и расстрел его семьи и слуг. Это абсолютно разные дела.

Итак, 2 марта 1917 года российский самодержец отрекся от престола. Чем поставил Временное правительство перед очень непростой проблемой: а что теперь с ним делать?

Из Пскова Николай, уже не монарх, а просто гражданин Романов, отправился в Могилев, в Ставку Верховного главнокомандующего. Новым Верховным он назначил великого князя Николая Николаевича, и теперь вроде как бы следовало попрощаться и передать дела. Прощания не получилось: бывший царь был уже никем, с докладами к нему не ходили, прощальное обращение к армии не напечатали. Туда же, в Могилев, приехала из Киева вдовствующая императрица Мария Федоровна. Не зная, чем себя занять, Николай вел долгие разговоры с матерью. Ситуация складывалась странная.

7 марта Временное правительство постановило лишить свободы как Николая, так и его супругу и доставить первого в Царское Село, к семье. Что и было проделано, без какого бы то ни было сопротивления со стороны теперь уже бывшего царя.

9 марта правительство приняло решение поместить царскую семью под домашний арест и начать следствие по поводу действий Николая, которые «нанесли ущерб интересам России». Заниматься этим можно было до морковкина заговенья. Основные обвинения в адрес царской четы представляли собой откровенные сплетни, злобный газетный треп, который дневного света просто не выдерживал. Реально ущерб державе нанесло разве что вступление в войну, неудачные военные действия да неумение обуздать поставщиков, которые высасывали казну – но большинство членов нового правительства либо были агентами влияния Антанты, либо тем или иным способом наживались на войне и намеревались продолжать ее до победного конца, так что эту тему никто трогать не собирался. А больше за самодержцем серьезного криминала, с точки зрения пришедших к власти либералов, и не значилось.

Более того: оказавшись один на один с властью, думцы, сформировавшие Временное правительство, очень быстро поняли, что закладывающийся вираж для них слишком крут. Они ведь были вовсе не за республику, в которой получат всю полноту власти, а за более или менее конституционную монархию – как в Англии, свете очей большинства тогдашней «элиты». Известный думец Шульгин писал: «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать. Мы способны были в крайнем случае пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… Под условием, чтобы императорский караул охранял нас». А еще чтобы кто-то решал важные вопросы и принимал непопулярные решения.

Шульгин, конечно, был монархистом и в этом качестве мог преувеличивать. Но вот свидетельство другого человека, уж точно не монархиста – Льва Троцкого, который был тогда по политической позиции полуменьшевиком-полубольшевиком. Он писал, что Дума «вручение ей власти воспринимала как акт политического изнасилования». А чего господа депутаты, интересно, добивались, требуя отречения Николая?

Чего угодно, но не республики. Сперва они были согласны с идеей регентства над малолетним наследником – но Николай отрекся и за сына тоже. Представители Думы тут же направились к преемнику – Михаилу Романову, брату царя. Тот выслушал все речи, а потом между ними состоялся разговор, смысл которого сводился к следующему: господа думцы гарантируют ему только корону, или еще и голову? И заявил, что примет власть только из рук Учредительного собрания. И вот тогда-то нашим «демократам» и поплохело.

Вопрос о государственном строе отложили до Учредительного собрания – но когда еще оно соберется и что за это время случится с Россией? В те дни никто не мог предугадать, как обернутся события. Например, насколько мощной силой станут леворадикальные Советы (не только большевики, но и меньшевики и эсеры были леворадикальными партиями). Учредилка могла проголосовать как за республику, так и за монархию. Так что Романовых следовало поберечь.

Надо учитывать еще и умонастроения тогдашнего русского общества. Показателен случай с министром иностранных дел образца 1914 года Сергеем Сазоновым, который приводит в своей книге «История русской армии» историк Антон Керсновский. Дивная, чудная история!

«Узнав в день объявления войны 1914 года о том, что петербургская толпа сожгла здание германского посольства, Сазонов пришел в отчаяние. Он вообразил, что, узнав о таком варварском поступке отсталой и дикой русской нации, просвещенное британское общественное мнение с негодованием отвернется от нас, и Россия погибнет. В такой тревоге он пробыл четыре дня, пока не было восстановлено сообщение с Лондоном. Англия успела тем временем объявить войну Германии – и первая телеграмма нашего посла графа Бенкендорфа сообщила Сазонову, что здание германского посольства разгромлено лондонской толпой».

Что подумают просвещенные европейцы, если новое правительство России не убережет царя?! А обстановка не радовала: подогретые еще старым «черные пиаром» толпы были не прочь и самосуд устроить. Нет, надо срочно, срочно что-то делать!

В первые же дни как у правительства, так и у военной верхушки в лице генерала Алексеева появилась светлая идея – сплавить бывшего самодержца с семьей родственникам в Англию. Николай приходился королю Георгу V двоюродным братом по матери (внешне братья были настолько похожи, что их иногда даже путали), Александра Федоровна являлась внучкой королевы Виктории. Сразу после Февральской революции Временное правительство провело тайные переговоры через британского посла Бьюкенена с кабинетом Ллойд Джорджа. Англичане сперва вроде бы согласились, даже обещали предоставить крейсер, который вывезет Романовых из Мурманска. Немцы, со своей стороны, заверили, что корабль с царской семьей на борту будет пользоваться полной неприкосновенностью (германский император тоже приходился им родственником).

Но – не срослось. Почему? Темна вода… Уже в 20-е годы, постфактум, в западной и эмигрантской прессе время от времени вспыхивали разборки, где выдвигались самые разные версии.

По одной из них, виной всему стала утечка информации – сведения о готовящемся побеге попали в Петросовет. Сей орган являлся в то время эсеро-меньшевистским, но это тоже были левые революционные партии, выросшие на примерах Французской революции, и суд над бывшим монархом кружил им головы. Петросовет решил не допустить вывоза царской семьи в Мурманск – и не допустил, благо влияние в гарнизоне у него было огромное. Вплоть до того, что специально отряженные представители заявились в Царское Село с требованием «предъявить» им узников.

Впрочем, по другой версии, все было проще: крейсер так и не пришел. Уже в середине апреля Бьюкенен сообщил, что британское правительство более не настаивает на переезде царской семьи в Англию и что до окончания войны их переезд невозможен. Дочь посла в своих воспоминаниях утверждает, что такое решение было принято 10 апреля.

Почему британцы так резко развернулись на 180 градусов? Причины приводились самые разные. Например, что британское правительство боялось революционных выступлений собственного народа и возмущения своих левых. Ну, уж в это позвольте не поверить! Позднее, когда в России появилось государство рабочих и крестьян, этот фактор стал действительно важен – но британское правительство бестрепетно проводило интервенцию и финансировало белые армии. А в 1917 году – что за дело английскому народу до России? Будет там царь или же буржуазная республика – какая ему разница?

Еще одну версию озвучила влиятельная британская газета «Дейли телеграф»: «Мы не можем допустить въезда царской семьи в Англию, ибо Императрица – германская принцесса, а потому мы готовы совершенно открыто и прямо сказать, что о предоставлении убежища царской семье не может быть и речи. Если бы наше правительство согласилось на этот шаг, то он мог быть опасным даже самому королевскому дому»[165].

Вот только королевские дома Европы так переплетались между собой, что в родстве с немецкими императорами можно было обвинить кого угодно. До 1866 года на этой территории существовал Германский союз, объединявший к моменту своего распада 32 государства, так что немецких принцесс хватало на всех. Кстати, Александра Федоровна являлась внучкой королевы Виктории, с пяти лет воспитывалась в Англии и в минуты сильного волнения переходила не на немецкий, а на английский язык. Так что сетования по поводу «немецкой принцессы» – это тоже «бла-бла-бла». А где же реальная причина?

Из всего множества озвученных мотивов мне показался убедительным только один. Его привел первый министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков в 1934 году, отвечая на вопрос парижского издания «Иллюстрированная Россия» о попытках вывезти царскую семью из страны. Цитируем:

«Военный совет… снова обсудил вопрос и внес в обсуждение новый мотив, доселе неизвестный. Оказывается, “Франция противится тому, чтобы Царь поселился в какой бы то ни было союзной стране, так как это создаст чувство подозрения среди революционных элементов России, а их поддержка существенно необходима для деятельного сотрудничества русской армии в войне”… Ллойд Джордж приводит письмо лорда Берти, парижского посланника, в котором выражается опасение, что “германцы распустят слух, которому русские крайние социалисты поверят – что британское правительство будет держать Царя для реставрации, на случай, если эгоистическая политика Англии сочтет нужным вызвать беспорядки в России”»[166].

А вот это уже совсем другое дело! В составе Временного правительства в то время из социалистов сидел один лишь министр юстиции Керенский, но в Советах заседали почти исключительно они (напомним, что эсеры и меньшевики – тоже социалисты), и в армии их влияние было огромно. А подрывать доверие русской армии к союзникам тем было совершенно ни к чему. Рисковать вторым фронтом в войне ради каких-то королевских родственников?

В общем, воюющие страны принять Николая с семьей отказались, поскольку если русские левые обидятся, это может плохо сказаться на войне. Нейтральные государства, такие как Дания, Греция, Испания, Португалия – тоже отказались, ссылаясь на свой нейтральный статус. Можно было бы апеллировать к оракулам, астрологам и гадальщикам на внутренностях обезьян – аргументы ничуть не хуже озвученного…

Оставалась только одна страна, заинтересованная в том, чтобы заполучить к себе русского царя, – Германия. И дело не только в том, что Александра Федоровна и ее дочери числились немецкими принцессами. У немцев был интерес куда более серьезный. Генералы Временного правительства оказались еще худшими военачальниками, чем царские, германские войска постепенно приближались к Петрограду. А теперь представьте себе простую схему: захват русской столицы, восстановление монархии и мгновенный сепаратный мир. Озверевший от войны народ принял бы мир из любых рук и поминал бы миротворца за здравие во всех храмах России, кем бы он ни был и что бы ни сотворил прежде. Агентам влияния Антанты – не только «временным», но и генеральской верхушке – пришлось бы плохо, а их покровители лишились бы второго фронта и на редкость нетребовательного союзника. Не факт, что Николай пошел бы на такое, но не учитывать эту возможность было нельзя.

…Время шло, и чем дальше, тем страшнее было оставлять Романовых в Царском Селе. Уже к лету кредит доверия Временного правительства начал стремительно исчерпываться. В Москве буржуазия ожидала восстановления порядка от генерала Корнилова, а в Петрограде больше уповали на немцев. Армия сыпалась на глазах, все большая часть «общества» рассматривала немецкую оккупацию как лекарство от затянувшейся революции. В конце концов, царскую семью в августе 1917-го отправили в Тобольск и на этом успокоились: с глаз долой – из сердца вон. После Октября узники достались в наследство большевистскому правительству, перед которым встал все тот же вопрос: а что теперь с ними делать?

Романовы неплохо устроились в Тобольске. Временное правительство выполняло все желания августейших узников. С собой они привезли около 40 человек свиты и прислуги, огромное количество вещей. В их распоряжение поступил губернаторский дом (губернатор удрал из города еще в марте 1917 года), часть свитских устроилась напротив в купеческом доме. Комиссары Временного правительства и комендант дома полковник Кобылинский были отменно вежливы и предупредительны, иной раз, забывшись, говорили «ваше величество» – случалось, случалось…

Правда, постепенно режим охраны губернаторского дома ужесточался. Революция в России развивалась дальше. Временное правительство блестяще провалило управление государством, и к власти пришел большевистский Совнарком. Никто не принимал его всерьез (в это число входила и часть большевистских деятелей), но пока он существовал и действовал. По всей стране усиливалась власть Советов, которые постепенно большевизировались. После разгона Учредительного собрания, когда большевики окончательно взяли власть, из центра пришла установка: ликвидировать все учреждения Временного правительства. А тут в губернаторском доме сидит присланный «временными» бывший царь с огромной по сибирским меркам свитой, слуги ходят по городу, закупают на рынке лучшие продукты в огромном количестве, не глядя на цены – отчего те, естественно, растут. Местных жителей это не могло не злить.

Тобольский солдатский комитет потребовал навести порядок: переселить всех свитских в губернаторский дом, прекратить их свободное хождение по городу. Начались мелкие придирки – то церковь позволят посещать лишь по праздникам, то сломают ледяную горку для катания, то запретят подавать к столу масло и кофе, как предметы роскоши. Но на «пытки палачей» все это никоим образом не тянуло. Процентов девяносто населения России сочли бы такие «страдания» раем земным.

Охрана Романовых приехала с ними из Петербурга – это был царскосельский конвойный полк. Правда, после падения Временного правительства ему перестали выделять средства, но солдатики пока держались. Потом из красного Петрограда прислали новую охрану, куда более революционную. Старая с новой немножко бодались, но в целом служивые находили общий язык. Комиссары Временного правительства были также смещены.

И тут вмешался еще один игрок. Имя ему – Уральский совет.

Почему Романовых перевели в Екатеринбург? Сидят они в Тобольске – ну и пусть себе сидят. Чем Урал марта 1918 года, когда еще не было ни КОМУЧа, ни белочехов, – чем он лучше Сибири?

По официальной советской версии, произошло это потому, что некие монархисты готовили побег. Вот только незадача: ничего конкретного ни о тех монархистах, ни о том побеге не известно. Марк Касвинов создал по этому поводу целый триллер. Тобольск у него прямо-таки окружен монархистами: здесь и «церковники», и монахи, и купцы, и кулаки, и офицеры – кого только нет! Плюс к тому по городу крадутся организованные группы монархистов с центром в Петрограде – и все озабочены исключительно вызволением из-под ареста царской семьи. На реке ожидает навигации шхуна «Святая Мария»… Дюма, да и только!

Но вот беда: ничего конкретного этот человек, явно допущенный в архивы, не приводит. Да и мудрено было бы. «Церковники» по большей части царя терпеть не могли (и уж тем более царицу). Ни один представитель петроградского духовенства с ними в ссылку не поехал, даже духовник царской семьи, так что окормлять узников пришлось местному священству. Купцы российские стояли в основном за кадетов, «кулаки», то есть деревенская буржуазия, – за эсеров. Начавшие формироваться белые армии состояли из «февралистов», тесно связанных с Антантой. Оставались, конечно, фрейлина Вырубова и активисты «Союза русского народа» – но эти на серьезных заговорщиков не тянут: они иногда давали деньги, не более того. Единственное реальное имя, которое называет Касвинов, – это некий поручик Соловьев, муж дочери Распутина Матрены, аферист и жулик, прикарманивший средства, выделенные на организацию побега. Соловьев, безусловно, существовал, а вот были ли другие – вопрос…

Тобольск территориально и административно относился к Западной Сибири. В начале марта в город прибыл комиссар от западносибирского совета Владимир Дуцман (нет-нет, не то думаете, Вольдемар Дуцман – латыш, еще в царские времена высланный в Сибирь из Риги) вместе с отрядом омских красногвардейцев. Они попытались взять под контроль дом губернатора, однако охрана их оттуда турнула, и они пошли… Вскоре за Романовыми, незнамо с какой целью, заявился отряд из Тюмени – тех шуганули уже омичи.

Но еще с зимы в городе плотно сидели уральцы во главе с избранным председателем Тобольского совета Павлом Хохряковым. Товарищ был простой, как винтовочный штык. Двадцать пять лет от роду, кронштадтский матрос с линкора «Заря Свободы», послан на Урал военной организацией при ЦК РСДРП(б).

Не стоит думать, что партия большевиков того времени была монолитна – это только в советских учебниках так писали. В ней существовали свои правый и левый фланги, различавшиеся по воззрениям с точностью до «совсем наоборот», причем правые по одним вопросам могли быть левыми по другим. Основным считается то отличие, что Ленин после взятия власти пытался играть «в государство», а левые – «в революцию», но в реальности все было сложнее, и далеко не всегда удается разобрать, что в их разногласиях от теории, а что – от борьбы самолюбий, каких-то своих интересов, а то и просто «праздника непослушания». В конце концов, все они вместе боролись, так почему Ленин – главный?

В военной организации засели как раз деятели левого толка, которые рвались делать революцию, невзирая ни на что. Да и в Кронштадте кипела та еще каша: большевики смешались с анархистами так замысловато, что ни один аналитик не разделит. Судя по его действиям[167], Хохряков был из тех, левее кого только стенка. В восемнадцатом году таких товарищей по стране гуляло – хоть лопатой греби.

Уралсовет питал непонятную слабость к Романовым (и не только Николаю с семьей), но все же рискну предположить, что основная борьба в тот момент шла не за них, а за славный город Тобольск. Омичи, посылая комиссара, были в своем праве – город относился к Западной Сибири. Но почему бы уральцам и не перекроить границы – революция же! Вот они и послали комиссара от себя, причем сделали это раньше, чем спохватились в Омске.

Что касается собственно Романовых, то омский комиссар отнесся к высокопоставленным узникам спокойно, а вот Уралсовет почему-то принял их судьбу близко к сердцу.

В марте 1918 года в Москву прибыл видный большевик Филипп Голощекин. На тот момент он являлся комиссаром юстиции Урала, областным военкомом, членом Уральского обкома ВКП(б) и Уралсовета. Был он также личным другом председателя ВЦИК и одного из двух лидеров Советской России Якова Свердлова. До революции Свердлов играл на Урале ту же роль, что Сталин в Закавказье. Здесь он начинал революционную деятельность, и даже партийная кличка у него была Андрей Уральский.

Свердлов – один из самым загадочных большевистских деятелей, о нем практически ничего не известно – и, наверное, неспроста… Какую игру он вел после революции и чем бы кончил, не умри в марте 1919 года – неведомо. Имея такого лоббиста, уральцы могли проталкивать многие решения, но оставался ли сам Свердлов «уральцем» или стал к тому времени «столичной штучкой», выбрал Москву, как выбрали ее грузин Сталин или поляк Дзержинский? Это вопрос… Однако связка между ним и Уралом, как следует из дальнейших событий, налицо.

Итак, приехав в Москву в марте 1918 года, Голощекин на заседании ВЦИК заявил, что Тобольск ненадежен и Романовых надо перевести в другое место. Казалось бы – какое ему вообще дело до царской семьи? Однако ВЦИК согласился и 1 апреля 1918 года принял решение: перевести Романовых из Тобольска в Москву для последующего суда над Николаем. В отличие от Временного правительства большевики имели основания предать последнего самодержца суду – хотя бы за кровавый разгром революции 1905 года и еще более кровавое подавление крестьянских выступлений. Любил Николай в бытность свою императором раздавать гвардейцам боевые патроны и отправлять их «на усмирение», чего уж там… Так что решение было вполне логичным, хотя и несколько несвоевременным: слишком много других забот, не до царя.

А потом началось странное. Уральский совет почему-то потребовал перевода Романовых не в Москву, а в Екатеринбург. ВЦИК спорить не стал: да везите вы их куда угодно, только отстаньте! Уже 6 апреля решение было изменено. Или вроде бы изменено, потому что самое интересное началось дальше.

Для перевода царской семьи ВЦИК отправил на Урал своего полномочного представителя. Интереснейший был персонаж! Звали его Василий Яковлев. Любопытно, что Касвинов, приведший в своей книге биографии многих, даже малоизвестных деятелей, вроде того же Хохрякова, о Яковлеве не знал практически ничего – сообщенные им сведения оказались в большинстве своем ложными. И лишь в наше время биография этого товарища стала известна. Косвенно это свидетельствует о чем? О том, что в партийных архивах личного дела Яковлева, скорее всего, не было. Где же оно было? А где служил товарищ, там и лежало, но в те архивы исследователям удалось ненадолго попасть лишь в 90-е годы, а потом они снова захлопнулись.

Настоящее имя Яковлева – Константин Мячин. Член РСДРП с 1905 года, один из руководителей уфимских боевиков, занимался терактами и экспроприациями. Затем – эмиграция, в 1917 году вернулся в Россию, в небольшой город Сим под Челябинском. От Уфимской губернии избран делегатом II съезда Советов. Прибыв в Петроград, тут же с головой влетел в революционную работу, был членом Военно-революционного комитета, затем комиссаром телефонных и телеграфных станций. А за контроль над почтой и телеграфом в ВРК отвечал Дзержинский. Вроде бы пути этих революционеров раньше не пересекались, но каждый из них не сам по себе по земле ходил, общие знакомые наверняка имелись. Дзержинский Яковлеву доверял до такой степени, что включил его в первый состав ВЧК в качестве своего заместителя.

Так что мы видим перед собой не какую-то пешку, мелкого авантюриста (каковым пытался представить Яковлева Касвинов), а одного из негласных, конкретных деятелей революции. Тех, что не на трибунах выступают и не резолюции принимают, а делают дело, по старой конспиративной привычке не оставляя за собой материальных следов.

В январе 1918 года ВЦИК (членом которого являлся и Дзержинский) назначил Яковлева-Мячина военкомом Уральской области, но – внимание! – Уралсовет его не принял. Почему? Биографы полагают, что когда-то, в 1905 году, его подозревали в работе на охранку – но это, простите, версия «в пользу бедных». Летом 1917-го Яковлев прекрасно устраивал тех же уральцев, ни о каком компромате и речи не шло. Нет, причина тут явно другая, куда менее романтическая: скорее всего, дело в том, что Яковлев был человеком Дзержинского, а на Урале сидели люди Свердлова. Зачем им чужак?

И вот такого человека – старого революционера, боевика, бесстрашного и решительного – назначили представителем ВЦИК для вывоза царской семьи из Тобольска. При этом ясно, что о взаимопонимании с Уралсоветом речи быть не могло.

Существует текст, написанный на бланке ВЦИК, который почему-то называют «мандатом», хотя на самом деле это, по-видимому, телеграмма или ее копия, выданная Яковлеву. Подписан он Свердловым и гласит:

«Дорогие товарищи! Сегодня по прямому проводу предупреждаю Вас о поездке к Вам подателя т. Яковлева. Вы поручите ему перевести Николая на Урал. Наше мнение пока находиться ему в Екатеринбурге. Решите сами, устроить ли его в тюрьме или приспособить какой-либо особняк. Без нашего прямого указания никуда не увозите.

…Задача Яковлева доставить Николая в Екатеринбург живым и сдать или председателю Белобородову, или Голощёкину. Яковлеву даны самые точные и подробные инструкции.

Все, что необходимо, сделайте. Сговоритесь о деталях с Яковлевым»[168].

Несколько странный документ, вы не находите? Зачем надо двигаться к цели такими организационными загогулинами? Почему председатель ВЦИК Свердлов предписывает Уралсовету, подчиненной организации, поручить Яковлеву перевезти Николая? Сам не мог? Хотя… учитывая особенности советской демократии, совершенно не факт, что Уралсовет подчинялся ВЦИК. Так каждый местный Совет был трижды сам себе голова, и заставить его подчиниться зачастую можно было, только переизбрав.

Далее: зачем выбран для этой цели столь неудачный человек, прямо-таки обреченный на конфликт с уральцами? Какие именно инструкции даны Яковлеву и кто их давал? Почему едет представитель ВЦИК, а не Совнаркома или ВЧК? Хотя… кто сказал, что у Яковлева был только один мандат? А уж чекистом быть он точно не перестал…

Единственное, что однозначно следует из этой телеграммы, – то, что пославший ее Свердлов по «вопросу Романовых» был на стороне уральцев и инструкции дал соответствующие. Но дальше история становится еще более странной.

В Екатеринбурге Яковлев побывал, однако воинский отряд взял с собой из Уфы, своего родного города. Разве мог начальник штаба боевых дружин Уфы Петр Зенцов, ставший боевиком в 1909 году, отказать организатору легендарного экса на станции Миасс, в ходе которое большевики не только захватили, но сумели вывезти и использовать 85 тысяч рублей?

22 апреля отряд прибыл в Тобольск, 23-го Яковлев пришел в дом губернатора и сообщил узникам, что явился за императором. И вот тут-то становится уже совсем интересно. Судя по воспоминаниям воспитателя царевича Алексея Пьера Жильяра, речь шла о поездке не в Екатеринбург, а в Москву. О том говорят и обмолвки Яковлева, и предполагаемый срок поездки (5–6 дней). Кроме того, с переводом в Екатеринбург плохо вяжется и то, что Яковлев хотел забрать бывшего царя одного, без семьи.

Императрица отказывалась отпустить Николая. Жильяр вспоминал впоследствии ее слова: «Я не могу допустить, чтобы император уехал один. Опять его хотят отделить от семьи, как тогда… (Речь идет об отречении. – Е.П.) Хотят вынудить его на неправильный шаг, угрожая жизни близких…»[169] (И сам Николай, и императрица полагали: царь нужен большевикам для того, чтобы скрепить своей подписью Брестский мир.)

В общем, поехали трое: Николай, супруга и их дочь Мария. На лошадях добрались до Тюмени, затем пересели в поезд. И снова странность: состав отправился, вопреки заданию Сверлова, не в Екатеринбург, а в другую сторону, в Омск.

Однако уральцы не дремали. Подробности их действий раскопал еще в 90-е годы старший следователь по особо важным делам Следственного комитета РФ Владимир Соловьев, занимавшийся делом об убийстве царской семьи. Почитаем его интервью: это уже не Дюма, это Нат Пинкертон какой-то…

…Для организации побега Романовых ничего конкретного «монархистами» не предпринималось, но слухов ходило множество. В газетах писали, что Николай развелся с женой, что он постригся в монахи, что вот-вот убежит или уже убежал. Неравнодушный к теме Уралсовет еще зимой начал отправлять тайные группы, чтобы перекрыть маршруты возможного побега. В деревнях эти товарищи изображали из себя коробейников (!). Сие больше похоже на сказку, но в апреле дошло до вооруженных отрядов, и это уже быль. Одним таким отрядом командовал Семен Заславский, другим – человек по фамилии Бусяцкий, третьим – Авдеев. Последние два отряда Яковлев присоединил к своему, но с первым не вышло. У Заславского было свое задание.

И вот тут началось что-то уже совершенно невероятное. Цитируем Владимира Соловьева:

«…Когда еще только грузились, к Мячину подходит Заславский и говорит: мол, ты рядом с Николаем не садись – мы его по дороге кончать будем. Мячин отвечает: мне приказано доставить “груз” живым – и я его доставлю…

Заславский несколько приотстает со своим отрядом и собирает секретное совещание: как быть? Сам он предлагает у села Ивлеево, где Мячин-Яковлев устроит первый ночлег, выставить засаду. “На всякий случай”, – как писали потом некоторые участники в своих мемуарах.

Но на самом деле все куда серьезнее. К Мячину перебегает боец из отряда Заславского – Александр Неволин и сообщает: принято тайное решение расстрелять царскую семью и весь ваш отряд… Уралсовет пошел на то, чтобы убить чрезвычайного и полномочного комиссара Кремля. Пошел на то, чтобы полностью уничтожить весь большевистский отряд (более ста отборных товарищей!), представлявший Москву, а затем выдать, будто какие-то “зеленые” их убили. Вот до чего дошло противостояние центра и Уралсовета по “царскому вопросу”!

…Дальше – больше. После сумасшедшей скачки по весенней распутице, быстрой смены коней, переправы по ненадежному льду… прибывают в Тюмень. Здесь предстоит посадка в поезд. И здесь же Мячину по секрету сообщают: готовится крушение этого поезда!

Оказывается, Уралсовет принял решение пустить состав с царем под откос. И ведь не только с царем и его близкими, а опять-таки со всем большевистским отрядом, выполняющим задание Ленина… Мячин вместе с “грузом” и своими бойцами садится в литерный поезд, но у него уже продуманы ответные шаги. В то время, когда по всей линии на Екатеринбург идут распоряжения председателя Уралсовета Белобородова, чтобы организовать столкновение с этим поездом и уничтожение отряда Мячина, который якобы оказался предателем, тот неожиданно разворачивает состав на Омск»[170].

Куда Яковлев собирался повернуть из Омска – вопрос. Может быть, он и довез бы свой «груз» до столицы, однако командир третьего отряда Авдеев, как оказалось, «стучал» уральцам. Перед Омском поезд встретил вооруженный заслон. Яковлев на отцепленном паровозе прорвался в город. Оттуда он сумел связаться по телеграфу со Свердловым и доложил о попытках убить царя. Тот рекомендовал все же отправляться в Екатеринбург и устроил дела с уральцами так, что Яковлев получил гарантии неприкосновенности.

Последняя попытка покончить с царем была предпринята уже в Екатеринбурге – если считать за таковую возбужденную толпу, ожидавшую прибытия поезда. Яковлев сумел перегнать состав на станцию Екатеринбург-2, где и сдал своих пассажиров лично председателю Уралсовета Белобородову и Голощекину. (Кстати, первый потом признавал: да, были планы убить Николая по пути.) Таковы факты, а вот трактовка их весьма разнообразна.

…Каких только версий не породила неудачная миссия комиссара Яковлева! Его считали белогвардейским, немецким, английским агентом, который хотел вывезти царя не то на юг, к белым (руководители которых его ненавидели со всей страстью «демократов»), не то на восток, к японцам… Однако в дальнейшей своей биографии он проявил себя исключительно как советский агент – работал в аппарате Коминтерна в Китае и никаких бонусов ни от кого не имел.

Изложенная Владимиром Соловьевым версия тоже небесспорна – не в смысле фактов, а в смысле вектора. Может, Яковлев и вправду спасал Николая, которого хотели убить уральцы. А возможно, все было наоборот: лишь узнав, что представитель ВЦИК увозит царя в Москву, Заславский стал стремиться к убийству. Куда, в самом деле, было спешить уральцам, зачем убивать царя, если того везли в Екатеринбург? Имея узников в своем распоряжении, ничто не мешало расправиться с ними в любой удобный момент (что и было в итоге сделано).

Однако что мы видим? А видим мы, что мертвый Николай тоже вполне устраивал уральцев. Для них неприемлемо было лишь выпустить Романовых из рук.

И как прикажете все это понимать? Что за силы схлестнулись вокруг бывшего царя?

Допустим, Яковлев вез Николая в Москву. Тогда к кому и зачем? В 1918 году он явно был человеком Дзержинского. Если тому требовался представитель, который ни при каких обстоятельствах не сговорится с Уралсоветом – то с кандидатурой он не ошибся.

Вопрос лишь в том, чьим человеком был Дзержинский и какую игру вел? Осенью 1917 года он являлся левым, но к весне 1918-го стал поддерживать Ленина по вопросу Брестского мира, который чуть было не расколол партию. Поддерживал вроде бы и нехотя, в порядке партийной дисциплины – но против не голосовал. Деятель это был очень крупный – не меньше, чем из руководящей «десятки» большевистской партии, являлся членом ВЦИК и мог продавить, вопреки Свердлову, нужную кандидатуру комиссара. А Свердлов, если данный им «мандат» подлинный, явно пытался торпедировать «миссию Яковлева» условием: действовать только через Уралсовет.

В интервью г-на Соловьева есть один очень любопытный момент. Он упомянул, что Яковлев не только «представлял Москву», но и «выполнял задание Ленина». Но ведь ехал он по мандату ВЦИК, а Ленин был председателем Совнаркома! Трудно поверить, что следователь прокуратуры, перелопативший уйму материалов, не отличал один орган от другого: это все равно, что сейчас перепутать премьер-министра и спикера Государственной Думы. Откуда-то ведь возникло в его интервью это задание, из каких-то фактов, а не просто потому, что «партия и Ленин – близнецы-братья».

Если это не оговорка, то картинка складывается у нас интереснейшая, но логичная. Получается, что Яковлев имел два комплекта инструкций: один – тот, что упоминал Свердлов в телеграмме-«мандате», второй, настоящий, – от Ленина. Причем два лидера Советской России по «царскому вопросу» схлестнулись так серьезно, что даже действий своих не согласовывали, а вели себя по принципу «чья возьмет».

Зачем Дзержинскому и Ленину Николай? Устраивать суд над царем? Об этом, конечно, обмолвились сгоряча, но, если посмотреть на дело реально, затея кажется сомнительной и несвоевременной. В апреле 1918 года в Советской России не существовало смертной казни, самых отчаянных врагов революции отпускали под честное слово. Что, и бывшего царя, на борьбе с которым строилась вся дореволюционная работа большевиков, тоже отпустить? Или с позором выслать из страны к тем же немцам? Хорошо же будет выглядеть Совнарком в глазах собственной партии!

А кроме суда, как-то ничего разумного в голову и не приходит. Разве что принять ту версию, что Ленину нужен был доступ к царским заграничным счетам. Может быть, и так… По непроверенным, но очень правдоподобным данным, Дзержинский, когда летом 1918 года ездил в Швейцарию якобы за семьей, вез с собой чемоданчик с драгоценными камнями. Что ж, тоже может быть… И не надо сразу плохо думать про людей, оставивших по себе наследство в виде пары поношенных костюмов и спасённой страны. В конце концов, за отсутствием легального импорта надо было налаживать нелегальный. Те же лекарства, к примеру…

Короче говоря, деньги советскому правительству были нужны позарез, а Романовы – не самая бедная фамилия тогдашней России.

Странная история, очень странная. Впрочем, к нашей теме она имеет лишь косвенное отношение. А прямое отношение имеет другой вопрос.

Зачем Романовы понадобились Уральскому совету? До такой степени понадобились, что уральцы готовы были положить несколько сотен коммунистов, лишь бы не выпустить их из рук?

На этот вопрос так никто ответа и не дал. Разные выдвигаются версии. Что их собирались держать как заложников для воздействия на германского императора. Что уральцы ненавидели Романовых и хотели с ними расправиться. Что жиды готовили ритуальное убийство.

Интересным органом был этот Уральский совет, да и сама Уральская область не менее интересна. О каком-либо административном делении Советской России в 1918 году можно было говорить лишь теоретически. Область являлась не административно-территориальной единицей, а скорее объединением дружественных Советов. Это была довольно зыбкая связка: сегодня какой-нибудь городской совет подчиняется Екатеринбургу, завтра – Омску, а послезавтра объявит себя самостоятельной республикой. Формально в состав Уральской области вошли Пермская, Уфимская, Вятская и часть Оренбургской губернии. Фактически, как мы уже видели, можно было считать, например, и Тобольск.

По тем временам Уралсовет считался левым, даже левацким. Впрочем, «левизна» – понятие крайне расплывчатое и нестойкое. Кем с точки зрения собственного ЦК, был Ленин, потребовавший в сентябре 1917 года бросить заниматься всякой политической ерундой и перейти к подготовке вооруженного восстания? Он сумел шокировать всех, включая традиционно левую военную организацию РСДРП(б). А полгода спустя леваки считали его чуть ли не предателем мировой революции.

Весной 1918 года первейшим признаком «левизны» было отношение к Брестскому миру. Левые в то время придерживались концепции «революционной войны» – суть этой идеи в том, что если продолжать войну, то она неизбежно перерастет в мировую революцию. И таки да – Уралсовет Брестский мир не признал, объявив собственную войну Германии. Как уральцы намеревались воевать – где Германия и где Урал? – тайна великая. (Возможно, поэтому они и были столь радикальны в отличие от куда более близко расположенных к немцам столиц.) Тем не менее для обеспечения этих загадочных военных действий Совет активно занялся конфискацией ценностей у буржуазии.

В состав Совета входили и левые эсеры, чье отношение к миру было еще более непримиримым. Настолько, что в начале июля эта партия организовала убийство германского посла. Одновременно командующий Восточным фронтом левый эсер Муравьев поднял мятеж и тоже объявил собственную войну Германии. Можно было бы восхититься такой непримиримостью, если бы одновременно с левыми не выступили и правые эсеры. В то же время они подняли восстание в Ярославле, Муроме и Рыбинске и… вот именно объявили войну Германии. Правая ветвь эсеровской партии поддерживала тесные контакты с английской и французской разведками, о левой этого точно не известно, однако одновременность выступления настораживает. Вот и пойми: где тут революционная непримиримость, а где – деньги Антанты?

Могло ли убийство Романовых быть частью того же эсеровского плана? Александра Федоровна и ее дочери являлись не только русскими, но и германскими принцессами. Вдруг кайзер обидится за родственников и это станет последней каплей?

Теоретически – да, могло. Какие только тараканы не ползали по революционным извилинам, какие только идеи они не порождали! Но практика подводит: убивали-то Романовых большевики. Отмашку дал большевик Голощекин, казнь организовывал большевик Юровский – оба личные друзья Свердлова. Зачем им участвовать в эсеровских авантюрах?

…А еще Уралсовет отличался, мягко говоря, непролетарским руководством. (В Москве и Питере тоже сидели не пролетарии, но на периферийные Советы образованных кадров уже не хватало.) Вот имена членов президиума, главных фигурантов в деле об убийстве царской семьи. Из пролетариата здесь присутствует разве что председатель президиума Александр Белобородов. И то он по профессии являлся электриком, а по тем временам это была рабочая аристократия высшего разряда. Заместитель председателя Борис Дидковский – сын офицера, окончил Женевский университет в качестве бакалавра математических и геологических наук, к 1917 году был главным геологом Николае-Павдинского горного округа, занимался добычей платины. Николай Толмачев – сын учительницы гимназии, учился в Петербургском политехническом институте. Георгий Сафаров – полуармянин-полуполяк, родился в семье архитектора. Близкий соратник Ленина по эмиграции, в апреле 1917 года приехал вместе с ним в пресловутом «пломбированном вагоне». Петр Войков – из семьи разночинцев, изучал математику и химию в университетах Женевы и Парижа. Наконец, главные фигуранты – Шая Голощекин, «товарищ Филипп», и Яков Юровский, член коллегии Уральской ЧК, комендант «дома особого назначения». Первый – сын подрядчика, по профессии зубной техник, в 1912 году избран членом «Русского бюро» ЦК РСДРП(б), был сослан в Туруханский край, где близко сошелся со Свердловым. Второй – из рабочей семьи, но сам на заводе не работал, держал часовую мастерскую и фотографию.

Старые большевики, большинство – опытные политики. Зачем они вообще в таком количестве сидели на Урале, когда Москва изнывала от лютого кадрового голода?

Давайте перенесемся в далекий восемнадцатый год и подумаем: а в самом деле, зачем? Уральская область прошла уже половину дороги до собственной государственности: там существовал не только Уральский совет, но и собственный Совнарком. Уральцы активно прихватывали сопредельные территории. Свердлов сидел в Москве, а его люди – в Екатеринбурге, и чужаков они не привечали.

Вообще-то на этот вопрос существует простой ответ. В восемнадцатом году страна фактически развалилась на множество государств и государствишек, и многие считали процесс развала необратимым. И товарищ Свердлов, сидя в Москве на высокой должности, вполне мог в качестве запасной площадки придерживать для себя пост правителя Уральской советской (а может, и не советской) республики и плевать с высоты Уральских гор на Москву и кремлевское правительство. В обоих, кстати, случаях – если большевистская Москва падет и если она удержится. Какие отношения связывали Свердлова и Ленина – непонятно, со Сталиным отношения у него, еще со времен туруханской ссылки, не очень-то сложились, эмигрантской окололенинской тусовке он был чужим. Что там еще выйдет в Кремле, а Урал – это своя вотчина, пригодится.

«Мировое сообщество» не отличалось принципиальностью: несколько позже оно приняло в качестве главы Польши террориста Пилсудского, приняло бы и Свердлова, почему нет? Главное – договориться по экономическим вопросам, а кандидатура лидера, если он сговорчив, большого значения не имеет.

Тогда понятно, зачем ему на Урале свои люди и кадровый резерв. Летом 1918 года наступление белых армий сломало эти планы – но весной все было еще неочевидно.

Ненавидели ли уральские рабочие царя? Наверное, да. Жизнь у них была очень тяжелая, карательные экспедиции после революции 1905 года прошлись по краю в полной мере. Однако Президиум Уралсовета – сильно не рабочие, это, как уже говорилось, трезвые, опытные и умные политики. Но, допустим, они люто ненавидели бывшего монарха. Что мешало расстрелять Романовых в Тобольске? Хохряков имел и время, и возможность свершить расправу. Кто мог ему помешать? Товарищ был отмороженным на всю голову и не боялся вообще никого и ничего.

Но нет! Романовы нужны были уральцам живыми и лишь в крайнем случае годились мертвыми. Единственное, что не устраивало Уралсовет, – передать их кому-то еще. По-видимому, в планах уральских руководителей они играли какую-то роль. К лету 1918 года, кроме царской семьи, в их руках находились великий князь Михаил Александрович, брат царя (в Перми), и несколько великих князей (в Алапаевске, близ Екатеринбурга). Но какую роль?

Может быть, уральцы всерьез полагали использовать Романовых как козырь в игре с «мировым сообществом», если падут Москва и Петроград? Но для такой игры нужен живой царь – как тогда быть с попытками убить Николая по пути из Тобольска?

Воспрепятствовать реставрации монархии? Люди, прошедшие эмигрантские большевистские университеты, не могли не понимать, что реставрация зависит только от воли «реставраторов», а наследник – он всегда найдется. Если уж говорить о серьезном противодействии попыткам реставрации, надо было пушинки сдувать с этого, мягко говоря, крайне непопулярного во всех слоях российского общества монарха и предъявлять его как главного претендента на трон. Или оставить его в подарок наступающей белой армии – пусть братья-социалисты помучаются. Впрочем, как мы уже писали, белые не горели желанием принимать такой подарок…

Нет, придержать при себе, если уж имеешь, – это можно. Но биться за них, посылать отряды с полномочиями начать войну с центром, вступать в контры с Москвой… Тут мало будет классовой ненависти и прочей романтики. Мотив должен быть ясным, понятным и очень серьезным.

Попробуем разобраться в деле: может быть, там найдется что-то, на этот мотив указывающее?

…Итак, весной 1918 года царская семья и несколько самых приближенных слуг прибыли в Екатеринбург. Их поселили в реквизированном для этой цели частном доме инженера Ипатьева. О том, насколько серьезно относился Уралсовет к возможности побега Романовых, свидетельствует то, что для дома не нашли даже приличной охраны – приставили отряд местных рабочих во главе с тем самым Авдеевым, который ездил с Яковлевым из Тобольска в Екатеринбург. Ну какие из них охранники – пяток фронтовиков легко всех разгонит. Рабочие вели себя плохо – воровали, пили, хамили заключенным, задирали девушек, пели похабные частушки и пр. Пролетариат он и есть пролетариат, чего с него взять-то?

А через полмесяца начался мятеж чехословацкого корпуса, который являлся самой крупной и дисциплинированной по тем временам вооруженной силой. Соединенные части чехословаков и Сибирской армии двигались к Екатеринбургу, большевики начали готовить эвакуацию.

Можно ли было эвакуировать царскую семью? Да легко! Железные дороги оставались свободными. Военный комиссар Екатеринбурга Голощёкин в начале июля ездил в Москву на съезд Советов и вернулся обратно. А знаете, чем занимался сразу же после расстрела Романовых чекист Сухоруков, один из участников уничтожения трупов?

«Приехали в Екатеринбург на вторые сутки усталые и злые, ночью этого же дня я выехал старшим конвоя для сопровождения в Пермскую ЧК дочери короля сербского Елены, жены одного из великих князей, с ней сербская миссия, полковник Медичи, его холуй, и человек 20 свердловских буржуев, всю эту честную компанию я доставил благополучно»[171].

Да и белые, как уже говорилось, город не штурмовали, чего-то ожидая. Но эвакуировать Романовых почему-то не стали.

В начале июля рабочих из дома Ипатьева турнули. Новым комендантом был назначен чекист Яков Юровский – не простой чекист, заметьте, а член Президиума Уралсовета, член Коллегии ОблЧК и председатель следственной комиссии ревтрибунала. Кстати, тоже друг Свердлова. Странно, что деятель такого уровня болтается на должности коменданта. Ему что, больше заняться нечем?

Но еще более интересен вопрос – зачем туда вообще пришли чекисты? Считается, что это было проделано в порядке подготовки к расстрелу. Однако – смысл? Расстрелы проводились просто: пришла команда, старший предъявил предписание, забрали заключенных – и дело с концом. Для этого совершенно не требуется особо надежная охрана.

В ночь с 16 на 17 июля, около двух часов ночи, Юровский приказал разбудить арестованных. Под предлогом того, что в комнатах наверху находиться опасно, их привели в подвал и там расстреляли из наганов. Трупы сразу же вывезли в лес, к заброшенной шахте, и попытались уничтожить, предварительно раздев. Впоследствии Юровский утверждал, что два тела сумели уничтожить, а остальные вывезли далеко в лес и там закопали.

Вот такая странная вышла история…

Ну и что же тут странного?

В первую очередь непонятно, по чьему приказу действовал Юровский.

Официальная советская версия гласит: решение принял Уральский совет. Для ее озвучивания предоставим слово Марку Касвинову. Красиво пишет – прямо роман какой-то…

«12 июля 1918 года в здании Волжко-Камского банка заседает Уральский Совет. Председательствует Белобородов. Заседают с раннего утра. Выступления ораторов исполнены страсти. Реплики резки, подчас неистовы: решается участь бывшего царя…

Сколько времени длилось заседание в банковском зале, не мог бы, наверное, сказать никто из его участников. Уже далеко за полночь Белобородов встал и объявил голосование. Исполнительный комитет единогласно выносит решение. Члены президиума – в их числе Белобородов, Голощекин, Дидковский и Толмачёв – скрепляют приговор своими подписями»[172].

Вот ведь как интересно: заседал Уральский совет, а голосовал исполком (совсем другой орган). Сидели с раннего утра до полуночи, стало быть, ругались отчаянно – а проголосовали единогласно, ни один, даже самый упертый сторонник Москвы, не поднял руку «против». Наконец, главный вопрос, смущающий наивную душу: где протокол заседания, где приговор? Большевики относились к архивам трепетно, советская история сохранила огромное количество самого разнообразного бумажного мусора. Но почему-то протокол этого исторического заседания никем не найден и не предъявлен. Хотя всем участникам казни – большевикам предстоял очень неприятный разговор с Лениным. Колчаковский следователь Соколов раскопал на екатеринбургском почтамте его грозные телеграммы с требованием «взять под охрану царскую семью и не допускать каких бы то ни было насилий над ней, отвечая в данном случае собственной жизнью». Нет, конечно, Ильич страшными угрозами бросался, как семечки щелкал – но чтобы уж совсем не опасаться… И единственная отмазка уральцев-большевиков – этот несчастный протокол: мол, мы бы и хотели следовать вашим указаниям, Владимир Ильич, но решение Совета обязаны были выполнять.

Далее. Коли уж принято такое решение, уральцы должны были сообщить о нем в Москву, Свердлову или Ленину, открытым текстом или шифровкой – но должны были отписаться, получить люлей, снова отписаться… Однако ни одной телеграммы история не сохранила. Наконец, свидетельства очевидцев… Совет – огромный орган, тем не менее о том заседании никто ничего никогда не вспоминал. Воспоминания о самом расстреле всплыли аж сорок пять лет спустя. О заседании – полная тишина.

Читаем Касвинова дальше:

«В половине одиннадцатого вечера 16 июля Романовы и их слуги легли спать. В половине двенадцатого явились в особняк двое особоуполномоченных Уральского Совета. Предложили Я. М. Юровскому приступить к исполнению приговора, вручили ему подписанный членами президиума документ».

По-видимому, это и есть тот самый скрепленный подписями членов президиума приговор. Ну и где он? Неужели Юровский его выбросил – единственное оправдание тому, что сделал? А ведь он служил в ЧК, главным руководителем этой конторы, если кто запамятовал, являлся Дзержинский, начальник Яковлева, которого так жестоко «прокатили» уральцы. Если у Юровского имелась бумажка от Совета, она должна была сохраниться. Но нет бумажки. Более того, сам Юровский в личных воспоминаниях ни о каком приговоре даже не упоминает. Хотя он сам был членом Президиума Уралсовета и его подпись тоже должна была стоять под приговором. Так что никаких особуполномоченных не требовалось, мог бы с собой бумажку прихватить.

…В конце 1921 года в Екатеринбурге вышел сборник «Рабочая революция на Урале». Открывает его статья «Последние дни последнего царя», написанная бывшим председателем Екатеринбургского совета Павлом Быковым на основе бесед с участниками событий. Быков – тоже человек непростой: член ВЦИК образца 1917 года и Петроградского военно-революционного комитета, принимал непосредственное участие в октябрьских событиях в Петрограде.

Про историческое заседание Уралсовета в статье сказано следующее:

«На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эсэры – Хотимский, Сакович (оставшийся в Екатеринбурге при белых и расстрелянный ими) и другие были, по обыкновению, бесконечно “левыми” и настаивали на скорейшем расстреле Романовых, обвиняя большевиков в непоследовательности.

Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля.

Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета»[173].

В 1921 году на левых эсеров можно было валить все, что угодно, объясняя их зловредным влиянием любые шаги, за которые советской власти было почему-либо неудобно. Но снова подлый вопросик смущает: теперь-то мы знаем, что в деле о расстреле Романовых замешаны исключительно большевики. Единственное мелькнувшее левоэсеровское имя – Валентин Хотимский (кстати, тоже не рабочий – родился в семье учителя, учился в Санкт-Петербургском политехническом институте на математическом факультете), но и тот после левоэсеровского мятежа порвал со своей партией и вступил в РКП(б). Поднимают шум вокруг Романовых, добиваются их перевода в Екатеринбург, организовывают расстрел – большевики и еще раз большевики!

Впрочем, комендант дома Ипатьева Яков Юровский тоже утверждает, что решение принимал Уралсовет. Но говорит при этом несколько иное:

«16.7 была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых… 16-го в шесть часов вечера Филипп Голощекин предписал привести приговор в исполнение»[174].

То есть никаких уполномоченных в количестве двух голов не было. Пришел Голощекин, дал отмашку – Юровский и выполнил. Не удивился, не спросил: а как же инструкции… Ах да, он же сам был членом президиума! Интересно: то бросают охрану Романовых на каких-то рабочих, то вдруг один из первых чекистов области самолично, презрев дела, болтается на должности коменданта.

Кстати, о Перми… Спасаясь от чехословаков, в июле 1918 года Уральский совет действительно переехал в Пермь, так что присутствие в рассказе телеграммы вроде бы понятно. Но значительная часть президиума во главе с самим председателем Совета Белобородовым все равно остается в Екатеринбурге. Здесь присутствуют Голощекин, Сафаров, Войков, Юровский. Кто же тогда посылал телеграмму из Перми?

Впрочем, в другом варианте воспоминаний Юровский говорит иначе. К этому варианту мы обратимся позднее, но там тоже нет ни уполномоченных, ни приговора.

Так когда же был получен приказ? И кто решал судьбу заключенных?

Еще интересней станет, если мы почитаем сообщения с Урала в центр.

В архивах была найдена телеграмма, отправленная в Москву через Петроград в 19 часов 15 минут 16 июля. С Москвой прямой связи не было, а со старой столицей она существовала. Итак:

«Кремль – Свердлову, копия Ленину. Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: “Сообщите в Москву, что установленный Филипповым суд по военным обстоятельствам не терпит отлагательства. Ждать не можем. Если ваши мнения противоположны, сейчас же, вне всякой очереди, сообщите. Голощёкин, Сафаров. Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом. Зиновьев”».

Что в этой телеграмме интересного? Адресована она Свердлову, Ленину – копия. Подписана членами президиума Голощекиным и Сафаровым. «Товарищ Филиппов» – одна из партийных кличек Голощекина. Правда, в этом случае телеграмма приобретает слегка шизофренический вид: один и тот же человек называет себя разными именами и фигурирует как в первом, так и в третьем лице. Зачем? Чтобы Зиновьев не догадался?

Отправлена сия депеша из Екатеринбурга, судя по времени, примерно тогда же, когда из Перми пришел приказ «на условном языке» о расстреле. Получается, что Президиум Уралсовета постановил, «товарищ Филиппов» в Екатеринбурге постановление получил, но решил все же снестись с Москвой. Ведь так получается?

Так, да не так. Телеграмма замечательно косноязычна, но все же из нее можно понять, что речь идет о суде. Голощекин и Сафаров докладывают, что ждать нельзя и дело решать будут прямо сейчас. Но, простите, о чем тут вообще идет речь? Судить по политическим делам мог только ревтрибунал – был такой орган ранней советской власти. Заключенных могли расстрелять как по постановлению Совета, так и по решению ЧК, в газете могли даже назвать это действие каким-нибудь революционным или народным судом – но не в правительственной телеграмме, подписанной комиссаром юстиции Урала товарищем Голощекиным.

Может быть, конечно, что означенные товарищи, в дополнение к прочим нагрузкам, являлись еще и членами ревтрибунала… Может быть многое – но нигде больше ни о каком суде вообще не упоминается. Знаете… а эта телеграмма точно касается Романовых? Мало ли кого еще могли судить в те безумные дни в Екатеринбурге? Да и Филиппов – не самая редкая в России фамилия.

…17 июля, около полудня, исполком Уралоблсовета отправляет Ленину и Свердлову еще одну телеграмму:

«У аппарата президиум областного Совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи. Документы в наших руках. По постановлению президиума областного Совета в ночь на шестнадцатое июля расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: “Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев пытавшихся похитить его и его самого и найден[ные] компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова в ночь на 16 июля 1918 года. Приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова содержится вместе с ним под стражей, в интересах охраны общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум областного Совета”. Просим ваших санкций на редакцию данного [документа]. Документы заговора высылаются срочно курьером Совнаркому и ЦИК. Извещения ожидаем у аппарата. Просим дать ответ экстренно. Ждем у аппарата»[175].

А в этой телеграмме что интересного?

Ну, во-первых, конечно, то, что авторы ее беспардонно врут. Сознательно или же они сами введены в заблуждение – это второй вопрос.

Далее. Адресована она Ленину, Свердлову – копия. Послана от имени Президиума Уралсовета. Отправлена также из Екатеринбурга. В качестве органа, принимавшего решения, назван уже не Уральский совет, а его президиум. Разные источники называют разное количество членов данного органа, от пяти до четырнадцати человек (второе вероятней), но все же какие-то очевидцы должны были остаться… Правильно – их нет!

Телеграмма вызывает массу вопросов, самый мелкий из которых – почему Президиум Уралсовета не в курсе, когда произведена казнь? Спишем на описку-оговорку-конспирацию…

Остальные вопросы куда серьезней. «Президиум Совета» – это, простите, кто? Что, все четырнадцать человек коллегиально толклись у аппарата?

Ясно, что докладывал в Москву не Юровский – у него были другие дела. Не Голощекин с Сафаровым – трудно представить себе человека, который вечером спокойно извещает Свердлова о своих намерениях, а утром следующего дня шлет суетливо-испуганную телеграмму Ленину, да еще и перепутав дату. Казнили – с Москвой не согласовывали, а извещение для прессы – ах, прочтите скорей, сами напечатать не решаемся, ждем у аппарата! Такое впечатление, что подателя телеграммы разбудили утром и с ходу огорошили: «Ждать было нельзя, мы распорядились сами, готовился побег, вот бумаги, вот извещение для прессы, телеграфируй в Москву, а мы пошли…» Выступать от лица президиума имели право председатель или его зам – Белобородов или Дидковский.

Историческое заседание президиума ни в чьей памяти не сохранилось, а вот такая маловажная вещь, как последующие сношения с Москвой, имела своего свидетеля. Это Владимир Воробьев, редактор газеты «Уральский рабочий», член обкома ВКП(б) и исполкома Уралсовета. В 1928 году он опубликовал небольшую статью «Конец Романовых»[176]. Воробьев, правда, тоже упоминает об историческом постановлении, но как! В описаниях своих товарищ на удивление дотошен, даже мелочен – мы это еще увидим. А вот как он повествует о том дне: «Когда же стало очевидным, что Екатеринбурга нам удержать не удастся, вопрос о судьбе царской семьи был поставлен ребром… Увозить быв. царя было некуда, да и везти его было далеко небезопасно. И на одном из заседаний Областного Совета мы решили Романовых расстрелять, не ожидая суда над ними».

Так вот простенько, да! Не президиум Совета, а сам Совет, не Николая, о суде над которым только и шла речь, а всю семью! Какой суд что мог вменить царским дочерям или четырнадцатилетнему Алексею?

Если бы на заседании Совета действительно приняли такое постановление, звон стоял бы по всему Уралу. Да и заключенных предупредили бы – тот же священник, который накануне служил у них обедницу, например…

Зато дальше память товарища Воробьева работает отменно.

«На следующий день (17 июля. – Е.П.) я получил в президиуме Областного Совета для газеты текст официального сообщения о расстреле Романовых.

– Никому пока не показывай, – сказали мне, – необходимо согласовать текст сообщения о расстреле с центром…

Я поминутно звонил по телефону – узнавал, не получено ли уже согласие Москвы на опубликование извещения о расстреле Романова… (Так Романова или Романовых? – Е.П.) Лишь на другой день утром, т. е. 18 июля, удалось добиться к прямому проводу Я. М. Свердлова. На телеграф для разговора с ним поехали Белобородов и еще кто-то из членов президиума Областного Совета. Я не утерпел и поехал тоже.

Помню, товарищам моим было очень не по себе, когда они подошли к аппарату: бывший царь был расстрелян постановлением президиума Областного Совета, и было неизвестно, как на это “самоуправство” будет реагировать центральная власть, Я. М. Свердлов, сам Ильич…

…К аппарату сел сам комиссар телеграфа. Белобородов начал диктовать ему то, что надо было передать Москве.

Затаив дыхание, мы все нагнулись к выползавшей из аппарата телеграфной ленте, на которой точками и черточками замаскировались чеканные, почти металлические звуки свердловского голоса.

– Сегодня же я доложу о вашем решении президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено, – говорил Свердлов. – Извещение о расстреле должно будет последовать от центральной власти. До получения его от опубликования сообщения воздержитесь…

Мы вздохнули свободнее: вопрос о “самоуправстве” можно было считать исчерпанным…»

Ой, как мило! ВЦИК одобрил казнь Николая, и все прекрасно! А как быть с главным «самоуправством», о котором не доложили? Ведь Уралсовет врал Москве, что расстрелян только царь. Или Воробьев и сам был не в курсе судьбы остальных узников?

Свердлов, правда, был уже в курсе. Еще вечером 17 июля Белобородов послал шифрованную телеграмму, тоже странную. «Москва секретарю Совнаркома Горбунову. Передайте Свердлову всю царскую семью постигла участь ее главы тчк Официально семья исчезнет эвакуации тчк. Белобородов»[177]. Впоследствии эту телеграмму нашел на екатеринбургском телеграфе и расшифровал колчаковский следователь Соколов.

Надо полагать, Горбунов информацию донес. Но зачем было передавать что-то Свердлову через личного секретаря Ленина? Разве у Свердлова не было своего секретаря? Белобородов не имел прямого выхода на председателя ВЦИК? Или он хотел ненавязчиво донести до Ленина суровую правду? И почему по этому поводу с председателем ВЦИК не связался сам Голощекин?

Итак, судя по воспоминаниям, «Президиумом Уралсовета» в данном случае был Белобородов «и кто-то еще». Кто, интересно?

Что из всего вышеизложенного следует?

Во-первых. Никакого постановления Президиума Уралсовета или самого Уралсовета не существовало. Ну не может такого быть, чтобы столь заметное событие не оставило никакого материального следа.

Во-вторых. Председатель Совета Белобородов, похоже, был не при делах. К нему пришли (возможно, те же Сафаров с Голощекиным), поставили в известность и предложили урегулировать вопрос по линии Совета. Причем сказали только про Николая – остальное председатель Совета узнал позже (конспирация-то была никакая). Совершенно офигевший от таких новостей, Белобородов сначала шлет в Москву паническую телеграмму, потом, узнав всю правду, дополняет ее шифрованным посланием Горбунову (то есть Ленину).

В-третьих. Все решала некая группа в недрах уральского руководства, завязанная непосредственно на Свердлова. А вот был ли Яков Михайлович «крышей» этой группы или ее руководителем – это вопрос…

Перенесемся теперь в Москву. 18 июля состоялись два заседания: ВЦИК и Совнаркома. ВЦИК принял следующую резолюцию: «ВЦИК, в лице своего президиума, признает решение Уральского областного Совета правильным. Поручить тт. Свердлову, Сосновскому и Аванесову составить соответствующее извещение для печати. Опубликовать об имеющихся в ЦИК документах (дневник, письма и т. п.) бывшего царя Николая Романова. Поручить тов. Свердлову составить особую комиссию для разбора этих бумаг и их публикации»[178].

Впрочем, ВЦИК ничего иного не оставалось. Не разборку же затевать с непредсказуемыми последствиями.

А вот как отреагировал Совнарком:

«Слушали: Внеочередное заявление Председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского Совета и о состоявшемся утверждении этого приговора Президиумом ЦИК…

Постановили: Принять к сведению…»[179]

ВЦИК по отношению к Совнаркому был вышестоящей инстанцией, Ленину ничего другого не оставалось, как признать свое поражение. Но ленинское, сказанное сквозь зубы: «Принять к сведению», впечатляет.

Интересно, зачем все же нужен был вождю Николай Романов?

Но есть в этих сообщениях кое-что поинтересней. Помните, кто отправил телеграмму? Президиум Уральского областного совета. И на заседании ВЦИК тоже шла речь об Уральском совете. А в протоколе Совнаркома – о Екатеринбургском.

Сущности в этом деле множатся, как тараканы!

Поскольку заседания Уральского совета явно не было, обратим внимание на совет Екатеринбургский. То есть заседания не было и тут (ибо по-прежнему ни протокола, ни свидетелей), но на сцену выходит новый и тоже чрезвычайно интересный персонаж – Сергей Чуцкаев, который летом 1918 года был председателем исполкома Екатеринбургского совета, а также членом Президиума Уралсовета и Коллегии ВЧК. Вместе с Дидковским и Войковым[180] он входил в состав «чрезвычайной тройки», ответственной за перевозку царской семьи из Тобольска в Екатеринбург.

Родился Чуцкаев в семье железнодорожного служащего, учился последовательно в Казанском, Санкт-Петербургском и Гейдельбергском университетах, изучал химию. В 1905 году вернулся на Урал, занимался революционной работой вместе со Свердловым и еще одним интересным человеком – Федором Сыромолотовым, тоже каким-то образом причастным к судьбе царской семьи.

В первых числах июля 1918 года Голощекин уехал в Москву. 4 июля Белобородов прислал ему телеграмму:

«Москва Председателю ЦИК Свердлову для Голощекина. Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний Центра Опасения напрасны точка Авдеев сменен его помощник Мошкин арестован вместо Авдеева Юровский внутренний караул весь сменен заменяется другими»[181].

Какое дело «по указаниям Центра» организовывал нарком финансов Уральской области товарищ Сыромолотов? Кто в Москве был этим «Центром»? Свердлов? А вот не факт! Логичней в данном случае поискать человека в Наркомате финансов. Кто и какие испытывал опасения, из-за которых пришлось сменить караул ипатьевского дома?

После взятия белыми Екатеринбурга Сыромолотов объявился не во ВЦИК, а в Наркомате финансов. Что любопытно, в том же наркомате мы найдем и Чуцкаева, да еще и в качестве заместителя наркома, хотя ничто в его биографии не указывает на какую-либо причастность данного персонажа к финансовым делам.

Правда, интересно?

Обратим взор на этот не слишком популярный среди историков наркомат. Обычно финансовые дела РСФСР связывают с Рудольфом Менжинским. Однако тот уже в марте 1918 года ушел на работу в ЧК. В описываемое время наркомом финансов являлся Исидор Гуковский – тоже интереснейший человек, биография которого отчасти проливает свет на загадку финансирования большевистской партии, но с Уралом никак не связанный. Зато в августе 1918-го на смену ему пришел Николай Крестинский – будущий видный оппозиционер, сторонник Троцкого, полпред СССР в Германии. И вот этот человек с Уралом связан напрямую. В 1914 году он был административно выслан туда из Петербурга, революцию встретил в Екатеринбурге, работал в комитете РСДРП(б), был членом екатеринбургского Военно-революционного комитета. Ничего удивительного в том, что он пригрел в Москве бывших товарищей, нет.

Подходит ли Крестинский на роль одного из тех, кто скрывается за словом «Центр»? Вполне…

Итак, некий «Центр» в Москве и люди Свердлова на Урале – и всем им зачем-то нужны Романовы. О составе первого мы можем только гадать, но имена местных деятелей большей частью известны.

Бывший чекист Михаил Медведев (Кудрин) в 1963 году (!) вспоминал о том дне следующее:

«Вечером 16 июля н[ового] ст[иля] 1918 года[182]в здании Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией… заседал в неполном составе областной Совет Урала. Когда меня – екатеринбургского чекиста – туда вызвали, я увидел в комнате знакомых мне товарищей: председателя Совета депутатов Александра Георгиевича Белобородова, председателя Областного комитета партии большевиков Георгия Сафарова, военного комиссара Екатеринбурга Филиппа Голощекина, члена Совета Петра Лазаревича Войкова, председателя областной ЧК Федора Лукоянова, моих друзей – членов коллегии Уральской областной ЧК Владимира Горина, Исая Иделевича (Ильича) Родзинского (ныне персональный пенсионер, живет в Москве) и коменданта Дома особого назначения (дом Ипатьева) Якова Михайловича Юровского»[183].

Какой-то уж очень неполный состав получается у Совета. Пятеро членов президиума плюс несколько чекистов. Ни о каком кворуме речи и близко нет, а значит, никакое это не заседание не то что Совета, но даже его президиума. Большевики имели весьма оригинальные представления о многих вещах, но процессуальная сторона у старых партийцев была поставлена очень хорошо.

На этом непонятном собрании Голощекин рассказывал присутствующим о своей поездке в Москву. В передаче Кудрина (спустя сорок пять лет, это надо учитывать!) выходило, что Свердлов спорил с Лениным. Свердлов отстаивал позицию уральцев, а Ленин хотел привезти Романовых в Москву для суда над Николаем и Александрой. В общем, никто никого не убедил.

«На прощание Свердлов сказал Голощекину:

– Так и скажи, Филипп, товарищам – ВЦИК официальной санкции на расстрел не дает».

Интересно звучит. А как насчет неофициальной санкции? Мол, вы там решите, а мы не будем вас так уж сильно ругать…

Этот рассказ настолько расходится с официальной советской версией (Романовы расстреляны исключительно по решению уральцев, в Москве о том ни сном ни духом), что едва ли старый чекист мог такое придумать, даже если он выдумал само совещание. В этом фрагменте явно прозвучал отголосок какой-то подлинной информации.

На том же совещании выбрали исполнителей – коменданта ипатьевского дома Юровского, рабочего Верх-Исетского завода Ермакова (тоже большевика, бывшего боевика) и двоих чекистов – Никулина и Медведева. Они отправились в дом и стали решать, как именно поступить. «Закрыли дверь и долго сидели, не зная, с чего начать. Нужно было как-то скрыть от Романовых, что их ведут на расстрел. Да и где расстреливать? Кроме того, нас всего четверо, а Романовых с лейб-медиком, поваром, лакеем и горничной – 11 человек!

Жарко. Ничего не можем придумать. Может быть, когда уснут, забросать комнаты гранатами? Не годится – грохот на весь город, еще подумают, что чехи ворвались в Екатеринбург. Юровский предложил второй вариант: зарезать всех кинжалами в постелях. Даже распределили, кому кого приканчивать. Ждем, когда уснут. Юровский несколько раз выходит к комнатам царя с царицей, великих княжон, прислуги, но все бодрствуют…

Перевалило за полночь, стало прохладнее. Наконец во всех комнатах царской семьи погас свет, видно, уснули. Юровский вернулся в комендантскую и предложил третий вариант: посреди ночи разбудить Романовых и попросить их спуститься в комнату первого этажа под предлогом, что на дом готовится нападение анархистов и пули при перестрелке могут случайно залететь на второй этаж… Реальной угрозы нападения анархистов в эту ночь уже не было, так как незадолго перед этим мы с Исаем Родзинским разогнали штаб анархистов в особняке инженера Железнова (бывшее Коммерческое собрание) и разоружили анархистские дружины Петра Ивановича Жебенева»[184].

Юные уральские чекисты, разоружающие анархистские дружины, – это он круто загнул! Впрочем, реальной угрозы нападения анархистов и вправду не было – дружины Жебенева в то время воевали против чехословаков.

К мемуарам историки вообще относятся очень осторожно. И то верно: согласно воспоминаниям Медведева, в 1918 году на Екатеринбург наступали армии Колчака, а Романовых перевез в город матрос Хохряков, предварительно разгромив заговор епископа Гермогена. У дедушки была богатая фантазия. Позиции Свердлова и Ленина он вряд ли мог перепутать – хотя бы потому, что о разногласиях между ними официальная история не упоминает, но в остальном его рассказ мало вяжется с другими свидетельствами.

…Зато Яков Юровский, один из главных людей в этом деле, ни слова не говорит ни о заседании, ни о «совете четырех» на предмет способа убийства. В 1934 году, на совещании старых большевиков, он рассказывал:

«…Предполагалось, что если бы время позволило, был бы организован суд над ними. Но… фронт с начала июля приближался все ближе и ближе, и, наконец, уже находился в 35–40 верстах, это неизбежно приближало и развязку… Связь и разговоры по этому вопросу с центром не прекращались. Примерно числа 10-го июля уже было решение на тот случай, что если б оставление Екатеринбурга стало неизбежным. Ведь только этим и можно объяснить, что казнь без суда была дотянута до 16-го июля, а Екатеринбург был окончательно оставлен 25–26 июля, причем эвакуация Екатеринбурга была проведена в полном порядке и своевременно. Примерно того же 10-го, 11-го июля мне Филипп [Голощекин] сказал, что Николая нужно будет ликвидировать, что к этому надо готовиться.

По части методов ликвидации мы ведь опыта таких дел не имели, так как такими делами до этого не занимались, и поэтому немудрено, что тут было немало и спешного в проведении этого дела, особенно еще и потому, конечно, что всякие опасности и близость фронта усугубляли дело. Он мне сказал: отдельные товарищи думают, чтоб провести это более надежно и бесшумно, надо проделать это ночью, прямо в постелях, когда они спят. Мне показалось это неудобным и я сказал, что мы подумаем, как это сделать, и приготовимся.

15-го июля утром приехал Филипп [Голощекин] и сказал, что завтра надо дело ликвидировать. Поваренка Седнева (мальчик лет 13-ти) убрать и отправить его на бывшую родину или, вообще, в центр РСФСР. Также было сказано, что Николая мы казним и официально объявим, а что касается семьи, тут, может быть, будет объявлено, но как, когда и каким порядком, об этом пока никто не знает. Значит, все требовало сугубой осторожности, возможно меньше людей, причем абсолютно надежных.

15-го же я приступил к подготовке, так как надо было это сделать все быстро. Я решил взять столько же людей, сколько было расстреливаемых, всех их собрал, сказав, в чем дело, что надо всем к этому подготовиться, что как только получим окончательные указания, нужно будет умело все провести…

16-го утром я отправил под предлогом свидания с приехавшим в Свердловск дядей мальчика-поваренка Седнева… Приготовил 12 наганов, распределил, кто кого будет расстреливать. Тов. Филипп [Голощекин] предупредил меня, что в 12-ть часов ночи приедет грузовик, приехавшие скажут пароль, их пропустить и им сдать трупы, которые ими будут увезены, чтоб похоронить. Часов в 11-ть вечера 16-го я собрал снова людей, раздал наганы и объявил, что скоро мы должны приступить к ликвидации арестованных. Павла Медведева предупредил о тщательной проверке караула снаружи и внутри, о том, чтобы он и разводящий все время наблюдали сами в районе дома и дома, где помещалась наружная охрана, и чтобы держали связь со мной. И, что уже только в последний момент, когда все будет готово к расстрелу, предупредить как часовых всех, так и остальную часть команды, что если из дома будут слышны выстрелы, чтобы не беспокоились и не выходили из помещения и, что уж если что особенно будет беспокоить, то дать знать мне через установленную связь… Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву, это бывший чекист и в настоящее время работник ГПУ. Это он вместе с Ермаковым Петром Захаровичем должен был принять и увезти трупы»[185].

Согласно Юровскому, ни Медведев, ни Ермаков непосредственно в расстреле не участвовали. Да и рассказ его как-то более похож на правду, чем лихорадочное совещание: забросать гранатами? Приколоть спящих?

Как видим, в рассказе Юровского ни Уралсовет, ни его президиум вообще не присутствуют. Ни о каких заседаниях и совещаниях он, сам член президиума, не упоминает. Где бы и кто бы ни решал судьбу Романовых, к Совету это решение отношения не имело, иначе его принятие никак бы не прошло мимо Юровского.

Зато из рассказа следует, что некие неназванные уральцы совещались по «романовскому» вопросу с неким ««Центром». С кем именно? Явно не с Лениным, который грозил всеми карами за причинение вреда Романовым. Приказ Юровскому передал Голощекин – судя по дате, сразу же по возвращении из Москвы, с V съезда Советов, который проходил с 5 по 10 июля. «Центр» по-прежнему скрыт туманной дымкой, но Голощекин был другом Свердлова, это надо учитывать.

После операции Свердлов принял версию о расстреле по решению Уралсовета, не задавая лишних вопросов, и в дальнейшем держался именно ее, хотя не мог не знать, что никакого заседания не было. С Лениным все получилось сложнее. Что там могло быть? Ну, например… он не поверил Свердлову на слово, потребовав подтверждения председателя Совета. Запаниковавший Белобородов взять дело на себя отказался, тем более что расстреляли не одного Николая, а всех – о чем он и доложил в Москву. Тогда-то и пригодился Чуцкаев, заверивший Кремль, что решение Совета все-таки было. Поэтому и появился в протоколе Совнаркома вместо Уральского Екатеринбургский совет.

Кто из уральских товарищей был посвящен в операцию? В дальнейших воспоминаниях Юровского мелькают еще два имени: Сафаров и Чуцкаев. Голощекину и Сафарову Юровский на следующий день докладывал об исполнении, с Чуцкаевым обсуждал, где лучше спрятать трупы.

Итак, из уральцев нам известны трое: Голощекин, секретарь Уральского комитета ВКП(б) и военком Уральской области, Сафаров – член комитета и член редколлегии «Уральского рабочего» и председатель Екатеринбургского совета Чуцкаев. Следует ли к ним присоединить Юровского? Он тоже персона не из последних, хоть и пытается изобразить себя всего лишь исполнителем. Что касается Белобородова – то если именно он давал телеграммы от 17 июля, председатель Уральского совета, похоже, не при делах. Или, может быть, в последний момент струсил.

Остается лишь один вопрос: о каких «документах», связанных с подготовкой побега, шла речь в телеграмме? Раз их отправили в Москву курьером, значит, документы существовали? Да, существовали, и чекисты о них отлично знали по очень простой причине: они сами их изготовили.

Медведев (Кудрин) в 1963 году вспоминал: «Последние месяц-два к забору Дома особого назначения беспрерывно лезли какие-то “любопытные” – в основном темные личности, приехавшие, как правило, из Питера и Москвы. Они пытались передавать записки, продукты, слали письма по почте, которые мы перехватывали: во всех заверения в преданности и предложение услуг. У нас, чекистов, создавалось впечатление, что в городе существует какая-то белогвардейская организация, упорно старающаяся войти в контакт с царем и царицей. Мы прекратили допуск в дом даже священников и монахинь, носивших продукты из ближайшего монастыря.

Но не только понаехавшие тайно в Екатеринбург монархисты рассчитывали при случае освободить пленного царя, – сама семья была готова к похищению в любой момент и не упускала ни одного случая связаться с волей. Екатеринбургские чекисты выяснили эту готовность довольно простым способом. Белобородовым, Войковым и чекистом Родзинским было составлено от имени Русской офицерской организации письмо, в котором сообщалось о скором падении Екатеринбурга и предлагалось подготовиться к побегу ночью определенного дня. Записку, переведенную на французский язык Войковым и переписанную набело красными чернилами красивым почерком Исая Родзинского, через одного из солдат охраны передали царице. Ответ не заставил себя ждать. Сочинили и послали второе письмо. Наблюдение за комнатами показало, что две или три ночи семья Романовых провела одетыми – готовность к побегу была полной. Юровский доложил об этом областному Совету Урала»[186].

Ему вторит бывший чекист Исай Родзинский, давший в 1964 году интервью в Радиокомитете (отредактировано мною. – Е.П.):

«– Расскажите нам о записке красными чернилами…

– А-а, которую я вел с Николаем переписку… Есть два письма мною писанные на французском языке с подписью… “русский офицер”. Красными чернилами, как сейчас помню, два письма писали. На всякий случай решили затеять переписку такого порядка, что группа офицеров… приближается освобождение… сориентировали, чтобы они были готовы… И они действительно готовились по этим письмам.

Тут преследовались две цели. С одной стороны, чтобы документы о том, что готовились, по тому времени надо было, потому что черт-те в случае… Для истории по тому времени, на какой-то отрезок, видимо, и нужно было доказательство того, что готовилось похищение… Надо сказать, что никакого похищения не готовилось…

– Скажите, а имели отношение к этой записке Белобородов и Павел Лазаревич (Войков. – Е.П.)?

– Да, имели… Собирались мы обычно: Белобородов, Войков и я… Текст составлялся тут же, придумывали текст с тем, чтобы вызвать их на ответы. Войков по-французски диктовал, а я записывал, так что почерк там мой, в этих документах. Во второй раз, по-моему, два письма тоже передавали через одного во внутренней охране…

– Письма какие-нибудь оттуда были или нет?

– …Нет, оттуда не было писем никаких.

– Примерно за сколько дней были эти письма?

– За недельку, видимо, до этого, за недельку-полторы…»[187]

Родзинский сам говорит, для чего нужны эти письма: как доказательство того, что готовилось похищение, чтобы в случае чего… Случай пришел 17 июля, письма «офицера» уехали с курьером в Москву, как оправдание расстрела, и там осели. О них упоминает в своем очерке Быков:

«С приближением фронта к Екатеринбургу и местное контр-революционное, “верное престолу”, офицерство пытается завязать связи с царской семьей, усиливает переписку с Николаем Романовым и, главным образом, с его женой, проявляющей большую активность и непримиримость.

Вот одно из писем, которыми обменивались заключенные с заговорщиками, пытавшимися устроить в Екатеринбурге восстание еще в июне с целью освобождения Романовых.

“Час освобождения приближается и дни узурпаторов сочтены. Славянские армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города. Момент становится критическим и теперь надо бояться кровопролития. Этот момент наступил. Надо действовать”.

“Друзья, – читаем в другом письме, – более не спят и надеются, что час, столь долгожданный, настал”…

Перехваченные с “воли” от романовских доброжелателей письма все подписаны большей частью словом: “Офицер”, а одно даже так – “один из тех, которые готовы умереть за вас, – офицер русской армии”».

Если «шедевры» екатеринбургских чекистов были именно таковы (да еще переписанные двадцатилетним чекистом Родзинским по-французски красными (!) чернилами), то неудивительно, что Романовы на них не отвечали. Но в качестве улики сии опусы годились. Кстати, Медведев еще глухо упоминает о какой-то офицерской организации, ликвидацией которой в ночь расстрела занимался как раз Родзинский.

«Ряд других данных, полученных Областным Советом, обнаруживал организацию, поставившую целью освободить Романовых, готовую ввиду близости фронта исполнить свое намерение».

И снова никакой конкретики: что за организация, кто в нее входил, каковы были ее силы?

Итак, что мы имеем? Можно было достаточно легко эвакуировать заключенных – хоть в Москву вывезти, хоть в пределах Урала. Но некие власть имущие люди как в Екатеринбурге, так и в Москве решили иначе. Нам известны некоторые имена: Голощекин, Сафаров, Чуцкаев, Юровский, возможно, Свердлов, возможно, Крестинский. Мертвые Романовы этих людей устраивали, вывезенные в Москву – нет. Более того, поскольку никаких препятствий к эвакуации не было, создается впечатление, что неизбежная сдача Екатеринбурга – не более чем предлог, чтобы покончить с Романовыми.

Недели за две до казни местные чекисты начали фабриковать письма от неких офицеров-монархистов. Разные любопытствующие и истерические личности вокруг дома Ипатьева бегали, но дееспособность их оказалась близка к нулю, поэтому чекистам пришлось самим подсуетиться. Исполнителям сказали, что решено проверить готовность Романовых к побегу. Так организаторы казни получили документы о подготовке побега, оправдывающие их перед Москвой.

15 июля все было решено, 16-го исполнено. 17-го утром Сафаров передает Воробьеву текст газетного сообщения и отправляет Белобородова на телеграф – отбить телеграмму в Москву. Речь пока идет о казни самого Николая. Однако что-то тормозится. Белобородов отказывается взять ответственность на себя, более того, сообщает Горбунову (а фактически Ленину) о том, что расстреляли еще и семью (о слугах не сообщает даже он). В Москве вопрос утрясается еще сутки, 18-го стороны приходят к некоему консенсусу. Дело сделано, кулаками махать поздно. Если привлечь к ответственности заслуженных большевиков за казнь Романовых, этого не поймут ни партия, ни народ.

Что оставалось правительству в Москве? Только прикрывать своих наломавших дров деятелей. Ленин изо всех сил старался, чтобы Советская Россия была похожа на нормальное государство. Страшно не убийство – убийство монархов, их жен, детей, доверенных слуг для Европы – дело обычное. Страшно признать уровень творящегося в стране бардака. И уж лучше выглядеть злодеем, чем показать, что ты не контролируешь собственную партию.

Поэтому центр разделил ответственность с уральцами в 1918 году, прикрывал убийц царской семьи и после войны. Большевистский агитпроп наводнил революционный Урал огромным количеством монархистов, а впоследствии объявил монархистами даже эсеро-меньшевистское правительство КОМУЧа. Объяснения с точки зрения политики были совершенно смешными.

Почему убили всех? А чтобы воспрепятствовать реставрации монархии. Интересно, когда отсутствие прямых наследников этому мешало? Пришедший к власти в 1613 году Михаил Романов вообще не состоял с Рюриковичами в кровном родстве (первая жена Ивана Грозного происходила из их рода, только и всего) – ну и что? Взяли и выбрали…

Зачем прятали тела? А чтобы не создавать «мощи», которым будет поклоняться темный народ. Но при необходимости появляются и мощи, и толпы самозванцев – в Смутное время одних Лжедмитриев насчитывалось человек двенадцать.

Тем не менее объяснения сработали. И то верно: в головах уральцев в восемнадцатом году могли и не такие идеи бродить. А после Гражданской войны еще и состоялась негласная амнистия: красных не преследовали, что бы они в годы войны ни совершили. Иначе страну пришлось бы залить кровью еще раз.

Да и зачем все это ворошить? Ни друзья нового режима, ни его враги нежных чувств к Романовым не испытывали.

Как мы уже говорили, дел на самом деле два. Первая – расстрел царя и царицы. Ничего выходящего из логики Гражданской войны здесь нет. Наступление противника, леваки хотели свести счеты, пролетарские массы требовали «революционной справедливости», Урал не доверял центру (нужное подчеркнуть, можно все сразу). Расстрелы заложников и вообще классово чуждых при приближении противника – обычное дело. Ужасно? А вы чего от войны хотели?

Один из участников расстрела, чекист Никулин, впоследствии говорил: «Я считал, что если я попаду в плен к белым и со мной поступят таким образом, то я буду только счастлив». На той войне просто расстрел означал большую гуманность.

Но ведь есть еще и второе дело – и оно резко выламывается из логики событий. Кто принимал решение о расстреле остальных девяти человек, к делам бывшего царя совершенно непричастных? Никогда в жизни ни ВЦИК, ни Совнарком не утвердили бы приговор о казни членов семьи, и тем более несовершеннолетних (что по большевистским законам абсолютно недопустимо). В 1919 году Дзержинский, озверевший от измен военспецов, просил разрешения расстреливать членов семей изменников – не дали! А 1918 год – время куда более вегетарианское.

Организаторы казни, кстати, это прекрасно понимали, потому и врали Москве о семье, потому и в постановления ВЦИК и Совнаркома вошел только расстрел Николая.

Ну а слуги и доктор Боткин и вообще-то были ни при чем.

Нет, если бы речь шла о героическом красном командире Хохрякове – тут вопросов вообще не возникает. От двадцатипятилетнего кронштадтского матроса можно было ждать чего угодно! Но образованные, политически опытные старые большевики – у них-то с какого перепугу проснулась классовая непримиримость до полного помрачения?

У них должен быть мотив, его не могло не быть. А то, что мы мотива не видим – значит, плохо смотрим.

Давайте попробуем смотреть хорошо. Поищем странные, необъяснимые мелочи, зацепочки, оговорки. Вдруг да помогут?

Существуют две версии рассказа Юровского. Одна, с архивной ссылкой, была опубликована в 1989 году в журнале «Слово», вторая – из записи встречи старых большевиков в Свердловске. Обе похожи на подлинные. Друг другу они не то чтобы противоречат, но разночтения имеются. Единственное, что в этих двух рассказах полностью совпадает, кроме описания расстрельной команды, – это визит Голощекина и машина, которая должна была приехать в 12 часов ночи, но на полтора часа опоздала, поэтому операцию пришлось перенести на половину второго.

Итак, грузовик приехал, и Юровский пошел будить арестованных:

«Когда приехал автомобиль, все спали. Разбудили Боткина, а он всех остальных. Объяснение было дано такое: “Ввиду того, что в городе неспокойно, необходимо перевести семью Р-ых из верхнего этажа в нижний”… Внизу была выбрана комната с деревянной оштукатуренной перегородкой, чтоб избежать рикошетов, из нее была вынесена мебель. Команда была наготове в соседней комнате. Р-вы ни о чем не догадывались. Комендант отправился за ними лично один и свел их по лестнице в нижнюю комнату. Ник. нес на руках А-я, остальные несли с собой подушечки и разные мелкие вещи».

А Михаил Медведев вспоминает не про «подушечки», а про две большие подушки в руках горничной.

Момент первый. Зачем понадобились подушки? Неужели это те вещи, без которых нельзя провести половину ночи в комнатах первого этажа?

«Войдя в пустую комнату, А.Ф. сказала: “Что же, и стула нет? Разве и сесть нельзя? ” Комендант велел внести два стула. Ник. посадил на один А-я, на другой села А. Ф. Остальным ком. велел встать в ряд»[188].

Итак, заключенные разместились. Дальше вошла команда, Юровский вроде бы что-то сказал, и сразу началась стрельба. Мог бы и ничего не говорить, кстати…

Юровский, вариант 1. «Ввиду того, что их родственники в Европе продолжают наступление на советскую Россию, Уралисполком постановил их расстрелять». Кстати, как раз в то время никакие «родственники в Европе» на Советскую Россию не наступали: война с немцами уже закончилась, а Франция, которой подчинялся чехословацкий корпус, являлась республикой.

Вариант 2. Юровский «сказал Николаю примерно следующее, что его царственные родственники и близкие как в стране, так и за границей, пытались его освободить, и что Совет рабочих депутатов постановил их расстрелять».

Медведев. «Стремительно входит Юровский и становится рядом со мной. Царь вопросительно смотрит на него. Слышу зычный голос Якова Михайловича:

– Попрошу всех встать!

Легко, по-военному встал Николай II; зло сверкнув глазами, нехотя поднялась со стула Александра Федоровна. В комнату вошел и выстроился как раз против нее и дочерей отряд латышей: пять человек в первом ряду, и двое – с винтовками – во втором. Царица перекрестилась. Стало так тихо, что со двора через окно слышно, как тарахтит мотор грузовика. Юровский на полшага выходит вперед и обращается к царю:

– Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики… – Яков Михайлович повышает голос и рукой рубит воздух: – …на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!

Женские крики: “Боже мой! Ах! Ох!” Николай II быстро бормочет:

– Господи, Боже мой! Господи, Боже мой! Что ж это такое?!

– А вот что такое! – говорит Юровский, вынимая из кобуры “маузер”.

– Так нас никуда не повезут? – спрашивает глухим голосом Боткин».

Никулин. «Товарищ Юровский произнес такую фразу, что: “Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти”. До них даже не дошло, в чем дело, потому что Николай произнес только сразу: “А!”, а в это время сразу залп наш уже – один, второй, третий».

Итак, Юровский и Никулин показывают примерно одинаково, у Медведева снова фантазия разыгралась, но смысл один: кто-то пытается освободить Романовых, и поэтому… На самом деле никакие коронованные родственники на Советскую Россию не наступали, «белая армия» в гробу их видала в прямом и переносном смысле. Единственные, хоть и мифические «освободители» скрывались за письмами, написанными красными чернилами чекистом Родзинским, на которые Романовы даже и не думали отвечать.

Момент второй. Что там на самом деле сказал Юровский и сказал ли… Но почему-то и десять, и пятнадцать, и сорок пять лет спустя в качестве причины расстрела приводится именно возможное освобождение заключенных. Почему это важно, мы увидим немного ниже, а пока просто запомним.

Момент третий. Что здесь еще интересно – так это вопрос доктора Боткина, то ли и вправду им заданный, то ли вылезший из подсознания старого чекиста. Разве их предполагалось куда-то везти? Ведь речь шла всего лишь о смене комнат!

Сама казнь была подготовлена кое-как. Заключенных поставили у каменной стенки и открыли стрельбу. Комната мгновенно наполнилась пороховыми газами, пули летали как попало, рикошетили. Причем на встрече со старыми большевиками Юровский утверждает, что они не предусмотрели рикошета от каменной стены. В архивной же записке сообщает: «Удивительно было и то, что пули от наганов отскакивали от чего-то рикошетом и, как град, прыгали по комнате». По его мнению, пули отскакивали от бриллиантов, зашитых в лифчики женщин (!).

Затем начался и вовсе полный бардак. О том, как переносить тела в машину, никто не подумал, даже носилками не озаботились. Соображали экспромтом, на скорую руку. Наконец, перенесли.

Дальнейшими действиями, как предполагалось по плану, должен был руководить рабочий Верхне-Исетского завода Петр Ермаков. Однако Юровский тоже при сем присутствовал, вопреки распоряжению Голощекина никуда не ездить. Он утверждает, что сделал это потому, что «опоздание автомобиля внушило коменданту сомнения в аккуратности Ермакова». Но…

Момент четвертый. Почему вообще Юровского так волнует сокрытие тел, если они хотели всего лишь помешать врагам советской власти освободить царя?

Момент пятый. Почему Голощекин запретил Юровскому ехать на «похороны». И…

Момент шестой. Почему он все-таки поехал?

Итак, Юровский, вопреки указаниям Голощекина, отправился с Ермаковым. Дальше началась уже совершенная фантасмагория.

«Распорядившись все замыть и зачистить, мы примерно около 3-х часов, или даже несколько позже, отправились. Я захватил с собой несколько человек из внутренней охраны. Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело, как я говорил выше, поручено было, очевидно, Филиппом [Голощекиным] т. Ермакову… который и повез нас куда-то в Верх-Исетский завод. Я в этих местах не бывал и не знал их.

Примерно в 2–3 верстах, а может быть и больше, от Верх-Исетского завода нас встретил целый эскорт верхом и в пролетках людей. Я спросил Ермакова, что это за люди, зачем они здесь, он мне ответил, что это им приготовленные люди. Зачем их было столько, я и до сих пор не знаю, я услышал только отдельные выкрики: “Мы думали, что нам их сюда живыми дадут, а тут, оказывается, мертвые”».

Момент седьмой. Почему красногвардейцы Ермакова были уверены, что Романовых им привезут живыми?

«Еще, кажется, версты через 3–4 мы застряли с грузовиком среди двух деревьев… Спрашиваю Ермакова: “А что ж, далеко место им избранное?” Он говорит: “Недалеко, за полотном железной дороги”. А тут, кроме того, что зацепились за деревья, еще и место болотистое. Куда ни идем, все топкие места. Думаю, пригнал столько людей, лошадей, хотя бы телеги были, а то пролетки. Однако делать нечего, нужно разгружать, облегчать грузовик, но и это не помогло. Тогда я велел грузить на пролетки, так как ждать дольше время не позволяло, уже светало. Только когда уже рассветало, мы подъехали к знаменитому “урочищу”. В нескольких десятках шагов от намеченной шахты для погребения сидели у костра крестьяне, очевидно, заночевавшие на сенокосе. В пути на расстоянии также встречались одиночки, стало совершенно невозможно продолжать работу на виду у людей. Нужно сказать, что положение становилось тяжелым, и все может пойти насмарку. Я еще в это время не знал, что и шахта-то ни к черту не годится для нашей цели…

Тут же я узнал, что отъехали мы от города верст примерно 15–16, а подъехали к деревне Коптяки в двух-трех верстах от нее. Нужно было на определенном расстоянии оцепить место, что я и сделал. Выделил людей и поручил им охватить определенный район и, кроме того, послал в деревню, чтобы никто не выезжал с объяснением того, что вблизи чехо-словаки. Что сюда двинуты наши части, что показываться тут опасно, затем, чтобы всех встречных заворачивали в деревню, а упорно непослушных и расстреливать, если ничего не поможет… Другую группу людей я отправил в город как бы за ненадобностью. Проделав это, я велел загружать трупы, снимать платье, чтобы сжечь его, то есть на случай уничтожить вещи все без остатка и тем как бы убрать лишние наводящие доказательства, если трупы почему-либо будут обнаружены…

…Вещи сожгли, а трупы, совершенно голые, побросали в шахту. Вот тут-то и началась новая морока. Вода-то чуть покрыла тела, что тут делать? Надумали взорвать шахты бомбами, чтобы завалить. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Я увидел, что никаких результатов мы не достигли с похоронами, что так оставлять нельзя и что все надо начинать сначала. А что делать? Куда девать? Часа примерно в два дня я решил поехать в город, так как было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, так как кроме того, что и слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди-то видели, что что-то здесь творилось…»

Покончив с «промежуточными» похоронами, Юровский, по его словам, пошел в облисполком, нашел там Голощекина и Сафарова, нажаловался, что Ермаков развел бардак и ничего толком не сделал. Сафаров отнесся к новостям философски, Голощекин же вызвал Ермакова и, обругав, отправил доставать трупы. Затем Юровский направился к председателю Совета Чуцкаеву – тот посоветовал ему «какие-то глубокие шахты в лесу».

К тому времени о расстреле знало столько народу, что трупы можно было вообще не прятать. Но с ними возились до утра 19 июля. Вытащили из временной «могилы», поехали прятать дальше, глубокие шахты не нашли, вконец застряв в лесу, пытались сжечь и под конец закопали в яме на дороге. При этом предосторожности были предприняты совершенно безумные: например, в каком-то промежуточном месте стали копать могилу, но тут появился крестьянин, который только мог их видеть, и они, отказавшись от своего плана, отправились дальше.

Момент восьмой. Зачем такие усилия? Все равно белые без особого труда выяснили судьбу Романовых. Версия «для народа» в устах бывшего чекиста Никулина звучит так: «Если бы даже был обнаружен труп, то, очевидно, из него были созданы какие-то мощи, понимаете, вокруг которых группировалась бы какая-то контрреволюция…»

Это все продолжение сказки о «страшном монархистском заговоре». Какая «контрреволюция» может в восемнадцатом (!) году группироваться вокруг тела самого непопулярного царя за всю российскую историю? И даже если так – то в сутолоке эвакуации Екатеринбурга у большевистских руководителей только и заботы, что противодействовать какому-то гипотетическому «культу», который может быть, когда-нибудь… Есть тела – будут «мощи», нет – самозванцы, что гораздо хуже. (Кстати, отсутствие самозванцев лучше всего свидетельствует о реальной популярности Романовых в частности и монархической идеи вообще в русском народе.)

Если уж говорить о скрытности, то Юровского совершенно не заботило, что множество людей знает о расстреле. Одни двадцать пять красногвардейцев Ермакова обеспечивали звон по всему городу. Однако ему важно лишь, чтобы не нашли трупы, а если нашли, то не опознали. И, судя по бешеной активности, волнует его что-то близкое и конкретное, а не какой-то культ.

Какие ужасные последствия могли произойти для уральцев, если бы Романовых нашли и опознали? Притом что в Москву уже ушла телеграмма о казни, а через несколько часов Белобородов и вовсе всех заложит? Да никаких: представьте себе процесс над старыми большевиками, которых судят за убийство царя! Никакая контрреволюция Ленину так не нагадит!

Правда, у Юровского своя подчиненность. Есть ли у него основания опасаться, что его приведут в комнату, где лежат его подопечные, выкопанные и опознанные, и некто в кожанке, поигрывая наганом, вежливо спросит его: «Яков Михайлович, и как же такое вышло?»

Да тоже нет. Сейчас в Екатеринбурге правит команда Голощекина – кто и о чем его спросит? Когда она уйдет, придут белые – кто тогда поймет, как все вышло? Что же касается «белого» следствия, то… пусть клевещут!

Да, но потом… И тут с нами злую шутку играет послезнание. Это у нас есть «потом», но не у Юровского с Голощекиным. Взятие власти большевиками изначально было совершенно безумной авантюрой. Обитатели Кремля считали дни, проведенные ими у руля державы. Когда продержались дольше Парижской коммуны, ликование было огромным: на рекорд идем! Ни о какой окончательной победе не было и речи. Торжество социализма в отсталой лапотной России являлось полным бредом с позиций как и без того утопической теории Маркса, так и реальной истории. Большевистское руководство, конечно, будет бороться до последнего и погибнет с честью (или столь же честно уйдет в эмиграцию), и песни о них будут петь… но завтра падет Екатеринбург, а послезавтра – Москва, и тогда некому будет спрашивать с Юровского о судьбе заключенных. Надо лишь пережить несколько дней до прихода белых.

Что-то мы совсем запутались в этой истории. Ни мотива, ни логики – ничего…

Мы уже писали о странном пристрастии Уралсовета к Романовым. Данные деятели их буквально коллекционировали.

В марте 1918 года брат Николая, великий князь Михаил Александрович, был выслан из Петербурга в Пермь. Устроился он там неплохо: привез с собой обширный багаж, проживал в лучших номерах лучшей гостиницы, ходил в театр, катался на личном «роллс-ройсе», держал при себе секретаря, лакея и шофера. Уж он-то имел все возможности скрыться – но не предпринимал никаких попыток бежать.

В ночь с 12 на 13 июня к нему неожиданно явилась группа сотрудников пермской милиции. Предъявив постановление об аресте, милиционеры потребовали, чтобы Михаил пошел с ними. Тот потребовал разговора со знакомым ему членом коллегии Пермской губЧК Малковым, чья подпись вроде бы стояла на документе, но выглядела как-то необычно. Пока разбирались, лакей и шофер спустились вниз и позвонили по телефону в милицию. Тем временем похитителям надоело препираться, и они силой заставили Михаила отправиться с ними. По просьбе великого князя с ними поехал его секретарь Джонсон. Больше ни того, ни другого никто не видел.

Приехавший через несколько минут чекистский отряд никого уже не обнаружил. Тщательный обыск также ничего не дал. Пермская ЧК сообщила по начальству, одновременно в Москву, Петроград и Екатеринбург о похищении Михаила, ту же информацию поместили газеты:

«В ночь с 12 на 13 июня в начале первого часа по новому времени в Королевские номера, где проживал Михаил Романов, явилось трое неизвестных в солдатской форме, вооруженных. Они прошли в помещение, занимаемое Романовым, и предъявили ему какой-то ордер на арест, который был прочитан только секретарем Романова Джонсоном. После этого Романову было предложено отправиться с пришедшими. Его и Джонсона силой увели, посадили в закрытый фаэтон и увезли по Торговой улице по направлению к Обнинской. Вызванные по телефону члены Чрезвычайного Комитета прибыли в номера через несколько минут после похищения. Немедленно было отдано распоряжение о задержании Романова, по всем трактам были разосланы конные отряды милиции, но никаких следов обнаружить не удалось. Обыск в помещении Романова, Джонсона и двух слуг не дал никаких результатов. О похищении было немедленно сообщено в Совет Народных Комиссаров, в Петроградскую коммуну и в Уральский областной Совет, проводятся энергичные розыски»[189].

Розыски оказались безуспешны, и неудивительно. К тому времени оба похищенных были давно мертвы. Убийцы спрятали тела в лесу под кучей ветвей, а на следующий день закопали. По делу, которое вскоре стало делом «о побеге», были арестованы (и впоследствии расстреляны) лакей и шофер Михаила, а также несколько его пермских знакомых.

Когда в Москве узнали правду, неизвестно. В Перми ее знали раньше. В 1924 году, отвечая на запрос ЦК ВКП(б), отдел истории партии Пермского окружного комитета ВКП(б) сообщил, что инициатива убийства принадлежала начальнику пермской милиции Василию Иванченко. Тот, якобы «сознавая трудности» охраны узника, решил избавиться от него радикальным способом. Едва ли здесь уместно говорить о каких-то «эксцессах юных большевиков» – Иванченко на тот момент исполнилось 43 года, в партии он состоял с 1902-го. Остальные были ему под стать – почти все большевики с дореволюционным стажем, занимающие видное положение в новой власти. Андрей Марков – член РСДРП(б) с 1906 года, комиссар по национализации и управлению культурно-просветительными учреждениями, член коллегии Пермской губЧК. Николай Жужгов – партийный стаж с 1902 года, бывший боевик, помощник начальника милиции Мотовилихи, чекист. Гавриил Мясников, член окружного комитета РКП(б) и губисполкома, член ЦИК, зам. председателя Пермской губЧК. Павел Малков – член городского партийного комитета, член коллегии Пермской губЧК, Владимир Дрокин, зам. начальника пермской милиции. Ну, и двое рядовых на подхвате[190].

Никаких санкций ни местных, ни тем более центральных властей у них не было. Более того, с самого начала дело имело четкий криминальный оттенок. Ордер на арест подписал Малков, но… измененной подписью, чтобы в случае чего сошел за фальшивый. На телефоне в милиции сидел Дрокин, с целью перехватить возможные звонки. В ЧК камердинер и шофер тоже звонили, но при таком количестве замешанных в деле высокопоставленных чекистов неудивительно, что отряд опоздал.

В 1924 году никаких последствий записка не имела. Иванченко был уважаемым в Перми человеком, старым большевиком, остальные (кто остался жив) тоже ходили в героях революции. Тем более Уголовный кодекс того времени содержал 8-ю статья, согласно которой лица, чьи деяния утратили «социальную опасность», уголовному преследованию не подлежали. Ясно же было, что эти люди никогда больше не убьют ни одного великого князя – по причине полного отсутствия таковых в Перми.

Еще одна схожая история произошла на следующий день после убийства царской семьи. В городке Алапаевске, неподалеку от Екатеринбурга, содержались еще шесть членов семьи Романовых, в том числе монахиня, великая княгиня Елизавета Федоровна со своей келейницей, а еще великие князья Сергей Михайлович, Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи и князь Палей. Восьмым был управляющий делами Сергея Михайловича. В отличие от царской семьи режим у них был достаточно свободный, разрешались прогулки по городу, посещение церкви, не было ограничений по части питания, покупок. (Изначально некоторые вообще были высланы с правом свободного проживания.) После «побега» великого князя Михаила режим был ужесточен, приблизился к тюремному.

В ночь с 17 на 18 июля на здание Напольного училища в Алапаевске, где содержались Романовы, было произведено нападение, по поводу чего алапаевский исполком отправил в Екатеринбург телеграмму: «Военная. Екатеринбург. Уралуправление. 18 июля утром два часа банда неизвестных вооруженных людей напала Напольное училище где помещались Великие Князья. Во время перестрелки один бандит убит и видимо есть раненые Князьям с прислугой удалось бежать в неизвестном направлении. Когда прибыл отряд красноармейцев бандиты бежали по направлению к лесу Задержать не удалось Розыски продолжаются. Алапаевский Исполком. Абрамов Перминов Останин».

Эту информацию Белобородов передал по четырем адресам: два в Москве (в Совнарком и председателю ЦИК Свердлову) и два в Петрограде (председателю Совнаркома Петроградской трудовой коммуны Зиновьеву и председателю ПетроЧК Урицкому). 26 июля о том же написала пермская газета «Известия».

Как и в Перми, расследование не дало результатов. Но разница все же существовала. 28 сентября Алапаевск заняли белые, которые быстро выяснили, что Романовы никуда не сбежали, а были убиты. Расследование, проведенное в 90-е годы, окончательно восстановило картину событий[191].

Обычно заключенных охраняли красноармейцы. Однако 17 июля Алапаевский совет сменил охрану на рабочих-коммунистов, которыми руководил местный чекист Петр Старцев. Вечером того же дня у заключенных отобрали деньги и ценности. Поздно вечером, ближе к полуночи, к зданию подъехали телеги. Член Совета Смольников объявил Романовым о том, что их повезут «на дачу». На самом деле их высадили в 12 км от города, на развилке дорог, подвели к старой, залитой водой шахте и, предварительно ударив чем-то тяжелым по голове, сбросили вниз. Затем в шахту кинули несколько ручных гранат и завалили ее обломками дерева.

Пока Смольников с двенадцатью рабочими ездил к шахтам, его подельники инсценировали нападение на здание, где содержались Романовы. Один из них взорвал во дворе ручную гранату. Вернувшийся Смольников привез с собой какого-то рабочего, арестованного за кражу, и пристрелил его во дворе, чтобы выдать за одного из нападавших. После этого поднял тревогу и объявил о «похищении».

И снова во главе стоят люди из местной власти, старые большевики. Смольников – член РСДРП(б) с 1905 года, осужден на три года, в тюрьме познакомился со Свердловым. В 1918 году – комиссар по промышленности в Алапаевске, председатель местного комитета РКП(б). Среди организаторов и непосредственных исполнителей – Григорий Абрамов, председатель Алапаевского совета, несколько членов Совета, алапаевский комиссар юстиции, председатель и несколько членов местного ЧК. Но, как ни странно, при таком количестве членов Совета не было ссылки на какое-то «решение», а просто и тупо инсценировали побег.

Есть данные, что белым следователям арестованный Старцев заявил: убийство было произведено по приказанию из Екатеринбурга и для руководства им специально приезжал член Уралсовета Сафаров.

Два дела, как два пирожка из одной печки. А третье почему-то обставлено иначе.

Мог ли в Екатеринбурге разыгрываться тот же сценарий, что и в Алапаевске, и в Перми? А почему нет? Он выглядит куда правдоподобнее, чем сказка с приговором Уралсовета. Да и сфабрикованные чекистами документы о подготовке побега глупо использовать как обоснование казни. В этом случае просто усиливают охрану. А вот если побег действительно состоялся – тогда-то документики и пригодятся…

Вернемся в дом Ипатьева и подумаем над некоторыми странными мелочами. Почему Юровский привязывал начало операции к прибытию грузовика? Зачем разбуженные узники полностью одевались – в нижний этаж можно спуститься и в халатах. И эта обмолвка Юровского в устном варианте рассказа, что их «переведут в другое место». Находят свое объяснение и отмеченные нами в предыдущей главе «моменты».

Зачем узники взяли с собой подушки? Какой в них смысл, если предстоит всего лишь перейти из одной комнаты в другую? Но если придется ехать в грузовике, то больному Алексею без подушек не обойтись. А помните выскочивший из глубин памяти старого чекиста Медведева вопрос доктора Боткина: «Значит, нас никуда не повезут?»

Далее: Юровский вспоминает о полнейшей неподготовленности во всем, что касается перевозки и захоронения трупов. Не было ни носилок, ни лопат, к выбранному месту оказалось невозможно подъехать. А зачем лопаты, зачем подъезжать, если жертвы сами, своими ногами придут на нужное место? Находит свое объяснение и встреченная в лесу толпа рабочих, уверенных, что им привезут живых Романовых. Понятно и почему в памяти всех очевидцев отпечаталась именно нелепая в свете реального положения дел версия «последнего слова» Юровского насчет «освобождения» заключенных: это была заранее подготовленная «легенда», которая, хоть операцию и изменили, все-таки сидела в сознании.

Понятно и почему Голощекин запретил Юровскому ехать в лес: красногвардейцы Ермакова не должны были его видеть. Что бы там ни разыгрывалось – «побег» или «похищение», – но ведь не под руководством же одного из первых чекистов Урала! Под руководством – это уже называется иначе. А при такой толпе народу уж кто-нибудь да проболтался бы.

Да, но почему он все же поехал? Да еще и не один, а взяв свою команду из ипатьевского дома? И почему вообще всё пошло не так? Пришлось импровизировать? Или имели место какие-то особые обстоятельства?

Что могло пойти не так? Например, Александра Федоровна устроила очередной скандал и отказалась куда-то ехать. Отношения с ней были постоянной головной болью тюремщиков. Что делать? Вытаскивать из дома силой? Шума и крика окажется столько, что все окрестные кварталы перебудят, и ни в какой побег никто не поверит. Тогда и решили: кончать на месте. Юровский прочитал некое подобие приговора и приказал стрелять. О рикошетах, перевозке тел и прочих организационных моментах в тот момент просто не думали. Уже потом прятали тела, сговаривались, что отвечать, если спросят, и пр.

Есть и другая версия, почему сценарий действий изменили, – но о ней в свое время.

Итак, мы имеем три очень схожих преступления. Не совсем понятно, правда, входит ли сюда убийство Михаила Романова как первое из серии или как идея, пример, по образцу которого строились остальные. Но это, впрочем, и не так важно. Мы ведь говорим о царской семье.

Задумано хитро. Убийства совершались тогда, когда стало уже совершенно ясно, что Екатеринбург удержать не удастся. Поскольку в деле были замешаны высокопоставленные чекисты, понятно, что следствие особо стараться не будет и что для «красной» стороны пройдет версия побега. А если все же не прокатит, можно пустить в ход другую – о рабочем самосуде. Отзвук этих резонов прозвучал в рассказе Медведева:

«Относительно вольготная жизнь Романовых (особняк купца Ипатьева даже отдаленно не напоминал тюрьму) в столь тревожное время, когда враг был буквально у ворот города, вызывала понятное возмущение рабочих Екатеринбурга и окрестностей. На собраниях и митингах на заводах Верх-Исетска рабочие прямо говорили:

– Чегой-то вы, большевики, с Николаем нянчитесь? Пора кончать! А не то разнесем ваш Совет по щепочкам!»

Конечно, белые непременно станут утверждать, что все это делалось по приказу из Москвы, но… опять же нехай клевещут! По приказу Москвы не станут собирать рабочих, бить жертвы топором по голове и сбрасывать в шахты. Нет-нет, это все сотворил возмущенный народ… Тот самый народ, что собрался на станции, когда Романовых привезли в город, – помните, их пришлось высаживать в каких-то закоулках? – и уже тогда готов был сотворить самосуд. Вот и дождался, вот и сотворил…

Пройдет несколько дней, белые займут город. Организаторы казни уедут в Пермь или в Москву, белые «зачистят» красногвардейцев, уцелевшие залягут по норам. Даже если белые будут проводить следствие, даже если им удастся что-то выяснить – ну, возникнет еще один рассказ о «большевистских зверствах», делов-то…

Теперь понятно и стремление Юровского спрятать трупы. С царской семьей версия «народной расправы» не прокатывала: они были застрелены и доколоты штыками. Он еще не знал, что запсиховавший Белобородов отправил телеграмму в Москву и всех заложил, не знал он и того, что советское руководство, занятое войной, голодом, левоэсеровскими восстаниями, махнет рукой и примет их художества «к сведению»…

Однако главный вопрос так и остается непроясненным. Мотив-то какой?

Давайте вернемся с политических небес на грешную землю. Не будем говорить о левых, революционном суде и прочих явных приметах эпохи. Поговорим о другой примете, не менее характерной, но не афишируемой. Гражданскую войну отличал беспрецедентный разгул уголовщины всех видов, с которой, несмотря на все усилия советской власти, более-менее покончили лишь в тридцать седьмом году.

Из-за чего вообще совершаются убийства? Большая их часть – это либо тупая бытовуха, либо разбой, то есть убийства из-за денег, вещей, наследства и прочих материальных ценностей. Бытовуха в нашем случае исключается. А вот материальные ценности – дело другое.

Известно, что вещи застреленного великого князя Михаила убийцы поделили между собой, вплоть до пальто и обуви. Но едва ли пальто и ботинками ограничивалось его достояние. Он ведь жил в Перми очень даже неплохо – а значит, имел и деньги, и ценности. Куда все это делось? После обыска, произведенного чекистским отрядом, о них никто не слышал, да и не спрашивал. Единственные люди, которые могли бы что-то прояснить, – лакей и шофер – расстреляны.

У алапаевских узников, как выяснилось впоследствии, ценности конфисковали в вечер убийства. Куда они делись? Раз Романовы «бежали», значит, всё унесли с собой – ведь так получается? В случае «народной расправы» искать концы тем более бесполезно. Ясно, что бедны они не были. Когда найденные на телах казненных мелкие вещи по приказанию Колчака были разосланы родственникам, Матильда Кшесинская, «гражданская жена» Сергея Михайловича, получила медальон с изумрудом и золотой брелок. В Гражданскую убивали и за меньшее…

Что же касается драгоценностей царской семьи – то вот уж в доме Ипатьева было что взять. Свидетели упоминают аж о двух «сундуках», куда после убийства складывались найденные среди вещей ценности. Юровский, кстати, в своем рассказе постоянно к этой теме возвращается.

Сразу после расстрела:

«Когда унесли первые трупы, то мне, точно не помню кто, сказал, что кто-то присвоил себе какие-то ценности. Тогда я понял, что, очевидно, в вещах, ими принесенных, имелись ценности. Я сейчас же приостановил переноску, собрал людей и потребовал сдать взятые ценности. После некоторого запирательства двое, взявших ценности, их вернули. Пригрозив расстрелом тем, кто будет мародерствовать, этих двоих отстранил и сопровождать переноску трупов поручил, насколько помню, тов. Никулину, предупредив о наличии у расстрелянных ценностей. Собрав предварительно все, что оказалось в тех или иных вещах, которые были ими захвачены, а также и сами вещи, отправил в комендатуру».

По пути к шахтам:

«Тут некоторые из людей Ермакова на остановке стали растягивать кофточки девиц, и снова обнаружилось, что имеются ценности и что их начинают присваивать. Тогда я распорядился приставить людей, чтоб никого к грузовику не подпускать».

…

«А тут еще эти проклятые ценности. Что их достаточно много, я еще в этот момент не знал, да и народ для такого дела Ермаковым был набран никак не подходящий, да еще так много. Я решил, что народ надо рассосать…»

Наконец, на самом руднике:

«Когда стали раздевать, то обнаружилось, что на дочерях и Александре Федоровне, на последней я точно не помню, что было, тоже как на дочерях или просто зашитые вещи. На дочерях же были лифы, так хорошо сделаны из сплошных бриллиантовых и др[угих] ценных камней, представлявших из себя не только вместилища для ценностей, но и вместе с тем и защитные панцири. Вот почему ни пули, ни штык не давали результатов при стрельбе и ударах штыка… Ценностей этих оказалось всего около полупуда… На Александре Федоровне, между прочим, был просто огромный кусок круглой золотой проволоки, загнутой в виде браслета, весом около фунта. Ценности все были тут же выпороты, чтобы не таскать с собой окровавленное тряпье. Те части ценностей, которые белые при раскопках обнаружили, относились, несомненно, к зашитым отдельно вещам и при сжигании остались в золе костров. Несколько бриллиантов мне на следующий день передали товарищи, нашедшие их там. Как они не досмотрели за другими остатками ценностей. Времени у них для этого было достаточно. Вероятнее всего, просто не догадались…»

А еще вероятнее, Ермаков не сказал рабочим, привлеченным им для извлечения трупов из шахты, о камнях, которые там можно найти. Иначе вместо работы его бойцы занялись бы старательскими изысканиями.

Вернемся теперь к вопросу: почему все пошло не по сценарию? Мы изложили одну версию и дали понять, что есть и вторая.

Давайте задумаемся не о сходстве, а о разнице трех сценариев убийства. Михаил Романов в Перми жил свободно, его не охраняли, поэтому для убийства достаточно было местной милиции и чекистов. Едва ли шофер и лакей знали тех в лицо и могли опознать, тем более арестовали их достаточно оперативно и скоренько расстреляли. Ценности у Михаила наверняка хранились в номере, так что чекистский отряд, прибывший с обыском вскоре после «побега», тут же все и реквизировал.

Алапаевских узников охраняли красноармейцы, которых так просто не «зачистишь», поэтому пришлось устраивать инсценировку «побега» – «рабочего самосуда», предварительно сменив охрану. В Екатеринбурге охраняли чекисты, так что их можно было и не менять: остались бы «со следами насилия на лице»… Там явно готовили ту же инсценировку, что и в Алапаевске – судя и по «письмам офицера», и по красногвардейцам Ермакова. Но в итоге справились сами. В чем разница?

Только в одном: в Перми и в Алапаевске основными жертвами были мужчины (не считая монахинь). Едва ли мужчины из дома Романовых припрятывали ценности в одежде – для этого надо, как минимум, уметь шить. А в доме Ипатьева было пять взрослых женщин в достаточно пышных туалетах. Привычка женщин прятать драгоценности на себе не была тайной ни для кого.

Когда царская чета и Мария уехали из Тобольска, остальные царевны занялись припрятыванием ценностей. Из Екатеринбурга пришло письмо с инструкциями от фрейлины Демидовой. Следуя им, они положили драгоценности в вату, поместили ее между двумя лифчиками и сшили вместе. В каждый поместилось по 4,5 фунта драгоценностей. Камни зашивали в платья, в шляпы, в пуговицы. Под блузки на тело надевали жемчужные ожерелья.

Переписка Демидовой с оставшимися в Тобольске царскими дочерьми не была тайной от чекистов. Конечно, письма были зашифрованы – но не так уж трудно расшифровать несложный условный язык и понять, что под «лекарствами» имеются в виду драгоценности. Кстати, уже при белых, после детального обыска, в уборной была найдена припрятанная книжечка Александры Федоровны с шифрами, которые она использовала при написании писем. Кто ее туда положил – сама ли царица, или стащивший оную книжку охранник?

Могли узнать и как-либо иначе. Например, так. Кто-то из караульных отряда Авдеева решился приобнять одну из девиц и почувствовал, что ее стан нехарактерно тверд. Сообразить, в чем дело, было нетрудно. Своими догадками он поделился с товарищами по караулу, и они решили ограбить заключенных. Но, как часто бывает в таких случаях, или кто-то донес, или у чекистов были свои люди в охране. С намерением охраны ограбить арестованных связаны отстранение первого коменданта дома Авдеева, арест его заместителя Мошкина и замена караула – а вовсе не с «послаблениями» заключенным, как говорится в официальной легенде.

Это лишь одна из версий – а их может быть множество.

Проблема для Юровского и Ко заключалась в том, что ценности, зашитые в одежде, надо было как-то получить, не посвящая в дело рабочих. Поэтому казнь в лесу исключалась – как объяснишь красногвардейцам, что женщин сперва нужно раздеть, при этом не упоминая о бриллиантах?[192]

Лучше всего в данной ситуации сделать дело в доме, а рабочим выдать уже раздетые тела.

Вот тут-то и подгадил убийцам Ермаков со своим разгильдяйством, о котором Юровский возмущенно поведал в обоих вариантах воспоминаний. Вместо полуночи машина пришла в половине второго. Пока будили жертвы, пока те собирались и одевались – расстрел должен был произойти уже около трех часов. Лето на дворе, вот-вот начнет светать, а народ тогда вставал рано, многие простые труженики, вроде дворников, пекарей и пр. – с рассветом. Если сейчас возиться с одеждой, дождешься, что на улицах появятся люди, свидетели того, как из дома Ипатьева, поперек всех заготовленных легенд, спокойно выезжает грузовик. То есть все равно вся округа знала, что какая-то машина к дому подъезжала – тогдашние моторы работали очень громко, – но в темноте никто не разглядит, если ли в машине люди и какие именно. Времени на возню с ценностями в одежде просто не оставалось.

В этом ли была причина, или в чем-то еще (всех раскладов, сложившихся в Екатеринбурге вокруг дома Ипатьева, мы не узнаем уже никогда), но пришлось везти тела как есть, а бриллианты выпарывать уже на руднике, подальше от чужих глаз. Кстати, во время расстрела Голощекин нервно расхаживал вокруг дома, прислушиваясь, не слышна ли стрельба, так что ни о каком самовольстве со стороны Юровского речи не было – вместе с Ермаковым он поехал не прятать трупы, а заканчивать операцию.

На руднике Юровский без особого труда избавился от людей Ермакова, отправив кого в оцепление, кого вообще отослав в город. Сделав дело, он отправился с докладом к Голощекину и Сафарову, и там они сообразили, что легенда о «самосуде рабочих» не прокатывает. Романовы убиты пулями и прикончены штыками, в доме наследили так, что скрыть происшедшее можно только пожаром. Это бы еще ничего, но верхисетские красногвардейцы видели Юровского. Надо было выкручиваться.

Спешно составив извещение для прессы, они отправили в Москву телеграмму о «расстреле по приговору Уралсовета». Пока Юровский мотался по окрестностям в поисках места захоронения, Белобородов всех сдал. Но главное было сделано. Даже если кто и прознает про бриллианты, спрятанные в одежде, то какие могут быть вопросы? Похоронили вместе с дамами, не знали, ах, извините, какой конфуз… Теперь уже ничего не исправить, там белые.

О ценностях Михаила и тех Романовых, что были убиты в Алапаевске, больше никто никогда не слышал. С ценностями царской семьи все вышло куда интереснее. Известно, что по приезде Романовых в Екатеринбург их «легальные» украшения была отобраны, положены в пакет и опечатаны. Однако пакет оставался в доме, и Юровский каждый день проверял печати. По какой причине это было сделано – чтобы Романовы не могли воспользоваться ценностями для бегства или чтобы предотвратить воровство со стороны караула, – неясно. По-видимому, этот пакет был тогда же отправлен в Москву вместе с прочими вещами царской семьи. Но существовали и другие ценности, те, что выпороли из одежды на руднике. Судьба их была странной. Как пишет сам Юровский:

«Ценности я передал тогда члену ревсовета III Армии Трифонову, их, кажется, Белобородов, Новоселов и еще кто-то схоронили в подвале, в земле какого-то домика рабочего в Лысьве и в [19] 19-м году, когда ехала на Урал комиссия ЦК для организации советской власти на освобожденном Урале… ценности тот же Новоселов, не помню с кем извлекли, а Н. Н. Крестинский, возвращаясь в Москву, увез их туда. Когда в 1921–23 году я работал в Гохране Республики, приводя в порядок ценности, я помню, что одна из жемчужных ниток Александры Федоровны была оценена в 600 тысяч золотых рублей».

Опять же множество вопросов возникает. Почему Юровский передал ценности Трифонову (тоже, кстати, примечательный человек, из старых большевиков, до революции вел работу на Урале), а не отвез их в Екатеринбург и не отправил в Москву – дороги-то свободны! Зачем было прятать их в подвале какого-то домика, рискуя тем, что их найдут белые или украдут свои? Зачем тащить за двести с лишним километров в Лысьву?

Впрочем, в другом варианте своих воспоминаний Юровский называет совсем иной город, где располагался «домик»: «это было похоронено на Алапаевском заводе, в одном из домиков в подполье». Алапаевск, однако… Именно там на следующий день убили остальных Романовых. Сколько было в том подполье ценностей, только ли царской семьи или еще и «алапаевских Романовых», какая часть потом попала в Москву – глубокая тайна. Но если лишь одна из жемчужных ниток стоила 600 тысяч рублей… хватить должно было всем.

Если говорить о прецедентах, то убийство Романовых никаким исключением не являлось. В Советской России того времени подобных историй насчитывались сотни, если не тысячи. Самое известное из них – дело князя Эболи, по которому был вынесен первый в истории Советской России официальный смертный приговор. Эболи и его сообщница Бритт грабили квартиры, предъявляя фальшивые ордера на обыск от имени ВЧК, на что чекисты страшно обиделись и, поймав, обоих расстреляли. Но князь Эболи не один был такой умный – по всей стране совершались сотни подобных преступлений. Грабили от имени ЧК и милиции, грабили и сами чекисты и милиционеры (уголовной сволочи с мандатами хватало во взбаламученной стране). Иногда свидетелей оставляли, иногда убивали. Собственно, и убийство Михаила Романова в Перми – чистой воды уголовщина. Поддельный ордер, имитация побега…

Так что в существовании в недрах уральских властных структур мощной ОПГ[193] нет ничего не только невозможного, но даже и удивительного.

За одним исключением. Что-то не припомню я такого случая, чтобы бандиты сдавали награбленное государству. На что угодно шла добыча – от девок и шампанского до акций и банковских вкладов. Но чтобы добровольно сдать добычу республике…

Еще в начале решения ребуса мы удивлялись: зачем уральцам Романовы, почему они с такой страстью требуют к себе царскую семью, вплоть до того, что высылают за ними вооруженные отряды, почему согласны даже на мертвых, но не хотят выпускать их из своей сферы влияния? Все просто: они в курсе, что у Романовых с собой очень много золота и камушков. О ценностях наверняка знали, не могли не знать. Вместе с царем ехало сорок человек прислуги, не считая охраны, конспираторы из них из всех были никудышные – в такой обстановке сохранить тайну немыслимо.

Конечно, ценности в любой момент можно было реквизировать. Да – если наши герои собирались отдать их в фонд республики. Но откуда такая уверенность? У них могли быть свои дела и свои игры.

Какие? Для этого перенесемся снова в восемнадцатый год.

Какой в том году просчитывался исход кипевшей на российской территории смуты? Наиболее вероятный – что страна распадется на энное количество государств, каждое из которых станет выживать самостоятельно. С гораздо меньшей вероятностью – что кому-либо удастся собрать обратно более-менее значительную часть рассыпавшейся России. И наименее вероятный, на грани невозможного – что это будут большевики. Они, в общем-то, сделали свое дело – взяли власть, продержались почти год, провели все политические и социальные эксперименты, какие только можно придумать, положив свой уникальный опыт в копилку знаний для грядущей мировой революции. Теперь естественным исходом для них было потерпеть поражение. Что бы ни говорил Ленин, но построения социализма в отдельно взятой отсталой стране никакая теория не предусматривала, а свою страницу в мировую историю они уже вписали.

Судьбы большевиков после поражения могли сложиться по-разному – от петли и эмиграции до благополучного существования во главе какой-нибудь мелкой республики. Повешенному уже ничего не нужно, но как для работы в эмиграции, так и для выживания независимой Уралии требовались деньги. И для этого они должны были находиться не в Москве, а в Екатеринбурге. Наконец, камушки и для себя, если что, пригодятся – когда падет советская власть и придется как-то устраиваться в новой жизни.

Можно ли было взять ценности просто так, без смертоубийства? Конечно! Но уральцам было совершенно ни к чему, чтобы, добравшись до Москвы, ограбленные Романовы довели эту историю до сведения Совнаркома. Дело даже не в каком-то наказании, а в том, что добычу в этом случае придется передать в фонд республики – и за что тогда боролись? А значит, Романовых нужно ликвидировать, причем таким образом, чтобы вопрос об имуществе никогда не возник. Возможно, когда продавливали постановление ВЦИК, они еще не знали, как забрать золото и камушки. Потом им подал мысль товарищ Иванченко – а может, то была репетиция…

Основной добычей, конечно, должны были стать ценности царской семьи. Однако поскольку высокопоставленные узники находились под особым присмотром Ленина (вот уж кому плодить мучеников и самозванцев не было никакого интереса), приходилось ждать какого-нибудь форс-мажора, чтобы под шумок разыграть побег или самосуд. Таковой наступил, когда белые подошли к Екатеринбургу. Непосредственным исполнителем был Юровский, имена компаньонов он называет сам: Голощекин, Сафаров, Чуцкаев.

Старые конспираторы подготовились неплохо. Вплоть до того, что вечером накануне убийства послали телеграмму через Петроград в Москву, с которой якобы не было прямой связи, чтобы с ответом уж точно не успели и чтобы потом можно было кричать: «Мы же вас предупреждали, а вы затянули с решением, ищите теперь Романовых по всей стране. Вот, у нас и письма изобличающие имеются!»[194] Правда, сценарий пришлось менять на ходу, но в целом сработали достаточно чисто. Если бы большевики не удержались у власти, то, когда все уляжется, товарищи откопали бы припрятанный в Алапаевске сундучок, распорядились его содержимым по ситуации, и никто бы их ни о чем не спросил.

Но пока Советская Россия продолжала бороться и изображать из себя государство, уральцы оставались в ее боевых порядках. В августе восемнадцатого Гуковского убрали из Наркомфина, отправив заниматься нефтедобычей, и на финансы сели «уральцы» Крестинский, Чуцкаев, Сыромолотов. Через год Красная армия освободила Урал, заветный сундучок за ненадобностью был откопан, и Крестинский лично доставил его в Москву (со всем содержимым или же только частью – это уже другой вопрос). Вскоре в Наркомфине нарисовался и Юровский, причем в интереснейшем качестве – уполномоченного ЦК по проверке работы Гохрана.

Государственное хранилище ценностей республики Советов, или Гохран, было создано в феврале 1920 года при центральном бюджетно-расчетном управлении Наркомфина. В трехмесячный срок новая контора должна была принять от советских учреждений все имеющиеся у них «на хранении, в заведовании или на учете ценности»[195].

Естественно, контора тут же захлебнулась. Заместитель наркома торговли и промышленности РСФСР Георгий Соломон в позднейших воспоминаниях дал впечатляющее описание:

«Я бродил по громадным комнатам, заваленным сундуками, корзинами, ящиками, просто узлами в старых рваных простынях, скатертях… Всё это было полно драгоценностей, кое-как сваленных в этих помещениях… Кое-где драгоценности лежали кучами на полу, на подоконниках. Старинная серебряная посуда валялась вместе с артистически сработанными диадемами, колье, портсигарами, серьгами, серебряными и золотыми табакерками… Всё было свалено кое-как вместе… Попадались корзины сплошь наполненные драгоценными камнями без оправы… Были тут и царские драгоценности… Валялись предметы чисто музейные… и всё это без всякого учёта. Правда, и снаружи и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей…»

Можно было бы усомниться в писаниях невозвращенца Соломона, но иначе быть просто не могло. Косвенным подтверждением служит то, что Ленин регулярно интересовался, сколько разобрано ящиков. Естественно, воровство в Гохране сразу же достигло умопомрачительных размеров – быть у воды, да не напиться?

Именно в связи с неблагополучием в Гохране и появился там Юровский весной 1920 года – как уполномоченный ЦК. Сохранилась стенограмма его беседы с Лениным по этому вопросу:

«Хищения безобразные в Гохране.

Кража была как раз 4/V, в день моего прихода (я командирован в ЦеКа РКП от Народного Комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции).

Сказал Баше[196], что надо работу остановить сейчас же. Он не согласился…

Баша доложил в Н[ародный] Комиссариат] Фин[ансов], но и там затянулось.

В коллегии Н[ародного] Комиссариата] Ф[инансов] в [опро] са не обсуждали, хотя Сыромолотов поднял вопрос.

6/V я сказал Баше, ч[то] я дольше оставаться не могу. Не могу отвечать, раз идет “сплошное воровство”.

“Если бы я не знал Чуцкаева, я бы его расстрелял”, – сказал я Альскому[197](около] 12/V) …

(Ряд изменений в ведении дела я стал проводить: прием золота по весу и т [ому] подобное]) (Интересно, а до того как принимали? – Е. П.).

Все крадут – и спецы, и все – ибо РКИ и ЧеКисты, все прозевывают… Ни правильного учета, ничего путного…

Ежедневно пропадает до 1/2 милл [иона] руб [лей] золотом»[198].

Здесь мы снова встречаем все те же знакомые фамилии – Чуцкаева и Сыромолотова.

История с назначением Юровского закончилась прогремевшим в 1921 году колоссальным «делом Гохрана» (19 человек получили высшую меру наказания, 35 – различные сроки тюремного заключения). Сам Юровский в том же году становится заведующим отделом золотых вещей, потом – председателем торгового отдела валютного управления Наркомата иностранных дел (в который перебрался к тому времени и Крестинский), где и работает до 1923 года.

Исследователь Александр Север полагает: Юровский «был известен не только своим участием в расстреле царской семьи в июле 1918 года, но и честностью – лично снял с убитых кольца, браслеты, часы, медальоны и по описи сдал их затем родному государству». Добавим: по описи, которую сам составлял. Но с той же долей вероятности можно сказать, что это была не борьба кристально честного контролера, а схватка двух группировок за власть над Гохраном.

Впрочем, это уже совсем другая история…

И при чем тут, спросите вы, овцы?

А притом, что уровень логики эпиграфа и темы исследования примерно одинаковы. На первый взгляд. На второй – всё гораздо серьезнее.

Поистине удивительные дела творятся под солнцем. Некая инокиня Васса, дама достаточно серьезная и в Русской православной церкви за границей известная, собралась канонизировать Навального как мученика. Учитывая уровень бреда, творящийся в мировой политике, почему бы и нет?

Сейчас создать новый пантеон вообще нечего делать, для этого всего-то нужно собрать тех, кто сел в тюрьму, перед тем побаловавшись политикой, и в колонии помер. И тут уж неважно – выступал он на митингах, поджег военкомат или изнасиловал школьницу и во избежание неприятностей кричал, что политический. Сделать из биографии житие – дело сугубо техническое, опыт есть. Лет через двести, глядишь, и врастет в историю, яко та самая овца в тулупе…

РПЦЗ вообще славна делами экстравагантными. То ее иерархи Гитлера благословляют, то массовые канонизации проводят, то чины всенародного покаяния придумывают, то храмы открывают на чужой канонической территории. Хотя инокиня Васса смогла, кажется, даже их удивить. Но у нас вообще на дворе удивительная эпоха…

Ладно, к теме. Глубокоуважаемый архимандрит Савва Мажуко (да полнятся просмотрами паруса его блога) сравнил инициативу инокини Вассы ни с чем иным, как с царебожием, еще раз подтвердив истину о том, что прецедент – великое дело. Если можно Николая (Романова), то почему нельзя Алексея (Навального). Если царебожие смогло пролезть в страну и в Церковь, то, глядишь, и навальнобожие себе дырочку найдет. Обоснованность-то примерно одинаковая: оба были врагами существующей власти, оба были православными и оба померли. Остальное – частности, которые всегда можно объяснить, если заказчик платит…

…Вообще-то в России с 1917 года республика. И вдруг в начале перестройки возникает из ниоткуда, как цунамчик на мелководье, культ давно похороненного историей последнего российского императора. Не Петра Великого, который, при всей неоднозначности своей персоны, все же что-то конкретное для страны сделал. Не Николая I, действительно яркого человека и толкового правителя. Даже не Александра II, который освободил крестьян. Современные монархисты выбрали своим знаменем Николая II, знаменитого лишь количеством скандалов, связанных с его персоной, да тем, что всё, чем он правил, развалилось. Какой странный кумир! Но почему? Из традиционного русского мазохизма, непременной принадлежностью которого является: «А пострадать?»

«Пострадать» – оно, конечно, обязательно. Но всё куда глубже. Культ императора принесло к нам на могучей волне страшных разоблачений советского прошлого, вываленных на голову наивной аудитории в перестройку. Там было про репрессии, про то, что Сталин хотел напасть на Гитлера, про коллективизацию и Голодомор и т. д. и т. п. Не все темы прижились – некоторые теперь уже забыты, другие отменены трудами историков и ходом событий, но многие работают и теперь. В том числе и культ царской семьи.

Понятно, если бы его исповедовали какие-нибудь истеричные старые девы или стриженные в скобку бородатые ностальгисты. Такие среди поклонников Николая тоже есть – куда же без них! Но хватает там и вполне успешных, образованных современных деятелей, отлично знающих, с какой стороны у бутерброда масло.

Это-то и интересно.

(Елена Прудникова, Юрий Нерсесов)

16 июня 2019 года российский историк Александр Дюков в своем посте в «Фейсбуке» обратил внимание на доклад бывшего заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, а в молодости стажёра Колумбийского университета США Александра Яковлева. Прочитан он был на II съезде народных депутатов 23 декабря 1989 года и посвящен «пакту Молотова – Риббентропа». И это хорошо, что обратил – сей ныне забытый документ (не пакт, конечно, а доклад) очень показателен по части методов, которыми делалась у нас «перестройка».

Впрочем, по порядку. Дюков пишет:

«Историческая часть доклада – описание международного контекста, мотивации советского руководства и т. д. – не вызывает ровным счетом никаких возражений даже с учетом выявленных с тех пор документов. Все описано правильно, все акценты расставлены в нужных местах и наглядно показано, что заключение договора о ненападении было обоснованным шагом. Применительно же к секретному дополнительному протоколу основные претензии Яковлева сводятся к тому, что это предательство “высоких нравственных принципов внешней политики, заложенных Лениным”. В общем, как и в других случаях, осуждение секретного протокола стало прямым результатом непомерно задранной советской идеологией морально-нравственной планки. Интересный, кстати, момент: если в других странах осознание собственной исключительности и прогрессивности становится индульгенцией на все возможные грехи, то в СССР осознание собственной прогрессивности обернулось склонностью к самобичеванию. Что-то глубоко больное есть в этом»[385].

Больное, конечно, есть – но не в советской морально-нравственной планке, а в отсутствии иммунитета против информационных вирусов. Именно такое отсутствие и делает возможной операцию под названием «промывание мозгов». Поэтому давайте разберем, как это делалось.

Итак, 23 декабря 1989 года бывший заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев прочел на II съезде народных депутатов доклад о «политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года». Читал он его в качестве председателя комиссии по такой оценке, уже 24 декабря доклад был напечатан в газете «Правда», а народ тогда в массе своей еще не понял, что не все напечатанное – истина.

На самом деле доклад, как и все, что исходило в то время от этого человека, был элементом идеологической войны против СССР. Как он относился к режиму, который его, сына ярославского мужика, вознес до высот государственной власти, он сам признавался неоднократно. Причем признавался дважды. Сперва он был «красным» – в качестве заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС и секретаря ЦК дирижировал советской идеологией. Потом перестройка содрала с него красную кожицу, обнажив нутро. Квинтэссенция отношения товарища-господина Яковлева к советскому проекту выражена в предисловии к так называемой «Черной книге коммунизма». О чем книга? А о чем она может быть? Конечно, о репрессиях – больше советскому режиму предъявить нечего.

Итак, читаем Яковлева[386]:

«Это своего рода исследование о раковой опухоли большевизма, которая беспощадно уничтожала поколение за поколением во всем мире и, прежде всего, в России…»

…

«Ленин в начале века патетически воскликнул: “Дайте нам партию революционеров, и мы перевернем Россию!”

Перевернули. Поставили с ног на голову. Что получили? Ничего, зато потеряли целое столетие. На то же столетие отстали от цивилизованных стран. Убиты десятки миллионов людей. Страна – нищая, отсталая, нация биологически вырождается…»

Что, в самом деле? На сто лет? Стало быть, мы полетим в космос только через 38 лет. Наверное, Гагарин – это фейк. Как и лучшее в мире здравоохранение, города без трущоб, самое красивое на планете Московское метро… хотя Яковлев-то, наверное, на «Чайке» ездил. Тоже, кстати, не в Европе сделана, да… А вот рождаемость в стране почему-то резко понизилась, когда мы стали догонять «цивилизованные страны». Да и там она не на высоте.

«Большевизм и фашизм – две стороны одной и той же медали. Медали вселенского зла».

…

«В политическом завещании Ленина, которое затем стало 58-й статьей Уголовного кодекса СССР 1926 года, первый пункт определял любое действие или бездействие, служащее ослаблению власти, преступлением. Вместо презумпции невиновности – презумпция виновности. Ибо “кто не с нами, тот против нас”».

Г-н Яковлев «Письмо к съезду», несомненно, читал. Однако он не мог предвидеть, что с развитием информационных технологий ранее засекреченные документы станут доступны любому пользователю интернета. Что там с первым пунктом ленинского «Письма к съезду»?

«Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе.

Мне хочется поделиться с вами теми соображениями, которые я считаю наиболее важными.

В первую голову я ставлю увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни. Мне думается, что нашему Центральному Комитету грозили бы большие опасности на случай, если бы течение событий не было бы вполне благоприятно для нас (а на это мы рассчитывать не можем), – если бы мы не предприняли такой реформы»[387].

Я уж не говорю о том, что авторство Ленина и вообще сомнительно – но где тут хоть слово про «презумпцию виновности»?

Далее. Почитаем статью 58 Уголовного кодекса РСФСР в редакции 1926 года: «контрреволюционные преступления». Что там идет первым пунктом?

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции Р.С.Ф.С.Р. Рабоче-Крестьянского Правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т. п.

Контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего его, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции».

Надо понимать, что в столь любимых нашими «прорабами перестройки» Соединенных Штатах действия, направленные к свержению, подрыву или ослаблению власти, содействие внешним врагам, а также подрыв политической или хозяйственной системы вызывает лишь благодушную улыбочку властей? Как и во всех остальных странах, передовых и отсталых, развитых и неразвитых…

…В том, что его исторические изыскания относятся к области не истории, а пропаганды, Яковлев сам впоследствии откровенно признавался.

«После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников (интересно, сколько их, как и сам Яковлев, проходили стажировку в американских университетах? – Е. П.) мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества… Разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” – по революционаризму вообще»[388].

Интересна не та сто раз уже опровергнутая ложь, интересна технология, с помощью которой нам морочили голову. Ибо опровергать то, что говорил Яковлев на съезде, с позиций наших сегодняшних знаний истории можно до бесконечности со стабильно нулевым результатом. Ложечки давно нашлись, но осадок никуда не делся, массовым сознанием пакт до сих пор ощущается как нечто постыдное. Потому что работал г-н Яковлев не на сознательном, а на подсознательном уровне, ориентируясь на школьные учебники, от которых в головах людей остается не знание, а едва уловимый след.

Исторически Яковлев не врет, и это отмечает Дюков: «Все описано правильно, все акценты расставлены в нужных местах и наглядно показано, что заключение договора о ненападении было обоснованным шагом».

Он адекватно описывает международную обстановку предвоенных лет: и расстановку сил, и политику «умиротворения», и «мюнхенский сговор», и т. п. Совершенно справедливо отмечает, что «перед советской внешней политикой вырисовывались следующие основные возможности:

а) добиваться заключения союза СССР, Англии, Франции, который мог бы стать преградой агрессору;

б) наладить взаимопонимание с соседними государствами, которые также оказывались под угрозой;

в) в случае невозможности уклониться от войны с Германией, попытаться избежать войны на два фронта – на Западе и на Дальнем Востоке».

Да, это так. Из первого и второго ничего не получилось, третье удалось. Кстати, всем советским попыткам создать систему коллективной безопасности активнейшим образом противодействовала Польша. Да и Яковлев признает: «Имевшиеся материалы давали основание считать, что, если агрессия Германии против СССР станет неотвратимой, она будет осуществляться либо в союзе с Польшей, либо с лояльным рейху польским тылом, либо при подчинении Польши. При любом варианте – с использованием территории Литвы, Латвии и Эстонии».

Он справедлив, наш идеолог «перестройки», и более чем объективен. Вот, например:

«Всякий раз, когда СССР шел навстречу западным державам, британским и французским делегатам давались указания не фиксировать сближение позиций, а наращивать требования, обострять несбалансированность условий и таким образом блокировать договоренность. Наконец, 11 июля Англия решила отклонить предложения Советского правительства об одновременном подписании политического и военного соглашений».

О причинах:

«Работник МИД Англии Колльер писал: Лондон не желает связывать себя с Советским Союзом, а “хочет дать возможность Германии развивать агрессию на восток за счет России”»…

И о циничных раскладах накануне войны он пишет объективно:

«Англо-французские взгляды поддерживались американскими представителями в Европе. Посол США в Лондоне Дж. Кеннеди был убежден, что поляков следует бросить на произвол судьбы и дать нацистам возможность осуществить свои цели на востоке: конфликт между СССР и Германией, по его словам, принесет большую выгоду всему западному миру…»

Надо ли говорить, что послы не высказывают собственного мнения, если оно не совпадает с мнением их правительств?

«Советский Союз сейчас упрекают, что он не сумел склонить правительство Польши к сотрудничеству, переуступив эту часть работы Лондону и Парижу. Однако даже в обстановке, когда до нападения Германии оставались считанные дни, Польша и слышать не хотела ни о каком сотрудничестве с СССР. 20 августа 1939 года Бек заявлял: “У нас нет военного соглашения с СССР. Нам не нужно такого соглашения”».

Кое в чем он идет даже дальше современных историков: «Воспринималась ли угроза вторжения советским руководством как вероятная? С уверенностью можно ответить… безусловно, да».

Сейчас, кстати, об этом спорят.

Вообще доклад Яковлева можно использовать как главу учебника о предвоенном международном положении, и из этого текста неопровержимо вытекает, что договор был лучшим для нас вариантом развития событий. Да и трудно критиковать договор о ненападении – это ведь не военный союз, а всего лишь пакт о мире между двумя государствами. Что плохого, если правительства не хотят воевать? Что тут вообще компрометирующего советское правительство?

Краткий, но исчерпывающий политический анализ соглашения дал Сталин в своей знаменитой речи от 3 июля 1941 года.

«Могут спросить: как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии – если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом.

Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии…»

Мы-то от договора выиграли, а вот планы «мирового сообщества» на начало войны Сталин нарушил роковым для них образом, развернув агрессию Гитлера на запад. В 1939 году уже ясно было, что война начнется в Польше, и дальше, по планам «великих держав», о которых политики в кулуарах неоднократно заявляли, немцы должны были продолжить движение на восток. Оба соперника должны были увязнуть друг в друге, а потом «великие державы» добили бы ослабевшего победителя – никто не сомневался, что этим победителем станет Германия. Оттого-то и объявили Англия и Франция в сентябре 1939 года войну Германии – чтобы можно было в любой момент напасть на немцев без политических прелюдий. Реально воевать они пока не собирались, их великие планы должны были воплощаться в жизнь русской кровью.

А Сталин устроил невероятную подлянку: за несколько дней до начала войны, когда уже нельзя было скорректировать планы, не потеряв лицо, вдруг заключил с немцами пакт о ненападении и развернул войну на запад. А не рой другому яму!

Этого «мировое сообщество» не простило Сталину и не простит никогда. Неудивительно, что «пакт Молотова – Риббентропа» в период «перестройки» подвергался самым жесточайшим нападкам, и господин Яковлев был из тех, кто начинал эту кампанию. Теперь порочность пакта надо было доказать советской аудитории.

Сам договор Яковлев не критиковал – так бы он ничего не добился, лишь показал себя полным идиотом. Разве что, не утерпев, подпустил пару мелких «шпилек». Мол, Гитлер преследовал утилитарную цель: на два года «выключить» СССР как потенциального противника, а Сталин «не захотел вникнуть в эти факты». Правда, даже в школьных учебниках было написано, что Сталин преследовал ровно ту же цель – на пару лет оттянуть войну. Но тут помогли запущенные еще хрущевской командой байки о том, что Сталин-де верил Гитлеру и проспал нападение.

Следующий укольчик: «после подписания договора западные державы потеряли к нам всякий конструктивный интерес» – в тогдашней обстановке преклонения перед Западом это прозвучало ужасно. Правда, в первой части доклада Яковлев доказывал, что интерес этот был с самого начала неконструктивен, но ведь слова там употреблялись другие!

Ну и, наконец, «с заключением договора оказались нарушенными какие-то глубинные элементы демократического мироощущения в целом. Ни коммунисты, ни подавляющее большинство других левых сил и движений предвоенного времени, даже не зная и не подозревая о существовании секретных протоколов, не были готовы к тому, чтобы допустить саму возможность договоренности с Гитлером о чем бы то ни было. Не считаться с умонастроениями, этическими убеждениями общественности – значит становиться на позиции, которые рано или поздно оборачиваются нравственными и идейно-социальными потерями, что и произошло в действительности».

О как! Оказывается, это не речь Хрущева на XX съезде подорвала мировое коммунистическое движение, а договор с Германией. Впрочем, эпохальная речь в «перестройку» рассматривалась как деяние сугубо положительное. И надо же было объяснить, почему у иностранных коммунистов вдруг угас их бескорыстный энтузиазм. Вот и объяснили – Сталин виноват, он договаривался с Гитлером вместо того, чтобы обливать немецкого фюрера презрением. А что страна? Да плевать на страну, принцип дороже!

Но все это мелочи, на развенчание образа не тянет. Для достижения главной цели Яковлев сосредотачивается на так называемых «секретных протоколах», причем утверждая, что они «не найдены». Ежу ясно, что коль скоро события развивались так, как они развивались, протоколы о разграничении сфер влияния существовали, их просто не могло не быть. Хотя бы для того, чтобы вермахт и РККА знали, на каком рубеже остановиться.

Яковлев утверждает, что Гитлер предложил больше, чем Сталин ожидал. Вполне возможно. Пакт в любом его виде был выгоден нашей стране, но надо быть воистину «альтернативно одаренным» политиком, чтобы не попытаться выторговать больше. И здесь у Сталина имелось целых два козыря: исторические границы Российской империи и так называемая «линия Керзона». По итогам Первой мировой войны, в ходе которой распалась Австро-Венгерская империя, на свет появились новые государства, границы которых следовало узаконить. В 1920 году была установлена демаркационная линия между Польшей и РСФСР – верховный совет Антанты рекомендовал ее в качестве восточной границы Польши. А поскольку никто не предполагал, что Советская Россия выживет, то вопрос решали в интересах предполагаемой буржуазной России, которая была удобнее агрессивной и неуправляемой Польши. Поэтому границу между РСФСР и восстановленным польским государством провели не по линии польских претензий, а по линии этнического расселения украинцев, белорусов и литовцев. Это и есть «линия Керзона».

Дальнейшие события показали, что Сталин и Гитлер действительно разделили смежные территории между Германией и СССР. Причем линия раздела была проведена и по старой границе Российской империи, и по «линии Керзона». Так на карте СССР появился, например, Львов, который никогда не был русским городом. Кроме того, в зону наших интересов вошли прибалтийские республики и Финляндия. Немцы промолчали, когда Эстония, Латвия и Литва присоединились к СССР, не влезали они и в советско-финскую войну – чем, кроме предварительных договоренностей, это можно объяснить?

Еще раз: протоколы существовали, поскольку их просто не могло не быть. Сейчас тексты вроде бы нашли и опубликовали, но в 1989 году выгоднее было представить их суперзасекреченными или вообще уничтоженными, что и было сделано. Мол, договорились с фашистами втайне от советского народа, законодательная власть эти протоколы не ратифицировала (а что – должна была?), и вообще их куда-то так дели, что и спустя полвека найти не могут. Не иначе, как от тотального несоответствия их содержания великому образу страны Советов…

Но что плохого в протоколах? Если старшее поколение напряжет память, то вспомнит свои учебники. Там говорилось, что советские войска вступили на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии, чтобы защитить их народы от ужасов войны и оккупации, и ровно с той же целью в состав СССР вошли прибалтийские республики. Что плохого в том, что население этих территорий спасли от Гитлера по договоренности, в результате пакта, не рискуя при этом ввязаться в войну? Героизма меньше?

Комиссия думала, думала и решила, что дело в мотивах. Главным мотивом Сталина при подписании пакта – о ужас! – «было не само соглашение, а именно то, что стало предметом секретных протоколов: то есть возможность ввода войск в прибалтийские республики, в Польшу и Бессарабию, даже в перспективе в Финляндию. То есть центральным мотивом договора были имперские амбиции». Утверждение это напрямую содрано с доктора Геббельса, именно его ведомство обвиняло СССР в стремлении к бездумному приращению территорий… но почему бы в рагу по-ирландски не положить и крысу?

Дальше мораль крепчает:

«Верно, что народы Украины и Белоруссии возвратили себе общность. Но разве по тем же общечеловеческим меркам нельзя понять и чувства тех, кто оказался бессильной игрушкой более сильных, кто через призму содеянных Сталиным несправедливостей стал оценивать всю свою последующую историю?»

А кто они, те неназванные «бессильные игрушки», чьим чувствам так сочувствует докладчик? Украинцы и белорусы? Нет, они воссоединились, избавились от польского колониального гнета. Поляки? Так ведь их не Сталин захватывал, а Гитлер. Прибалты? Но большинство населения этих крайне бедных республик, присоединившись к богатому соседу, тоже ничего не потеряли. Остается кто? Антисоветские и нацистски ориентированные круги присоединенных территорий, будущие пособники Гитлера – больше просто некому. Открыто сочувствовать этой публике в 1989 году было еще рано – всему свое время! Но тихонько пожалеть бедные «игрушечки», которым не дали свободно-демократически к Гитлеру присоединиться и вместе с ним грабить СССР, показать эдакую фигу в кармане – уже можно.

А вот и Ленин в качестве дубины. Помните? «Авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму».

В 2002 году Яковлев писал про Ленина: «К чему бы он ни прикасался, все превращалось в кладбище. В человеческое, социальное, экономическое… Все ограблены – и живые, и мертвые. Ограблены даже могилы. Все разворовано. Все оболгано. Все уничтожено».

Но в 1989 году для таких откровений было еще не время. Яковлев еще оставался секретарем ЦК КПСС и заведующим отделом пропаганды ЦК. Говорить плохое про Ленина – как можно? Можно только про Сталина, а Ленин и Хрущев еще не утратили нимбов.

«По свидетельству Хрущева, Сталин рассуждал так: “Здесь ведется игра – игра, кто кого перехитрит, кто кого обманет”. И добавил: “Я их обманул”. Сталина, по всей видимости, не смущала цена, которую он заплатил, предав высокие нравственные принципы внешней политики, заложенные Лениным. Вместе с немецкой редакцией протокола он принял такие постулаты, как “сфера интересов”, “территориально-политическое переустройство” и прочее, что до сих пор было детищем политики империалистических разделов и переделов мира».

Из этого абзаца логически вытекает: высокие нравственные принципы заключались в том, чтобы не хитрить в международных делах и не использовать «чужих» терминов. Ибо в чем заключается высокая ленинская политика, Яковлев не объясняет, примеров ее не приводит. Да и как бы он смог?

Большую часть этой политики составляли войны с интервентами. Кроме них, нам известны следующие деяния. Заключение Брестского мира с твердым намерением не соблюдать его условий, рассчитывая либо на мировую революцию, либо на поражение Германии в войне – но об этом учебники писали с таким восторгом, что критике сие не подлежало. Еще в оную политику входили вещи, совершенно при социализме не афишируемые. Подготовка мировой революции; создание и поддержка Коминтерна, занимавшегося ее экспортом и по ходу работы террором; открытое ведение революционной работы и разведки через посольства. Дружба с Германией, начавшаяся после окончания мировой войны, совершенно не мешала РСФСР готовить в ней революцию – кстати, эту революцию предполагалось поддержать вооруженной силой, для чего провести Красную армию через Польшу, наплевав на мнение поляков! Это 1923 год, сам Ленин уже болен, но политика еще вполне ленинская (кстати, Сталин был категорически против германской авантюры). Ну просто такая высокоморальная политика, хоть нимб на карте пририсовывай!

Кстати, разделами суверенных государств товарищ Ленин тоже не брезговал. В 1920 году РСФСР и Турция преспокойно поделили Армению, ставшую в 1918 году независимым государством. Чем это принципиально отличается от раздела Польши? Да ничем!

Оттого-то господин Яковлев никакой конкретики и не приводит – неоткуда ее взять, эту конкретику. Он апеллирует к подсознанию, к рассказам о «дедушке Ленине» из детсадовских книжек. Володя же честно признался в детстве, что разбил вазу – значит, на посту главы государства тоже был младенчески безгрешен.

Но, как говорил в свое время Молотов, «критикуя – предлагай». Что же следовало сделать Сталину в 1939 году, чтобы удовлетворить господина Яковлева? Ясно что: договор заключить, а сферы влияния не делить, ибо империализм.

Давайте посмотрим, что мы получили в результате секретных договоренностей о разделе сфер влияния:

а) на 120–250 километров отодвинули линию, с которой начиналась будущая война;

б) ликвидировали «прибалтийский коридор», по которому немцы в считанные дни дошли бы до Ленинграда и ударили оттуда на Москву;

в) спасли от Гитлера население этих территорий, обреченное на уничтожение или ассимиляцию. Коренным национальностям прибалтийских стран еще могли достаться от немцев какие-то пряники, хотя бы в виде онемечивания, а остальным (тем, кто выживет), предстояло стать рабами новых «хозяев жизни». Евреям и вообще ничего не светило. Жаль, что Яковлев – не еврей…

Причем политес был соблюден полностью, так что «мировое сообщество» тогда и не вякнуло – разве что по поводу советско-финской войны. В советскую сферу вошли исключительно бывшие территории Российской империи и места компактного проживания украинцев и белорусов, отнесенные в 1919 году самим же «мировым сообществом» к этим республикам и захваченные Польшей в ходе советско-польской войны 1920 года.

Кстати, в состав СССР Западные Украина и Белоруссия вошли в результате референдума. Можно сомневаться в честности его проведения, а можно и не сомневаться – советский проект был чрезвычайно привлекателен в глазах нищего населения этих территорий. Прибалтийские же республики стали союзными решением их парламентов – не слишком демократически это делалось, но не тоталитарнее, чем в той же Австрии. Как бы то ни было, совершив «мюнхенский сговор», великие державы не могли уже возмущаться присоединением Западных Украины и Белоруссии; проглотив аншлюс Австрии, следовало молчать в тряпочку и по поводу «аншлюса» Прибалтики.

Все это, по мнению господина Яковлева, делать было нельзя – плевать, что погибнут лишние миллионы советских людей, что войну проиграем, зато будут соблюдены «высокие принципы ленинской политики». Которых в реальности и не было вовсе, а лишь в сказочках Яковлева и его предтечи – Хрущева.

Если вымести и выкинуть пропагандистскую шелуху, за что Яковлев упрекает Сталина? За то, что он повел себя так, как ведут себя правительства всех стран: больших, маленьких, сильных, слабых. Вы думаете, британцы или американцы признаются, что цель их внешней политики – мировая экспансия или борьба за рынки? Да никогда в жизни! Они несут отсталым народам свет цивилизации и демократии. Иногда бомбежками – но для их же блага! Всем можно, а Советскому Союзу – нельзя. Почему?

Яковлев пишет, что комиссия вела свою работу «ради утверждения нового политического мышления, для восстановления чести социализма, попранной сталинизмом». А в чем заключается честь социализма? Из всего, усвоенного из школьного и прочих курсов истории КПСС, из книг и кино следовал однозначный вывод: в том, чтобы беречь и защищать социалистическое отечество. А, по Яковлеву, получается – не иметь «имперских амбиций», а если государство при этом погибнет, то оно погибнет честно.

Как такой бред мог всерьез повлиять на умы?

Александр Дюков считает, что это из-за «непомерно задранной советской идеологией морально-нравственной планки…». И снова: больное-то есть, но не в этом. Александр Решидович учился в школе уже во времена перестройки, когда школьная программа вовсю корректировалась в угоду новым идеям. Но старшее поколение помнит: советская идеология все делала правильно, выдавая точно такие же индульгенции власти и находя объяснения над «планкой». Начало самобичеванию положил Хрущев речью на XX съезде. После его отставки бич был свернут и засунут под ковер до самой «перестройки», но шрам от удара остался. Брежнев так и не рискнул дать этой речи заслуженную оценку, чем способствовал краху советской идеологии, но больной она от этого не стала, просто выхолостилась, потеряла смысл.

Болезнь коренилась во второй, параллельной идеологии, существовавшей в стране. Распространялась она, правда, только в интеллигентской среде, однако интеллигенция и была активным творцом «перестройки», она же писала в СМИ, народ же изреченному просто верил. Имя этой болезни – идеализм. Не в марксистском понимании, а в культурном и психологическом, когда человек выдумывает себе некий идеал, а потом бичует реальность за то, что она этому идеалу не соответствует. Хворью этой наградили нас великая русская литература и великая русская философия второй половины XIX века.

Одной из основных политических идей российских мыслителей тогда являлся панславизм, который предусматривал объединение славянских народов под эгидой русского царя. Большинство панславистов обосновывали подобную идеологию обычными великодержавными устремлениями, но нашёлся один горячий проповедник войны за освобождение болгар, сербов и черногорцев от турецкого ига, который считал иначе.

Что интересно: по поводу современного ему положения дел человек этот не только не имел иллюзий, но скорее даже перегибал палку в сторону «чернухи». Потому что писал он о союзе славянских народов так, что мрачнее и придумать трудно.

«По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому – не будет у России, и никогда ещё не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобождёнными!..

Начнут они, по освобождении, свою новую жизнь… именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, они именно в защиту от России это и сделают.

Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, “имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени”.

…Особенно приятно будет для освобождённых славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации.

У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (страну по вкусу. – Е. П.) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (фамилию по вкусу. – Е. П.) согласился наконец принять портфель президента совета министров.

…Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьёзной беды они все непременно обратятся к России за помощью…»

До такого циничного анализа не доходят и современные политологи. А ведь это написано 150 лет назад. Ну, и зачем нам это счастье? Ради создания сферы влияния в Европе? Понятно, тут можно постараться, особенно во времена, когда еще не было межконтинентальных ракет, войны решались наземными армиями, и буферные зоны имели смысл. Но… на мотивации цинизм заканчивается, и начинается самый махровый идеализм:

«Разумеется, сейчас же представляется вопрос: в чем же тут выгода России, из-за чего Россия билась за них сто лет, жертвовала кровью своею, силами, деньгами? – спрашивает автор и тут же себе отвечает: – Во-первых, у России, как нам всем известно, и мысли не будет, и быть не должно никогда, чтобы расширить насчет славян свою территорию, присоединить их к себе политически, наделать из их земель губерний и проч.».

Тут спорить сложно: превращать в губернии страны с национально озабоченным населением – изрядный геморрой. Александр I неосмотрительно прихватил Польшу, и Российская империя на столетие получила незаживающую язву, изрядно способствовавшую её краху. Но автор развивает идею дальше.

«Все славяне подозревают Россию в этом стремлении даже теперь, равно как и вся Европа, и будут подозревать еще сто лет вперед. Но да сохранит Бог Россию от этих стремлений, и чем более она выкажет самого полного политического бескорыстия относительно славян, тем вернее достигнет объединения их около себя впоследствии, в веках, сто лет спустя. Доставив, напротив, славянам, с самого начала, как можно более политической свободы и устранив себя даже от всякого опекунства и надзора над ними и объявив им только, что она всегда обнажит меч на тех, которые посягнут на их свободу и национальность…»

Политика, который поступил именно так, мы все знаем – его зовут Михаил Сергеевич Горбачёв. Опекунство и надзор над странами Восточной Европы при нём прекратились полностью, их органы – Организация Варшавского договора и Совет экономической взаимопомощи – были распущены, и что дальше? Правильно: надзор из Кремля тут же сменился контролем из Белого дома, бывшие советские вассалы дружно оказались в НАТО, и теперь американским самолётам лететь до Москвы куда ближе, чем в советские времена.

И так было всегда: едва российский опекун уходил, как его место тут же занимал западный, а опекаемые немедленно вписывались в очередной «Дранг нах Остен». Сто лет назад избавившаяся от опеки Польша немедленно пошла брать Минск и Киев. В Первую мировую войну освобождённая ранее русскими от турок и перешедшая под германский надзор Болгария послала дивизии на Восточный фронт. И в 1812 году оказавшееся под опекой Наполеона польское Варшавское герцогство с энтузиазмом приняло участие в его русском походе, выставив 60 тысяч человек – десятую часть всей армии. Оставишь таких без надзора, как же!

Однако читая дальше, видишь: дело вообще не в русских интересах. Избавившей себя от опекунства за братушками «России надолго достанется тоска и забота мирить их, вразумлять их и даже, может быть, обнажать за них меч при случае». То есть не только тратиться на них, но и проливать кровь своих сынов. Но для чего?!

«Выказав полнейшее бескорыстие, тем самым Россия и победит, и привлечет, наконец, к себе славян; сначала в беде будут прибегать к ней, а потом когда-нибудь, воротятся к ней и прильнут к ней все, уже с полной, с детской доверенностью. Все воротятся в родное гнездо».

Когда? Ну, лет этак через сто. И «весь этот век, может быть, придется России бороться с ограниченностью и упорством славян, с их дурными привычками, с их несомненной и близкой изменой славянству ради европейских форм политического и социального устройства, на которые они жадно накинутся… Славянского единения в братстве и согласии они не поймут тоже очень долго. Объяснять им это беспрерывно, делом и великим примером будет всегдашней задачей России впредь…».

А знаете, что автор прав? Именно так развивались недавние события на Украине, и, читая высказывания по поводу происходящего, я сплошь и рядом наталкивалась именно на такой подход: «Несмотря ни на что, вы наши братья, когда-нибудь вы это поймете, а мы потерпим пока…»

Да с какой стати?! Почему наша страна должна класть свои интересы, свою гордость, наконец, ковриком под чьи-то грязные калоши?

«Для чего: для того, чтоб жить высшею жизнью, великою жизнью, светить миру великой, бескорыстной и чистой идеей… Выгода России именно, коли надо, пойти даже и на явную невыгоду, на явную жертву, лишь бы не нарушить справедливости».

Да это же один к одному то, что вещал Яковлев о «чести социализма»! И точно на таких же основаниях Макаревич критиковал «Крымскую весну».

И далее: «Да и когда, часто ли Россия действовала в политике из прямой своей выгоды? Не служила ли она, напротив, в продолжение всей петербургской своей истории всего чаще чужим интересам с бескорыстием, которое могло бы удивить Европу…»

К нашей реальной политике, со времён Рюрика, это имеет такое же отношение, как яковлевские «высокоморальные принципы ленинской политики» к реальным действиям большевиков. Но кто из читателей его доклада настолько хорошо знал историю?

«В этом самоотверженном бескорыстии России – вся ее сила… вся ее личность и все будущее русского назначения».

А это аналог «нового политического мышления» от яковлевского соратника по ликвидации Советского Союза – товарища Горбачёва! Как и в 1989 году, «обоснованное» фальшивым прошлым. Нет, конечно, если поднапрячься, можно вспомнить отдельные проявления «самоотверженного бескорыстия». Например, отправку в 1849 году армии на подавление едва не сокрушившей Австрийскую империю венгерской революции. Австрия была спасена, а потом в благодарность до самого конца своего существования пакостила России.

Однако это именно исключение, да и то имеющее определённые прагматические основания: Николай I опасался экспорта венгерской революции в Польшу, а потом и в российские земли. А столкнувшись с угрозой Вены ударить в спину русской армии во время Крымской войны, жестоко высмеял свой просчёт.

«Кто из польских королей, по твоему мнению, был самым глупым? – спросил царь своего генерал-адъютанта, поляка Адама Ржевусского. И сам же ответил: – Я тебе скажу, что самым глупым польским королём был Ян Собесский, потому что он освободил Вену от турок. А самый глупый из русских государей – я, потому что помог австрийцам подавить венгерский мятеж».

Веди себя российская власть все время столь же «благородно», тут бы державе и конец пришёл. В 1991 году так и произошло, но, как видите, некто усиленно призывал к самоубийству на сто с лишним лет раньше. Кто же этот политический мазохист, воззрения которого так интересно совпали с позицией Горбачёва и Яковлева?

Вы все его знаете и даже изучали в школе. Правда, в отличие от «Преступления и наказания» с «Идиотом» «Дневник писателя» известен куда меньше, но цитаты из него вовсю гуляли по интеллигентской, читающей России. И вот уже идеи Фёдора Михайловича о жертвенном русском мессианизме пускают корешки в головах, перекочевывают в общественное мнение и начинают очень интересно мутировать.

Одной из первых таких мутаций стало творчество русского философа Владимира Соловьёва. Человек, психически не слишком здоровый (лечился от всех болезней скипидаром, отчего в 47 лет и умер, а также видел во плоти дьявола, который один раз даже его оседлал), пошёл еще дальше. Если Достоевский проповедовал жертвенность во имя славянских народов, то Соловьёв желал положить страну на алтарь под чутким руководством Вселенской церкви[389].

«Русский народ – народ христианский, и, следовательно, чтобы познать истинную русскую идею, нельзя ставить себе вопроса, что сделает Россия чрез себя и для себя, но что она должна сделать во имя христианского начала…»

Стране с чудовищной бедностью, с неграмотностью большинства населения, с запредельной детской смертностью нельзя даже помыслить сделать что-то для себя. Очень интересно! А что тогда требуется? Ответ готов:

«Раскаяться в своих исторических грехах и удовлетворить требованиям справедливости, отречься от национального эгоизма, отказавшись от политики русификации и признав без оговорок религиозную свободу… Русская империя, отъединённая в своём абсолютизме, есть лишь угроза борьбы и бесконечных войн. Русская империя, пожелавшая служить Вселенской Церкви и делу общественной организации, взять их под свой покров, внесёт в семейство народов мир и благословение».

Не совсем понятно: если Россия должна служить Кафолической, то есть, в переводе, Вселенской церковью, как именует себя православие, то при чём тут религиозная свобода? О, здесь прячется хитрый подвох! Оказывается, под Вселенской церковью Соловьев понимал не то, что прочие православные. С его точки зрения, Вселенской церковью являлось всё христианство со всеми его ответвлениями, сектами и секточками. Особенные же симпатии он испытывал к католицизму, считая папский престол в Риме «чудотворной иконой вселенского христианства». По Соловьеву, Россия должна взять дело Вселенской церкви под свой покров, но в реальности-то совершенно ясно, кто кому будет подчиняться!

Достоевский считается у нас крупнейшим православным писателем. Соловьёв – столпом православной философии. Именно через них советская интеллигенция постигала христианство. И к чему же они призывают? Первый требует от России святости – потому что никто, кроме святых, на такую самоотверженность неспособен. В монастырях уверенность в собственной святости называется прелестью, упорство в которой ведёт к гордыне – первому из смертных грехов. Соответственно, в прелесть впадают и поверившие Достоевскому.

Но советской интеллигенции такие тонкости были неведомы. И вот уже она идет по той же дорожке, что и достоевская Россия – начинает считать себя совестью нации, убеждает в этом других и в итоге заводит страну сперва в идеологические тупики диссидентства, а потом и в перестройку. Ну а то, что она не гнушалась брать деньги от противников державы – так ведь и Фёдор Михайлович, призывая солдат гибнуть во имя высшей справедливости, просаживал в рулетку драгоценности супруги.

Что же касается воззрений Владимира Соловьева – то это просто ересь, причем именно в церковном, а не в литературном понимании. В православии Вселенская церковь – это именно православные патриархии, и только они. Но опять же такие тонкости советской интеллигенции были неведомы.

Православная жизнь в конце XIX века находилась в таком же застое, как и социализм в 70-е, официозная идеология государства была такой же выморочной, как марксизм-ленинизм при товарище Суслове, а душа хотела чего-то большого и светлого, и на этой почве российская мысль принимала самые экзотические формы. Споры о прогрессе, об историческом пути России и русского народа гремели такие – куда там «перестроечным» баталиям! Сладкий яд мечты об идеале был растворен в русской литературе и публицистике, пропитал её насквозь. А когда в XX веке в школах изучали великую русскую литературу, вместе с ней дети получали и порцию яда.

Большинство старшеклассников благополучно пропускало школьную науку мимо ушей, но «книжные», интеллигентские дети относились к делу серьезно. И вот в поисках идеала юные интеллигенты постепенно становились идеалистами-диссидентами, ведь сущность диссидентства – это как раз яростная критика существующего строя за то, что он не отвечает некоему выдуманному идеалу.

Ну, а потом пришли господа яковлевы, которые сами-то ни разу не идеалисты, и дальнейшее – дело техники. А поскольку идеологии и национальной идеи у нас по-прежнему нет, в пустоте растут и ветвятся уже новые сказки, которые их авторы хотят провозгласить новой былью.

Современные российские либералы мыслят ровно в том же духе, что и Соловьёв, только место Ватикана у них занимает Белый дом.

«Россия должна определиться и по вопросу о том, готова ли она расширить число военнослужащих, направляемых для участия в миротворческих операциях за рубежом. При обсуждении этого вопроса необходимо понимать, что расширение такого участия, помимо ценного опыта подготовки воинских частей и соединений в условиях, приближенных к боевым, напрямую связано с ростом конструктивного авторитета нашей страны в мире», – сообщается в 230-м пункте программы движения «Солидарность» бывшего вице-премьера и несостоявшегося президента Бориса Немцова. В принципе, мысль правильная, но что он понимает под «конструктивным авторитетом»? В 235-м пункте это открыто указывается: «Прямое военное сотрудничество России и НАТО в вопросах обеспечения международной безопасности, разрешения региональных конфликтов, борьбы с терроризмом – эффективный путь к более спокойному и безопасному миру».

Один к одному Соловьев, только названия поменять.

Есть у этого идейного древа и религиозная ветвь. Герой «православного» романа «Мечеть Парижской Богоматери» писательницы Елены Чудиновой, российский разведчик и этнический серб Слободан Вукович ненавидит европейцев, бомбивших Белград. Но в конце книги присоединяется к отряду французских католических боевиков, воюющих с исламским правительством Франции, и гибнет. А как же долг разведчика, которого Россия послала в Париж руководить агентурной сетью, а не присоединяться к боевикам-смертникам? Фи, какие мелочи! Ведь Вукович «пришёл сюда ради того, чтоб бок о бок разделить тяготы мятежа с народом, когда-то причинившим зло его народу, но теперь страдающим в той же мере, если кто-то вообще может знать меру страданий. Он пришёл сюда, чтобы быть вместе с народом, который он простил».

О том, чтобы быть вместе с народом, который дал ему приют и новую родину, речи нет. И русская писательница всецело это одобряет.

Есть ли в структурах власти новые яковлевы, которые терпеливо взращивают подобные цветочки? Куда же без них! Вот, например, боевик «Личный номер», снятый при поддержке Министерства культуры и даже удостоенный премии ФСБ. В нём есть чрезвычайно примечательный эпизод: исламские террористы захватили самолёт с радиоактивной капсулой, которую хотят взорвать над Римом. Узнав об этом, российский президент приказал сбить самолёт над своей страной. Почему во имя Рима надо жертвовать Пензой или Ярославлем? Или там не люди живут?

Впрочем, авторы боевика всего лишь идут в русле гораздо более ранних идей бывшего мэра Москвы и верного соратника Яковлева Гавриила Попова. В разгаре «перестройки» он говорил, что в случае атомной войны нам ни в коем случае не следует отвечать на удар США – нас это все равно не спасет, а у человечества будет больше шансов выжить – вполне в духе Достоевского. Идеям Соловьева он тоже отдал дань, двадцать лет спустя заявив, что «необходимо изъять из национальной компетенции и передать под международный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех богатств недр нашей планеты. Прежде всего – запасы углеводородного сырья», таким образом «отрекаясь от национального эгоизма» и переходя под знамя Вселенской церкви… пардон, «глобальных сил». Впрочем, это одно и то же.

А вот «достоевщина» в чистом, незамутненном виде. Автор агентства «Регнум» Руслан Хубиев опубликовал статью о причинах ненависти Запада к России. Оказывается, все дело в антагонистическом несовпадении ценностей. «Москва… на фоне своих ценностей, а также “неправильных” шагов, бросает тень на “величие” “цивилизованного” мира». Ценности у нас, конечно, русские традиционные – жизнь по совести, связь со своей страной. А «главная основа жизни Британии и США – деньги. Все поступки, операции, войны, пропаганда и решения коллективного Запада определяются их единственной целью – получением прибыли».

Поэтому «рукотворные перевороты, устроенные Британией и США в рамках Арабской весны, с бесконечной цепочкой жертв и поломанных судеб… только Россией воспринимались как ничем не оправданный кошмар. С точки зрения западного мира, в ценностный аппарат подобные действия укладывались полностью. Революции в неких далеких и неправильно живущих странах сделали богаче западный мир, а значит, религиозно и морально-этически, это было верное решение. Россия, с другой стороны, вмешавшись в аналогичный сирийский конфликт, поступила крайне необъяснимо. Поскольку, по логике англосаксонского мира, доход в карманы государства помощь Дамаску не несла».

Ну, так зачем же, по мнению автора, мы туда влезли? «Ограблению третьих стран и “богоугодному обогащению” Москва мешает. И так было всегда».

Можно за многое критиковать российское правительство, в том числе и спорить о целесообразности участия российской армии в сирийском конфликте – но в таком оно неповинно. Вообще-то в Сирии находятся наши единственные военные базы в Средиземноморском регионе; сирийские месторождения нефти и газа чрезвычайно привлекательны для российского бизнеса; Сирия покупает российское оружие. Обкатывать в боевой обстановке солдат и новые образцы военной техники, а также уничтожать исламских террористов тоже лучше подальше от своих границ. Ну и много другого, оборачивающегося именно доходами, экономией средств или «борзыми щенками».

Однако господин Хубиев выше столь грубых материй. И как же символично, что начинается это пафосная прокламация с упоминания Достоевского!

Соседи об идеологии жертвенности знают и стараются использовать. В 2014 году Болгария по требованию Евросоюза отказалась проводить по своей территории уже согласованный с Россией газопровод «Южный поток». Убытки «Газпрома» превысили 800 млн евро, их пришлось списать, а «Южный поток» заменили газопроводом через Турцию. Но проблемы с газом никуда не делись, и в 2017 году болгарский премьер Бойко Борисов, во время визита в Москву, попросил сделать для своей страны отвод от «Турецкого потока». А получив предварительное согласие, с удовлетворением отметил, что «старший всегда умеет прощать».

«Меня всегда смущают рассуждения, кто тут старший, кто младший, – прокомментировал слова гостя Владимир Путин. – Потому что старшего все побуждают заплатить».

И ведь не потребовал компенсации убытков, вот что характерно! Так что, хоть и с грустной иронией, но продолжаем жертвовать…

2019 г.